Жанр: Детская
Волны Черного моря 3. Зимний ветер
...человек, должна была узнать об этом от других. Но не будем больше
об этом говорить, - быстро сказала она. - Все забыто.
Она взяла его под руку и с грустной улыбкой сказала:
- Я ведь тебя, оказывается, не на шутку люблю. Ты для меня все...
А ты? Надеюсь, ты меня не разлюбил? Нет, нет. Молчи. Не отвечай. Я
знаю, что ты меня любишь по-прежнему. Иначе бы не пришел. Пойдем
походим, а то у меня замерзли ноги.
Она потопала о землю своими ботами, серыми, как зайчики, а он
постучал своими тонкими хромовыми сапогами, начищенными до
блеска ради этого свидания.
Ноги его одеревенели, и он с радостью пошел рядом с Ириной по
аллеям, в последний раз взглянув на мраморно-белое море, где на
горизонте виднелся вмерзший в лед транспорт с розоватым дымком
над трубой.
На дорожке лежала замерзшая птичка. Ирина поддела ее ногой, и
она покатилась, подпрыгивая, словно камешек.
- Жуткий мороз, - сказала она.
- Как на полюсе, - ответил он.
- Я только что об этом подумала. Как звали этого сумасшедшего...
. - Капитан Гаттерас.
- Ты читаешь мои мысли. А помнишь, когда нужно было
выстрелить из ружья и больше не было пуль?
- Да, да. Тогда они разбили термометр и вынули замерзший
ртутный шарик.
- Вот это был холод!
Они гуляли под руку по непроницаемым аллеям, среди обросших
инеем деревьев, иногда напоминавших белые страусовые перья.
Вечерело.
- Знаешь, - сказала она, - еще совсем недавно мне казалось, что
я тебя никогда не прощу. Но теперь я понимаю, что ты был прав. Ты
поступил совсем не глупо. При твоем простодушии это даже
удивительно.
Он с недоумением посмотрел на нее.
- Было бы неразумно идти против стихии, - продолжала она. -
К чему это могло привести? Бедный папочка погиб именно потому, что
пошел против стихии. - Она снова при упоминании перекрестилась я
вытерла слезу. - Теперь же, когда все успокоилось, можно рассуждать
хладнокровно и принять умное решение. Нет, ты даже не
представляешь, как я тебя люблю, как ты мне бесконечно дорог.
Чистый, нежный, простой. Я вся, вся твоя. На всю жизнь...
Петя плохо вникал в смысл ее слов. Он только понимал, что она
признает его правоту, любит его по-прежнему и отдается ему на всю
жизнь.
- Дорогая, - бормотал он, изо всех сил прижимая к себе ее
локоть. - Любимая, единственная... Как мне было без тебя тоскливо,
одиноко...
- Правда?
- Клянусь тебе.
- Теперь все пойдет по-другому.
- Я так счастлив, что ты поняла, что я прав, и согласна идти со
мной...
- Хоть на край света! - горячо и поспешно сказала она.
- Родная моя. Пойми, пойми...
Он хотел передать ей все свои чувства и мысли, но не находил
слов. Все это было так сложно и так великолепно!
- Какой ужасной жизнью мы жили до сих пор! То есть не мы
лично... Но народ, Россия... Мне трудно тебе объяснить. Нищая,
несчастная, голодная, полуколониальная Россия... Бездарный царь!
Мрак, азиатчина, холера, тиф... "Страна рабов, страна господ, и вы,
мундиры голубые, и ты, послушный им народ". А потом этот
Керенский. Нет! Только сейчас начинается настоящая история России.
И, знаешь, мой папа трижды прав, когда утверждает, что Ленин -
величайший преобразователь и что он даже выше Петра. Ты согласна?
- Однако ты большой выдумщик, - сказала Ирина, и в ее все еще
нежном, ласковом голосе Пете послышались какие-то странные нотки
раздражения.
- Разве я не прав? - спросил он, стараясь заглянуть ей в глаза, но
она отвернулась и опустила на лицо черную вуаль.
Петя тотчас отвел эту вуаль в сторону.
