Жанр: Детская
Похороните меня за плинтусом
...Богом и землей!..", а я думал, что надо помахать ей, и махал,
полуобернувшись, через заднее стекло.
Потом мы ехали в поезде и смотрели в окно. Мама держала меня на руках, и я удивлялся,
что она вдруг так выросла - дома головой до потолка не доставала, а в поезде стала вдруг
доставать. Потом помню какой-то дом с картинами и коренастого дядьку с красным лицом,
который лез меня обнимать и называл Сашухой. Я спросил у мамы, чего этот дядька от меня
хочет, а она объяснила, что это дядя Толя, к которому мы приехали.
Дядя Толя мне сначала не понравился. Он все время приставал ко мне и, кажется, очень
хотел показать, как меня любит. Но потом, видно, забыл про это, стал смешить маму, а заодно
меня, и я подумал, что вообще с ним довольно весело. Мы сели втроем в кафе, гуляли по
набережной, и тут выяснилось, что у меня день рождения. Дядя Толя сказал, что это надо
отметить, и повел меня смотреть корабль. Огромный, больше нашего дома, корабль стоял на
причале, и дядя Толя договорился, чтобы нас пустили внутрь. Мама осталась ждать на берегу, и
я боялся, что, пока мы будем плутать по длинным, покрытым коврами коридорам и смотреть
каюты, корабль незаметно отчалит, уплывет в море, мама потеряется. От страха мне было
неинтересно, я ничего толком не видел и все ждал, когда мы выйдем наружу. После корабля мы
смотрели буксир, и там уже было не страшно. Маленький буксир не мог отчалить незаметно, и
если что, я сразу успел бы выскочить на палубу. Матросы на буксире угостили И меня воблой,
потом оказалось, что дядя Толя знаком с капитаном, и по случаю И моего дня рождения
капитан прокатил нас троих по всему порту. Вот это было действительно здорово!
А потом мы гуляли в парке. В черной теплой ночи весело светились развешанные по
пальмам разноцветные лампочки, шумел далекий прибой, а прямо перед нами кружилась
огромная освещенная огнями карусель. Мы купили к| три билета и понеслись на ней друг за
другом. Впереди хохотала мама, сзади свистел и улюлюкал дядя Толя, а я, вцепившись в
цепочки, орал, замирая от восторженного ужаса. Под ногами мелькала земля, лампочки вились
вокруг яркими светящимися нитями, и ветер в лицо не давал вылететь изо рта моему крику,
загоняя его обратно.
Дома дядя Толя поставил на стол торт с четырьмя свечами и сказал, что я должен их
задуть. Задувать было жалко. Свечи были разноцветные и напоминали о парке, в котором мы
гуляли, но дядя Толя объяснил, что так положено.
Я задул, и мы пили с тортом чай. Потом я нарисовал пальцем на запотевшем окне рыбу.
Вышло непохоже. Дядя Толя засмеялся, пририсовал к моей рыбе еще несколько черточек,
плавники, и она вдруг стала как настоящая. Еще мы нарисовали на том окне корабль и машину,
а на другом дядя Толя нарисовал мою маму. Рисунок был очень простой, я пытался потом
повторить его, но вместо мамы у меня получались какие-то путаные кривые.
После чая дядя Толя лег в ванну, а мама села на ее край и с ним разговаривала. Мне стало
скучно, и я пошел к ним. Я запускал в ванной мыльницы, а дядя Толя высовывал из воды руку и
топил их, изображая подводную лодку. Потом он показал, как взрывается глубинная бомба, и
плеснул так, что забрызгал маму, которой пришлось переодеться в его тельняшку. Мама
сказала, что она теперь боцман и будет свистать нас наверх. Свистать она нас не стала, и вместо
этого мы легли спать в большую кровать. Я прижимался к маме и думал, что завтра тоже будет
день рождения и, может, еще веселее сегодняшнего.
