Жанр: Детская
Мальчики
...бимые песни: "Лучше нету того цвету", "Ходит по полю
девчонка", "Шаланды, полные кефали...".
И покуда я пел эти песни, Владимир Константинович то улыбался, то
хмурился. Но больше улыбался. И слушал.
— А еще, — сказал я, помявшись, — можно я спою одну песню? Только...
— Разумеется, — кивнул представитель.
— Какую? — встревожилась Вера Ивановна.
— Только... эту песню по радио не дяденька поет, а тетенька... — Я
смутился, сообщив об этом. Кроме того, я знал песню не до конца, а лишь
самое начало. Но мне очень нравилась эта песня,
— Пожалуйста, — разрешил представитель.
Я отступил еще на два шага. Сглотнул комок в горле, потому что, едва я
вспоминал эту песню, мне вдруг делалось грустно. Это была довольно грустная
песня.
В ясный день желанный
Пройдет и наше горе.
Мы увидим в дали туманной
Дымок, вот там, на море...
Мне всегда, когда я слушал и пел эту песню, так ясно представлялось
море, которого я никогда не видел, и этот дымок, этот корабль, которого я
тоже нигде не видел, кроме как в кино, и еще мне представлялась какая-то
очень красивая тетенька, которая стоит на берегу и ждет-дожидается, покуда
появится корабль... И я догадывался, что ничего она не дождется.
Я уж говорил, что не знал до конца этой песни, я знал только начало. Но
мне и не пришлось бы ее допеть.
Потому что, едва я пропел самое начало, этот представитель, Владимир
Константинович, вдруг снял свои очки, вытащил из кармана платок и стал им
утирать глаза: они у него покраснели, заслезились. Наверное, от этой песни
ему стало так же грустно, как обычно делалось мне.
— Это "Чио-Чио-Сан", — сказала Роза Михайловна Вере Ивановне.
У Веры Ивановны глаза были спокойные. Она теперь успокоилась, Она,
должно быть, вначале боялась, что я спою что-нибудь слышанное невзначай на
улице.
Но тем дело не кончилось.
— Так! — весело сказал Владимир Константинович и снова водрузил на нос
очки. — Так. А теперь, Женя, поди-ка сюда...
Он направился к пианино и сел на вертящуюся табуретку, которую поспешно
уступила ему Роза Михайловна. Ишь ты, значит, этот представитель умел
играть на пианино! Я еще никогда не видел представителей, которые умели бы
играть на пианино.
— Женя, я сейчас сыграю мелодию. А потом ты прохлопай ее ладонями.
Он сыграл.
Я прохлопал.
Он еще сыграл, что-то другое. Я и другое прохлопал. Вот уж чепуха.
Ничего нет легче. Ладушки-ладушки,
— Хорошо, — сказал Владимир Константинович. — Теперь я нажму клавишу,
а ты пропой этот звук.
Он нажал. Я пропел. Тогда он нажал другую, повыше. Я заголосил выше. Он
— еще выше. И я еще выше...
— Неверно! — вдруг закричал представитель и сверкнул очками: — Не
так!
— Так, — ответил я ему.
— Нет!
— Да.
Не больно-то я испугался. На нас, детдомовских, вообще кричать не
разрешается. За это и попасть может, будь ты хоть какой представитель,
— Хорошо, я сыграю еще раз, — сказал Владимир Константинович. --
Слушай внимательно...
Он нажал. И вдруг, склонясь, стал ожесточенно тыкать пальцем в эту
черную клавишу. Кажется, он опять страшно рассердился. Но похоже, что
теперь не на меня. Потому что, круто вертанувшись на табуретке, он
воззрился уже на Розу Михайловну с Верой Ивановной:
— Скажите, пожалуйста, сколько лет назад вы приглашали настройщика?
— Видите ли, у нас по смете... — начала Вера Ивановна. Но, взглянув на
меня, прервала свою мысль: — Мальчик может идти?
— Да, — ответил представитель.
— Иди, Женя, — сказала Вера Ивановна.
