Жанр: Детская
Президент каменного острова 1-2.
...возмутимым? С того самого вечера, когда он увидел, как Алена садилась в машину
Бориса, он не находил себе места. Вот уже две недели Сорока боролся сам с собой
- вернее, с ревностью, которая будто огнем опалила его. Ведь он когда-то, еще
весной, растолковывал Гарику, что-де ревность - низкое, животное чувство... Как же
так случилось, что его тоже не минула чаша сия? Он долго не мог заснуть, из
головы не шли Алена и Борис... И ночью во сне Сорока ревновал Алену, мучился из-за
нее, страдал... А вот сейчас она требует, чтобы он признался ей в этом. Нет,
такого она не дождется от него!
Наверное, для того, чтобы успокоиться, Алена достала из сумки коробочку
для подкраски ресниц, губную помаду. Летом в Островитине она, кажется, лишь один
раз воспользовалась косметикой, а вот в Ленинграде стала краситься... "Чтобы
понравиться Борису..." - зашевелилась в голове недостойная мыслишка, и он ее тут
же с негодованием отогнал прочь.
- Довел меня до слез, - обиженно проговорила Алена, проводя бледно-розовой
помадой по своим и так ярким губам.
- Я? - изумился Сорока.
- Да, тебя, пожалуй, не в чем упрекнуть, - сказала она и с любопытством
посмотрела ему в глаза. - А это плохо, Тима. Ты - как та самая стена, от которой
отскакивает горох. Скажи: ты хоть раз с кем-нибудь серьезно поругался?
- Я только этим и занимаюсь, - рассмеялся он.
- Ты умеешь ругаться? - округлила она глаза.
- Еще как!
- Тима, милый, поругайся, пожалуйста, со мной, а? - ласково затеребила она
его руку. - Обзови меня как-нибудь, можешь даже тихонько стукнуть... Правда, ты
тихонько не умеешь! Почему ты не спросишь про Бориса?
- Я и так все знаю, - сказал он.
- Что ты знаешь? - снова вспыхнула она. - Неужели я такая примитивная, что
можно предугадать мои чувства, поступки?
- Именно потому, что ты не примитивная. Я знаю, что ты не совершишь
глупости.
- Ты меня переоцениваешь!
- Я верю тебе, - сказал он.
- А если я все-таки совершу какую-нибудь глупость?
- Значит, это будет не глупость.
- Я встречаюсь с этим человеком потому, что хочу его понять... - начала она
рассказывать, но, увидев как изменилось его лицо, поспешно сказала: - Не
перебивай меня! Да, я хочу понять его, чтобы лучше узнать тебя, Сорока. Ты и он
- полюса... Он сказал, что ты устроил на работе какую-то заварушку и он вынужден
был уйти... Что ты мстишь ему из-за меня... Он считает, что отбил меня у тебя...
- А ты как считаешь?
- Я считаю, что вы оба дураки, - рассмеялась она. - Раньше мне было
интересно с ним, а теперь...
- Что теперь? - вырвалось у Сороки.
- А теперь он мне неинтересен, - вздохнула она. - И я ему это сказала, но
он не поверил...
- Я рад, что ты его раскусила... вернее, поняла, - с усмешкой поправился он.
- Его - да, а тебя - нет, - печально сказала она. - И боюсь, никогда не
пойму.
- Поймешь, - сказал Сорока. - Если захочешь...
- И все-таки плохо, что ты меня не ревнуешь...
- Ревную, будь я проклят! - признался он. - И еще как ревную!
- Правда? - совсем близко придвинулась к нему Алена и заглянула в глаза. -
Ты из-за меня... похудел? Тебе было плохо? Ты мучился? Да? Ну говори же!..
- Пойдем в кино, - взглянул он на часы. - Пять минут до начала.
- Опоздаем на журнал?
- Мы можем вообще не пойти, - ответил он.
- Я не верю, что ты можешь ревновать, мучиться, разозлиться и поругаться
со мной, - со вздохом произнесла она, поднимаясь со скамьи. - Я ведь нарочно на
тебя накричала - и сама не знаю почему.
- Я так и подумал, - скрывая улыбку, ответил он. Так он ей и поверил!
