Жанр: Детская
Мальчики
...тьевна.
— Здравствуй, Женя... Так. Ну-ка.
В лицо мне ударил ослепительный желтый свет, отраженный круглым зеркалом
на ее лбу. Я ощутил в горле знакомый металлический холодок ларингоскопа.
— И-и-и...
— Еще раз.
— И-и-и-и...
— Еще.
— И-и...
— Так. Достаточно.
Звякнул отложенный инструмент. Мария Леонтьевна легким движением руки
отвела зеркало.
— Ну вот, Женя. Теперь нам придется некоторое время помолчать. Поберечь
связки. Т_а_к_и_е связки стоит беречь. Ты понял?
Она спокойно и ласково смотрела на меня.
А я почувствовал, как внезапно пересох мой язык, пересохло горло. Зато
— я это тоже ощутил — на лбу выступила испарина.
Но я молчал.
— Владимир Константинович, — сказала она все так же спокойно и мягко,
— Прохорову петь нельзя. У вас не предвидятся концерты?
— В ближайшее время нет. Мы готовим новую программу... Что ж, нельзя,
стало быть, нельзя.
Он сосредоточенно протирал очки носовым платком. Кажется, его немного
удручило это известие. Хотя, вероятно, он и догадывался, что рано или
поздно такого известия не миновать. И все же оно удручило его... Вот почему
он решительно воздел очки на переносицу и сурово изрек:
— Нельзя — значит, нельзя. Кстати, Женя, у тебя тройка по геометрии?
Я молчал. Я просто был не в силах выговорить ни слова. Я вдруг онемел.
— У тебя тройка по геометрии, — повторил Наместников. — Вот и
приналяжешь, голубчик, на геометрию.
— Следующий.
Я все еще сидел в кресле. Я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой.
— Ты напрасно так волнуешься, Женя, — наклонясь ко мне, тихо сказала
Мария Леонтьевна. — Это совершенно естественно. Это возраст. Ты
становишься взрослым. И должен вести себя, как настоящий мужчина... Иди же.
Следующий.
— И-и-и...
— Хорошо. Очень хорошо... Следующий.
— И-и-и-и...
Мы встретились, как было условлено, после уроков, в том же переулке.
— Дворец культуры металлургов! — сияя от удовольствия, сообщил он. --
Только что отгрохали. Тысяча мест. А-кус-ти-ка!
— Виктор Викторович...
— Уже малюют афишу. Начало в девятнадцать ноль-ноль. Дотуда час езды.
Значит, собираемся...
— Виктор Викторович...
— Что?.. Ох, чуть не позабыл: тебе тут еще причитается...
Он, улыбаясь, полез за пазуху.
— Виктор Викторович... Я не поеду.
— А? — Брови его поползли вверх. Рука, сунувшаяся было за пазуху, там
и застыла, там и осталась. — Как это не поедешь?
— Я не смогу поехать.
— Что значит — не смогу? Там уже афиша висит. Билеты продают... Что за
глупость?
— Это не глупость. Правда, я не могу.
— Но почему?
Ноздри его раздувались от возмущения.
Я опустил голову. Мне было неловко и стыдно. Я ведь понимал, что крепко
его подвожу, этого Виктора Викторовича. Пускай он и малокультурный тип и
наверняка жулик, однако все же человек. Мотался, хлопотал, договаривался --
и на тебе. Мне было очень стыдно, что я подвожу человека.
— Женя, в чем дело?
— Мне... нельзя петь.
— Как это — нельзя?
— Нельзя. Врач запретил. Но это пока, временно, — поспешил я заверить
его.
— Ах, вот оно что?
Его рука, оттопыренная в локте, поднятая на уровень плеча, потому что он
все еще держал пальцы за пазухой, ожила, задвигалась: он вытащил из-за
пазухи сигару, щелкнул зажигалкой, пахнул сизым дымком.
— Ах, вот оно что... — задумчиво повторил Виктор Викторович.
— Да, — кивнул я. — Временно. Может быть, ненадолго. Бывает, что это
совсем ненадолго.
— Значит, в_с_T?
— Что всТ?