А я и так уже давно прислушивался к тому, как за окошком, во дворе, орут
и визжат ребята. У них там, судя по всему, было весело. Не то что здесь.
— До свиданья, — сказал я представителю.
И побежал к своим.
Но поздно вечером, когда мы все ложились спать, и разделись уже, и
залезли под одеяла, в комнату вбежала вдруг наша нянечка, няня Дуня,
запыханная вся, раскрасневшаяся: она хоть и молодая была, няня Дуня, но
довольно толстая.
— Прохоров Женя... Тебя Вера Ивановна зовет. Быстро, быстренько!
Пришлось мне снова одеваться.
Петька Заваруха, который надо мной спал, на втором этаже — у нас
двухэтажные были кровати, — свесился оттуда, со второго этажа, спросил с
любопытством:
— Зачем тебя, а? Ты чего натворил?
— Не знаю...
Я и впрямь не знал, зачем. Вроде бы я ничего такого не натворил. Может
быть, за то, что я нынче невежливо спорил с этим представителем?
В коридоре было темно.
Но под дверью, что вела в кабинет заведующей, лежала полоска желтого
света. И еще одна тоненькая полоска вырывалась из-за самой двери, которая
была неплотно притворена.
И когда я подошел к этой двери и остановился в некоторой робости, я
услышал голоса там, за дверью:
— ... о человеческой судьбе. И я не вижу в том, что вы рассказали,
никакой гарантии...
Это был голос Веры Ивановны.
— Стопроцентных гарантий вообще не бывает.
Это был голос представителя. Значит, он еще не уехал.
Я стоял под дверью. Я слушал, сильно робея и ничегошеньки не понимая. Я
и слов-то таких не знал и не мог тогда знать: гарантия, проценты... А коли
не знал, то как же мог их запомнить и пересказывать теперь весь этот
непонятный для меня разговор? Может быть, я привираю, сочиняю? И уж не
сочинил ли я тем же способом всю эту занятную историю? Может, я и про
собаку сочинил? И про мою граммофонную пластинку? Мы ведь, детдомовские,
горазды сочинять...
Нет. Не сочиняю. Не вру. Все это было на самом деле.
Однако в эти нынешние неполные семнадцать лет многое, конечно, уже
позабылось, просто выскочило из головы: нельзя же помнить минута за минутой
каждый свой прожитый час, каждое сказанное тобой и слышанное тобой слово --
ни в одну память такое не втиснется.
Поэтому я должен признаться заранее, что, может быть, и этот вечерний
разговор, который я слышал, стоя под дверью, и другие, еще не состоявшиеся,
еще даже не начатые разговоры я буду пересказывать так, как нынче они мне
представляются и слышатся.
Ведь с тех пор я немного поумнел. Умудрился чуточку.
И я вполне могу себе представить, что именно сказал бы я в тот решающий
вечер, будь я на месте Веры Ивановны. И равным образом хорошо представляю
себе, что ответил бы я на доводы нашей заведующей, будь я на месте
Владимира Константиновича Наместникова.
— Стопроцентных гарантий вообще не бывает, — ответил он.
— Ну, знаете ли... — вздохнула Вера Ивановна. — Можно сказать с
уверенностью, что из него всегда получится хороший слесарь, электрик, может
быть, потом инженер. А в вашей области... Владимир Константинович, я давно
работаю в системе образования. И помню случаи, среди старших: вообразили о
себе невесть что или соблазнил их кто-то — полетели, понеслись... И только
крылышки обожгли.
— Не спорю. Чаще всего так и случается.
Скрежетнули ножки стула, раздались шаги. Вероятно, гость встал и теперь
прохаживался по кабинету из угла в угол.
— Но поймите, любезная Вера Ивановна, поймите. Талант — это такая
редкость! Едва ли не редчайшее изо всего, что есть на свете. И упустить
его, потерять — это преступление. А здесь — явное чудо...
Мне вдруг сделалось очень неловко. Хотя я и был маленький, но уже знал,
что подслушивать стыдно.
Поэтому я постучал в дверь и вошел. Сказал:
— Здравствуйте.