- Послушай, друг мой, - сказала она. - Мы не дети. И я пришла
сюда вовсе не затем, чтобы выслушивать от тебя всякие глупости. Я
понимаю: "Боги жаждут", Робеспьер, Эварист Гамлен, Элоди... Толпы
на площадях... Может быть, это и очень романтично, но нам в России
не ко двору. Поиграл в революцию - и будет. Хорошенького
понемножку. Не забывай, что ты все же офицер русской армии.
Она строго и прямо взглялула на него.
Они шли по дорожке вокруг розария, обсаженного коротко
остриженным кустарником, черно-проволочным на фоне чистого
вечернего снега.
- Или, может быть, это не так?
Она продолжала смотреть на него в упор потемневшими глазами, и
Петя видел, как она разительно похожа на своего покойного отца.
- Чего ты от меня хочешь?
- Ты не понимаешь?
- Нет.
- Очень жаль. Тогда я буду говорить прямо. Во-первых, ты обязан
порвать все связи с этой - как она у вас называется? - Красной
гвардией. Русский офицер, поступивший на службу к большевикам, -
больше не офицер, а изменник. А я слишком... А ты мне слишком
дорог, чтобы я могла пережить одну лишь мысль, что ты измэнник. Ты
меня понимаешь?
Она подошла и припала к его плечу.
- Я лучше застрелюсь, - прошептала она, с силой прижимая
муфту к груди.
Он нерешительно обнял ее, но она отстранилась.
- Подожди. Все же ты меня, наверное, не совсем понял. Ты
запятнал свой офицерский мундир. И есть лишь один способ
очиститься. Если ты порядочный человек и честный русский патриот,
ты должен ехать с нами на Дон к генералу Каледину.
- С кем - с нами?
- Со мной и со всеми нашими друзьями. Теперь мы уже больше
не будем дураками. Мы слишком дорого заплатили за свою глупость.
Никаких Керенских, никаких центральных рад, никаких республик -
демократических или социалистических - безразлично. Бедный папа,
какую непоправимую, трагическую ошибку он совершил, примкнув к
Центральной Раде, и как жестоко поплатился...
Ее голос задрожал, но она взяла себя в руки.
- Теперь кончено. Россия должна быть только монархией и ничем
другим. А всех большевиков во главе с Лениным надо вздернуть на
первой осине.
- Не смей так говорить, раз ты ничего не пони* маешь! - сказал
Петя, повысив голос.
Она посмотрела на него широко открытыми глазами, как бы только
что пробудившись от сна.
- А, так ты... - медленно сказала она, отбрасывая за спину
черную вуаль, успевшую местами поседеть от ее дыхания. - Значит,
правда, что мне сказали про тебя. А я, дура, продолжала надеяться...
- На что ты продолжала надеяться? - нахмурившись, спросил
Петя.
- На то, что с твоей стороны все это лишь тактика, военная
хитрость...
- Подожди... не продолжай...
- А ты, оказывается, продался своим большевикам не только
телом, но и душой.
- За кого же ты меня принимала?
- Теперь мне все понятно. Человек, которого я имела слабость так
искренне полюбить, - изменник и предатель. Замолчи! - закричала
она, хотя Петя молчал. - На что ты польстился? На
красногвардейский паек? На ржавую селедку и восьмушку чая? Ах, я
понимаю. Ты польстился на солдатских потаскух, как их там зовут:
Мотька, Маринка...
- Замолчи! - крикнул Петя с такой силой, что у него почернело в
глазах.
Впоследствии ему было трудно в точности припомнить, как все это
произошло, в каком порядке.
Он только помнил, что кровь ударила ему в голову и помутился
рассудок. Он видел перед собой искаженное, ставшее грубым, как у
юнкера, лицо Ирины, ее ненавидящие глаза, закушенные до крови
губы.
Теперь между ними уже ничего не было, кроме обнаженной,
неистребимой ненависти, яростного желания уничтожить друг друга,
испепелить.
- Подлец! Нищий! Изменник! Я тебя убью как собаку!
Она вырвала руку из муфты и несколько раз выстрелила в Петю из
маленького, знакомого ему дамского револьвера. Очень близко от
Петиного лица вспыхнули синие свистящие язычки выстрелов.