Я не понял его вопроса. Этого страшного вопроса: "Значит, в_с_T".
— Что всТ?
— Значит, в_с_T, — повторил он.
Однако на сей раз вопроса не было. То есть в его интонации не слышалось
никакого вопроса. Он вроде бы ни о чем даже не спрашивал. Он просто сказал:
"Значит, в_с_T".
— Что всТ?.. — удивленно спросил я.
Я, ну, ей-богу же, ничего не понимал. Какой-то совершенно непонятный и
дурацкий разговор шел у нас с этим типом.
— Да, Женя. В_с_T.
Он сказал это, глядя на меня с откровенной жалостью. С откровенной
жестокостью.
И только тут до меня дошло, о чем он говорил. Что он имел в виду. Лишь
сейчас я догадался, какой смысл вкладывал он в это "в_с_T".
Я закричал:
— Нет!
Мы стояли с ним на улице. Точней, не на улице, а в переулке, что за
комиссионным магазином, близ Пресни. Это был довольно тихий переулок. Не
то, что сама кипящая, звенящая, дудящая, свистящая, шаркающая, грохочущая
Пресня. Нет, это был тихий и малолюдный переулок. Но, конечно же, он был не
совсем безлюден: мимо нас шла какая-то бабушка с кошелкой, а ей навстречу
шли две маленькие девочки — в зоопарк шли, наверное: чуть поодаль стояла
"Волга" с открытым капотом, и под этим капотом, согнувшись, копошился
шофер; дорогу — от дома к дому — не спеша пересекала рыжая кошка...
В общем, тут было тихо.
И в этой тишине я закричал во весь голос:
— Не-е-ет!!!
В то мгновение у меня будто помутилось в глазах, помрачилось в голове,
но я все же заметил, как рыжая кошка опрометью бросилась в подворотню; как
из-под капота "Волги" высунулась лохматая голова; как оглянулась бабушка с
кошелкой, а две маленькие девочки, которые шли в зоопарк, вдруг
рассмеялись...
Виктор Викторович недовольно и встревоженно огляделся по сторонам.
— Ну, что ты, что ты? — забормотал он. — Ну, зачем же, зачем же...
— Когда? — спросил я.
— Что — когда?
— Когда ехать?
Я стоял, сжимая кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони.
— А ты... сможешь?
На лице его появились одновременно тень сомнения и свет надежды.
С каким наслаждением вот сейчас я ударил бы по этому лицу.
— Когда?
— Завтра. В половине шестого. Как обычно — здесь.
— Хорошо. Я буду. До свиданья.
— Женя, погоди. — Он стал опять суетливо шарить за пазухой. — Тут
тебе еще...
Но я повернулся и зашагал, не оборачиваясь.
— ...наш советский Робертино Лоретти!
Наконец-то. Впервые он правильно выговорил это имя. Хоть чему-то я его
научил.
Забухало, заскрипело: это он опускал штангу микрофона, прилаживая к
моему росту.
И теперь предстояло выполнить то, чему научил меня он.
Я вышел из-за кулис, улыбаясь простодушно и застенчиво, с деланным
смущением моргая на лучи софитов, на встречные, пока еще жидкие
аплодисменты. Я приблизился к микрофону, осмотрел его с одной стороны, с
другой стороны, постучал пальцем по сеточке, недоуменно пожал плечами: мол,
зачем это? — и, ухватив поперек железину, понес ее на край сцены --
заберите, мол, нам такие штуки без надобности...
Этот фокус действовал безотказно.
По залу покатился одобрительный смех, и меня еще до того, как я начал
петь, вознаградили рукоплесканиями. Половина успеха, таким образом, была в
кармане.
Я милостиво кивнул Асечке.
Этот зал в подмосковном городе металлургов действительно был
великолепен. Просторный, высокий, облицованный деревянной рейкой, кажется,
еще пахнущей сосновым лесом. Ряды расходились полукругом, круто ниспадали к
сцене — и, наверное, каждому, кто там сидел, было все хорошо видно, хорошо
слышно.
И насчет акустики Виктор Викторович не ошибся.
