Жанр: Детская
Похороните меня за плинтусом
...у.
- Ну как ты? - спросила она меня.
- Я видел страшный барабан, - ответил я.
- Тебя бы на барабан натянули, как ты мне надоел! Завтра в десять придет Галина
Сергевна, посмотрит тебя.
Галина Сергевна была моим лечащим врачом, и ни одна моя болезнь без трех-четырех ее
появлений не обходилась. А если количество этих появлений помножить на количество моих
болезней, то получалось, что видел я ее очень и очень часто.
"Неудобно уже перед ней, - думал я. - Ни к кому, наверное, столько не ездит. Не успеет
выписать справку и сказать: "Ну все, Саша, Всего хорошего, не болей", как уже надо снова ко
мне ехать. Завтра вот опять..."
Бабушка ушла на кухню и спустя минут пять вернулась с чашкой, от которой исходил
запах ошпаренного веника.
- Выпей. - Бабушка поднесла чашку к моим губам.
Это была какая-то новая комбинация трав. Бабушка была мастером по части разных
отваров, и из скромного количества трав, имевшихся в ближайшей аптеке, варила пойла, запах
которых был самым разнообразным, вкус тоже, а бабушка уверяла меня, что и лечебные
свойства у них разные, для каждого случая строго определенные. Веря бабушке, я выпил новый
настой и откинулся на подушку.
- Лежи, котик, - сказала бабушка. - Через полчаса я тебе клизмочку
жаропонижающую поставлю. Токсины выйдут, и температура упадет градуса на полтора. С
ромашкой поставлю.
Бабушка вышла и вскоре вернулась с внушительной "клизмочкой", на-; помнившей мне
своими размерами Железноводск и сахарную вату.
- Ложись на бочок, как волчок. Сейчас с ромашечкой "чок-чок", и температура упадет.
Во бабка у тебя, стихами шпарит. Ну давай, поворачивайся. - И бабушка смазала наконечник
из блестящей продолговатой баночки.
Пока ромашка вымывала токсины, я размышлял о судьбе.
"Вот цветы, - думал я, любуясь значительностью своих мыслей. - Ромашки. Они могли
бы расти в поле, на них могли бы гадать "любит, не любит", а что с ними вместо этого стало?
Вот она, судьба, про которую так часто говорит бабушка. А какая судьба может постичь меня?"
Тут клизмочка кончилась, и размышления о судьбе прервались более важным
мероприятием, после которого температура у меня действительно упала.
- Бабонька, дай мне яблочко погрызть, - попросил я. Бабушка пошла в другую комнату
за яблочком, а я стал думать, о чем бы попросить еще. Болея, я часто просил бабушку о том, что
мне на самом деле не было нужно, или специально говорил, что у меня заложило нос или болит
горло. Мне нравилось, как бабушка суетится около меня с каплями и полосканиями, называет
Сашенькой, а не проклятой сволочью, просит дедушку говорить тише и сама старается ходить
неслышно. Болезнь давала мне то, чего не могли дать даже сделанные без единой ошибки
уроки, - бабушкино одобрение. Она, конечно, не хвалила меня за то, что я заболел, но вела
себя так, словно я молодец, достойно отличился и заслужил наконец хорошего отношения.
Хотя иногда доставалось мне и больному...
- Подлец! - закричала бабушка, вернувшись безо всякого яблочка. - Я ломаю голову,
отчего ты заболел, а ты заболел оттого, что ты идиот!
- Баба, не ругайся. Я больной, - напомнил я, призывая соблюдать правила.
- Ты больной на голову, тяжело и неизлечимо! Какого черта ты выходил на балкон?
- Я не выходил...
- Большего кретина с фонарем не сыщешь. Только отболел и выперся на мороз. Конечно,
не оделся...
- С чего ты взяла, что я выходил на балкон? Я не подходил к нему.
- А следы откуда там не снегу? С прошлой зимы, да? "Ах, черт! - понял я. - Яблочка
захотелось! Они лежали на окне, бабушка подошла и увидела следы, которые еще не замело.
Что же сказать ей?"
- Бабонька, да это не мои следы, - сказал я.
- А чьи? Чьи они?
- Все очень просто! Ты не волнуйся. Понимаешь, с верхнего балкона на наш упали
тапочки...