А утром оказалось, что дядя Толя заболел. Он не мог встать, не шутил и не смеялся. Весь
день он лежал в постели, и мы из-за него никуда не могли пойти. Хорошо еще, он подарил мне
гоночную машинку, и мне хоть было чем поиграть. Вечером мы опять сели с мамой на поезд и
поехали в Москву. Мама сказала, что оставит меня на несколько дней бабушке и вернется к
дяде Толе. Я не хотел с ней расставаться и плакал, но она сказала:
- Ты здоров, и с тобой будет бабушка, а он болен и совсем один. Разве тебе его не
жалко?
Дядю Толю мне было жалко, но расставаться с мамой было от этого не легче. Если бы не
машинка, дядя Толя совсем уже стерся бы у меня из памяти, и я подумал, что, может быть, к
утру мама тоже про него забудет и останется со мной. Но к утру я сам заболел и все стало мне
безразлично. Мама оставила меня больного у бабушки, а когда я поправился, мне сказали, что
теперь я буду жить с ней всегда.
С тех пор мне казалось, что другой жизни не было, не могло быть и никогда не будет.
Центром этой жизни была бабушка, и очень редко появлялась в ней с бабушкиного согласия
мама. Я привык к этому и не думал, что может быть иначе. А Сочи, ночь с разноцветными
лампочками и торт со свечами остались в памяти как приятный, но совсем уже забытый сон. В
этом сне было еще что-то страшное - цирк, какая-то ссора, во время которой я задыхался и
очень плакал, но, что именно произошло, почему я плакал, я не помнил и не вспоминал. Было
незачем.
Бабушка объяснила мне, что дядя Толя - карлик-кровопийца, который хочет переехать в
Москву и все у нас отобрать. Он хочет мамину квартиру, дедушкину машину, гараж и все наши
вещи. Для этого ему надо, чтобы мы все умерли. Смерти бабушки с дедушкой он не дождется, а
меня он уже заразил стафилококком и почти погубил. Даже машинку он подарил мне черную с
золотыми колесами, как катафалк. Машинку бабушка выбросила, сказав, что купит мне таких
десять, но нормального цвета. Потом я в чем-то провинился, и она заявила, что если и купит их,
то лишь затем, чтобы разломать на моей голове.
Я верил, что карлик-кровопийца хочет все у нас отобрать, но бабушка говорила, что не
допустит этого, и я чувствовал себя, как за крепостной стеной, которую карлику никогда не
взять.
- Ничего ему не достанется, правда? - спрашивал я, чтобы лишний раз восхититься
готовностью бабушки защитить меня и наши вещи.
- Ничего!
- Даже слоника маленького?
Маленького слоника я видел в буфете-саркофаге, и он показался мне такой диковиной,
которую надо беречь от карлика в первую очередь.
- Даже слоника... Какого слоника?
- Да так, просто сказал...- вовремя замялся я. Бабушка предупреждала, что если я
открою буфет, то останусь там навечно.
- И слоника, и бобика, и хрена с маслом! Она у меня шубу свою третий год забрать не
может, куда им гараж с машиной. Хотя он рассчитывает, конечно! В Москву он уже
перебрался, распишется с ней, получит прописку. Сволочь проклятая! Понимает, мы сдохнем,
наследство тебе с этой идиоткой. А тебя не станет, все ей, а значит, ему. Ты ему как кость в
горле, он только и ждет, чтоб ты загнулся. Ничего, подождет еще, я судиться буду...
Карлик-кровопийца давно уже виделся мне чуть ли не с ножом и в черной маске, и я
боялся его, как самого настоящего убийцы. Незадолго до моего семилетия он переехал к маме и
заявился к нам с ящиком винограда. Узнав его голос, я забился под стол и ждал, что сейчас он
оттолкнет с порога бабушку, схватит меня и задушит. Но бабушка была настороже.
- Виноград?! Я выбираю кости из рыбы! - закричала она, как сирена, повышая голос на
каждой гласной, и карлика сдуло от нашей двери словно ураганным ветром.
- Сволочь, с виноградом притащился; - сказала бабушка, задвигая засов. - Еще сорт
выбрал, где костей побольше. Специально хочет, чтоб ты подавился.