Я сам чувствовал, как ясно звучит мой голос, как отчетлива любая
интонация. Ни одно усилие не пропадало зря, ни одно тишайшее вибрато не
оставалось неуслышанным.
И та же акустика сделала совершенно оглушительными аплодисменты, когда я
вслед за "Лючией" и "Солнцем" выдал на полной страсти и честной слезе
"Вернись в Сорренто".
Ряды бушевали.
Асечка украдкой, перелистывая ноты, сморкалась в платочек.
Виктор Викторович, околачивающийся меж кулис (я победно оглянулся на
него), улыбался во весь рот.
Я же в эту минуту окончательно понял, что Мария Леонтьевна ошиблась.
Хотя она и доктор, но ведь бывают, как я слышал, такие отдельные случаи,
когда доктора ошибаются. И вот это был именно такой случай. Она ошиблась.
Наверное, у меня еще не началась мутация. Или же — вот было бы здорово! --
она уже состоялась, минула. Дело в том (об этом я тоже слышал), что бывают
мгновенные мутации: сутки — и уже другой голос. Правда, у меня не появился
Другой голос, он у меня остался прежним — и это было загадочно. Но каких
только чудес не бывает на свете! Во всяком случае, Мария Леонтьевна,
безусловно, ошиблась. Я буду петь. Я пою.
Шуберт. "Аве Мария".
Ровно, сберегая дыхание, я начинаю это тягучее, смиренное, молитвенное
"А-а-а..."
Все идет хорошо. Теперь — верха.
И на первой же верхней ноте произошел "кикс". Голос вдруг сам собой
соскочил, соскользнул, как соскальзывает, соскакивает с бильярдного шара
нацеленный кий — там, кажется, это тоже называется "киксом"...
Я тотчас выправил ноту.
Но Асечка от неожиданности сбилась, аккомпанемент дрогнул.
Я почувствовал, как перехватило горло — его будто сжало железной рукой.
Я напрягся, стараясь разжать эту душащую руку. И разжал. Но в голосе
появилась угрожающая хрипотца.
О, эта проклятая акустика! Теперь она выставляла напоказ, предательски
удваивала, удесятеряла каждую шершавую ворсинку и каждую оголенность в
звуке, каждый сбой и каждый перехват дыхания.
В зале была мертвая тишина. Какая бывает в цирке, когда канатоходец,
черной повязкой закрыв глаза, ощупывает носком невидимую для него проволоку
и делает первый шаг. А под ним нету сетки...
Я чувствовал, как бледнею. Казалось бы, при таком невероятном напряжении
связок, лапряжении всех еще оставшихся сил я должен бы, наоборот,
побагроветь от натуги. Но я знал, что бледнею.
Да. Все-таки я прошел долгую и суровую школу Владимира Константиновича
Наместникова. Там, на спевках, за пюпитром. Это была надежная школа. Она
выручила меня.
Я последним усилием совладал с голосом. Я допел до конца.
Я сорвал голос.
5
Впоследствии я часто думал: а что, если бы не сорвал? Если бы судьба не
столкнула меня с этим гнусным и малокультурным жуликом, если бы я не
повадился ездить на эти "левые" концерты? Если бы я не ослушался нашей
горловички Марии Леонтьевны?
Что бы тогда? Неужто я остался бы при голосе, вернее, обрел новый?
Кто знает? Может, и остался бы и обрел. Всякое бывает. Но теперь, когда
непоправимое случилось, я почему-то все более склоняюсь к мысли: нет, все
равно не было бы. "Не будет. Ничего не будет. Не будет никакого голоса", --
вспоминал я наш с Колькой Бирюковым разговор на Птичьем рынке. "Как это не
будет? Совсем?" — усомнился я тогда. "Ну, останется, конечно...
разговаривать. Тары-бары".
Да. Колька оказался прав. Вот и они, тары-бары.
Между прочим, ведь Колька еще вполне мог выжидать, уповать на лучший
исход — он не срывал голоса, ему просто велели молчать до поры до времени,
и он дисциплинированно молчал. Молчал, как рыба. А сам готовился в бега...
Значит, и он не шибко верил в свое исключительное счастье.