- Тебе не кажется, что у меня характер портится?
- Он никогда у тебя и не был золотым...
Алена остановилась - она уже вышла из сквера - и уставилась на него:
- Почему же ты все это терпишь? Зачем я тебе такая?
- Ты другой и быть не можешь.
- Я иногда сама себя ненавижу...
- Я люблю тебя, - сказал он. Пожалуй, впервые так естественно и
непроизвольно произнес он эти три извечных магических слова, которых никакие
другие слова не могут заменить.
- Тима, повтори? - совсем тихо и без намека на насмешку попросила Алена.
- На журнал мы уже опоздали, - сказал он, глядя на высокую унылую стену с
одним-единственным окошком.
- Он теперь не дает мне проходу, - торопливо говорила Алена, взяв его под
руку. - Часами ждет у института, а если я выхожу не одна, он идет сзади до
самого дома... Иногда приезжает на машине. У него теперь свободного времени много...
Я один раз была с ним за городом в ресторане "Олень". Он там швырял деньги
направо и налево - по-видимому, хотел поразить меня, показать, какой он денежный
и щедрый. Вокруг него вертелись официанты, несколько раз подходила даже
администраторша, все его знают, выставляют на стол лучшее... Боренька, Боренька... А
мне стало противно. Когда он пошел к музыкантам заказывать для меня что-то
сногсшибательное, я встала и ушла. Он раздетый под дождем побежал за мной...
- Я ведь не священник, можешь не исповедоваться мне, - не выдержал он.
Больно ему было все это слушать.
Алена замолчала - они уже вошли в крошечное фойе, где у входа в зал ждали
конца журнала еще несколько опоздавших. Зажегся свет, и они заняли свои места.
Не успел начаться фильм, как через три ряда от них кто-то довольно громко наглым
голосом произнес:
- Вовка-а, доставай горючее... Душа требует!
В зале послышались возмущенные голоса - мол, уймитесь, молодые люди, вы
ведь не в кабаке...
Однако молодые люди и не подумали униматься: обмениваясь пошлыми
репликами, они с бульканьем глотали какую-то жидкость прямо из бутылки,
отпускали плоские шуточки. Сидящий впереди пожилой человек обернулся и громко
сказал:
- Есть тут кто-нибудь из администрации? Выведите, пожалуйста, хулиганов!
Выпивающие еще громче загалдели, кто-то из них угрожающе заявил:
- Еще пикнешь, дядя, - бутылкой по черепушке схлопочешь!
- Может, и тебе дать глотнуть? - со смехом прибавил второй. - Мы, дядя, не
жадные...
- Давай, я ему лучше вылью на лысину... - хихикая, присовокупил третий.
Подобная перспектива, по-видимому, не устраивала "дядю", и он замолчал.
Кажется, посмотрели фильм... - прошептала Алена и положила свою теплую
ладонь Сороке на руку.
Почувствовав себя хозяевами, парни еще больше обнаглели и на весь зал
стали обмениваться комментариями по поводу фильма. В самых неподходящих местах
громко гоготали, свистели, топали ногами по паркетному полу.
Надо милицию позвать, - несмело заявил кто-то с задних рядов. - Люди после
работы пришли фильм посмотреть, а тут такое. Почему пьяных пускают в зал?..
Из администрации в зале никого не было. Да и зал-то был всего мест на
пятьдесят, не больше. Таких древних крошечных кинотеатров почти не осталось в
Ленинграде. Судя по всему, никто связываться с хулиганами не собирался. А парни
распоясывались все больше...
Видя, что Сорока поднимается, Алена схватила его за руку.
- Давай лучше уйдем? - предложила она.
- А как же другие? - тихо спросил он. И в голосе его - насмешка.
- Что ты хочешь сделать?
- Выпить с ними... с горя! - ответил он и, мягко высвободившись, подошел к
парням. Разговаривать с ними он не стал, просто, как котят, схватил двоих за
шиворот и потащил по узкому проходу к выходу. К счастью, одна дверь оказалась
предусмотрительно открытой, он пинком распахнул ее и одного за другим вышвырнул
онемевших балбесов в переулок. Третий, пригнувшись и бубня под нос угрозы, сам
пулей выскочил из зала. Из его кармана вывалилась бутылка и покатилась по полу.