Фуражка соскочила набок.
Петя схватил Ирину за руку и стал ее крутить, выворачивать,
пытаясь вырвать револьвер, но она не выпускала его из судорожно
сжатых пальцев, и тогда Петя несколько раз с наслаждением и
злорадством хлопнул ее по щекам, приговаривая:
- Ах ты, дрянь, ах ты, генеральская тварь... Она тонко завыла от
боли и унижения и побежала по аллее, закрывая лицо руками. Черная
вуаль зацепилась за сучок и повисла на кусте, с которого посыпался
иней...
Петя бросился за ней. В небе уже довольно ярко светился месяц.
Тени бегущих скользнули по зеленоватому снегу. Месяц казался Пете
таким же никелированным и перламутровым, как маленький дамский
револьвер Ирины.
Она бежала стремительно. Ее невозможно было догнать.
- Стой, - кричал Петя, - стой!
Теперь он преследовал ее, как зверя. Он хотел ее поймать,
потащить в комендатуру, в штаб Красной гвардии, в ревком, на
"Алмаз", чтобы с ней немедленно поступили так, как следовало
поступить с врагом, чуть не застрелившим командира Красной
гвардии.
- Остановись!
- Помогите! Спасите! Господа, сюда! - громко кричала Ирина, и
Петя вдруг понял, что они в парке не одни.
Ирина звала тех самых "наших друзей", о которых недавно
упомянула. Конечно, она пришла сюда не одна.
Едва Петя успел об этом подумать, как увидел несколько
офицерских фигур, выступивших из-за высокой пирамидальной туи.
Ирина бросилась к ним, и Петя слышал, как она, тяжело дыша, сказала:
- Убейте его, он изменник.
Петя бросился назад и услышал за спиной выстрелы, но не
слабенькие, еле слышные выстрелы из дамского револьверчика, а
грозные, раскатистые в мертвой тишине зимнего парка, железные
выстрелы из офицерских наганов.
Пули летели рядом с Петей вдоль аллеи, сбивая с деревьев и кустов
иней, повисший в воздухе легкой кисеей.
Петя как бы чувствовал спиной ненавидящие взгляды, в
особенности мрачные глаза из-под надвинутого на самые брови
козырька приземистого офицера с квадратным подбородком.
Кто-то кричал ему вслед:
- Ага! Бежишь! Спасаешь свою продажную шкуру? Краснозадый!
Петя остановился, повернулся боком и, вытащив из кармана
одеревеневшими пальцами свой тяжелый кольт, выпустил в своих
преследователей, не целясь, всю обойму.
Крупные кольтовские пули защелкали по стволам и скамейкам,
поднимая облака снега. Зазвенели стреляные гильзы, автоматически
вылетая одна за другой в сторону.
Петя вложил в рукоятку пистолета новую обойму и опять всю ее
выпустил в облако снега, мерцавшего в месячном свете, как
привидение.
Он прислушался. Вокруг все было тихо. Где-то далеко
послышались приглушенные голоса, звуки прыжков, потом мягкий
топот ног. Петя понял, что его враги перелезли через ракушняковый
забор парка и через монастырский пустырь ушли в город.
Не он, а они спасали свою шкуру: звуки перестрелки могли
привлечь красногвардейский патруль, и тогда бы им не поздоровилось.
Петя был командир Красной гвардии, и на него с оружием в руках
напали контрреволюционные офицеры. Их бы не помиловали.
Перезарядив пистолет и сунув его на всякий случай за борт
шинели, Петя прошелся по аллеям, чтобы успокоиться.
Месяц светил уже ярко.
Тень Александровской колонны лежала косо поперек розария, где
фосфорически дымились снежные холмики над согнутыми на зиму
штамбовыми розами, отчего в мертвенном месячном сиянии розарий
напоминал маленькое кладбище.
Вокруг этого розария Петя в детстве гулял летом с покойной
мамой. Она вела его за ручку, а он, глядя снизу вверх, старался увидеть
ее милое лицо, до половины завязанное вуалью в крупную мушку, ее
шляпу с орлиным пером, и возвышалась эта же самая Александровская
колонна, и, окруженный чугунной оградой, рос тот же самый
ветвистый дуб, выросший из желудя, собственноручно посаженного
царем.