Вера Ивановна сидела за письменным столом, А представитель, Владимир
Константинович, направился прямо ко мне, положил на мое плечо руку;
— Женя, ты хочешь научиться петь?
Вот еще новости. Я даже обиделся:
— А разве я не умею петь?
— Нет, — сказал он. И повторил: — Конечно, нет!
Я взглянул на Веру Ивановну, ища у нее защиты от этой ужасной
несправедливости.
Но наша заведующая сидела сейчас, опустив голову, не смотрела на меня.
Будто она нарочно избегала моего взгляда.
— Ты поедешь в Москву. И будешь учиться в хоровом училище, — продолжал
Владимир Константинович, по-прежнему держась за мое плечо своими цепкими
пальцами. — Ты будешь петь в настоящем хоре. В Москве. Тысячи мальчиков
хотят поступить в наше училище, но...
Он говорил еще что-то, чего я сейчас не упомню.
Но, кажется, я ничего больше не слушал, ни о чем не думал, потому что
услыхал одно: "В Москве..."
Впрочем, нет. Кое-какие соображения у меня тогда появились. Кое о чем я
успел подумать, выдвинул некоторые условия. Я спросил:
— А Тиунова Саша поедет? Вы ее тоже возьмете?
Владимир Константинович с сожалением развел руками:
— Это невозможно. У нас учатся только мальчики. Это Хор мальчиков.
Понятно.
— А ваши мальчики сильно дерутся?
Он снял руку с моего плеча, потер свой обширный лоб и, вздохнув,
ответил:
— Бывает.
3
Перво-наперво меня изолировали от общества. От общества, в котором я жил
и рос с тех пор, как себя помню.
На следующее же утро няня Дуня взяла меня за руку и увела к себе домой,
потому что именно ей, няне Дуне, было поручено отвезти меня в Москву, а
перед этим подготовить должным образом к отъезду.
Няня Дуня мне объяснила, что я должен пройти карантин. Так велел,
дескать, профессор. Оказывается, этот представитель, Владимир
Константинович Наместников, был еще и профессором. И он, уезжая,
потребовал, чтобы я прошел карантин, хотя в нашем детском доме тогда никто
не болел и я сам не болел, но кто мог перечить профессору?..
Няня Дуня взяла меня за руку, а под мышкой у нее был какой-то сверток, и
повела меня к себе домой. Жила она на самом краю города, в избушке на
курьих ножках.
И там я провел целых три дня, изнывая от скуки, потому что сразу же
затосковал по своим детдомовским приятелям, и вообще в детдоме было куда
веселей, чем здесь.
Моя скука была нарушена только однажды.
Как-то, на ночь глядя, в избушку к няне Дуне заявился гость: солдат в
погонах, фуражке и огромных сапогах. Он к тому же, мне показалось, был
немного пьяный: от него сразу по всей комнате запахло, а в кармане его
шаровар тоже что-то топырилось и побулькивало.
Няня Дуня сначала очень испугалась, когда пришел этот солдат, и все
старалась загородить его от моих глаз, все пыталась вытолкнуть его за
дверь. Но солдат не поддавался и громко выражал свое недовольство тем, что
его так плохо встречают. Тогда няня Дуня сама рассердилась, шепотом
заругалась на солдата, посулила ему, что вообще его больше ни в кои веки
сюда не пустит. А когда и эта угроза не поколебала бравого солдата, няня
Дуня показала на меня и произнесла магическое слово "карантин". Вот тут-то
солдат сразу же унялся, отдал честь и, повернувшись кру-гом, вывалился за
дверь.
А назавтра мы с няней Дуней приехали на вокзал.
Здесь меня ждала приятная неожиданность. Невзирая на карантин, меня
пришли провожать.
Пришла сама Вера Ивановна, заведующая нашим детским домом, а с нею была
Тиунова Саша. Уж не знаю, почему Вера Ивановна привела именно Сашу Тиунову,
может быть, она вспомнила, как я упрашивал профессора Наместникова, чтобы
эту девочку тоже взяли в Хор мальчиков.