- И что?!
- ...и оставили следы.
- Белые бы тебе тапочки упали! Лежали бы там до моего прихода. Зачем тебе надо было
брать их?
- Я не брал. Говорю же тебе, я на балкон не выходил.
- Не надо считать бабушку идиоткой! Я еще из ума не выжила. Если они упали, а ты их
не брал, так где же они?
- Где... Их вороны унесли. Они, знаешь, блестящее любят, а тапочки блестящие были,
серебристые... С пумпончиками.
- Пумпончики... Брешешь как сивый мерин. Ну ничего, скоро придет дедушка, мы
вместе разберемся.
Дедушка не заставил себя долго ждать и прямо с порога был посвящен в курс событий.
- Сенечка, этот сволочной идиот снова заболел. Я его оставила одного, а он выперся на
балкон за какими-то тапочками. Говорит, что не выходил и тапочки унесли вороны, а я думаю
- выкручивается. Сам скорее всего вышел и кинул ими в кого-нибудь.
- Где тапочки? - спросил дедушка.
- Чем ты слушаешь, бревно?! Только что объясняла. Он говорит, что их унесли
вороны...
- Чего ты орешь сразу? Я спрашиваю, где мои тапочки?
- Наверное, эта сволочь и их выкинул! Зачем ты, гад, дедины тапочки выкинул, а?! -
крикнула бабушка из коридора.
- А вот они. - Дедушка нашел свои тапочки, сел и попросил бабушку рассказать все
сначала.
- Глухим, Сенечка, два раза не повторяют. В общем, упали на балкон сверху тапочки.
Этот кретин за ними вышел, а сам врет, что не выходил и что их вороны унесли.
- Врет, конечно, - согласился дедушка. - А тапочки хорошие?
- Господи, за что я живу с идиотами?! Тебе же объясняют, что он их выкинул!
- Ну и черт с ними, Нина. У тебя что, тапочек нет?
- Вот ведь тугодум, наказание господнее! Да не в том дело, что он их выкинул, а в том,
что вышел на балкон раздетый и заболел.
- Заболел? У-уу...
Дедушка вошел в комнату, где лежал я.
- Как же ты так? - спросил он.
- Как всегда, - ответила за меня вошедшая следом бабушка. - Это же ненормальный
ребенок. То набегается и вспотеет, то ноги промочит. Теперь вот на балкон вылез. А эта
сволочь сверху тоже хороша. Кто же кидает с балкона тапочки, если внизу больной на голову
ребенок живет? А если бы он за ними вниз прыгнул?
- Да, эгоисты. Только о себе и думают, только о себе, - сказал дедушка и сел на край
моей кровати. - Анекдот хочешь?
- Давай.
- Муж домой из командировки вернулся, а у жены любовник...
- Никого не интересуют твои похабные анекдоты, - сказала бабушка и решив, видимо,
что рассмешить меня должна она, весело заговорила, указывая пальцем в окно: - Смотри,
Сашенька, воробышек полетел! Покакал, а попку не вытер. - И бабушка залилась смехом.
- Острячка, - одобрил дедушка. - Какой воробышек в одиннадцать ночи?
- Ну и что ж... Может, ему приспичило, - сказала бабушка и, немного сконфуженная,
вышла из комнаты, бормоча, что с нами потерять счет времени ничего не стоит.
Пользуясь уходом бабушки, я попросил дедушку досказать прерванный анекдот.
- Я тебе другой расскажу, - встрепенулся дедушка. - Зажми зубы и скажи: "Я не ем
мяса".
Я зажал и, к своему удивлению, довольно членораздельно поведал, что мяса не ем.
- Ну ешь дерьмо! - засмеялся дедушка, обрадовавшись удачно получившейся шутке. -
Ладно, поспи, что ли.
И дедушка, очень довольный собой, пошел на кухню. По раздавшемуся через минуту
крику: "Земли бы ты сырой наелся!" я понял, что свою хохму он опробовал и на бабушке.
С удовольствием внял бы я дедушкиному совету поспать. Под одеялом было нестерпимо
жарко, а без него холодно до озноба. Ко всему стало тяжело дышать, словно кто-то невидимый
и тяжелый сел ко мне на грудь и, просунув между ребер руки, сжал холодными, липкими
пальцами легкие. Тонкие посвистывания неслись теперь из моей груди. На их звук пришла
бабушка.