Костей бабушка очень боялась и, когда я ел рыбу, действительно перебирала ее, сминая
кусочки белого мяса пальцами до тех пор, пока не получались маленькие сероватые комки
навроде фрикаделек. Комочки эти она раскладывала по краю тарелки, и я ел их с гречневой
кашей и тертым яблоком. Ел я тоже с бабушкиной помощью. Заготовив бескостные комочки,
бабушка зачерпывала из стоявшей передо мной тарелки гречневую кашу, клала один комочек в
середину ложки, прикрывала все это с помощью другой ложки тертым яблоком и ложкой
из-под яблока приглаживала сверху наподобие уличного мороженщика. После этого я открывал
рот, и она отправляла туда это порционное сооружение, сопровождая закрытие моих губ
странным движением своих. Казалось, она тоже ест вместе со мной, но только мысленно.
Когда многоэтажное содержимое ложки оставалось у меня во рту, бабушка говорила:
- Жуй. Жуй, кому говорю!
- Я жую.
- Ни черта не жуешь! Заглатываешь, как было, ничего не усвоится, Амосов писал, что
даже воду надо во рту задерживать, вот так смаковать...- Бабушка шамкала губами. - А еду
тем более жевать надо. Жуй! Жуй, не глотай!
В день рождения, о котором бабушка сообщила, почесывая полосу, натертую резинкой
трико, я тоже ел рыбу и гречку. И хотя я знал уже, что день рождения - это не праздник, мне
подумалось, что под это дело можно заполучить на десерт какие-нибудь конфеты для врачей
или на худой конец шоколадку.
- Тыц-пиздыц, шоколадку! Вчера ел уже, хватит.
- Но вчера просто так было, а сегодня день рождения.
- Ну и что?
- Отметили бы.
- Что отмечать? Жизнь уходит, что хорошего? Жуй.
После еды бабушка все же вручила мне шоколадку "Сказки Пушкина" и, дав в придачу
таблетку от аллергии, отправила гулять во двор. Там со мной должна была встретиться мама.
С мамой я виделся редко. Последний раз это было больше месяца назад, когда налетел
сильный, как буря, ветер. Я гулял, и ветер очень напугал меня. Двор из привычного стал вдруг
чужим и грозным, деревья над головой страшно шумели, растрепанные картонки и мусор
летали вокруг, будто заколдованные, и, хотя до дома было несколько шагов, я вдруг
почувствовал себя потерянным, словно находился в лесу. Ветер трепал на мне одежду, сыпал в
глаза пыль, а я топтался на месте, закрывая лицо ладонями, и не знал, что делать. Тут появилась
мама. Она взяла меня за руку и повела в соседний подъезд к своей знакомой. Там мы сели на
кухне и зажгли над столом маленькую лампу, уютную, как костер. Потерявший меня ветер
терзал за окном деревья, вымещая на них обиду, а мы сидели и ели картофельное пюре. Пюре
было необыкновенно вкусным, я быстро съел его, захотел еще и стал топтать вилкой в маминой
тарелке, поясняя, что пюре плохо размято. Нажав раза три, я слизывал то, что оставалось между
зубцами, и мял снова. Поняв мою хитрость, мама засмеялась и отложила мне из своей тарелки
половину. Мы сидели на кухне, пока не утих ветер, а потом мама отвела меня домой. Дома я
сказал бабушке, что мама спасла меня от бури, и действительно так думал.
Редкие встречи с мамой были самыми радостными событиями в моей жизни. Только с
мамой было мне весело и хорошо. Только она рассказывала то, что действительно было
интересно слушать, и одна она дарила мне то, что действительно нравилось иметь. Бабушка с
дедушкой покупали ненавистные колготки и фланелевые рубашки. Все игрушки, которые у
меня были, подарила мама. Бабушка ругала ее за это и говорила, что все выбросит.
Мама ничего не запрещала. Когда мы гуляли с ней, я рассказал, как пытался залезть на
дерево, испугался и не смог. Я знал, что маме это будет интересно, но не думал, что она
предложит попробовать еще раз и даже будет смотреть, как я лезу, подбадривая снизу и
советуя, за какую ветку лучше взяться. Лезть при маме было не страшно, и я забрался на ту же
высоту, на какую забирались обычно Борька и другие ребята.