Ну, а если иначе? Если человек беззаветно и несокрушимо уверует: будет,
обязательно будет! Или если он соберется с духом и на какой-то срок просто
выбросит вон из головы эти никчемные гадания: будет — не будет?.. Может,
именно в таких вот случаях судьба оказывается добрее, снисходительней и
вознаграждает человека: на, мол, тебе — за терпение, за веру, держи, не
роняй...
Не знаю.
Могу лишь сказать, забегая вперед, что из всего нашего класса, из всей
нашей голосистой, а теперь замолкшей братии, изо всех нас лишь один
оказался счастливчиком. Запел снова — да как! Именно он оказался тем самым
"одним из тысячи". Но это был не я. Увы. А кто? Секрет покуда.
Один-единственный. Но не я.
И опять подтвердилась правота мудрейшего из мудрых Николая Ивановича
Бирюкова, сказавшего тогда, на Птичьем рынке: "Закон природы".
Закон не обойдешь. На то он и закон.
Но, между прочим, был такой способ. Но об этом уж очень противно
рассказывать.
Да, в старину — еще сто лет назад и раньше. И не у нас, в России, а
там, у них, в Ватикане. Они там делали детям одну мерзкую операцию, после
которой голос уже никогда не менялся. Навсегда сохраняя ангельскую высоту и
ангельский тембр, он делался лишь безмерно сильней. И такие голоса там
ценились дороже золота, потому что каждой церкви хотелось иметь свой
ангельский хор, а в особенности ангелов-солистов. И некоторые из этих
ангелов сделались знаменитыми на весь мир. Они зарабатывали на своих
глотках такие деньги, что, к примеру, один такой ангел, Каффарелли,
позволил себе роскошь купить целое герцогство и сделался герцогом. Вот уж,
небось, задавался он, этот герцог!.. Однако герцогу Каффарелли некому было
оставить свои земли, свой дворец и свой титул; ведь у него не было
герцогини и не могло быть герцогинят.
Теперь, по прошествии времени, я уж куда спокойней перебираю в памяти
эти минувшие события моей жизни.
Но тогда, в те дни, даже страшно вспомнить, что со мной делалось. И что
со мной делали.
Сперва задушевный разговор с директором училища. Потом педсовет. Потом
комсомольское собрание.
Ведь уже в очередной понедельник Мария Леонтьевна все обнаружила своим
ларингоскопом, как она любит выражаться: "Мне в этом зеркальце все
прекрасно видно". А тут еще кто-то из наших интернатских (уж это, прямо
скажем, свинство) наябедничал Владимиру Константиновичу, что я обзавелся
заграничным костюмом, нейлоновой сорочкой и галстуком "линкольн". А няньки,
как выяснилось, доложили начальству, что Прохоров тогда-то и тогда-то
пропадал до поздней ночи.
Отпираться я не стал. Я и так был убит — чего уж убитому отпираться! Я
был совершенно убит.
Я сидел на уроке музыкальной литературы, заслоня лицо ладонями с обеих
сторон, и слушал, что рассказывает учительница. Вернее, делал вид, что
слушаю.
Мне было до крайности обидно. Вчера на собрании все наши ребята
голосовали за строгий выговор с занесением. И Витюха Титаренко, и Марат
Алиев, и все остальные (кроме Гошки Вяземского — он нарочно смылся с
собрания). Не то, чтобы я обиделся на это единогласие. Что ж, виноват,
каюсь — наказывайте, воздавайте сполна, на всю катушку. Хотя можно бы,
конечно, и без занесения.
Но почему никто не взял в расчет, что я и так уже покаран самой тяжкой
карой — лишился голоса? Выговор, ну, тот еще можно со временем снять.
Заслужить прощение. Вернуть доверие. А вот голоса мне уж не вернуть.
Никогда... Я лежу, сраженный наповал, бездыханный, безголосый. Лежу, И уж
Витюхе Титаренко, поскольку он мастер спорта, следовало бы знать, что
лежачего не бьют. А он... Ну, ладно.
Я рассеянно, вполуха внимал тому, что рассказывала преподавательница
музыкальной литературы. Рассказывала она о Бахе.
