Жанр: Детская
Похороните меня за плинтусом
...тола, стал запихивать его в коробку. - Вот же говно маленькое, как руки свои распустил!
- Что такое? - спросила бабушка, которая неожиданно быстро закончила свой разговор.
- Ничего! - гаркнул дедушка, сверкая глазами из-под бровей, как он изредка умел. -
Совсем очумели! Ничего моего в доме нет! Все прибрали!
- Успокойся, малохольный! - попросила бабушка с редким для нее миролюбием. - Кто
у тебя что забрал?
- Вы забрали! Все забрали! - ругался дедушка, и непослушная коробка никак не
поддавалась его нервным рукам. - Первый раз привез что-то себе, отойти нельзя, уже этот
чмур тянется. Ни разрешения, ничего! Разберется он что к чему... Без сопливых разберемся!
Хоть одна вещь может моя быть, чтоб вы без моего разрешения не брали? Или все тут ваше?!
Дедушка закрыл наконец коробку и задвинул ее стоймя за диван.
- Будет тут стоять, и трогать не смей! - сказал он мне. - Вот я умру, будешь
пользоваться. А пока знай, что не все тут твое.
Превосходство, так ненадолго поднявшее меня над другими, разлетелось вдребезги. Я не
мог больше думать: "А у меня "Филипс"!"
Но бабушка посчитала иначе. В спальне она взяла меня за плечо, наклонилась и зашептала
в самое ухо:
- Не обращай на старика внимания. Разорался, потом забудет. Завтра пойдет жопу на
бытовой комиссии просиживать, достанешь, будешь включать сколько хочешь, только к
приходу его спрячешь. А потом я договорюсь, он тебе разрешит. Он тебя любит, все для тебя
сделает. Просто для приличия поорал немного.
На этом мы легли спать.
Проснувшись утром, я почувствовал необычное желание поскорее встать. Что-то вчера
изменилось в моей жизни, что-то появилось хорошее, интересное.
"Магнитофон!" - вспомнил я, нетерпеливо вскочил с кровати и, быстро одевшись,
поспешил в дедушкину комнату.
Магнитофон стоял на прежнем месте. Дедушка одевался в прихожей, чтобы уходить. Я
косился на стоявшую за диваном желтую коробку, и мне казалось, что дедушка нарочно
одевается так медленно. Ну почему ему надо дважды оборачивать вокруг шеи шарф?!
- Другие ботинки надень, - сказала бабушка.
- Я в этих пойду.
- Надень другие, эти холодные.
- Почему холодные? На меху...
- Надень, говорю, те, эти намокают, слякоть на улице.
- Ну тебя к черту! - обозлился дедушка и наконец ушел.
- Баба! Магнитофон можно? - затрепетал я.
- Пожри сначала, что так неймется'?
- Но можно?
- Можно, можно...
Пока бабушка готовила гречневую кашу, я бережно вытащил коробку из-за дивана и
поставил ее на стол. Открыл крышку, увидел блеснувшую между пенопластовыми прокладками
черную пластмассу, и руки у меня задрожали от волнения. Вдруг раздался звонок в дверь.
- Кто там? - крикнула бабушка из коридора.
- Я... Нина...- послышался странно отрывистый голос дедушки.
- Прячь, прячь! - замахала бабушка рукой. Я быстро стал убирать магнитофон на место.
- Ну... открывай же... скорей... Не могу...
- Сейчас, погоди... Усрался, что ли? Сейчас, шнур от телефона запутался, не могу
пройти.
- Открывай...
Бабушка глянула в комнату и, убедившись, что я поставил магнитофон как было, открыла
дверь.
- Что такое?
- Упал, ох... Поскользнулся у гаража... Боком на камни какие-то... Ох... Помогите до
кровати дойти... Не могу...
Мы с бабушкой довели скорчившегося дедушку до его дивана и усадили.
- Снять... Снять пальто помогите... Бок... Болит, рукой не могу шевелить... Ботинки
снимите...
- Говорила тебе, другие надень, - напомнила бабушка, снимая с дедушки меховой
сапожок.
