Жанр: Детская
Волны Черного моря 3. Зимний ветер
...чему-то я очень хотела вас видеть.
- Я тоже.
- Вы были ранены. Но, надеюсь...
- Да, да. Кость не задета. Но теперь это уже не имеет значения.
- Почему?
- Мир!
- Какой мир?
- Который вы привезли из Смольного.
- А!
Смущение не только не проходило, но даже усиливалось.
- Я вам, кажется, писала, что мы собираемся сюда. Вот мы
приехали, - сказала она после небольшого молчания. - Вы рады?
Вы, конечно, поняли из моей открытки, что Черноиваненко - мой
муж.
Теперь она снова из знакомой девочки превратилась в незнакомую
молодую женщину.
Она смотрела на него с преувеличенной независимостью.
Петя догадался, что она смущена, так как опасается с его стороны
ухаживания. Может быть, она думает, что он до сих пор в нее
влюблен? Петя грустно улыбнулся.
Она по-своему истолковала его улыбку.
- Вам странно?
- Что?
- Что мы с Гавриком теперь вместе?
- Ничуть.
Но ему действительно было странно. Он еще не знал, что это
всегда сначала кажется странным.
- "Нас венчали не в церкви, не в венцах, не с свечами! - вдруг
запела она небольшим, но каким-то свободным, даже слегка
вызывающим голосом. - Нам не пели ни гимнов, ни обрядов
венчальных". - Она красиво тряхнула каштановыми кудрями и снова
превратилась в ту Марину, которая некогда сидела с Петей у костра. -
Ну, а вы? Что вы? - спросила она с оживлением.
В этом вопросе заключалось все.
Петя понял. Ему стало не по себе. Что он мог ответить?
- Ничего. Живу, - ответил он с неловкой улыбкой.
- Но все же? - настойчиво сказала Марина. - Вы с кем?
Он понял, что она спрашивает о его политических убеждениях.
Ответить было очень трудно. Вернее, даже невозможно.
- Что ты, Марочка, с места в карьер пристала к человеку? -
нежно сказал Гаврик. - Не видишь, что он еще не совсем проснулся.
Дай ему очухаться. Держись, Петя! Ты ее еще не знаешь. Хлебнешь
горя.
- Хорошо, не буду,-послушно сказала Марина.- Об этом потом.
В кого влюблен? - спросила она Петю, резко изменив тон.
- Почему ты думаешь, что я непременно в кого-нибудь влюблен?
Они снова незаметно перешли на "ты".
- Я тебя знаю. Ты всегда в кого-нибудь влюблен. Скажешь, нет?
- Допустим.
- Ага, сознался!
- Сознаюсь. Влюблен.
- Что? Серьезно страдаешь? - оживился Гаврик.
- Не страдаю, но...
Петя посмотрел на Марину и громко вздохнул, даже слегка
повернул глаза вверх.
Вздохнул он исключительно для того, чтобы слегка подразнить
Гаврика.
К его крайнему удивлению, Гаврик так и взвился.
- Ты это брось, старик, - сказал он тяжело и медленно. - А то
знаешь... Лучше не трожь! - У него совершенно неожиданно
неприятно оскалился рот и по-волчьи засветились глаза.
- Чудак, я же пошутил! - сказал Петя, слегка даже струхнув.
- Ну и я пошутил, - сказал Гаврик.
- Он у меня просто зверь, - заметила Марина не без гордости. -
Ты его лучше не дразни.
- Ладно, проехало, - добродушно сказал Гаврик. Ему уже было
неловко за свою глупую вспышку.
- Одначе, Петька, - сказал он решительно, - давай условимся
так: ты вздыхай перед своей, а перед моей я сам буду вздыхать. Ну, не
серчай. Это я потому, что сильно-таки ее люблю. Понимаешь, какое
дело! Ты со мной согласна, любушка? - обратился он к Марине,
слегка обнимая ее за плечи.
Она ничего не ответила, но одобрительно улыбнулась ему открыто,
жаркой улыбкой.
- А ты ревнючий, - засмеялся Петя.