Я покосился на стену. Как раз в нашем классе висел на стене портрет
Иоганна Себастьяна Баха. Он в расстегнутом камзоле с бронзовыми пуговицами
на обшлагах, в расстегнутой жилетке — дородный такой и важный. Брови
нахмурены, глаза строги. Пышный белый парик венчает голову. В руке нотный
лист, а что там — "Бранденбургский концерт", или знаменитая ре-минорная
Токатта, или "Страсти по Матфею" — не разобрать...
Великий, недосягаемый Бах.
Я на своем веку много играл Баха, Когда совсем маленьким был, играл его
забавную "Волынку" и грустный Менуэт. Позже — баховские инвенции. Потом --
"Хорошо темперированный клавир": прелюдия и фуга, прелюдия и фуга,
тональность за тональностью, страница за страницей...
Я подолгу просиживал за фортепьяно. Даже в ту пору, когда пел — когда я
пел, и был знаменит, и был всеми обласкан, и был счастлив, — я не забывал
фортепьяно, хранил верность этому инструменту, прельстившему меня еще в
детдоме, еще в Липецке.
Игра на фортепьяно обязательна для всех музыкантов. Потому, что этот
инструмент — царь царей. Он общий для всех. В музыкальных училищах, в
консерваториях прямо так и называется предмет: о_б_щ_е_е фортепьяно. И будь
ты хоть скрипач, хоть флейтист, хоть барабанщик, хоть певец, чем бы ты ни
занимался, на кого бы ни учился — ты еще непременно должен играть на
фортепьяно. Обязан! Но кое-кто смотрит на это общее фортепьяно, как на
докуку. Ему неохота. Ему это кажется излишним. На скрипке, допустим, он уже
скоро догонит Ойстраха-отца и Ойстраха-сына, а на фортепьяно — тут он еще
осваивает "Детский альбом"...
Я, между прочим, слыхал, что один чудак из "Гнесинки" нарочно сочинил
"Концерт для общего фортепьяно с оркестром". Там симфонический оркестр
выдает на полной мощи бетховенское "Та-та-та-та-ам! Та-та-та-та-ам!", а
парень, который сидит за роялем, в ответ — одним пальцем; "Во саду ли, в
огороде..."
Но — шутки в сторону — для меня лично фортепьяно всегда было и
святыней и делом. Я много играл. И на протяжении всех лет мне сопутствовал
Бах, То есть бывали у меня и более страстные увлечения, о которых я говорил
и еще расскажу, но при этом неизменно оставался Бах, и я думаю, что это
навсегда.
Так вот, о Бахе. Я прочел о нем все, что нашлось в библиотеке, и знаю о
нем больше того, что спрашивают на экзамене по музыкальной литературе.
И могу, кстати, сообщить, что однажды Иоганн Себастьян Бах тоже получил
выговор. С занесением. Наверняка с занесением, поскольку документ этот
сохранился до наших дней.
Ему тогда было... что-то около семнадцати лет. Совсем еще молодой,
юноша. Он служил церковным органистом в Арнштадте. Ему приходилось
исполнять различные хоралы перед началом проповеди, а затем еще и после
проповеди. Да и сама эта проповедь, бывало, затягивалась на целый час --
разговорится проповедник, не уймешь... И Баху было скучно сидеть, сложа
руки, слушать эти речи. И он приспособился между двумя хоралами бегать в
ближнюю пивнушку: отыграет начало — и туда; пока длится проповедь, вполне
успеваешь вытянуть кружечку, поговорить с дружками; а как проповедь
подходит к концу, он опять на месте, за органом, опять — хорал...
И какой-то поганец донес об этом церковному начальству. Может, из тех же
дружков.
А тут еще он, Иоганн Себастьян Бах (ведь совсем молодой был!) привел
как-то ночью в церковь одну девушку и там ей сыграл на органе свои ранние
сочинения. А куда же ему было ее вести? Дома у него не то что органа, а
даже собственного клавесина не имелось — на чем бы он ей мог сыграть? Ведь
хотелось, наверное, показать свой талант? Ну, что тут зазорного?..