Вера Ивановна достала из своей сумки большую коробку конфет,
перевязанную лентой, и вручила эту коробку мне.
А Тиунова Саша вынула из кармана платочек с вышивкой в уголке и каемкой.
— Это тебе на память, — сказала она. — Это я сама вышивала.
— До свиданья, Женя, — сказала Вера Ивановна. — Веди себя хорошо. И
не забывай свой родной коллектив.
Потом мы с няней Дуней залезли в вагон, помахали им из окошка, поезд
тронулся, и Вера Ивановна, Саша Тиунова, вокзал, весь этот зеленый город
Липецк, где я жил да был, — все это поползло вбок и скрылось из глаз...
Вообще-то я имел намерение всю ночь смотреть в окно: ведь я впервые с
тех пор, как себя помнил, ехал в поезде и мог взглянуть на мир.
Но был уже поздний вечер. За окошком стало совсем темно. Только изредка
проносились мимо фонари.
Мне захотелось спать. И я заснул.
А утром уже была Москва.
Какая она была?
Признаться, я и по сей день не могу избавиться от того самого первого и
ошеломляющего впечатления, которым меня одарила столица.
Дело в том, что она оказалась под землей.
Едва мы с няней Дуней вышли из поезда, нас подхватил крутой гомонящий
людской поток и понес. Куда?..
У няни Дуни в руке была бумажка, на которой значился адрес того места,
куда нам надлежало явиться, и она, няня Дуня, заслоняя меня своим широким
телом от прущей толпы, от грузных чемоданов, норовящих садануть меня прямо
по голове, все пыталась остановить кого-либо: "Дяденька... Тетенька..." --
но никто ей не отвечал, никто и не взглянул на эту бумажку, а только
подталкивали нас в общем для всех направлении. И, как выяснилось вскоре,
это и было самым надежным и верным ответом.
Лишь несколько минут я видел над собой клочок синего неба, а потом оно
исчезло.
Мы очутились в метро.
Тут няня Дуня снова (она ведь тоже впервые приехала в Москву) попыталась
сделать кое-какие уточнения по бумажке, но ее лишь подталкивали к кассе,
потом к перилам, а потом к диковинной лестнице, где ты стоишь, а она сама
бежит под уклон.
Уже внизу няня Дуня, вспотевшая и растерянная, обратилась к гражданину,
который среди всей этой сутолоки спокойно сидел на лавке и читал газету:
— Дяденька, нам надо на станцию "Краснопресненская". С какой стороны
садиться, а?
— "Краснопресненская"? — переспросил дяденька. — С этой стороны. --
Но, как только мы двинулись в указанном направлении, он сказал нам вслед:
— А можно и с той. Одинаково. Кольцо.
— Тьфу! — отблагодарила его няня Дуня и поволокла меня к поезду.
Потом мы долго мчались по темному подземелью.
Я слегка испугался, я не мог понять, как же в такой кромешной тьме
машинист находит дорогу — вдруг он свернет не туда, куда нужно, вдруг
заблудится впотьмах, заедет туда, откуда и выхода нет?..
Но через какие-то промежутки времени поезд сбавлял ход, и мы оказывались
на ярко освещенной станции. Вроде той же, где садились, но на другой: там
были другого вида стены, другого цвета украшения. Люди с чемоданами
вываливались плотной гурьбой из дверей, а им на смену вваливалась другая
гурьба с такими же точно чемоданами.
И опять мчался поезд в темноте. И опять замедлял ход. И опять люди с
чемоданами шли стенка на стенку.
Уже впоследствии, когда я прожил в Москве немало лет, вдоволь покатался
на метро, привык самостоятельно и безошибочно выбирать кратчайший путь в
подземных лабиринтах и, конечно же, как и все, оценил удобства и блага
этого вида сообщения, я все равно не мог избавиться от мысли, что сначала
было метро, а потом уж на нем, как на подставке, как на мраморном
фундаменте, построили ту Москву, что снаружи: и Кремль, и Большой театр, и
Новодевичий монастырь, и памятник Пушкину, и Планетарий, — но вначале было
метро...