- Значит, любит, - сказала Марина. Гаврик оживился,
- Понимаешь, Петя, какое дело: мы сюда торопились как на
пожар, боялись, что попадем к шапочному разбору, а у вас тут, в нашей
знаменитой Одессе-маме, даже не чухаются.
- Ты насчет чего?
- Насчет того самого. Пора, братишка, брать власть в свои руки. В
Петрограде, как ты знаешь, все прошло как по маслу. Почта, телеграф,
телефон, Зимний - четыре сбоку, и ваших нет.
Гаврик говорил не без некоторого удовольствия, щегольнув новой
поговоркой, которую сам только недавно услышал на станции
Раздельная от одного морячка-дезертира из Дунайской военной
флотилии.
- Здесь совсем другая ситуация, - многозначительно сказал
Петя, немного задетый слишком лихим тоном Гаврика и не желая
ударить перед ним лицом в грязь, для чего даже употребил в дело
слово "ситуация".
- А именно? - сразу же насторожился Гаврик.
- В Румчероде засели хотя и социалисты, но в общем умные люди
и патриоты...
- Ты что, соображаешь, что говоришь?
- А что?
- Это какие-такие патриоты сидят, по-твоему, в Румчероде?
Меныпевистско-эсеровская сволочь, примазавшаяся к революции? Так,
что ли? Постой... - Слова Гаврика вдруг стали медленными,
тяжелыми. - Постой, милейший. Да ты, собственно, сам кто такой?
Может быть, ты сам из их шайки? А то еще хуже - кадет? Тогда я
тебя поздравляю. А я было тебя посчитал за своего. Отвечай, не крути.
У Гаврика неприятно сузились глаза.
Петя уже был не рад, что, не подумав, повторил слова генеральши.
Он понимал, что, желая не ударить лицом в грязь перед Гавриком, а
особенно перед Мариной, сморозил глупость, и теперь виновато
смотрел на них, пытаясь улыбкой загладить неловкость.
Но они не принимали его улыбки: смотрели на него в упор
холодно, недоверчиво.
- Я не понимаю, чего вам от меня надо? Я ведь это не свои слова
сказал. Другие так говорят. За что купил, за то и продаю.
- А ты чужую, контрреволюционную пропаганду не
распространяй. Имей на плечах собственный котелок. А если хочешь
знать, какая у вас тут "ситуация",- сказал Гаврик спокойно, но
ядовито подчеркнув слово "ситуация", - то я тебе могу сказать в двух
словах. В Румчероде действительно есть еще кой-какая дрянь, но это
ненадолго. Мы ее оттуда с божьей помощью попрем. Главное же
заключается в том, что революционные рабочие, матросы и солдаты
Одессы показали всем, что они знают, чего хотят и что делают. Верно,
Марина?
Она подумала и коротко кивнула головой.
- Они показали, - продолжал Гаврик, - что попусту бряцать
оружием считают ниже своего революционного сознания, но когда
нужно будет, то найдется сила, которая станет на защиту своих
грозных лозунгов. У нас в Одессе найдется кому отстоять революцию
и ее органы - Советы.
Марина одобрительно улыбнулась.
Петя с удивлением и даже с некоторой завистью смотрел на
Гаврика, который так свободно и речисто, как по-писаному, развивал
свои мысли.
Изредка он косо рубил перед собой кулаком - жест, без которого
не обходился ни один оратор-большевик того времени.
- Стало быть, на сегодня картинка такая: Румчерод, Украинская
Рада и Революционный комитет смотрят друг на друга и подсчитывают
силы. Общее настроение чрезвычайно благоприятно для большевиков.
Ты меня понял?
- Вполне.
- Так вот. В этом и заключается весь гвоздь.
- А ты говоришь, ситуация, - прибавила Марина и дружелюбно
улыбнулась.
Однако скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.
24
ЛУННАЯ НОЧЬ
В ночь на 14 января небольшой отряд красногвардейцев и
матросов, посланный военно-революционным комитетом занять штаб
военного округа, где находилось командование войск
контрреволюционной Центральной Рады, прошел от Торговой улицы
через весь город и остановился возле Куликова поля в тени
Павловского здания. Отрядом руководил Гаврик Черноиваненко, или,
как его теперь называли, Черноиваненко-младший.