Кто-то ногой задвинул ее под стулья. Сорока закрыл на большой крюк высокую дверь
и под одобрительный гул зала вернулся на место.
- Спасибо, молодой человек, - повернувшись в их сторону, с чувством
поблагодарил пожилой человек. - Все бы так поступали, хулиганье поприжало бы
хвост!
Эти слова он с горьким упреком бросил в притихший зал.
Алена нащупала руку Сороки и крепко сжала. Этого ей показалось мало, она
привстала и, оглянувшись, украдкой поцеловала его в щеку.
Когда фильм кончился, Сорока попросил ее выйти из зала первой и подождать
у аптеки, что была через дорогу. Алена было заартачилась, но он несильно, но
властно подтолкнул ее к выходу.
Как он и предполагал, его уже ждали. Их было человек шесть. По трое с
каждой стороны, они пристально вглядывались в лица выходящих из тускло
освещенного зала людей. В переулке было сумрачно, зрители один за другим
потянулись на сверкающую улицу Восстания.
- Он! - услышал Сорока сдавленный голос. - Тот самый...
В ту же секунду два долговязых парня лет шестнадцати загородили ему
дорогу. Остальные остановились позади. Сорока видел, что пожилой мужчина в
берете замер на тротуаре, рядом со зданием кинотеатра, и стал смотреть в их
сторону. Алены отсюда было не видно. В ярко освещенных окнах аптеки двигались
тени. По улице Восстания прогрохотал трамвай. "Девятнадцатый..." - подумал Сорока.
На этом трамвае ему ехать на Кондратьевский... Это была мимолетная мысль, затылком
он ощущал надвигающуюся опасность, лишь бы не ударили сзади чем-нибудь, от этих
подонков всего можно ожидать...
- Дай закурить? - ломающимся баском произнес парень в меховой высокой
шапке пирожком и короткой капроновой куртке. Лицо его было невыразительное,
незапоминающееся.
Разговаривать с ними Сорока не собирался. Он мгновенно оценил обстановку:
быстро сделал шаг вбок и прижался спиной к дереву, что стояло, забранное
железной решеткой, на тротуаре. И тут на него налетели сразу пятеро. Это было их
ошибкой, потому что они махали руками, мешали друг другу и толком не могли
дотянуться до него. Двоих Сорока сшиб наземь. Обычно, нарвавшись на хороший
отпор, хулиганы отступали, но эти, по-видимому надеясь на солидный численный
перевес, не собирались отступать: они вскакивали с земли и снова налетали на
него.
Самый высокий, судя по всему, вожак - он покрикивал на своих, давал
советы, откуда заходить, - был на вид крепкий парень. Чувствовалось, что в
переплетах бывал. Это он изловчился и заехал Сороке в глаз. И сейчас наскакивал
слева, размахивая зажатым в кулаке камнем. Сорока сосредоточил все внимание на
нем. Наверное, поэтому он пропустил несколько ударов в грудь и голову. Еще
хорошо, что не зацепили раненое плечо. Эта мысль мелькнула и исчезла: в драке
нельзя думать о старых болячках, иначе быть тебе битым...
Пока Сорока переводил дух и оглядывался - кто следующий? - раздался
пронзительный свисток и в переулок вбежал милиционер, а с ним - пожилой человек
в берете.
- Они подкарауливали его у входа, - говорил он на ходу. - Их очень много,
товарищ милиционер...
Вся шайка, заслышав свисток, разбежалась кто куда, за исключением высокого
- он не успел подняться с земли - и того, которого Сорока в самом начале ударил
в челюсть.
- Я смотрю, тут и без нас полный порядок, - удовлетворенно заметил молодой
милиционер, подходя к высокому. - А-а, Горюнов... Старый знакомый! Ну, браток, на
этот раз тебе и папочка не поможет... Пройдем со мной в отделение! И, эй ты,
отпусти дерево! В отделение!
Парни стали что-то говорить, но милиционер, не слушая их, повернулся к
Сороке:
- Вы, как пострадавший, тоже пройдемте... И вы, гражданин, - обратился он к
человеку в берете, который привел его сюда.