А няня Дуня зря волновалась. Потому что все оказалось совершенно
правильно. Была права толпа, затолкавшая нас в подземелье, был прав
дяденька с газетой, заявивший, что все равно, с какой стороны садиться. Это
подтвердил трубный голос, раздавшийся в вагоне:
— Станция "Краснопресненская"!
Она-то нам и требовалась.
Мы поднялись по эскалатору и очутились на шумном перекрестке улиц.
Мчались автомобили. Ползли троллейбусы. Скрежетали трамваи. Свистели
милиционеры. Сновали прохожие.
Значит, это и есть Москва? Я оглянулся...
И ахнул.
Подле станции метро вознеслась каменная гора. Она была отчаянно высока,
и острые пики, стремящиеся в небо, еще больше подчеркивали эту высоту. И
она, гора, была вместе с тем чудовищно громоздка — с предгорьями,
перевалами, отрогами. И она, эта гора, была домом. Окошки, окошки,
бесчисленное множество окошек... Наверное, в один такой дом можно было бы
вселить целый Липецк!
Я сравнил высоту этого дома-горы с глубиной того подземелья, откуда мы
только что выбрались, и у меня вдруг закружилась голова, я ухватился за
руку няни Дуни...
— Ох, бедный ты мой! — воскликнула няня Дуня. — Ведь еще и не кушал с
утра, не завтракал, дитятко... С этой Москвой скаженной!
По счастью, тут же рядом, близ метро, тетка с корзиной торговала
пирожками. Няня Дуня купила пирожков, горячих, маслянистых, золотистых, они
оказались так вкусны, что мы их разом проглотили и губы облизали. Прелесть,
что за пирожки в Москве!
Подкрепившись, мы уже без особого труда отыскали по записке то, что нам
было нужно.
Большая Грузинская улица, дом 4/6.
За чугунной оградой росли густые тополя, и за ними едва проглядывал
двухэтажный старинный дом. Придет черед, я еще расскажу подробней об этом
доме, где мне довелось провести десять лет своей жизни.
Но это после. Покуда же выяснилось, что нам нужно вовсе не сюда, не в
этот красивый дом, В этом доме дети только учились. А жили совсем в другом
месте — на Красной Пресне.
Мое долгожданное прибытие отметили в какой-то книге и велели топать на
Пресню. Мы и потопали.
Слава богу, это оказалось неподалеку. Миновав двор обшарпанного здания,
мы отыскали черный ход (нам так и сказали: "с черного хода"), а он и впрямь
был черным — темнотища, хоть глаз выколи, поднялись на второй этаж,
открыли дверь и очутились в коридоре, стены которого были окрашены тусклой
масляной краской.
Навстречу нам вышла пожилая женщина в синем халате — то ли уборщица, то
ли нянечка, — равнодушно справилась:
— Новенький?
— Да, новенькие мы, — подтвердила няня Дуня. — Вот привезла вам.
— Ну-ну, — вздохнула старушка. — Звать-то как?
— Женя. Он у нас хороший мальчик, Женечка. Послушный.
— Они у нас тут все хорошие, — согласилась старушка. И зачем-то взяла
в руки прислоненную к стенке швабру. — Они у нас тут все послушные.
— А можно... — робко начала няня Дуня. — Мне бы взглянуть хоть одним
глазком, где он жить будет? Где спать будет?
— Загляни. Вон дверь.
Мы с няней Дуней подошли к указанной двери, приоткрыли ее.
— Мамочки!.. — тихо изумилась няня Дуня.
За дверью оказалась такая огромная комната, какой я еще не видал в своей
жизни. Однако, несмотря на громадные свои размеры, эта комната казалась все
же очень тесной, потому что она была сплошь — из конца в конец --
уставлена железными койками. Их тут было, наверное, сто. (Я уж признавался,
что далее ста в ту пору я еще не умел считать, и если было очень много --
значит, сто.) Вот их и было тут сто — одинаковых, аккуратно заправленных
коек. Но все они были сейчас пусты. И вся эта огромная комната была пуста.