Мама всегда смеялась над моими страхами, не разделяя ни одного. А боялся я многого. Я
боялся примет; боялся, что, когда я корчу рожу, кто-нибудь меня напугает и я так останусь;
боялся спичек, потому что на них ядовитая сера. Один раз я прошелся задом наперед и боялся
потом целую неделю, потому что бабушка сказала: "Кто ходит задом, у того мать умрет". По
этой же причине я боялся перепутать тапочки и надеть на левую ногу правый. Еще я как-то
увидел в подвале незакрытый кран, из которого текла вода, и стал бояться скорого наводнения.
О наводнении я говорил лифтершам, убеждал их, что кран надо немедленно закрыть, но они не
понимали и только глупо переглядывались.
Мама объясняла, что все мои страхи напрасны. Она говорила, что вода в подвале утечет
по трубам, что задом наперед я могу ходить сколько угодно, что приметы сбываются только
хорошие. Она даже специально грызла спичку, показывая, что головка ее не так уж ядовита. Я
слушал с восторженным недоверием и смотрел на маму, как на фокусника. Мудреное слово
"инакомыслие", прозвучавшее как-то по телевизору, подходило к ее речам как нельзя лучше.
Теперь, гуляя по двору, я ждал услышать, что скажет она на утверждение бабушки, будто на
свете есть Бог, который видит все мои издевательства и карает меня за них болезнями.
Мама появилась во дворе только к вечеру. Она села на скамейку, а я к ней на колени.
Хотелось обнять ее и прижаться изо всех сил. Я сделал это, но желание все равно осталось. Я
знал, что оно останется, сколько ни прижимайся, прижался еще раз, и мы стали разговаривать.
Мама сказала, что купила мне в подарок железную дорогу, но передаст ее дедушка, чтобы
бабушка подумала, будто это от него, и ничего с ней не сделала. Я спросил, как железная
дорога выглядит, мама описала ее, а потом я сказал, что боюсь Бога.
- Что ж ты трусишка такой, всего боишься? - спросила мама, глядя на меня с веселым
удивлением. - Бога теперь выдумал. Бабушка, что ли, настращала опять?
Я рассказал, как появился у меня этот страх, и мама объяснила, что есть Бог или нет,
никто не знает, а если и есть, бояться мне нечего, потому что я ребенок. Ребенка Бог карать ни
за что не станет.
Мы встали со скамейки. Я шел с мамой и думал, что рядом с ней не боялся бы ничего и
никогда. Никогда, никогда не было бы мне возле нее страшно. И тут я испугался так, что
прирос к земле...
Прямо на нас вышел из-за угла карлик-кровопийца. Это был он, я сразу узнал его, и в
горле у меня пересохло.
- А я полчаса хожу, вас ищу, - сказал карлик, зловеще улыбнувшись, и протянул ко мне
страшные руки.
- Сашуха, с днем рождения! - крикнул он и... схватив меня за голову, поднял в воздух.
Подобного ужаса я еще не испытывал. Если я не бросился бежать, то только потому, что,
очутившись вновь на земле, не мог сдвинуться с места. Так во сне нельзя убежать от
надвигающегося поезда или ножа. Не помню, как мы попрощались, как я попал домой. Помню,
что, только увидев бабушку, я облегченно вздохнул и почувствовал, как поджавшееся сердце
успокоение опускается на привычное место - спасся...
- Сволочь, за голову схватил! - говорила потом бабушка, - В шее вилочка и палочка
вот так соединены. - Бабушка показала пальцами, как. - У ребенка кости тонкие, палочка из
вилочки выскочит, еле-еле повернуть надо. А выскочит - конец. Я тебе говорила, чтоб ты
бегом от него бежал, если увидишь? Говорила? Так ты к моим словам относишься? Ну
ничего... Бог тебя покарает за это!
- А Бог детей не карает, - неуверенно сказал я.
- Покарает, когда вырастешь. Хотя ты и вырасти-то не успеешь, сгниешь годам к
шестнадцати. И знай: еще раз она с ним сюда припрется, вообще больше не увидетесь. Не
думай, что я этого сделать не могу. Могу еще как! Понял? Так и запомни!
Я запомнил и долго боялся потом и Бога, и того, что сгнию, но больше всего - ужасного
карлика, из-за которого мог не увидеться с мамой.