- Я с удовольствием, - сразу согласился тот. - Не будь у меня
перенесенного инфаркта, я бы помог вам, товарищ... - Эти слова он адресовал
Сороке.
Немного отстав от них, Сорока шагал по тротуару и озирался, отыскивая
глазами Алену. И увидел ее не у аптеки, а совсем рядом, у афиши кинотеатра
"Луч".
Девушка смотрела на него, и в глазах ее блестели слезы.
- Я все видела, - всхлипывая, сказала она.
- Ты иди домой, - пряча от нее заплывающий глаз, сказал Сорока и
почувствовал, что верхняя губа плохо его слушается. - Мне придется немного
задержаться... - Он произнес "жадержаться".
- Я с тобой, - заявила она, цепляясь за его руку.
- Мы в милицию, - пояснил он. - Протокол и все такое...
- Их заберут, да?
- По пятнадцать суток как пить дать огребут, - сказал гражданин в берете.
- Будь моя воля, я бы их на сто первый километр выселял...
- Сивый, запомни этого стукача, - сквозь зубы процедил высокий, которого
милиционер назвал Горюновым.
- Вы слышите? - подивился гражданин в берете. - Это ни хулиганы, а
настоящие бандиты!
Алена прижала к себе руку Сороки и, заглядывая сбоку ему в глаза (он,
наоборот, пытался отвернуть лицо в сторону), совсем тихо и немного растерянно
сказала:
- Каким ты был, таким остался... И ты никогда не будешь другим!
- Я больше не буду, - криво улыбнулся он.
- Я теперь поняла, это от тебя не зависит, - сказала она.
- Умница, - ответил он и, забывшись, повернулся к ней лицом, но, вспомнив
про губу и глаза, поспешно отвернулся.
- Раны лишь украшают героя, - улыбнулась девушка.
- Героя... - проворчал он. - Уличного драчуна... Когда же это кончится?
- Никогда! - рассмеялась она. А глаза у нее были печальные.
Глава двадцать шестая
Только что с низкого свинцового неба моросил мелкий холодный дождь, и
вдруг без всякого перехода в воздухе замельтешили белые мухи. С Финского залива
потянуло знобким северным ветром, белые мухи почувствовали себя увереннее,
закружились еще быстрее, стали жалить всех направо и налево. Проезжая часть
улицы еще была мокрой и блестящей, а на обочинах, на тротуарах, на крышах зданий
стали появляться свежие белые островки. Снег припудрил с одной стороны и черные
деревья, побелил трамвайные провода.
Город сразу посветлел, тесные переулки будто раздвинулись вширь, а Нева
вся распахнулась навстречу весело клубящемуся в белом водовороте небу.
На набережной, у сфинксов, к которым любила иногда приходить Алена,
произошел у нее, как она думала, последний неприятный разговор с Борисом
Садовским. Он ждал ее у института. Алена отказалась сесть в машину, тогда он
поехал вслед за ней. Так они и двигались: Алена по набережной в сторону
Дворцового моста, а Борис следом на "Жигулях". Но долго ползти как черепахе было
невозможно, едущие вслед за ним водители стали сигналить, и Борис, свернув в
первый переулок, исчез.
Появился он снова у сфинксов и без машины. Алена увидела его, но даже не
шевельнулась: она пристально смотрела в широко раскрытые миндалевидные глаза
сфинкса, будто спрашивала: что ей делать? Но сфинкс не смотрел на нее, его
застывший загадочный взгляд был устремлен на второго сфинкса, а может быть, и
еще дальше. Чем больше Алена смотрела на сфинкса, тем дальше отодвигались от нее
сегодняшние заботы...
Борис присел рядом, прислонился к полированному гранитному постаменту,
достал сигареты и закурил. Предложил и ей. Алена отрицательно покачала головой,
но затем почему-то взяла сигарету. Борис оторвался от постамента и чиркнул
блестящей зажигалкой. Ему несколько раз пришлось добывать огонь, прежде чем
Алена сумела прикурить. А прикурив, стала поспешно пускать дым изо рта, боясь
случайно глотнуть в себя. В институте многие девушки курили, это считалось
теперь модным. Близнецы Аня и Оля доставали где-то заграничные сигареты и в
перерывах между лекциями нещадно смолили одну за другой. Алена тоже несколько
раз попробовала, но ей не понравилось. А вот сегодня вдруг закурила. Говорят же
девчонки, что курение успокаивает нервы...