- Молчи! Молчи, не доводи! Дай... отдышаться. Болит, вдохнуть не могу... Сняв с
дедушки ботинки, бабушка уложила его на здоровый бок, задрала на нем рубаху и стала
смазывать ушиб мазью арники. Взволнованный происшедшим, я стоял рядом, спрашивал:
"Деда, как же ты так?" и, хотя действительно переживал, не мог справиться со своим взглядом,
который то и дело притягивался, как магнитом, к стоявшей за диваном желтой коробке.
Некстати дедушка поскользнулся.
К вечеру дедушке стало хуже. Он не мог шевельнуться и стонал. Кожа на боку набрякла
лиловым. Приехавший врач сказал, что у него трещина в ребре, сделал повязку и велел
несколько дней не двигаться. Ночью, когда я уже лег в кровать, а бабушка осталась смотреть с
неподвижным дедушкой телевизор, я услышал громкие крики. Дедушка кричал во весь голос и
просил бабушку что-нибудь сделать. Бабушка перепугано голосила. Я решил, что дедушка
умирает, и как был, без тапочек, в колготках, бросился к нему в комнату. Все обошлось, боль
утихла. Через некоторое время дедушка закричал снова, и опять я вскочил с кровати, чтобы
бежать к нему и дежурившей возле него бабушке. Оба раза в голове моей вспыхивало
одно-единственное слово - магнитофон.
Не могу точно сказать, какое чувство пряталось в этом слове. То ли я думал, что вот
дедушка умрет и магнитофон достанется мне, как было обещано; то ли боялся, что он умрет, а
магнитофон мне не достанется; то ли волновался, что умрет и бабушке будет не до
магнитофона. В любом случае за дедушку я не боялся. Я чувствовал себя участником
волнующего действия, которое может стать еще более волнующим, и волноваться было
интересно. Мне нравилось бежать, встревожено врываться, спрашивать: "Что случилось?!" Это
было словно игра, и только магнитофон был реальностью. То, что дедушка может умереть, не
пугало меня. Это моя смерть увела бы меня на страшное кладбище, где я лежал бы один под
крестом, видел бы темноту и не мог бы отогнать евших меня червей. Это маму могли убить, и
она пропала бы из моей жизни, навсегда унеся из нее ласковые слова. А что будет, если умрет
дедушка, я дальше магнитофона не видел. Дедушка с бабушкой были обстановкой, вроде
шелестевших за окном деревьев, об их смерти я никогда не думал, не представлял ее и поэтому
не знал, чего же в ней бояться.
Дедушка лежал в кровати несколько дней, на меня в то же время напала
простуда-рецидивистка, потом бабушка узнала уроки - магнитофон забылся. Я поглядывал
иногда на желтую коробку, но это было лишь печальное воспоминание об упущенном
превосходстве. В коробке магнитофон был недоступен. Бабушка с дедушкой никогда не
нарушали раз сложившееся равновесие вещей, и, если что-то убиралось в ящик или оставалось
нераспакованным, через пару дней к этому привыкали, и можно было не сомневаться, что
пользоваться вещью никто уже никогда не будет. Коробка со швейной машинкой была
подставкой под настольную лампу, сколько я себя помнил, а свинцовый сундук с посудой,
который дедушка привез из Германии вместе с мебелью, громоздился на балконе с тех самых
пор. Останься магнитофон на столе, к этому бы тоже привыкли, и медленно, но верно я бы к
нему подобрался. Но теперь должно было свершиться что-то необычайное, чтобы он появился
из коробки на свет и продержался на виду хотя бы день-другой. В день прихода мамы я совсем
уже про него забыл и вспомнил случайно, совсем по другому поводу.
Я сидел за партой, ждал свою Чумочку и услышал, что дедушка уходит. Он все еще охал и
хватался за бок от неудачных движений, но уже ходил и даже сам надевал ботинки. Я
вспомнил, как бежал ночью на его крики, и вдруг представил, что было бы, если бы так же
расшиблась мама. От этой мысли у меня сжалось горло. Я всегда готов был заплакать, если
представлял, что с мамой случилась беда. И тут в памяти моей зазвучали дедушкины слова о
том, что я люблю не его, а его подарки. Неужели это действительно так?! Я подумал и решил,
что, конечно, люблю не подарки, а дедушку, но просто намного меньше, чем маму. А любил бы
я маму, если бы она мне ничего не дарила?