Здесь Гаврику был с детства знаком каждый камешек, каждая ямка
под стеной. Прежде чем двинуться дальше, он решил сделать короткую
остановку, для того чтобы осмотреться и сообразить, как действовать
дальше.
С ним была и Марина. Кроме маленькой кавалерийской винтовки,
надетой через плечо, у нее на боку висела санитарная сумка.
Последнее время Марина и Гаврик совсем почти не разлучались. К
этому все привыкли, и теперь никто не удивлялся, что Марина идет
вместе с Гавриком в бой.
Впрочем, боя не предвиделось. Гайдамацкие караулы,
сагитированные накануне большевиками, обещали не оказывать
сопротивления и добровольно сдать посты Красной гвардии.
Но все же надо было сохранять осторожность.
Гаврику было известно, что военно-революционный комитет,
кроме его отряда, послал также и другие с тем, чтобы захватить
остальные важнейшие стратегические пункты: телефонную станцию,
вокзал, почту, банки и прочие учреждения - по плану,
разработанному накануне так называемым "комитетом пятнадцати",
или же, иначе говоря, ревкомом.
Вокруг все было тихо, то есть где-то на окраинах, в районах казарм
и складов, конечно, изредка постреливали из винтовок или пускали
осветительные ракеты, но это было обычное явление: развлекались
часовые, коротая длинную зимнюю ночь.
Хотя среди немолодых рабочих-красногвардейцев и усатых
матросов с "Синопа" и "Ростислава" Гаврик и Марина были самыми
младшими по возрасту, все относились к ним с уважением. Все знали,
что они приехали из Петрограда, из Смольного, от самого Ленина,
брали Зимний, присутствовали на Втором съезде Советов, то есть были
товарищами, причастными к той великой социалистической
революции, которая недавно совершилась, но еще до сих пор не успела
произойти в Одессе. Гаврик и Марина казались как бы ее вестниками,
выходцами из нового, небывалого мира, где вся власть уже
принадлежит Советам, где действовало первое в мире рабочекрестьянское
правительство - Совет народных комиссаров - во
главе с самим Лениным и откуда во все стороны летели по радио,
потрясая мир, первые декреты нового государства.
Кроме Петрограда, Советская власть уже была установлена в
Москве, Туле, Орле, Смоленске, Могилеве, Минске, Харькове, Ростове,
Воронеже, Екатеринославе и в десятках других городов бывшей
Российской империи. Это было поистине триумфальное шествие
Советской власти. Теперь наступила очередь Одессы.
Ночь была морозная, бесснежная. Острый ветер посвистывал в
телефонной проволоке. Маленькая, очень яркая луна стояла в глубине
головокружительно высокого неба, мозаично обложенного белыми
облачками, которые как бы двигались всем своим перламутровым
полем вокруг ее неподвижной точки. Черные тени акаций так
отчетливо лежали под ногами на добела освещенном асфальте, как
будто бы каждая ветка с прошлогодними сухими стручками, каждый
самый маленький сучок были нарисованы углем.
Сделав отряду знак не трогаться с места, Гаврик, осторожно
ступая, дошел до ракушнякового забора родильного приюта, заглянул
за угол и сразу же наткнулся носом на ствол маузера, блестящий от
масла, слегка потертый, отливающий каленой синевой при лунном
свете. Гаврик увидел голую матросскую шею, полосатый треугольник
тельняшки, карий глаз, соколиные брови и концы георгиевской ленты
с золотыми якорями.
- Руки вверх!
- Не может быть, - ответил Гаврик, сморщив нос.
- А, это ты, Черноиваненко! Виноват, обознался, - сказал
матрос, пряча пистолет.
- Смотрите, какой он нервный! - засмеялся Гаврик.
— Приходится.
- Ну, что тут у вас слышно? Сопротивляться будут?
- А кто их знает!
- Вчера договорились, что не будут.
- То было вчера, а сегодня ихнее командование, видать, что-то
почувствовало и назначило караул от другой части.
- С часовым не балакали?
- Зачем? Балакали, - сказал, выдвигаясь из тени в лунный свет,
другой матрос в солдатской шинели, на бескозырке которого на
георгиевской ленте легко можно было прочесть яркую золотую
надпись "Ростислав".