ЖЕЛЕЗНОВОДСК
Хотя мне исполнилось семь лет, в школу бабушка решила меня пока не отдавать. Читать,
писать печатными буквами и считать до двенадцати я умел и так, а рисковать моей жизнью
ради арифметики и прописных букв бабушка считала лишним.
- На год позже пойдешь, - говорила она. - Куда тебя сейчас, падаль, в школу. Там на
переменах бегают такие битюги, что пол ходуном ходит. Убьют и не заметят. Окрепнешь
немного, тогда пойдешь.
Бабушка была права. Через год, когда я пошел в школу, мне пришлось подивиться ее
проницательности. На перемене я столкнулся со средних размеров битюгом. Битюг ничего не
заметил и побежал дальше, а я улетел под подоконник и затих. Спиной я ударился о батарею, и
дыхание мое, казалось, прилипло к ее массивным чугунным ребрам. Несколько секунд я не мог
вдохнуть и сгустившуюся перед глазами красноватую серость с ужасом принял за смертную
пелену. Пелена рассеялась, и вместо скелета с косой надо мной склонилась учительница.
- Добегался? - участливо спросила она, поднимая меня. - Правильно бабушка твоя
просила запирать тебя на переменах в классе. Теперь так и буду делать.
С того дня я каждую перемену сидел в запертом классе и вспоминал бабушку, которая
хотела, чтобы я перед школой окреп. Наверное, если бы я пошел учиться с семи лет,
неокрепшим, она по сей день привязывала бы к той батарее букетики цветов, как привязывают
их к дорожным столбам родственники разбившихся шоферов. Но я пошел с восьми, успел
окрепнуть, и все обошлось. Из этого рассказа вы узнаете, как бабушка меня укрепляла.
Вскоре после моего дня рождения дедушка положил перед бабушкой белый конверт.
- Что это?
- Путевка, - ответил дедушка, и на лице его расцвело ожидание похвалы.
- Какая?
- Саше в санаторий. В Железноводск.
- Ты что, идиот? - ледяным голосом осведомилась бабушка, и ожидание похвалы на
дедушкином лице увяло, как забытая в холодильнике петрушка.
- Наказал Бог с кретином жить, живи - терпи. Но тебя терпеть, Сенечка, лучше
удавиться, - заговорила бабушка, объясняя дедушкину ошибку. - Кто там за этим уродом
следить будет? Там врачи, кроме ОРЗ и геморроя, никаких диагнозов не знают. Куда им
ребенка-калеку? Климат этот ему не подходит, лекарств там, каких надо, нету... А, что
говорить! Тебе все равно. Тебе лишь бы показать: "Вот, Нина, я сделал!" Сам сделал, падите
ниц! Ну так сунь себе эту путевку куда-нибудь на весь срок, что там указан.
Совать путевку дедушка никуда не стал и вместо этого предложил купить еще одну - для
бабушки. Взрослый санаторий был рядом с детским, и бабушка могла бы лично следить за
моим отдыхом, давать нужные лекарства и просвещать железноводских врачей в области
диагнозов. Эта идея бабушке понравилась, путевку купили, и начались сборы.
Первым делом бабушка заказала в прачечной ярлычки с моей фамилией и стала
пришивать их ко всем моим вещам, чтобы нянечкам и сестрам санатория не вздумалось унести
своим вонючим детям колготки и рубашки, заработанные дедушкиным потом и бабушкиной
кровью. На носки ярлычков не хватило, и на каждом из них пришлось вышивать фамилию
отдельными буквами.
- Мать твоя тебе не вышивает, чтоб ей саван могильный вышили! - приговаривала
бабушка, укладывая крупные стежки белой нитки так, чтобы они образовывали букву С. - Я
до колик в глазах шью. На, клади в чемодан...
Когда с носками было покончено и все они, свернутые в клубочки, были уложены с
другими вещами, бабушка начала собирать лекарства.