Почти все, что у меня было, подарила мне мама. Но я любил ее не за эти вещи, а эти вещи
любил, потому что они были от нее. Каждая подаренная мамой вещь была словно частицей
моей Чумочки, и я очень боялся потерять или сломать что-нибудь из ее подарков. Сломав
случайно одну из деталей подаренного ею строительного набора, я чувствовал себя так, словно
сделал маме больно, и убивался весь день, хотя деталь была не важная и даже часто оставалась
лишней. Потом дедушка ее склеил и, оставив внутри себя связанные с мамой переживания, она
превратилась в драгоценность - подобных у меня было несколько, и я дорожил ими больше
всего.
Такими драгоценностями были случайно доставшиеся от Чумочки мелочи. В игрушке я
видел прежде всего вещь, а потом маму. В мелочах, вроде стеклянного шарика, который
Чумочка, порывшись в сумке, дала мне во дворе, я видел маму и только. Эту маленькую
стеклянную маму можно было спрятать в кулаке, ее не могла отобрать бабушка, я мог положить
ее под подушку и чувствовать, что она рядом. Иногда с шариком-мамой мне хотелось
заговорить, но я понимал, что это глупо, и только часто смотрел на него. В сломанной и
склеенной детали я тоже видел только маму. Я перестал использовать ее при строительстве
домиков и положил к мелочам, среди которых хранилась даже старая жвачка. Мама как-то меня
ею угостила, я пожевал и, завернув в бумажку, спрятал. Большой ценности эта жвачка, конечно,
не представляла, я не смотрел на нее, не прятал под подушку, как шарик, но выбросить тоже не
мог и хранил, пока она не затерялась. Мелочи я держал в небольшой коробке, которую прятал
за тумбочкой, чтобы ее не нашла бабушка. Коробка с мамиными мелочами была для меня
самой большой ценностью, и дороже была только сама мама.
Мама приходила редко. Я начинал ждать ее с самого утра и, дождавшись, хотел получить
как можно больше от каждой минуты, что ее видел. Если я говорил с ней, мне казалось, что
слова отвлекают меня от объятий; если обнимал, волновался, что мало смотрю на нее; если
отстранялся, чтобы смотреть, переживал, что не могу обнимать. Я чувствовал, что вот-вот
найду положение, при котором можно будет делать все сразу, но никак не мог его отыскать и
суетился, ужасаясь, как быстро уходит время, которого у меня и так было мало.
Обычно мама приходила часа на два, но лишь несколько минут удавалось мне провести
так, как я хотел. Остальное время проводила по-своему бабушка. Она садилась рядом, и
обнимать маму становилось при ней неудобно, заводила какие-то свои разговоры, и я не мог с
мамой говорить; вела себя, словно меня не существовало, и мне оставалось только смотреть на
маму изо всех сил, стараясь взглядом возместить невозможные слова и объятия.
Смотреть тоже приходилось недолго. Разговор, начатый бабушкой неторопливо и
дружелюбно, медленно и незаметно переходил в скандал. Никогда не успевал я заметить, с чего
все начиналось. Только что, не обращая внимания на мои просьбы дать с мамой поговорить,
бабушка рассказывала про актрису Гурченко, и вот уже она швыряет об пол бутылку с
"Боржоми". Бутылка разбивается, брызгает маме по ногам шипящими зелеными осколками, а
бабушка кричит, что больной старик ездил за "Боржоми" в Елисеевский. Вот они спокойно
обсуждают уехавшего в Америку Бердичевского, и вот бабушка, потрясая тяжелым деревянным
фокстерьером с дедушкиного буфета, бегает за мамой вокруг стола и кричит, что проломит ей
голову, а я плачу под столом и пытаюсь отскрести от пола пластилинового человечка, которого
слепил к маминому приходу и которого они на бегу раздавили. Вот мама просит отдать ей
шубу, и вот бабушка, крикнув: "На тебе, Оленька, шубу!", поворачивается спиной и спускает
зеленые трико, изумляя меня чем-то необъятным и бело-розовым.