Это был патруль, высланный вперед, для того чтобы разведать
обстановку.
- А где отряд?-спросил Гаврика первый матрос.
- Рядом. За углом.
- А ничего не было слыхать. Аккуратно подошли.
- Спрашиваешь!
- Так что же: будем брать штаб нахалом или как?
- Зачем же нахалом? Черноиваненко-младший задумался,
отставив ногу и глядя на пустынное, пепельно-черное Куликово поле и
на Афонское подворье, которое в лунном свете казалось сделанным из
воска.
- Идем еще раз посмотрим.
Они дошли до следующего угла, повернули на Пироговскую и
остановились возле белого здания штаба, ярко освещенного луной.
У подъезда стояли парные часовые в новых папахах с красными
шлычками, из чего можно было заключить, что караул несет один из
надежных гайдамацких куреней.
- Здравствуйте, товарищи украинцы! - сказал Гаврик, но так как
часовые не ответили, то он по своему обыкновению наклонил голову,
как будто собирался бодаться.
- Какого куреня? - спросил он, немного помолчав.
- А ты кто такой, что нас пытаешь? - сварливо сказал один из
часовых и поднял винтовку. - А ну, гать видселя!
- Стрелять будешь? - прищурился Гаврик.
- А хотя бы, - сказал другой гайдамак таким густым, ленивым
голосом, как будто бы слова глухо исходили из глубокого погреба.
- Смотри, какой сердитый! Кум-мирошник або сатана в боции.
- Часовому не полагается разговаривать с посторонними.
- Так чего ж ты со мной разговариваешь, чудило?
- Я с тобой не разговариваю. Это ты до меня чипляешься.
- Нет, ты.
- Нет, ты.
- Вот-вот, - сказал Гаврик. - Все равно, как той турок и той
хохол поспорили, чей бог лучше: наш или ваш.
- А як они поспорили? Я не разумею.
- Долго рассказывать.
- Ничего. Мы почекаемо.
- Тогда слухайте, - сказал Гаврик и сел на ступеньки у ног
часовых. - Сидят турок и хохол на приз-бочке и спорят, чей бог
лучше: наш или ваш? Турок говорит: наш. Хохол - наш. В это время
ударил гром. Тогда турок каже: бачь, це наш бог бьет вашего. А хохол
ему отвечает: так нашему богу и надо, нехай с дурнем не связывается.
- Так и отрезал? - захохотал второй гайдамак своим подземным
басом.
:- Так и отрезал, - подтвердил Гаврик.
- Ну, с тем и до свиданьичка, - сказал первый гайдамак, -
сидеть на посту посторонним не разрешается. Вставай отсюда.
Гаврик с видимой неохотой встал и отошел на шаг.
- Слушайте, братишки, что я вам скажу,-вкрадчиво начал
Гаврик, - во избежание лишнего кровопролития предлагаю вам
добровольно сдать посты, как мы об этом еще вчера договорились.
- Мы не знаем, кто с кем договаривался.
- Наши представители с вашими представителями.
- Какие-такие ваши представители?
- Представители военно-революционного комитета.
- Мы таких не знаем. У нас своя Центральная Рада.
- Вот именно, - сказал Гаврик. - Рада. Она рада, только мы не
рады.
- По какому случаю?
- По такому случаю, что за вашей Центральной Радой все
останется, как при Николае: земля помещикам, а вам дуля с маслом.
- А при вашем революционном комитете что будет?
- У нас, товарищи громадяне, - строго сказал Гаврик, - вся
власть Советам, земля - крестьянам, фабрики - рабочим, долой
войну, немедленный мир, а помещиков и капиталистов - в Черное
море.
Гаврик чувствовал себя удивительно легко, свободно, уверенно.
Душа его горела. В эту минуту, казалось, для него нет на свете
ничего невозможного. Он чувствовал себя как бы хозяином не только
этой Пироговской улицы вместе со штабом и часовыми у входа, но
также и всей этой сказочной лунной ночи над Куликовым полем,
угольно-черной, лилейно-белой, этого морозно-перламутрового
небосвода, движущегося над головой, наконец, всего мира, который
как бы заново рождался на его глазах.