И опять об этом донесли начальству.
Баха вызвали на церковный совет и там объявили ему выговор. За то, что в
пивнушку бегал, и за то, что приводил ночью в церковь "постороннюю
девушку". (Так прямо и сказано в этом документе.) Постороннюю!.. А она, эта
девушка, Мария-Барбара, была его кузиной. И он на ней вскоре женился. А
потом она, бедняжка, умерла. Но выговор так и остался, по сей день...
Да что там начальство, дружки! Его, Баха, собственные дети — и те под
конец его жизни стали насмехаться над своим престарелым отцом, хотя он и
вывел их в люди, сделал приличными музыкантами, даже композиторами. Они
насмехались над своим родителем, называли его "старым париком", хвастались,
будто сами они в сто раз гениальнее отца...
Великий, недосягаемый Бах!
А его не успели схоронить, как тут же благодарные сограждане решили
проложить через кладбище дорогу, сровняли могилу с землей, замостили
булыжником — так до сих пор никто и не знает, где покоится Иоганн
Себастьян Бах...
Я еще плотней загораживаю лицо ладонями. Потому что чувствую, как на мои
глаза навертываются слезы.
Мне очень жалко его, Баха.
— Да не надо, — сказал Гошка.
— Почему?
— Ну, так...
— А почему?
— Говорю: не надо.
Вот еще новости.
Мы стояли с ним, с Гошкой Вяземским, подле станции метро. И я выпрашивал
у него две копейки: мне было совершенно необходимо позвонить по
телефону-автомату, однако у меня как на грех не имелось двухкопеечной
монеты (был двугривенный, был даже полтинник, но двух копеек не было). А
Гошка не давал, хмурился, отворачивал лицо и все твердил: "Не надо".
Между тем звонок этот был необходим. Позарез.
Уже прошла целая неделя, как я не видел Майку. Сперва мне самому было не
до нее: педсовет, собрание. Потом я несколько дней подряд звонил ей домой,
и как-то так получалось, что всякий раз ее не было дома: то она в
библиотеке, то в театре (без меня!). Об этом мне исправно и вежливо
сообщала ее мама, когда я звонил. И у меня зародилось подозрение, что это
именно она, мама Вяземская, узнав про то, как меня разбирали на педсовете и
собрании, решила оградить свою дочь... Вообще мне эта мама не внушала
доверия. Я ее терпел только потому, что она была матерью Майки и Гошки.
Майки, которую я любил, и Гошки, с которым я дружил....
Три дня подряд я не мог дозвониться Майке. Всякий раз к телефону
подходила мамаша.
И сегодня я дерзнул на хитрость.
Я решил воспользоваться Гошкиной помощью. А он не только остался
равнодушным к моей идее, но даже уверял, что у него нету этих несчастных
двух копеек.
— Жмотничаешь, да? — рассердился я и протянул ему свой тяжеловесный
полтинник. — Бери.
Но тут и Гошка страшно рассердился. Он вывернул наизнанку карман, выгреб
оттуда белую и желтую мелочь, встряхнул, обнаружил двухкопеечную монету и
зашагал к стеклянной шеренге автоматов.
Мы втиснулись вдвоем в телефонную будку.
Гошка набрал номер.
— Мама? Это я... Что? Скоро приду. Майка дома? Поэови-ка.
И поспешно сунул трубку мне.
— А? — тотчас отозвалась трубка беззаботным Майкиным голосом.
— Здравствуй, — сказал я.
— Что? Кто это?..
— Это я. Здравствуй, — повторил я, улыбаясь трубке.
Трубка затаилась. Потом ответила тихо:
— Здравствуй.
Да, судя по всему, Майка сильно побаивалась своей мамаши.
— Здравствуй, — сказал я еще раз. — Когда и где?
У нас ведь с Майкой подобные разговоры были коротки: когда и где. Без
лишних слов. Остальные слова — при встрече.
— Я не знаю... — Голос в трубке сделался еще тише и настороженней.
— Сегодня, — предложил я наиболее желанный для меня срок. — На
Маяковке.
— Сегодня я не могу. У меня уроков много. Будет контрольная.