- Что, заинька, дышать трудно? - спросила она и потрогала мои ступни. - Ноженьки
холодные. Дам тебе грелочку.
Грелка, обернутая полотенцем, легла мне к ногам. Знобить стало меньше.
- Свистишь как, детонька. Чем бы тебе снять астматический компонент? Порошок
Звягинцевой Галина Сергевна только завтра принесет. Может, "неотложку" вызвать? Приедут,
снимут приступ. Очень трудно дышится?
- Ничего, баб. Ты погаси свет, может, я усну, а завтра видно будет.
- Раздражает свет, да, лапочка? Сейчас погашу.
- Как он? - спросил дедушка, заглянув в комнату.
- Иди, Сенечка, иди ложись. Ты все равно не поможешь ничем, только раздражать
будешь и меня, и его.
Дедушка вышел. Бабушка выключила лампу и легла рядом со мной.
- Спи, родненький, - шептала она, гладя меня по голове. - Завтра Галина Сергевна
придет, снимет тебе приступ, поставит баночки. А пока спи. Во сне болезнь уходит. Я, когда
болела, всегда старалась уснуть. Может, дать тебе валерьяночки? Или водички горячей в
грелочку подлить...
Бабушкин голос отдалился. Сон медленно, но верно приходил ко мне.
"Проснуться бы завтра", - думал я, засыпая.
Проснулся я от громкого деловитого голоса Галины Сергеевны. Сон, хотя длился,
казалось, несколько минут, уходил медленно, словно по одному отрываясь многочисленными
корешками.
- Здравствуй, Саша, - сказала Галина Сергеевна, быстро входя в комнату. Стук
каблуков ее сапог неприятно отдавался в голове. - Что ж ты опять заболел?
- Ах, Галина Сергевна, - сказала бабушка, - несчастный страдалец этот ребенок. Есть
мудрая поговорка: "За грехи родителей расплачиваются дети". Он расплачивается за грехи
своей матери-потаскухи...
Бабушка принялась рассказывать про грехи моей матери, выбирая те, о которых Галина
Сергеевна не слышала в предыдущие визиты и дополняя известные ей новыми подробностями.
Галина Сергеевна прервала ее и стала меня слушать.
- Ну что с ним? - спросила бабушка. - Опять бронхит?
- Да, Нина Антоновна. Вы уж его знаете не хуже любого врача.
- Если не лучше, - горько усмехнулась бабушка. - Я-то его каждый день наблюдаю.
Галина Сергеевна начала объяснять, как меня лечить. Смысл слов до меня не доходил. От
головной боли я не улавливал между ними связи, но знал, что ничего нового Галина Сергеевна
не говорит, и бабушке, которой давно известны все способы лечения, не терпится продолжить
перечень грехов моей мамы. Перечень был продолжен, едва Галина Сергеевна замолчала.
- ...А ребенка бросила на мою больную шею, - уловил я связь между несколькими
словами.
- Нина Антоновна, вот порошки Звягинцевой, дайте ему прямо сейчас. Бактрим дадите
после еды, - сказала Галина Сергеевна и стала готовить банки.
Банки оставили на моей спине набухшие темно-лиловой кровью синяки. В комнате пахло
эфиром, горелой ватой и кремом. Ледяные пальцы, сжимавшие легкие, потеплели и слегка
разжались. Бабушка растерла мне спину и накрыла одеялом. Потом она достала из тумбочки
блестящий продолговатый предмет и, взяв Галину Сергевну за локоть, зашептала ей в ухо:
- Галина Сергевна, милая, возьмите. Вы наше солнышко, никогда в беде не оставляете.
Берите, вы мне только приятно сделаете.
Бабушка настойчиво протягивала смущенной Галине Сергеевне блестящую баночку,
которая показалась мне странно знакомой. Я еще вчера видел ее в руках у бабушки. Что это? В
голове блеснула мысль...
- Баб, ты ж этим вчера наконечник клизмы смазывала, - удивленно сказал я.
Галина Сергевна, взявшая было баночку, замахала руками и стала быстро прощаться:
- .До свидания, Нина Антоновна. Саша, до свидания. Вслед за этим хлопнула дверь.