Как ни стиралась, дым попал в легкие, и Алена позорно до слез на глазах
закашлялась. Борис смотрел на нее своими синими глазами и улыбался. После того
как девушка заявила, что больше им незачем встречаться, и стала избегать его,
Садовский утратил былую самоуверенность. И улыбка его была неуверенная, а по
тому, как он жадно затягивался сигаретой и сжимал ее пальцами, было видно, что
он нервничает. А может быть, злится, но пытается это скрыть. Трудно ему стало
разговаривать с Аленой. А там, на озере, он был уверен, что девушка в его руках...
Алена бросила сигарету в Неву. Маленький красный огонек мелькнул в снежной
круговерти и исчез. Она смотрела на черную воду, плещущую в каменный берег, не
решаясь поднять голову и встретиться с его холодным вопрошающим взглядом.
Что она еще нового сможет ему сказать? Таким красивым парням, как
Садовскому, трудно примириться со своим поражением. Такие привыкли побеждать.
- Я из-за тебя только что дырку заработал, - первым нарушил он
затянувшееся молчание. - Свернул в переулок под кирпич. И такой въедливый
милиционер попался... Я ему трешник совал, пятерик - не взял, гад!
- Я тебе сочувствую, - сказала Алена, внутренне поежившись от слова "гад".
- Нинка-то - вот дура! Выходит замуж за этого слюнтяя... Гарика! - без
всякого перехода сообщил он.
- Почему дура? - взглянула на него Алена.
Борис отвел глаза, переступил с ноги на ногу.
- Я не верю в их любовь, - сказал он. - Нинка девочка с запросами, а что
ей Гарик даст? Подумаешь, "Запорожец"! Нинке фирму подавай, "мерседес"!
- Разве любовь измеряется марками машин? - ядовито спросила она.
- Я знаю Нинку, - усмехнулся он.
- Боюсь, ты ошибся в ней.
- Поживем - увидим, - упорствовал Садовский.
- А почему Гарик слюнтяй? - раздражаясь, наступала она. - Ты его совсем не
знаешь.
- Он, кажется, за тобой бегал? - насмешливо взглянул он на девушку.
- Он мой товарищ.
- Товарищ по несчастью... - заметил Борис.
- На что ты намекаешь? - нахмурилась Алена.
- Черт с ними, пускай женятся! - уклонился от ответа Борис. - Мне-то какое
дело до них?
- Недобрый ты человек, - помолчав, сказала Алена. Хотя ее и задели его
слова, она не стала выяснять, что он имел в виду.
- Это смотря для кого, - ответил Борис и с видом собственника взял ее за
руку. Другой рукой достал из внутреннего кармана куртки узенькое колечко с
маленьким блестящим камнем и стал надевать Алене на палец. Кольцо было намного
великовато, и она без труда сняла его и протянула ему.
- Золотое, - сказал он, недоуменно глядя на нее.
- Спасибо, но я... я не могу такой подарок принять от тебя.
- Почему? - удивился он.
- Мы, Боря, чужие люди, а от чужих людей дорогие подарки принимать
неприлично.
- Возьми! - настаивал он, подбрасывая сверкающее колечко на ладони. - Оно
тебе идет.
Она отрицательно покачала головой. Снежинки облепили ее вязаную шерстяную
шапку, таяли на бровях, ресницах.
- Я дарю его Неве! - как-то неестественно засмеялся он и, размахнувшись,
бросил колечко в реку. Синие глаза его потемнели от гнева, но он делал вид,
будто ему весело. Будто он каждый день вот так запросто швыряет в Неву золотые
кольца. Он ожидал, что Алена удивится, начнет упрекать его в безрассудстве,
наконец, обругает, но та даже не взглянула на него, отвернулась и стала смотреть
на тот берег, едва различимый в снежной круговерти.
- Хочешь, я прыгну в Неву? - сказал он и даже дотронулся рукой до
парапета.