— Завтра, — не пал духом я. — Завтра. Там же.
— Завтра я тоже не могу, — вздохнула трубка. — Я... мы с мамой идем к
портнихе.
— А послезавтра? — с надеждой спросил я.
— Послезавтра? — Майкин голос в трубке зазвучал уверенней. --
Послезавтра я никак не могу. Это будет суббота, а в субботу я иду в Дом
кино. Одна девочка достала билеты: всего два билета — себе и мне.
Да. Жалко, что всего два.
— Значит, в воскресенье? — сказал я уныло, потому что до воскресенья
оставалась целая вечность.
— В воскресенье к нам придут гости, — сообщила Майка, — Нет, я не
смогу.
— А когда же? — совсем уж удивился я этому злосчастному стечению
обстоятельств. — Когда?
— Не знаю...
После этих странных слов трубка совсем замолкла. В ней было слышно
только дыхание. Майкино дыхание.
— Майка! — позвал я.
И тогда в трубке задолдонили короткие прерывистые гудки.
Только сейчас, в недоумении отстраняя трубку, я увидел, что Гошки
Вяземского уже не было в кабине. Он стоял за стеклом, снаружи. Когда он
успел выйти? И почему я этого не заметил? И отчего бы ему отсюда
выскакивать?
Не хотел подслушивать чужой разговор? Или он не м_о_г его слушать?..
Я покинул будку.
Гошка смотрел на меня неодобрительно, хмуро и чуточку жалостливо.
— Ну? Говорил же...
— Что?
— Я говорил: не надо.
Да. Говорил.
— Мамаша, значит? — спросил я, сощурясь.
— При чем здесь мама! — Он грозно надвинулся на меня. — Она здесь ни
при чем. И ты — не смей... Она только в одном виновата, что говорила,
будто дома нет. А ее Майка заставляла врать. Понял? Вот и все. Теперь ты
все знаешь.
— А... почему? — спросил я.
Я задал этот вопрос машинально. Мне вовсе не нужно было ответа. Мне
вдруг, в одну секунду, все на свете сделалось совершенно безразличным.
Гошка помялся, потом сказал небрежно:
— Новая у нее дурость. Появился там какой-то... задохлик. Шахматист.
Но вдруг оживился:
— С Тиграном Петросяном — ничья. Во Дворце пионеров, на сорока досках.
Представляешь, ничья! В пятнадцать лет — ничья с Петросяном...
— Пока, — сказал я.
И пошел.
— Женька...
Он догнал меня.
— Женька, я сегодня собираюсь в одну компашку. Магнитофон там
колоссальный — "Грюндиг". Послушаем, потанцуем... а?
— Пока.
Я пересек площадь.
За склизкой от дождя оградой зоопарка стояли голые деревья. Аллеи,
огибающие пруд, обычно такие людные и шумные, сейчас были пусты. Да и сам
этот пруд будто вымер, лишь пара лебедей лениво плавала вокруг дощатого
домика, а поодаль, на берегу, зябко отряхивались утки. Остальных птиц уже
попрятали в помещения, чтобы они не простудились. Да и этим — лебедям,
кряквам — по нормальным законам их жизни, наверное, уж давно полагалось бы
отлететь в теплые края. Но они, конечно, никуда не улетали: или привыкли
зимовать тут, или, как я слышал, им на всякий случай подрезают крылья,
чтобы не сбежали.
Зато, как всегда в осеннюю пору, заметно прибыло другого населения, не
обозначенного на табличках, а добровольно, по своей охоте обживающего
зоопарк: ветки деревьев были черны от сидящего на них горластого воронья, а
на слякотных дорожках шевелились воробьиные стаи...
Да, зима на носу. Еще одна зима. Зима.
А у ворот зоопарка стояла лоточница в белом халате, надетом поверх
пальто, и торговала мороженым.
Она тут стояла вечно: и летом, и зимой, и весной, и осенью. Торговала
мороженым.
Но, странное дело, все эти минувшие годы я как бы не замечал ее. Я
несколько раз в день проходил мимо, н
...Закладка в соц.сетях