Вместе с тем все казалось удивительно простым, легко
исполнимым. Это чувство чистой человеческой правды незаметно
передалось часовым, и они уже перестали смотреть на Гаврика и на
матросов как на врагов, пришедших сюда сделать им зло. Какие же это
враги? Свои люди.
- Ну так как же, товарищи гайдамаки, договорились?
Но в это время послышался шум и фырканье, вдоль мостовой легла
прыгающая полоса автомобильных фонарей, заиграл рожок, и к
подъезду подкатила серая штабная машина.
Часовые встрепенулись, вытянулись и коротким полудвижением
отвели в сторону штыки винтовок, сделав "по-ефрейторски на караул".
Из машины выскочил генерал в высокой гайдамацкой папахе и,
стуча кавалерийской саблей по ступеням, на которых только что сидел
Гаврик, вошел в тяжелые дубовые двери, как бы сами собой
открывшиеся перед ним на своем медном, цилиндрическом
пневматическом запоре.
За ним последовала генеральская свита, наполнив прямую улицу
бряцаньем шпор.
Свет автомобильных фонарей описал полукруг, озарив по очереди
ряд уличных деревьев, дубовые бочки у ворот завода искусственных
минеральных вод Калинкина, плантацию садоводства Веркмейстера с
рядами согнутых штамбовых роз в соломенных футлярах; потом он
уперся в глухие железные ворота штаба, которые бесшумно
отворились, пропустив во двор машину, потом затворились, и на улице
снова сделалось тихо.
Но чувство чистой человеческой правды уже было разрушено.
- Ну, так как же, товарищи? - спросил Гаврик. Часовые
промолчали. Когда же Гаврик снова сделал попытку подойти поближе,
они, как на пружине, вскинули винтовки.
- Стой, будем стрелять!
- Да что мы с ними на самом деле цацкаемся! - с досадой сказал
тот самый матрос, который советовал действовать "нахалом".
Рванувшись вперед, он припал на колено и поднял над головой
ручную гранату.
Гаврик едва успел схватить его за руку.
- Алеша, ша! Пока еще я здесь командую. Ну, громадяне, не
хотите - как хотите, - сказал он с ангельской, миролюбивой
улыбкой, обращаясь к часовым. - Вам же хуже. Пока вы здесь
охраняете генеральскую контрреволюцию, там, на селе, без вас всю
землю поделят. Бывайте здоровы! За мной, братишки!
Он сделал знак рукой и не спеша, вразвалочку, с самым невинным
видом пошел назад и завернул за угол. Здесь он преобразился - куда
девалось его наигранное добродушие, миролюбивая ленца.
- Чуете? - спросил он отрывисто матросов.
- А чего?
- А то, что раз генерал Заря-Заряницкий приехал ночью в пустой
штаб со всей своей шайкой, то это не случайно. Я не знаю, что у них на
уме. Может, они хотят нас опередить и перейти в наступление. Стало
быть, первым делом надо лишить штаб связи. Это дело возьмет на себя
товарищ с "Ростислава". Будь ласков, Гриша, - обратился Гаврик к
одному из матросов, - полезай на столб и перекуси им все
телефонные и телеграфные провода. А ты, дядя Данило, приведи сюда
отряд и размести людей поблизости на случай, если придется
гайдамацкий караул заменить нашим. Лично я постараюсь зайти в
штаб с черного хода и поговорить с караульными, может быть, они
согласятся не валять дурака и добровольно сдадут нам посты. В случае,
если я с ними не договорюсь, даю три выстрела из нагана, и тогда
идете всем отрядом на штурм.
В ту же минуту, не теряя времени, Черноиваненко-младший
кошачьим шагом обошел угловой дом и очутился позади штаба.
Это был тот самый дом на углу Куликова поля и Канатной, в
котором когда-то жил Петька Бачей, и тот самый пустырь, где когда-то
застрелился часовой и куда выходили окна, откуда добрые штабные
солдаты бросали Гаврику в подставленную рубаху куски черного хлеба
и вчерашнюю гречневую кашу.
Давненько это было, но Гаврику казалось, что вчера.