- А ты полный кретин, - сказала бабушка, пряча баночку на место. - Неужели ты мог
подумать, что я буду смазывать губной помадой наконечник клизмы, а потом дарить ее врачу?
- Кого, клизму?
- Идиот, помаду! Ну ладно, подарю Елене Михайловне. Надо будет показать ей твои
анализы, вот и подарю... Как тебе, полегче?
- Дышать лучше, но голова болит.
- Налью еще грелочку, а через какое-то время тебе надо будет поесть, чтобы бактрим
выпить. Его нельзя на пустой желудок.
- Не хочу есть.
- Надо. Когда человек болен, он есть не хочет, но немножко надо. Я тебе кашки пшенной
сделаю.
Легкие понемногу отпускало, хрипы стали тише, кто-то с холодными пальцами слез с
груди. Я снова заснул.
- Сашуня, кашки поешь, - сказала бабушка, поставив на тумбочку рядом со мной
тарелку пшенной каши. - Давай сначала ручки и мордашку вытрем влажным полотенчиком.
Ну, привстань.
Я вытер руки и лицо влажным полотенцем, потом сухим.
- Давай, лапонька, ложку за бабушку... За дедушку... За маму пусть черти половниками
смолу глотают. За Галину Сергевну. Из-за тебя, идиотика, обиделась бедная. Еще ложечку
съешь за нее, чтоб не обижалась.
Я доел кашу и, обессилев, откинулся на подушку. На лбу выступила прохладная испарина,
но это было приятно. Бабушка дала мне таблетки, поправила подушку, спросила:
- Что тебе еще сделать?
- Почитай, - придумал я.
Спустя несколько минут бабушка с книгой в руках сидела у меня на кровати. Она вытерла
мне лоб и стала читать. Мне неважно было, какую она взяла книгу. Смысла слов я не
улавливал, но было приятно слушать голос тихо читавшей бабушки. Я и не думал, что, когда
она не кричит, голос у нее такой приятный. Он успокаивал, отгонял головную боль. Хотелось
слушать как можно дольше, и я слушал, слушал и слушал...
Через месяц приехавшая в четвертый раз Галина Сергеевна посмотрела меня и сказала:
- Через, пару дней может идти в школу. Справку я выпишу. На сколько его от
физкультуры освободить? На две недели пишу, хватит?
- Ему еще две недели уроки догонять, а на физкультуру он все равно не ходит. Но
пишите две, для формы, - улыбнулась бабушка.
Галина Сергеевна оставила на столе белый прямоугольник справки и поспешила к двери.
- До свидания, Нина Антоновна. Саша, всего хорошего. Надеюсь, больше болеть не
будешь.
- Вашими устами, да мед пить, - сказала бабушка и, выйдя с Галиной Сергеевной на
лестничную клетку, прикрыла за собой дверь.
- От чистого сердца, Галина Сергеевна... Мне только приятно будет... - услышал я
обрывки фраз.
Остается добавить, что отведать меда уста Галины Сергеевны скорее всего не успели.
Через две недели, догнав уроки, я набрал во дворе полные валенки снега и с насморком и
кашлем снова ожидал ее прихода.
ССОРА
Наверное, название это покажется странным - бабушка ругалась с нами каждый день,
крики ее не раз уже звучали со страниц этой повести, и посвящать еще целую главу тому, что
вроде бы уже описано, на первый взгляд излишне. Дело в том, что ссора в моем понимании -
это нечто большее, чем просто крик. Крик был правилом. Ссора все-таки исключением.
Обычно бабушка с дедушкой ругали вдвоем меня. Бабушка кричала, обзывала меня
разными словами, а дедушка соглашался с ней и вставлял что-нибудь вроде:
- Да, конечно. О чем ты говоришь? Не то слово...
Высказав мне все, бабушка с дедушкой заявляли, что не хотят со мной разговаривать, я
уходил в другую комнату и, слушая их спокойные голоса, со злостью думал: "Они-то дружат!".
Но через некоторое время спокойные голоса повышались, доносились слова "гицель" и
"предатель", и я понимал, что быть в опале настала очередь дедушки. Я смело выходил из
комнаты и шел прямо на крик, зная, что бабушке необходимо мое одобрение и ради него она
простит мне любую вину. Отделывая дедушку, бабушка подбирала все новые выражения, очень
смешно показывавшие, какой он дурак, и поглядывала на меня, словно спрашивая: "Ну, как я
его?"