- Что ж ты жопу при ребенке показываешь, хулиганка! - кричит мама.
- Ничего, это его бабушки жопа, а не какой-нибудь бляди, которая променяла ребенка на
карлика! - кричит в ответ бабушка.
Каждый раз мамин приход заканчивался подобным образом, и каждый раз я до
последнего момента надеялся, что все обойдется. Не обходилось. Я пробовал унять
разгорающийся скандал, плакал, тоже кричал что-то, загораживал маму от бабушки, но меня
по-прежнему не существовало. Я даже говорил, будто у меня заложило нос, надеясь, что, забыв
про маму, бабушка бросится ко мне с каплями, но не помогало и это. Когда приходила мама,
бабушка не соблюдала правил, и скандал вспыхивал, даже если я болел на самом деле.
Выгнав маму, бабушка захлопывала дверь, плакала и говорила, что ее довели. Я молча
соглашался. Никогда не укорял я бабушку за происшедшее и после скандала всегда вел себя
так, словно был на ее стороне. Иногда я даже со смехом вспоминал какой-нибудь момент
ссоры.
- Как она от тебя вокруг стола бегала, - напоминал я.
- И не так еще побегает, сука! Кровью харкать будет! Пришла уже, небось. Дай-ка
позвоню ей, скажу еще пару ласковых.
Бабушка звонила, и весь недавний скандал повторялся по телефону. Только теперь,
оставшись с бабушкой наедине, я не заступался за маму, а, наоборот, смеялся особо удачным
выражениям бабушки. Бабушка была моей жизнью, мама - редким праздником. У праздника
были свои правила, у жизни - свои.
Я не спрашивал себя, почему, оставшись с жизнью один на один, я должен быть с ней
заодно и не могу иначе; почему жизнь запрещает любить маму, и, когда праздник уходит, я
могу любить только стеклянный шарик, а маму тайно ждать; почему бабушка - жизнь, а мама
- редкое счастье, которое кончается раньше, чем успеешь почувствовать себя счастливым. Так
было, и я не представлял, что может быть по-другому. Иногда, засыпая, я мечтал хотя бы день
провести с мамой, чтобы узнать и запомнить, как это; хоть раз заснуть, зная, что счастье рядом,
и, проснувшись, встретить его рядом вновь. Но такого не могло быть никогда, и мечтать об
этом было глупо. Рядом со мной, и утром, и перед сном, была жизнь, а счастья можно было
только дождаться, прикоснуться к нему на несколько минут и снова будто пренебрегать им, как
только грохнет захлопнутая за его спиной дверь. Сегодня я дождался опять.
Я сидел за партой, писал, сморкался в бумажные салфетки и ждал маму. Скоро она
придет, уже почти вечер. Осталось написать пять предложений, и я смогу ждать ее, не
отвлекаясь. Только бы не оказалось ошибок!
Взяв бритву, бабушка стала проверять, что я написал. Я с волнением смотрел, как она
хмурилась над некоторыми словами, как напрягались большой и указательный пальцы, между
которыми было зажато лезвие. Но нет... Лицо бабушки разглаживалось, пальцы расслаблялись
- ошибок не было.
- Хорошо, - одобрила бабушка. - Так на моих нервах, глядишь, и писать научишься.
Еще математику за один день сделаешь, и все на сегодня.
- Но сейчас мама придет!
- Придет - подождет, пока закончишь. Давай садись.
Я сел на стул, который от сидевшей на нем только что бабушки показался неприятно
теплым, отложил безобидный на сегодня учебник русского и, содрогнувшись, открыл учебник
математики. Тут зазвонили в дверь, и цифры примеров стали непонятными значками, в которых
ничего нельзя было разобрать.
- Приперлась чумища твоя. Сиди, занимайся. Не сделаешь, скажу, чтоб в другой раз
пришла, - сказала бабушка и пошла открывать. Я замер за партой, прислушиваясь каждому
звуку из коридора. Дверь открылась.
- Здравствуй, мама, - послышался голос моей Чумочки.
Я не решался самовольно встать и выбежать в коридор, но бросился к этому голосу
невидимыми руками, обнял его, уткнувшись мысленно в тепло щеки, услышал внутри себя все
сказанные им когда-либо ласковые слова. Парта и учебник перестали существовать.