- За кольцом? - с невинным видом поинтересовалась она.
- А он бы прыгнул, если бы ты захотела?
- Прыгнул бы, - ответила она. - Только я никогда его о такой глупости
просить бы не стала.
- Он тебе никогда не говорил, чего он добивается? - спросил Борис и с
напряженным вниманием уставился на нее.
- Он хочет, чтобы люди были людьми... Чтобы добро побеждало зло... И не только
хочет, а действует... в отличие от многих.
- Глупая и наивная цель, - резко сказал он. - Как это... донкихотство!
- Тебе этого не понять, - улыбнулась девушка. - У тебя ведь совсем другая
цель...
- Да уж я бы бороться с ветряными мельницами не стал!
- Почему с мельницами? - Она с усмешкой посмотрела на него. - Он борется с
такими, как ты... И, согласись, побеждает.
- Я гляжу - вы подходящая пара... - стараясь не потерять самообладания,
пробурчал он.
- Я рада, что ты это понял, - сказала она.
- А побежденным я себя пока не считаю, - с вызовом бросил он.
- Ты знаешь, сколько лет этому сфинксу? - перевела Алема разговор на
другое.
Он мельком взглянул на каменного идола и достал сигареты, на этот раз не
стал ей предлагать. Глубоко затягиваясь, смотрел мимо сфинкса на пристань.
- Я еще поборюсь... - пробормотал ом, думая о своем.
- Ему три с половиной тысячелетия, - произнесла Алена.
- Надо же, - равнодушно ответил Борис. Ему было наплевать на сфинкса и на
его древнее происхождение. - Я ведь не мальчик, чтобы за тобой гоняться по
городу на автомобиле...
- А ты не гоняйся, Боря, - посоветовала Алена.
- Чем же он лучше меня... этот твой Сорока?
- Он лучше не только тебя... но и меня, - ответила Алена. - Зачем я стою
здесь с тобой и переливаю из пустого в порожнее? Я не хочу с тобой встречаться,
а вот стою рядом. Думаешь, мне это приятно? Я расплачиваюсь за свое легкомыслие
и... любопытство! Ты единственный парень, которому я призналась, что мне
понравился... Но это было ошибкой. Я сама себя обманула там, на озере... Я внушила
себе, что ты мне нравишься. Ну, нашла на меня такая блажь... На самом деле это не
так. Есть человек, который мне... которого я...
- Сорока!
- Я тебе все, Борис, объяснила. Больше мне нечего сказать.
- А мне есть что, - горячо начал он. - Я не пешка и не позволю себя
передвигать туда-сюда... Ты мне нравишься, и, как говорится, за свое счастье я
буду сражаться...
Он даже улыбнулся, произнеся эти слова.
- С кем, Боря? Со мной? Или с ним?
- Со всем миром! - с пафосом произнес он и сам понял, что перехватил: в
голосе явственно прозвучала фальшивая нотка.
- А он, Сорока, никогда бы меня не упрекнул за мои промахи, - со издохом
сказала она. - Ему бы это и в голову не пришло... Хотя, поверь, я от него
заслужила гораздо больше упреков, чем от тебя. Я заставила его страдать.
- Ну, меня ты не заставишь, - высокомерно улыбнулся Борис.
- Глубоко страдать могут лишь благородные натуры, - произнесла Алена.
- Я не желаю о нем разговаривать, - нахмурившись, обронил Борис. - Я его
ненавижу. И жалею, что тогда...
- Замолчи! - воскликнула Алена и уже спокойнее закончила: - Зачем ты
хочешь казаться хуже, чем ты есть?
- Во всем, что произошло со мной, виноват только он! Во всем...
- Боря, если ты не хочешь, чтобы я тебя возненавидела, очень прошу, не
встречай меня больше у института. Не жди и не сигналь гудком у моего дома. Мы
больше не будем встречаться.
- Может быть, ты собралась за него замуж?
- Я бы рада, да он еще не сделал мне предложения, - спокойно ответила
Алена.
- А что, это блестящая идея! - вдруг неестественно громко рассмеялся он. -
Ты выходи за него замуж, а я стану твоим любов...