Шесть коробочек гомеопатических шариков, которые я должен был принимать через
каждые три часа в определенной последовательности; коларгол и оливковое масло, которые
мне надо было капать в нос; мексаформ, панзинорм и эссенцеале, которые я принимал за едой;
супрастин - на случаи аллергии; порошки Звягинцевой - на случай астматического
компонента и банка сока алоэ с медом для общей пользы. Банка эта в пакет с лекарствами не
поместилась, и бабушка перед самым отъездом положила ее в сумку с вареной курицей.
На вокзал мы приехали за полчаса до отправления поезда. Бабушка, помахивая сумкой с
курицей, шла впереди, я за ней, дедушка, который приехал нас провожать и тащил чемоданы,
плелся сзади.
- Ни табло нормального нет, ничего, - сетовала бабушка. - Какой путь, черт его
знает...
- Вон, Нина, пятый, - сказал дедушка, кивая на табло, где зелеными огоньками был
высвечен номер пути, с которого отправлялся наш поезд.
- Точно? Подожди, пойду спрошу. Держи, Саша.
Думая, что я рядом, бабушка, не глядя, отвела назад руку и выпустила сумку. Я стоял в
нескольких шагах и успел подхватить ее только печальным взглядом - сумка брякнулась о
гранитные плиты вокзального пола, и сквозь ее полотняные бока стала просачиваться густая
жидкость.
"Это не из курицы, - подумал я, - это разбилась банка алоэ с медом..."
- Будьте вы трижды прокляты! - затянула бабушка, поднимая сумку и заглядывая
внутрь. - Вдребезги, - подытожила она и пошла вытряхивать осколки в урну. На полу
осталась большая золотистая лужа.
- Тю-тю баночка! - заговорщицки подмигнул мне дедушка и заулыбался. Когда
дедушка занес чемоданы в наше двухместное купе, вышел из поезда и с перрона стал умиляться
нами через окно, бабушка достала из злополучной сумки курицу и, положив ее на стол, начала
изучать.
- Осколки... Так и знала... Сенечка, в курице осколки! Двойные стекла вагонного окна
не пустили бабушкин голос до слабого дедушкиного слуха, и дедушка ничего не понял.
- А?! - приложил он руку к уху.
- Осколки! Вся курица в осколках!
- Что?
- Курица в осколках от банки!
- А?!
- Глухое бревно! В курице осколки!
- Не слышу!
- Осколки!!! Нельзя есть!!!
Дедушка беспомощно развел руками. Бабушка, решившая, видно, что за оставшуюся до
отправления поезда минуту она непременно должна втолковать про курицу, прибегла к
пантомиме.
- Банка - крикнула она, сложив руки в замок так, чтобы получилось нечто округлое -
Бах! Разбилась! - пояснила она, хватив этим округлым об стекло. - Осколки! Осколки! -
Изображая осколки, бабушка стала тыкать щепотью в протянутую ладонь.
- Нормально доедете! - отмахнулся дедушка, который, как потом выяснилось, подумал,
что бабушка боится крушения. - Ни пуха!
- К черту!
- А?!
Поезд тронулся.
- Вот и поели, - сказала бабушка, заворачивая курицу в бумагу. - Вся в стекле.
Придется одни бутерброды жрать. Ты голодный?
- Нет еще.
- Давай тогда гомеопатию выпьем.
Бабушка вышла, похоронила мурашечное тело курицы в мусорном ящике и, вернувшись,
достала из чемодана пакет с лекарствами. Коробочки с гомеопатией, чтобы не открывались,
были туго стянуты вместе аптечной резинкой. Бабушка стала снимать резинку, сделала
неловкое движение, и произошло ужасное - коробочки выскочили у нее из рук, по полу
запрыгала масса белых шариков...
Я очень боялся бабушкиных проклятий, когда был их причиной. Они обрушивались на
меня, я чувствовал их всем телом - хотелось закрыть голову руками и бежать как от страшной
стихии. Когда же причиной проклятий была оплошность самой бабушки, я взирал на них
словно из укрытия. Они были для меня зверем в клетке, лавиной по телевизору. Я не боялся и
только с трепетом любовался их бушующей мощью.
Лавина, обрушившаяся в купе, была громадна. Она зародилась, когда бабушка уронила
сумку, чудом удержалась, когда в курице обнаружились осколки, и теперь сошла во всем своем
великолепии. Что это были за проклятия! Стук колес звучал рядом с ними, как тиканье часов!