И хотя дедушку мне было жалко, сдержать восхищенные смешки я не мог. Чем-то это
напоминало санаторий, когда Лордкипанидзе бил пендели, а мы смеялись над его
комментариями.
Опальный дедушка брал шапку и уходил. Тут я всегда ему завидовал. Он мог уйти от
криков в любую минуту, я нет. И если после его ухода бабушка опять принималась за меня, мне
приходилось терпеть до конца, и я никуда не мог от этого деться. Подобные сцены
происходили часто, были привычны, и я ни в коем случае не отношу их с ссорам, которые
выглядели куда серьезней, назревали несколько дней и надолго оставались в памяти.
Ссора, о которой я расскажу, собиралась три дня. Началось все с того, что в доме завелась
мышь. Мышей бабушка очень боялась и, увидев, как серый комок деловито поспешил из угла
под холодильник, забросила ноги на стол и издала такой вопль, что с подоконника взвилась в
небо пара приготовившихся к ночлегу голубей.
- Сенечка! Мышь! Мышь! Мышь, твою мать!
- Что такое? - прибежал, шаркая тапочками, дедушка.
- Там! Под холодильником! Мышь! Мышь!
- Ну и что?
Такое безразличие поразило бабушку в самое сердце. Она, наверное, думала, что дедушка
станет прыгать по кухне, кричать: "Мышь! Мышь, твою мать!", бросится поднимать
холодильник, а он даже не удивился. Бабушка стала плакать, сказала, что всю жизнь бьется, как
рыба об лед, что никогда не видела помощи и участия, и закончила громогласными
проклятиями.
Дедушка пошел к соседям и вернулся с распухшим пальцем, который прибило соседской
мышеловкой, при демонстрации ее действия. От боли дедушка разволновался, мышеловку
забыл и, упрекнутый в тугодумии и эгоизме, отправился за ней еще раз. Второй палец он
прибил, когда заряжал мышеловку эдамским сыром.
Мышь, по словам бабушки, оказалась умнее дедушки, стащила эдамский сыр еще до ночи
и спряталась с ним где-то за шкафом в спальне, нарушая тишину сосредоточенным шуршанием.
Бабушка сказала, что не сможет спать от страха, и потребовала выжить ее сегодня же.
Мышеловку сочли бесполезной, дедушка обзвонил соседей в поисках иных рецептов, и кто-то
посоветовал ему забить в плинтусы стекловату с уксусом. Стекловату дедушка принес из
бойлерной, уксус нашел у бабушки и, отодвинув шкаф с кроватями, забивал плинтусы до часа
ночи. Руки унего покрылись коричневыми пятнами и чесались, но шорох прекратился.
Только мы легли спать, в углу зашуршало снова. Бабушка запустила та" почком. Мышь
насмешливо завозилась.
- Сенечка! Опять она скребется! Сделай что-нибудь! - закричала бабушка.
Дедушка уже лег и выложил в стакан вставные челюсти, но встал и снова отодвинул
шкаф. Наглая мышь успела, однако, перебраться за трюмо и шуршала оттуда. Почесывая руки,
дедушка предложил поставить опять мышеловку. Чудом не прибив палец еще раз, он зацепил
курок на волосок от спуска и поставил ее поближе к шороху. Мышь затаилась. На всякий
случай я зарядил маленький стрелявший наточенными спичками лук и взял его в кровать. Я
думал, что мышеловка все равно не сработает, но мышь выйдет за сыром, и тогда я застрелю ее.
Уставившись в темноту, я проверял пальцем острие спички, натягивал резиновую тетиву и
чувствовал себя настоящим охотником. Мышь не вышла. Я заснул.
Проснулся я утром от торжествующего "ага!" дедушки. Под мощной пружиной
мышеловки выгибался надвое перебитый мышонок.
- Ну что я говорил?! Вот и все! - радостно сказал дедушка и показал мышонка бабушке.
- Садист...- ахнула она, и из глаз ее ручьем полились слезы. - Что ж ты сделал,
садист?..
- Что? - растерялся дедушка.
- Зачем ты убил его?!
- Ты ж просила!