ПРО КОТА И ВОЛКА
Гаврик стал на камень и заглянул в полузамерзшее окно
караульного помещения. Как всегда, на подоконнике сушились
солдатские луженые бачки, ложки и кружки.
Даже куски житного солдатского хлеба с каштановой корочкой
показались Гаврику теми же самыми, что лежали здесь когда-то давно,
в детстве.
Теперь Гаврик увидел висячую электрическую лампочку слабого
накала и среди махорочного дыма - шинели и папахи часовых,
отдыхающих перед столом.
Проще всего было влезть в окошко, но на нем была железная
решетка.
Тогда Гаврик решил перемахнуть через каменную ограду.
Недолго думая он разбежался, прыгнул, повис на руках, подтянулся
и очутился верхом на высокой стене.
Отсюда он увидел весь штабной двор с гимнастическими
приборами, деревянным грибом для постового, гаражом, небольшим
строением типографии, офицерскими цветниками, погребом и
домиком караульного помещения.
Всюду было пустынно. Ни одной живой души. Царила холодная
луна.
"Ничего себе вояки!" - неодобрительно подумал Гаврик, потуже
затянул пояс и лихо сбил на затылок кожаную фуражку.
Прежде чем спрыгнуть на низкую крышу погреба, оказавшуюся
под ним, он посмотрел на улицу и увидел телефонный столб с
сидящим на нем на фоне лунного неба матросом, который рубил
тесаком провода.
"Гоп ля!" - произнес про себя Гаврик и спрыгнул на дерновую
крышу погреба.
Затем завизжала дверь на блоке, и Черноиваненко-младший вошел
в караульное помещение.
На него никто не обратил внимания, потому что как раз в это время
молодой чернобровый и черноусый красавец унтер-офицер в белой
домашней бараньей папахе, сбитой набок, с шашкой между колен, сидя
на нарах, рассказывал сказку и, по-видимому, дошел до самого
интересного места.
- Тоди вовк наився добре, вылез из-под стола, сил посреди
комнаты и каже: хочу спивать!
- И правильно сделал, - сказал Гаврик, присаживаясь на нары.
- Здравствуйте, товарищи караульные!
Рассказчик остановился. Караульные посмотрели на Гаврика.
Впрочем, без особого удивления. Время было такое, что воинской
дисциплины придерживались немногие; все привыкли к тому, что в
казармах и караульных помещениях постоянно находятся солдаты из
других частей или даже посторонние, вольные - какие-нибудь
представители, делегаты, уполномоченные.
Достаточно было Гаврику мельком взглянуть на караульных
солдат, чтобы сразу понять обстановку.
Караул как караул. Солдаты как солдаты. Фронтовики,
побывавшие, видать, в разных переделках, на разных участках: и на
Стоходе, и под Сморгонью, и в Августовских лесах, и в Добрудже.
Многие, судя по нашивкам на рукавах, по два, по три раза
раненные, контуженные, отравленные газами. Люди, смертельно
уставшие от войны и продолжающие тянуть военную лямку скорее по
привычке добросовестно служить, чем по каким-нибудь другим
причинам, а сказать проще, неизвестно за каким чертом!
Были они нижними чинами в царской армии, потом гражданами -
солдатами Керенского, а теперь нашили им на старые, сплющенные
пехотные мерлушковые папахи красные висюльки - шлыки, - и они
уже считаются вооруженными силами Центральной Рады,
гайдамаками, а что она за Рада - бис ее знает!
И вот теперь вместо того, чтобы делить у себя в деревне землю,
спать на грубке с бабой, они сидят в караульном помещении, курят
махорку "Тройка" и слушают сказку про вовка, который пришел лютой
зимой к своему другу коту Ваське, худой, голодный, жалкий, и
попросил, чтобы кот Васька во имя старой дружбы накормил его ради
Христа чем-нибудь. Кот Васька пожалел своего друга, впустил его в
хату и спрятал под стол. "Придут до хозяина гости, станут пировать,-
говорит, - тогда я буду тебе бросать со стола что попадется -
косточку, кусочек сальца, хвист ковбаски, грудочку кашки, вот ты и
накушаешься. Только ты смотри, вовк, сиди под столом смирно и за
ради бога не рыпайся, потому что я тебя добре знаю: пока ты
голодный, ты тихий, а как накушаешься, так сразу вылезешь из-под
стола и начнешь спиваты. Не дай тебе боже! Потому что тогда ни тебе,
ни мне не сносить своей шкуры". Вовк поклялся страшной клятвой,
что будет сидеть под столом смирно и тихо, давал святой истинный
крест. И не удержался. Как только наелся, сейчас же вылез из-под
стола, сел посреди хаты, посмотрел на гостей и сказал: "Хочу
спиваты".