Впрочем, нет: в самом дальнем углу виднелись чья-то голова и чьи-то ноги.
— Мамочки, — повторила няня Дуня, — да это же хуже нашего... — Но
она тотчас припечатала ладонью собственный рот, и я так и не понял, что она
хотела сказать.
— Ну, милая, досвиданькайся со своим парнем, — распорядилась старушка.
— Тут чужим нельзя долго.
— Какая же я ему чужая? — возмутилась няня Дуня и заплакала. — Один
ведь остается, дитятко....
— Оди-ин! Кабы один, а то их тут целая рота. Как все разом заведутся --
хоть сбежи... А чужим тут задерживаться не велено.
Что ж, пришлось нам прощаться.
И на прощание няня Дуня вынула из торбы, отдала мне ту большую коробку
конфет, что принесла на вокзал Вера Ивановна. А еще — тихонечко, секретно
— положила мне в карман пятирублевку. Старую, конечно, какие они были
тогда. Когда они еще были пять рублей, а не пятьдесят копеек.
— Звать?
Я сказал.
— Фамилия?
Я сказал.
— Откудова?
Я сказал.
— Та-ак... Подойди, Прохоров.
Я подошел.
— Рад, очень рад. — Он протянул мне два пальца. — Будем знакомы. --
Он лежал на своей койке поверх одеяла, притом в ботинках, закинув ногу на
ногу.
Я уж говорил, что когда мы с няней Дуней заглянули в комнату, где мне
теперь предстояло жить, то в самом ее отдаленном конце заметили чью-то
голову и чьи-то ноги.
Так вот, при ближайшем рассмотрении выяснилось, что голова и ноги
принадлежали разным владельцам. Голова принадлежала мальчику, сидящему на
кровати, — это был очень маленький, очень смуглый, очень черноглазый,
очень испуганный мальчик, по всей вероятности, тоже новичок. А ноги
принадлежали тому, который лежал на кровати в ботинках.
Здоровущему дылде.
У дылды, конечно, тоже была голова. Было широкое, скуластое лицо, и
вдобавок к нему уши лопухами, так что все лицо его поперек занимало гораздо
больше места, чем если мерить ото лба к подбородку. А уж когда на лице
появлялась улыбка...
— Что это у тебя под мышкой, Прохоров?
— Конфеты, — сказал я.
— Ах, конфеты. И, небось, шоколадные?
Дылда одним махом перенес ноги на пол. И завращал глазами:
— А известно ли вам, молодой человек, что шоколад вреден для голосовых
связок? Вы зачем приехали сюда — учиться пению или поедать шоколад?
Я стоял ни жив ни мертв.
— Подать сюда эту мерзость!..
Я подал.
Он сноровисто потянул тесемку, раскрыл коробку, запустил туда пятерню и
отправил сразу целую горсть конфет в свой широченный рот.
Скулы его заходили ходуном, глаза зажмурились, будто у кота, а пальцы
продолжали рыться в коробке.
— Эт-то еще что такое?.. Бутылочка? С ликером? Пе-да-гогика!
Он, клацнув зубами, расколол шоколадную бутылочку и заглотал ее.
Через несколько мгновений в коробке осталось лишь несколько самых
невзрачных конфет. Но он, наверное, уже больше не мог. Оттолкнул коробку.
— Угощайтесь... Но чтоб это было в последний раз!
А сам снова отвалился на подушку, протянул ноги, погладил живот.
— Маратик, — тихо и жалобно обратился он к черноглазому мальчику, --
принеси водички. Там, в коридоре, бачок. И стаканчик там...
Черноглазый мальчик покорно направился к двери.
— А тебя самого как зовут? — набравшись смелости, спросил я. Ведь
состоявшееся знакомство было еще необоюдным.
— Зови меня просто, по-дружески: Николай Иванович. Николай Иванович
Бирюков.
— А ты в каком классе?
— В четвертом, — ответил дылда. — В четвертый перешел.