- Что я просила? Разве я могла такое просить?! Я думала, его чуть-чуть только прижмет,
а его пополам перешибло! И маленький мышонок совсем...- плакала бабушка. - Ладно бы
хоть большая мышь, а то крошка. Садист! Всегда знала, что садист! И смотри, радуешься!
Радуешься, что живое существо уничтожил! Тебе бы так хребет переломали! Куда ты его?
- В унитаз.
- Не надо его туда!
- Что ж мне, похоронить его? - не сдержался дедушка. Я хотел предложить похоронить
мышонка за плинтусом, но вспомнил, что дедушка забил туда стекловату, и промолчал. Гибель
несчастной крошки бабушка оплакивала все утро, а потом ее отвлекло другое происшествие.
- Сеня, ты, когда шкаф двигал, триста рублей не находил? - спросила она
встревоженно.
- Ну откуда? Наверное, если б нашел, сказал бы.
- Украли, значит.
Все деньги, которые приносил дедушка, бабушка распихивала по одной ей ведомым
тайникам и часто потом забывала, сколько и куда положила. Она прятала деньги под
холодильник, под шкаф, засовывала в бочонок деревянному медведю с дедушкиного буфета,
клала в банки с крупой. В книгах были какие-то облигации, поэтому бабушка запрещала их
трогать, а если я просил почитать, то сперва перетряхивала книжку, проверяя, не завалялось ли
что. Как-то она спрятала в мешок с моей сменной обувью кошелек с восемьюстами рублями и
искала его потом, утверждая, что в пропаже повинна приходившая накануне мама. Кошелек
мирно провисел неделю в школьном гардеробе, а гардеробщицы не знали, что под носом у них
куда более ценная пожива, чем украденная однажды с моего пальто меховая подстежка.
Забывая свои тайники, бабушка находила сто рублей там, где ожидала найти пятьсот, и
доставала тысячу оттуда, куда по собственному мнению клала только двести. Иногда тайники
пропадали. Тогда бабушка говорила, что в доме были воры. Кроме мамы, она подозревала в
воровстве всех врачей, включая Галину Сергеевну, всех изредка бывавших знакомых, а больше
всего - слесаря из бойлерной Рудика. Бабушка уверяла, что у него есть ключи от всех квартир
и, когда никого нет, он приходит и всюду шарит. Дедушка пытался объяснить, что такого не
может быть, но бабушка отвечала, что знает жизнь лучше и видит то, чего не видят другие.
- Я видела, он в паре с лифтершей работает. Мы вышли, он с ней перемигнулся - и в
подъезд. А потом у меня три топаза пропало. Было десять, стало семь, вот так-то!
На вопрос дедушки, почему же Рудик не взял все десять, бабушка ответила, что он хитер
и тащит понемногу, чтобы она не заметила. Оставшиеся топазы бабушка решила перепрятать,
достала их из старого чайника, зашила в марлю и приколола ко внутренней стороне своего
матраца, приговаривая, что туда Рудик заглянуть не додумается. Потом она забыла про это,
вытряхнула матрац на балконе, а когда хватилась, мешочка с привезенными дедушкой из
Индии топазами простыл под нашими окнами и след.
Пропажу лежавших якобы под шкафом трехсот рублей бабушка тоже привычно свалила
на Рудика.
- Нас позавчера не было, вот он и спер, - убежденно сказала она. - Ты когда к нему в
бойлерную ходил, не обратил внимания, как он на тебя смотрел? Не насмешливо? Насмешливо
смотрел, знаю. Ты просто не заметил. "Давай, давай, ходи ко мне, - думает. - Я вас хорошо
нагрел. И на камушки, и на денежки".
- Ты сама слышишь, что городишь? - вскипел дедушка. - Сколько можно про этого
Рудика твердить? Откуда у него ключи?
- Вытащил у тебя из кармана да сделал слепок. А потом обратно положил. Они мастера
такие, им на это минуты не надо.
- Ерунду несешь, слушать тошно'
- Не слушай! Только по жизни выходит, я права, а ты в дураках. Осел упрямый, никогда
очевидного замечать не хочешь. Я тебе говорила, что Горбатов твой жулик, ты не верил.
Лучший друг, лучший друг... Ну и поставь себе на жопу горчичники, которые он тебе выписал!