Какое счастье, что не я рассыпал гомеопатию!
Когда плафон на потолке погас и купе осветилось мрачным светом серо-голубого
ночника, бабушка уложила меня спать. Она велела мне лечь ногами к окну, чтобы не надуло в
голову, а чтобы не надуло в ноги, закутала их вторым одеялом. Спал я плохо. Bcto ночь на меня
катились огромные железные шары и колеса. Они соударялись, сталкивались надо мной со
страшным грохотом, я бегал между ними, боясь быть раздавленным, и просыпался, когда
некуда было бежать. Проснувшись в очередной раз, я заметил, что уже утро.
Бабушка сидела за столиком и чистила крутое яйцо. В стакане с чаем дребезжала ложечка.
На развернутом целлофане лежали бутерброды с сыром. Я вспомнил, что мы едем в
Железноводск на летний отдых, и обрадовался.
- В туалет хочешь? - спросила бабушка. - Пойдем. Я тебе открою дверь. Не берись за
ручки, тут везде инфекция.
Бабушка открыла дверь туалета, закрыла ее за мной, подержала, чтобы никто не вошел, и
потом снова открыла. Спустить воду она разрешила мне самому, потому что педаль
нажималась ногой, а подошвам ботинок инфекция была не страшна. Жать на педаль мне очень
понравилось, но бабушка не дала мне позаниматься этим вволю и повела в купе протирать руки
смоченым одеколоном полотенцем: мылом в туалете пользуются всякие цыгане, а у них и
грибок на руках, и все что хочешь. Потом мы сели завтракать.
Я ел очищенное бабушкой яйцо, запивал его сладким чаем и скучал. Делать в купе было
нечего, смотреть в окно надоело. Бабушка пошла относить проводнику стаканы. И тут словно
молния сверкнула у меня в голове - педаль!!!
Я выглянул в коридор и, убедившись, что бабушки не видно, направился в туалет.
"Я быстро... Пока она не вернулась... -думал я.-Туда и сразу обратно..." Около двери,
отделявшей меня от заветной педали, я встал как вкопанный. ИНФЕКЦИЯ!!! С почтительным
страхом всмотрелся я в тусклый металл дверной ручки - казалось, слово инфекция написано
на ней невидимыми, но грозными буквами. Как быть? Рубашка моя была с длинным рукавом. Я
выставил вперед локоть и, стараясь касаться самым его кончиком, надавил на ручку. Дверь
открылась. Я закрыл ее за собой, толкнув ногой, и с увлечением принялся жать на педаль.
Это было здорово! Блестящая крышка убиралась вниз, под круглым отверстием мелькали
шпалы, туалет наполнялся звонким грохотом, который медленно нарастал, если нажимать на
педаль плавно, а если стучать по ней, залетал отрывками, напоминавшими какие-то отчаянные
выкрики. Шпалы сливались в сплошное мельтешение, но иногда удавалось зацепиться за одну
из них взглядом, и тогда они словно на миг останавливались. Можно было даже рассмотреть
между ними отдельные камни.
Я отрывал кусочки туалетной бумаги, мял их и бросал в отверстие, представляя, что это
врачи, которых я казню за приписанные мне болезни.
- Но послушай, послушай, у тебя же золотистый стафилококк! - жалобно кричал врач.
- Ах, стафилококк! - зловеще отвечал я и, скомкав врача поплотнее, отправлял его в
унитаз.
- Оставь меня! У тебя пристеночный гайморит! Только я могу его вылечить!
- Вылечить? Вылечить ты уже не сможешь...
- А-а! - вопил врач, улетая под колеса поезда.
Казнив полрулона врачей и получив от педали все мыслимые удовольствия, я вспомнил,
что пора в купе. Дверь в туалет открывалась вовнутрь, поэтому выйти, нажимая на ручку
локтем, оказалось гораздо труднее, чем войти. Нужно было не просто нажать, а еще каким-то
образом потянуть на себя. Несколько раз мне почти удалось открыть дверь, но в по
...Закладка в соц.сетях