Существовал только голос и мои невидимые объятия.
- Боже мой, что у тебя на голове? - спросила бабушка.
- Шапка, мама.
- Это не шапка, это кастрюля просто!
- Другой нету.
- Ну заходи, страхолюдина. Есть будешь?
- Дай чего-нибудь. А где Саша?
- Сидит занимается, просил подождать.
- Я здесь, мам! Я уже все! - закричал я, надеясь, что упрошу бабушку оставить
математику на завтра.
- Сиди, сейчас проверю! - крикнула бабушка и, велев маме раздеваться, пошла ко мне.
Не глядя на пустую тетрадь, бабушка взяла меня за плечо и, наклонившись к самому
моему лицу, зашептала:
- Слушай меня внимательно... Помнишь, она в прошлый раз приходила, говорила, будто
я тебя у нее отобрала, и мы поругались? Ты же не хочешь, чтобы мы ругались опять? Если она
снова станет врать, что я тебя не отдаю, что я отобрала тебя, встань и скажи твердо: "Это
неправда!" Будь мужчиной, не будь тряпкой слабовольной. Скажи: "Я сам хочу с бабой жить.
мне с ней лучше, чем с тобой!" Не смей предавать меня! Не смей Бога гневить! Скажешь, как
надо, не будешь предателем? Не предашь бабушку, которая кровью за тебя исходит?
- Не предам, - ответил я и, поняв, что математику можно не делать, побежал к маме.
Чумочка ждала меня в дедушкиной комнате на диване и листала оставленную бабушкой
книгу "Аллергические заболевания". Я обнял ее за шею и засуетился, чувствуя, как уходят мои
минуты, как мало успеваю я посмотреть, прижаться. Сказать я не успел ни слова, в комнату
вошла бабушка.
- Что бы будешь, творог или винегрет? - спросила она маму.
- Винегрет давай.
- Лучше творог, винегрет отец придет, есть будет.
- Давай творог.
- Что все "давай"! Пойдешь на кухню да поешь. "Давать" холуев нету. Привыкла, что
жопу до пятнадцати лет подтирали, что ж, и в сорок подтирать теперь.
- Тридцать семь, не надо мне прибавлять, - засмеялась мама.
- Да тебе и прибавлять нечего, ты в этой шапке на пятьдесят выглядишь. Да еще пятно
это на лбу. Конечно, тобой карлики только интересуются.
Я посмотрел на мамин лоб и с ужасом увидел на нем большое светло-коричневое пятно.
- Видишь? - спросила меня бабушка. - Я тебе говорила.
- Что ты ему говорила?
- Подсыпает тебе твой "гений" чего-нибудь. Скоро вся в таких пятнах будешь.
- Шутки у тебя, мам, ниже среднего, извини, конечно. И ты такое ребенку говоришь?
- Шутки шутками, а онкология наверняка. Что это еще может быть?
- Пигментация какая-то после Сочи. С тела сошел загар, на лице осталось.
- А тебе нужны были Сочи эти? Ребенок твой загибался на руках у меня, так вместо того,
чтоб помогать, ты в прислуги черноморские подалась.
Я засмеялся и посмотрел на маму - не обижается ли она, что мне весело от бабушкиных
слов. Мама не обижалась и даже усмехнулась тоже.
- Где ж я могла помогать, когда ты меня близко не подпускала? - ответила она.
- Так ты же не как надо делала, а как тебе в голову взбредет! То операцию ему сорвала,
по сей день аденоиды не вырезаны, то в цирк увела, так что он неделю задыхался потом. А
попросила в школу записать, записала так, что теперь через пол-Москвы ездим. Это ты у нас к
поездкам привычная, нам со стариком мотаться невелика радость.
- Я думала, он со мной будет жить.
- С тобой уже живет один. Хватит с тебя.
- Ты творог-то дашь мне? Я с утра не ела.
- Сейчас, - ответила бабушка и пошла на кухню.
Я скорее прижался к маме и хотел рассказать ей что-нибудь, но не знал что. Все
незначительные новости вылетели из головы. Мама подвинулась так, чтобы, не убирая объятий,
я мог видеть ее лицо, и заговорила сама.