Последнее слово он не успел договорить: Алена стремительно подалась к нему
и изо всей силы хлестнула узкой ладошкой по этому красивому, хохочущему лицу. И,
вспыхнув, выкрикнула ему в лицо:
- Подонок!
Он будто подавился смехом, потемневшие синие глаза сузились, губы сжались
в узкую полоску; на нее смотрел совсем не тот симпатичный Борис, которого она
весной впервые увидела в Комарове, - на нее смотрел жестокий чужой человек,
способный на все. Это продолжалось одно мгновение, потом губы раздвинулись в
смущенной улыбке глаза посветлели. Перед ней снова стоял прежний красивый Борис.
- Уж и пошутить нельзя, - добродушно сказал он, - тут же по мордасам...
- Теперь я верю, что ты убил Сашу Дружинина, - немного успокоившись,
произнесла Алена.
- Я никого не убивал, - продолжая улыбаться, сказал он. - А за дураков,
которые ездить не умеют, отвечать не собираюсь...
Но она уже не слушала его. Как-то сразу вся поникнув, отвернулась и
зашагала прочь. На снегу отчетливо отпечатывались маленькие следы ее высоких
сапожек, плотно охвативших икры. Мимо с мокрым шуршанием проносились машины.
Снег на дороге не держался, и колеса разбрызгивалиш его вместе с водой во все
стороны.
- Я не убивал... - бросил он ей вслед. - Но жалею, что в этой аварии не
погиб твой проклятый Сорока!
Она оглянулась, но не на него, задумчиво посмотрела на количественного
сфинкса, повернувшегося к ней белой длинной спиной, и, все убыстряя шаги, пошла,
почти побежала вдоль парапета, изредка касаясь рукой его заледенелой шершавой
поверхности. А над ее головой, над угрожающе ворчащей Невой, над куполами
дворцов и храмов бешено плясала первая снежная вьюга.
В прихожей на тумбочке опять зазвенел телефон. Пронзительные длинные
звонки. Один за другим. Ни отец, ни Сережа не подойдут к телефону: знают, что
это Алене, а она стояла на кухне у раковины и чистила синтетическим порошком
мельхиоровые вилки, ножи, ложки.
- Алена-а! - не выдержал отец. - Подойди к телефону! Это тебя!
Она лишь пожала плечами: а что толку? Подойдет к дребезжащему аппарату,
снимет трубку, а на другом конце будут издевательски молчать. Она знает, кто это
звонит, все он, Борис Садовский. Вот уже третий день в квартире не смолкали
после семи вечера телефонные звонки. Они начинались как раз в то время, когда
вся семья Большаковых собиралась вместе. Сначала первым подбегал к телефону
Сережа, - наверное, думал, что ему звонит его прекрасная Лючия... Потом трубку
стал снимать отец. Но в ответ никто не услышал ни слова: молчание, прерываемое
далекими шумами.
Телефон трезвонит с семи вечера до девяти. Это очень неприятно, когда
через каждые пять-десять минут начинает звонить телефон. В таких случаях лучше
всего отключить его, но у них в квартире нет такого устройства. Правда, за все
время, что себя Алена помнит, никто еще так назойливо не трезвонил к ним. Она
бросила тускло блеснувшую вилку в раковину и подошла к телефону. Лицо у нее
обреченное, наверное, скажи он сейчас в трубку, чтобы она вышла из дома, - и она
оделась бы и покорно пришла на угол Салтыкова-Щедрина и Чернышевского. Ей до
смерти надоели эти звонки. Но трубка молчала. И тогда Алена, несколько секунд
подождав, отчетливо проговорила:
- Ты не только подонок, но и садист... Я тебя презираю!
Она положила трубку рядом с аппаратом цвета слоновой кости и встретилась
глазами с отцом. Она не слышала, как он вышел из своей комнаты в прихожую.
- Крепко сказано! - улыбнулся отец. - Моя дочь могла это сказать только
отъявленному негодяю.
- Ты не ошибся, - ответила она, устало прислонясь к книжной полке.
- Конечно, всегда приятнее иметь дело с порядочными людьми...
Алена взглянула отцу в глаза.
- А как научиться отличать порядочного человека от подлеца?
...Поділитися у соцмережах