Тогда меня нисколько не удивило, не озадачило, не рассмешило то, что
дылда, величавший себя Николаем Ивановичем, всего-навсего, оказывается,
перешел в четвертый класс и был, таким образом, лишь тремя годами старше
меня. Теперь, конечно, я бы посмеялся, а тогда — вовсе нет. Ведь эта
разница ничего не значит лишь для людей взрослых и для тех, кто уже метит
во взрослые. А у детей это очень значительная и наглядная разница. Так,
ученику второго класса любой первоклассник представляется ничтожной
букашкой, мелкотой. А в глазах того же первоклассника ученик четвертого
класса — это уже огромный и всесильный мужичище, грозный обидчик либо
надежный заступник.
И я тогда еще не знал, кем он для меня окажется — обидчиком или
заступником, вот этот широкоскулый дылда, съевший мои конфеты.
— А ты... тоже поешь? — спросил я.
— Что-о?
Николай Иванович Бирюков снова вскочил с постели и опять завращал
глазами:
— Как ты сказал? "Тоже"?.. А кто здесь еще поет, кроме Николая
Бирюкова? Николай Бирюков — первый дискант, первый солист хора! Когда
Бирюков берет си второй октавы...
Он стал в позу, раздул ноздри, потянул воздух, открыл рот...
И тотчас раздался совершенно безобразный, режущий ухо, пронзительный
звук.
Я вздрогнул.
Но все же уловил, что этот жуткий крик вырвался не из горла Николая
Бирюкова, а из окна — оно было распахнуто настежь.
— Кто это?
— Это? — Бирюков бросился к окну, повис на подоконнике. — Это розовый
фламинго.
— Какой фламинго? — удивился я и тоже стал карабкаться на подоконник.
— Розовый.
— Почему?
— Вот чудак! У нас же здесь зоопарк.
Он подсадил меня.
Прямо под окном, в сотне шагов, за бетонным забором, за густым заслоном
деревьев виднелась голубизна воды.
И было видно отсюда, как по всему зеркалу пруда — вдоль и поперек,
стаями и поодиночке, поспешно и неторопливо — плыли птицы. Белые, черные,
синие, зеленые, розовые. Птицы ныряли, били крыльями, галдели, пищали,
свистели, крякали — и вот снова пронзительный, резкий звук перекрыл этот
галдеж...
— Розовый фламинго! — восхищенно повторил мой сосед. — Во дает!
— Я никогда еще не был в зоопарке.
— Совсем никогда?
— Совсем.
— А пети-мети есть?
— Какие... пети?
— Ну, которые мети...
— А-а, — догадался я и вынул из кармана пятирублевку. — Есть.
— Так за чем же дело стало! — воскликнул Николай Иванович, соскакивая
на пол. Он взял из моих рук бумажку, подозрительно глянул на меня: --
Откуда дровишки?
— Няня дала. Няня Дуня.
— Ах, няня? Ах, Дуня? — очень обрадовался Николай Иванович и, присев
на корточки, стал поочередно выбрасывать свои башмачищи. "Ах, Дуня ты,
Дуня..." — напевал он при этом,
Подумаешь. Я бы тоже так смог.
— Мы идем в зоопарк, — решительно заявил он. — Дети, любите животных,
они ваши предки!
Дверь отворилась, и Маратик появился в комнате. Он нес граненый стакан,
стараясь не расплескать, скосив на него свои черные глаза.
— Благодарю. — Николай Иванович, запрокинув голову, единым духом выпил
воду. А оставшиеся капли, оттянув на затылке рубашку Маратика, вытряс ему
за шиворот.
Мы бродили по зоопарку целых три часа.
Мы видели слонов — большого слона и маленького слоненка. Видели белых
медведей — за каменной оградой, утыканной железными зубьями, в глубокой
ямине; один там нырял в озерко, а потом выныривал, отдуваясь и фыркая,
другой же баловался на бережку — мял и грыз автомобильную шину. Потом мы
видели бегемота, но не всего бегемота, а только его глаза, которые
помещались на шишечках, тор
...Закладка в соц.сетях