- Ну что, соскучился по мне, стосковался? - спросила она, зная, что это так.
- Да, - ответил я.
- А помнишь, как ты маленький совсем у меня жил и сам меня так же спрашивал?..
Пришел с гулянья, деловой такой: "Мама, ты скучала без меня?" "Да", - говорю. "Хотела
плакать?" "Собиралась". "А как ты скучала?" "Да что ж за скука, за тоска мне без сыночка". А
ты говоришь: "Это у тебя тоска, потому что ты таскаешься".
Я недоверчиво засмеялся. То, что я когда-то жил с мамой, казалось мне невероятным. Я
помнил ночь с разноцветными лампочками и день рождения, а потом сразу была бабушка и
редкие праздники, подобные тому, что случился сегодня. Неужели праздники были когда-то
жизнью? Я не помнил этого и не представлял, что такое возможно.
- Да, чуть не забыла. Я тебе принесла кое-что, - сказала мама и, потянувшись к сумке,
достала небольшую коробку. - Сначала игру тебе смешную покажу, а потом кассету хорошую
послушаем, я взяла. Смотри, игра "Блошки" называется.
Мама достала из коробки круглую металлическую тарелочку с высокими краями и
целлофановый пакетик, полный пластмассовых кружочков трех цветов. Три кружочка, по
одному на каждый цвет, были размером с трехкопеечную монету, остальные с двушку. На дне
тарелочки была нарисована мишень- пять концентрических колец разных цветов, в середине
"десятка".
- Это надо на чем-нибудь твердом, - пояснила мама и, установив тарелочку на диване,
высыпала кружочки на книгу про аллергические заболевания. - Большим кружочком
нажимаешь на маленький и стараешься попасть в мишень. Вот так. - Мама надавила на один
из кружочков, он прыгнул и попал в тарелочку. Мама засмеялась. - Видишь, как скачет?
Поэтому и называется "Блошки". Теперь ты попробуй.
Я попробовал, и мой кружочек тоже попал в тарелочку.
- У тебя семь, у меня пять. Ты выиграл, - сказала мама.
- Давай еще! - загорелся я.
Второй раз я проиграл, но все равно был счастлив, как никогда. Рядом сидела мама, я
играл с ней, смеялся и разговаривал. У меня была новая игра, и замечательно, что она такая
простая. Когда праздник кончится, "Блошки" останутся, я буду видеть в них свою Чумочку и,
может быть, даже спрячу кружочки к мелочам. А пока у меня еще столько времени! Бабушка
задержалась на кухне, я слышу, как она хлопает холодильником. Мы можем сыграть еще раз. Я
нажимаю кружочком, и моя блошка попадает в девятку. Чтобы обыграть меня, маме нужно
яблочко. Она долго примеривается, нажимает... И попадает в самый центр тарелочки!
- Да у тебя не блошка, а снайпер какой-то! - обиженно кричу я.
- Творог холодный, из-под морозилки вытащила, подожди, согреется, - говорит
вошедшая в комнату бабушка и садится на стул.
Игра кончилась. Я поспешно собираю кружочки в тарелочку.
- А я узнала, почему Бердичевский так дешево продал Тарасовой машину, - сообщает
бабушка маме, и сразу кажется, что никакой игры не было, а неторопливая беседа, сквозь
которую я не могу пробиться, потому что не существую, тянется уже давно. - Он же в
Америку уехал, а у нее там родственники. Вот она и наобещала, что они ему помогут. Если так,
и он поверил, и поэтому продал, то он просто дурак. Она аферистка известная, ей верить нельзя.
Теперь она на машинке покатается, а он шиш с маслом увидит. Хотя кто их всех знает... такой
шахер-махер кругом, не разберешься.
- Баба, ну мама же ко мне пришла! Дай я с ней поиграю! - прошу я.
- Играй, малохольный. Кто тебе не дает? - удивляется бабушка и снова обращается к
маме: - А что, карлика твоего из театра выперли?
- Не выперли, он сам ушел.
- Чего ему засвербило?