Боже мой, как давно, как страшно давно это было! Как с тех пор
переменился мир!
Петя скоро успокоился. Теперь он даже не думал, что его могли
убить. Его душа была чиста, спокойна, прозрачна. А главное - тверда.
38
НА ПОРОГЕ НОВОЙ ЖИЗНИ
Он обошел весь парк, очутился возле Ланжерона, спустился вниз,
где в лунном свете на десятки верст молчало замерзшее море и друг на
друге лежали плоские льдины, отсвечивая зеленым золотом.
Сделав громадный крюк по берегу, где светящийся снег был
испятнан заячьими следами, через дачу "Отрада", через Французский
бульвар, мимо третьей гимназии, по Троицкой он вышел на
Маразлиевскую.
У ворот его встретил Чабан.
- Ты чего здесь околачиваешься? - спросил Петя.
- Вас дожидаюсь, товарищ прапорщик.
- Подпоручик.
— Виноват. Так точно.
- Чего ж ты меня дожидаешься у ворот? Что я тебе, барышня?
- Никак нет: Не барышня. Только я боюся, чтобы часом какаянибудь
контра в вас не стрельнула из-за угла.
- Вот как?
- Так точно.
- Охраняешь?
- А як же.
Петя сумрачно усмехнулся.
- Почему же ты думаешь, что в меня кто-нибудь мог стрельнуть?
- Так что, товарищ командир, как вы, значится, пошли на
свидание с барышней Заря-Заряницковой, а у них в доме целая
корниловская шатия... - начал Чабан, по своему обыкновению, крайне
обстоятельно.
- Постой! Откуда тебе все это известно? То есть почему ты
думаешь, что я ходил на свидание?
- Так боже ж мий! - воскликнул своим певучим "хохлацким"
тенором Чабан, глядя восхищенными глазами на Петю. - Хиба же я
не знаю, шо до вас приносили от барышни Заряницкой якусь
манесенькую цидульку?
- А ты что, следишь за мною? - мрачно спросил Петя.
- Та боже ж меня сохрани! Я тилько вас жалею и смотрю, чтобы
эта Заряницкая охвицерия вас часом не подстрелила. А тут аккурат
часа два назад в Александровском парке такая перестрелка поднялась,
что я уже подумал, что это вас убивают. Даже собирался бежать к вам
на подкрепление.
- Ну и почему же не побежал?
- Потому как стрельба вскорости затихла, - виновато моргая
своими густыми, девичьими ресницами, сказал Чабан. - А тем часом
и вы сами пришли, только с другого боку.
- Эх ты, герой! На тебя понадейся.
- Никак нет, - жалобно сказал Чабан. - Я за вас всегда готов
отдать жизнь. Помните, как я вас тогда на Румынском фронте на своих
руках вынес из боя?
Чабан уже давно был самым искренним образом убежден, что это
именно он спас прапорщика Бачея и с опасностью для жизни вынес его
из боя. Он так часто об этом рассказывал знакомым девчатам и
землячкам, так часто напоминал о своем подвиге Пете, что Петя и сам
временами начинал этому верить.
- Так ты говоришь, что слышал в парке стрельбу?
- Так точно.
- И что же, сильная была стрельба?
- Еще какая!
- Ну, значит, слава богу, что меня там не было,- с легкой
улыбкой сказал Петя. - Что же ты стоишь, Чабан? Иди до дому. Ты
где ночуешь сегодня? Небось у госпитальных девчат? Спокойной
ночи.
Но Чабан не уходил, переминался с ноги на ногу, видимо
собираясь еще что-то сказать.
- Чего тебе? - спросил Петя, хорошо изучивший все повадки
своего вестового.
- Разрешите обратиться.
Петя с удивлением посмотрел на Чабана, стоявшего перед ним
смирно, руки по швам, каблуки вместе, носки врозь, с вылупленными
по-старорежимному глазами, в белках которых отражался синий
лунный свет.