Историю с горчичниками я знал. У дедушки был друг Горбатов, который вызвался
хорошо продать старую дедушкину машину. Машину он продал, но вместо денег принес
горчичники и, ахнув, сказал, что его обманули. Бабушка торжествовала. Горбатов стал врагом,
а дедушка с тех пор надежно закрепился в упрямых ослах. Мало что могло по-настоящему
вывести его из себя, но упрек в упрямстве с упоминанием Горбатова при неизменном
бабушкином "я тебе говорила" доводил его до белого каления. Этого трезубца он не выносил.
- Что, пошел ставить? - спросила бабушка, когда дедушка встал с дивана и, ни слова не
говоря, взялся за шапку. - Давай, давай, автомобилист! Больше десяти минут не держи. Жопа
распухнет, клизму потом делать не сможешь!
Дедушка хлопнул дверью и ушел до вечера.
А на следующий день случилось то, что было в моем представлении настоящей ссорой. С
самого утра бабушка начала плакать, вспоминать свою неудавшуюся жизнь и проклинать за нее
дедушку. Она говорила, что этой ночью видела во сне разбитое зеркало, и теперь уж, видно,
недолго осталось нам терпеть ее присутствие.
- Ну тебя к черту, ханжа проклятая! - обозлился дедушка. - Я про это зеркало пятый
раз слышу! Поновей бы что придумала!
- Не кричи, Сенечка, - робко попросила бабушка. - Зачем ссориться напоследок?
Долго я не задержусь. Мне б до лета только дожить, зимой хоронить дороже.
- Ты это каждую зиму говоришь!
- А ты заждался, да? Молоденькую хочешь. Ну, так на тебе, не дождешься! - И, сунув
дедушке под нос фигу, бабушка встала с кровати. На этом дедушка отправился в магазин.
- Как всегда! - обрадованно заключила бабушка, заглянув в принесенную им сумку. -
То ли глаз у тебя нет, то ли мозга! Что это за капуста? Ее свиньям только давать, а не ребенку!
И, конечно же, три кочана! А картошка! Горох просто...
- Нин, хватит на сегодня, а...- попросил дедушка.
- Сколько талдычу одно и то же, - продолжала бабушка, не замечая его просьбы, -
лучше купи меньше, но хорошего. Нет, как же, только наоборот! Кофточек купишь на три
номера меньше, зато шесть. Груши - все как камень, зато десять кило. Всю жизнь по
принципу: дерьма, но много!
- Нин, хватит. Мне в овощном с сердцем плохо было, и устал я...
- Устал! Съездить на машине за продуктами - все, что ты можешь. А как я всю жизнь
на больных ногах ношу, устаю, тебя не интересует? Я на машине не езжу! Сорок лет одна без
помощи! Одного ребенка вырастила, второго выхаживаю - сама загибаюсь, а ты только
знаешь - концерты, машина, рыбалка и "устал"! Проклинаю день и час, когда уехала из
Киева! Дура была, думала - мужик. Убедилась, что дерьмо, и сорок лет каждый день
убеждаюсь.
Дедушка не успел еще раздеться, нахлобучил шапку, которую держал в руке, и пошел к
двери.
- Что, правда глаза колет? - кричала бабушка, следуя за ним. - Куда собрался,
потаскун?
- Пойду пройдусь...- выдохнул дедушка, открывая дверь.
- Иди, иди, кот безъяйцый! Тебе и пойти-то некуда. Друзей даже нет, как у мужиков
нормальных. Один портной этот - тряпка хуже бабы, да и тот, если б ты его на рыбалку не
возил, срать бы с тобой рядом не сел. К нему пойдешь? Давай. Он тебя тоже как Горбатов
сделает!
Дедушка задержался в дверях и посмотрел бабушке в глаза.
- Сделает, сделает, помянешь мое слово. Таких, как ты, сам Бог сделать велит! Кому ты
нужен? Даже Саша тебя за человека не считает...
Лицо у дедушки исказилось, и он ткнул бабушку кулаком в лицо. Несильно, словно
отпихнул от себя.
- Ну, раз не нужен, больше ты меня, сволочь, не увидишь, - сказал он и хлопнул дверью
так, что с косяка посыпались кусочки облупившейся краски.
Зарыдавшая бабушка пошл
...Закладка в соц.сетях