- Это уже конец сказки, - спросил Гаврик, - или же с тем
вовком еще будет какое-нибудь дело?
- Не. Еще не совсем конец. Еще его будут убивать вместе с его
дружком котом Васькой, - ответил рассказчик красавец унтерофицер.
- А ты что за человек и как сюда попал?
- Я уполномоченный, - сказал Гаврик.
- Так я и сгадал. До нашего берега что ни прибьет, то либо
уполномоченный, либо делегат. От кого уполномоченный: от
самокатчиков? - спросил унтер-офицер, косясь на кожаную фуражку
Гаврика.
- Не угадал. От военно-революционного комитета, солдат
Черноиваненко. А вы кто?
- Караульный начальник от 2-го гайдамацкого куреня.
- Так вот, вы мне, товарищ, как раз и нужны.
- Об чем речь? - строго спросил караульный начальник и
застегнул воротник шинели на крючки.
- Слухай здесь, - сразу переходя на дружеский тон,
доверительно, даже с некоторой нежностью в голосе сказал
Черноиваненко. - Вчера наши представители сговорились с вашими
представителями, что вы добровольно и мирно сдаете нам свои посты,
а мы сегодня приходим со своим караулом, а ваши хлопцы не хотят
сменяться. Тебя как звать?
- Василий.
- Так что же это, Вася, получается? Льете воду на мельницу
помещиков и капиталистов? За кого вы стоите?
- Мы стоим за народ, за крестьянство, за Центральную Раду.
- Чудак человек, какая же она, твоя Рада? Народ? И где она
находится? Ее давно уже сбросили! - воскликнул Гаврик. - Теперь, с
конца декабря, есть Украинское советское правительство, и никакого
другого. Так называемый Народный секретариат. Слыхал?
- Ну, слыхал. Какая разница?
- Разница та, что Центральная Рада - это власть помещиков и
капиталистов, а Народный секретариат- власть Советов рабочих,
крестьянских, солдатских и матросских депутатов.
- Очень может быть.
- Так в чем дело? Давай, Василий, обойдемся без кровопролития.
А то получается нехорошо: мы в октябре совершили в Петрограде
переворот, взяли Зимний, все государственные учреждения, арестовали
Временное правительство, вышибли Керенского и всего потеряли
ровным счетом десять человек с обеих сторон.
- А ты считал?
- Считал. Если хочешь знать, я сам брал Зимний. У меня мандат
подписан лично товарищем Лениным.
- А ну покажь.
Гаврик быстро - помня, что надо ковать железо, пока горячо, -
расстегнул шинель, вынул из кармана гимнастерки потершуюся на
сгибах бумагу, бережно ее развернул и приблизил к глазам караульного
начальника беглую, разборчивую подпись синим канцелярским
карандашом: В. Ульянов (Ленин).
- Верно. Очень может быть, что и так, - сказал караульный
начальник, после чего бумажка пошла по рукам и когда возвратилась
обратно, то Черноиваненко уже не сомневался, что бой выигран.
- Ну, так как же? - спросил он. - Давайте по-товарищески, побратски
произведем смену караулов. Или, может быть, подеремся? Вы
за Центральную Раду и за царского генерала Щербачева, палача и
контрреволюционера, а мы за власть Советов и за Ленина? Так или не
так?
- Что скажешь, караул? - уклончиво ответил Василий, которому
уже самому смертельно надоело воевать и хотелось домой, в
Вознесенский уезд. - Как, хлопцы, будем сменяться чи не будем? -
спросил он караульных.
- Почему же не с
...Закладка в соц.сетях