- Мам, долго рассказывать... Можно остаться с людьми, которые говорят: "Откажись от
авторства, а мы тебе костюм купим"?
- Ну... Всегда можно к общему компромиссу прийти. Его тут не знает никто, и нечего на
парное дерьмо с кинжалом бросаться...
- Баба, ну, пожалуйста, дай я с мамой поговорю!
- Что он выиграл? Теперь его вообще ни в один театр не возьмут.
- Между нами только, потому что боюсь загадывать, но один режиссер хороший видел
постановку, заинтересовался, чья она. И, представляешь, оказалось, они с Толей были одно
время в Сочи знакомы, и ему тогда еще Толины работы нравились. Сейчас ждем ответа, может
быть, он его художником на свой фильм возьмет.
- Дай-то Бог, может, он и вправду талантливый человек. Не пил бы так только...
- Мам, ты нарочно, что ли, слышать ничего не хочешь? Я тебе уже сто раз говорила, что
он три года не пьет.
- Не знаю... Что ж он раньше хлестал?
- А что еще делать, когда не нужен никому?
- Правильно, теперь он тебе нужен стал. Ребенок тебе незачем, тебе Гойя курортный
понадобился. Подставилась под его гений! То он только до звезд доставал, а теперь, поди, и до
умывальника иногда дотягивается...
- Баба! Мама! - кричу я безо всякой надежды. - Ну, пожалуйста, дайте мне тоже
поговорить! Мама, ты ко мне пришла или к бабушке?
- Ладно, мам, не будем меня обсуждать сейчас, - говорит Чумочка, вняв моим
крикам. - Давай лучше кассету хорошую поставим. Где Сашин магнитофон? Я Высоцкого
послушать принесла.
То, что произошло в следующую минуту, так и осталось для меня непонятным. Про
магнитофон я уже совсем забыл, и вдруг он снова появился в моей жизни, вынутый бабушкой
из-за дивана так, словно был поставлен туда не на вечное хранение, а на пару минут.
- Иди открывай, я не знаю, как тут...- сказала бабушка, оставив коробку на столе.
Я нерешительно снял картонную крышку и потянул пенопластовые прокладки. Между
ними знакомо заблестел гладкий черный пластик. Я не верил происходящему. Мне казалось,
что это какой-то розыгрыш.
- Ну открывай, что ты на него, как баран, уставился? - поторопила меня бабушка и
пояснила маме: - Я убрала на пару дней, а то бы он никаких уроков не делал, все крутил бы
эту бандуру свою.
"Свою!" - сверкнуло последнее слово, и, быстро сбросив прокладки, я установил
магнитофон на столе. Так, значит, я все-таки смогу думать: "А у меня "Филипс"!"
Мама достала из сумки кассету, и я был счастлив, что смогу показать, как ловко умею
обращаться с такой сложной техникой. Послушный магнитофон требовательно, будто протянул
руку, открыл кассетную крышку, вздрогнула в прозрачном окошке умная стрелка, зазвучала из
динамика гитара, поплыли, сменяя друг друга, цифры счетчика. Мама была под впечатлением!
Высоцкий мне понравился. У Борьки я слышал скучную песню про коней, и нравился мне
только хриплый голос певца, который было бы здорово дать послушать из окна прохожим, но
совершенно неинтересно слушать самому. А на маминой кассете были записаны смешные
песни про жирафа, про гимнастику, про бегуна, который в конце концов пошел заниматься
боксом, и слушать их действительно нравилось. Даже бабушка иногда смеялась.
- Верно! Верно! Бег на месте общепримиряющий! Гениальный певец был! - сказала
она, когда кончилась короткая кассета. - Так глупо, ни за понюх, жизнь свою сгубил. Марина
Влади хорошо с ним хлебнула, до конца дней хватит. А талантливая артистка была, не
прислуга, вроде некоторых. И знала, ради кого хлебает. Действительно, гений был, а не с
манией величия.
- Я не Марина Влади, хлебать ничего не собираюсь, но чем могу человеку помочь, тем
помогу, - ответила мама.
- Ты тут причем?! О тебе вообще речи нет! Хотя тоже артисткой стать могла бы. Как ты
в выпускном спектакле игр
...Закладка в соц.сетях