- Ну? Обращайся. Говори по-человечески: что? Только без этих
старорежимных фокусов. Стой вольно.
- Разрешите мне податься до дому?
Только теперь Петя заметил, что у ворот стоит прислоненная к
стене винтовка и на тротуаре виднеется туго набитый вещевой мешок с
котелком и фляжкой.
- Ну что ж,-сказал Петя. - Ты человек свободный,
демобилизованный, можешь идти куда угодно, никого не спрашивая.
- Никак нет, - твердо произнес Чабан. - Как вы есть мой
прямой, непосредственный начальник и боевой командир, то я
обращаюсь к вам, по команде.
- Чудак человек! Во-первых, я уже давно не твой командир, а вовторых,
из того, что ты за мной когда-то увязался с фронта в тыл, еще
ничего не следует, тем более что старая армия демобилизована.
- Никак нет, вы всегда есть мой прямой начальник! - сказал
Чабан.
Лицо его покривилось, и Пете даже показалось, что он сейчас
заплачет.
- Хорошо, - сказал Петя, - пусть будет так, если это тебе
нравится. Но ведь ты все равно - и так и этак - пойдешь домой,
независимо от того, что я тебе прикажу?
- Так точно. Все равно пойду домой. Там у нас давно уже всю
землю графов Бобринских поделили, одни мы остались неподеленные.
- Так с богом, - сказал Петя и неожиданно для самого себя
почувствовал на глазах слезы. - Желаю тебе счастья.
- Покорнейше благодарим, товарищ начальник! - Глаза Чабана
сияли. - А вы, Петр Васильевич, не сомневайтесь. Если опять
начнется какая-нибудь заварушка, я тем же часом прибуду в вашу
часть, служить, как бы сказать, за власть Советов под вашей командой.
- Спасибо, Чабан.
- Рад стараться.
Они обнялись и поцеловались.
От Чабана так вкусно пахло молодым чистоплотным солдатом,
юфтовой кожей, грубым сукном, овчиной, махорочкой, салом, ржаным
хлебом.
И Петя так живо вспомнил этот знойный июльский день в
Румынских Карпатах, когда его, раненого, несли из боя и вокруг сухо
трещали сверчки.
- Счастливо оставаться, - сказал Чабан, подхватил свой вещевой
мешок, винтовку и, позвякивая котелком, быстро пошел под редкими в
лунном небе трескучими февральскими созвездиями по пустынной
Маразлиевской, наполовину черной в тени и наполовину синей от
месячного света.
А Петя отправился домой, где уже давно его дожидался отец, и,
подымаясь по мраморной лестнице, думал о том, что сегодня
закончилась какая-то очень большая, значительная, неповторимая
часть его жизни.
Начиналась новая жизнь.
И Петя встречал эту новую жизнь одинокий, свободный,
уверенный в правоте того дела, которому он служит.
Отец сидел за своим старым письменным столом со старомодными
точеными перильцами, в обширной чужой комнате, и при свете
керосиновой лампы под зеленым абажуром работал, то и дело
наклоняя голову, поправляя пенсне и делая пометки синим
карандашом.
Но он не исправлял ученические тетрадки. Это был черновик
отчета учебной части нового железнодорожного техникума Одесскому
губнаробразу, который Василий Петрович тщательно проверял и
исправлял, прежде чем переписать набело своим бисерным почерком.
В отчете содержались очень важные мысли о пересмотре всего
учебного плана в духе старых идей Василия Петровича о воспитании
юношества, почерпнутых им у Жан-Жака Руссо и из педагогических
сочинений Льва Толстого.
Для осуществления реорганизации нужны были средства, и
Василий Петрович добивался крупных ассигнований и заранее
сердился, так как подозревал, что не получит не только крупных, но
даже самых маленьких средств ввиду того, что Одесса переживала
очередные финансовые затруднения и денег в казначействе не было
даже для выдачи рабочим зарплаты.
- Это ты, Петруша? А я уже начал за тебя беспокоиться.
- Напрасно.
- Ты откуда?
- Из штаба, - как можно небрежнее сказал Петя, не желая
тревожить отца, и незаметно сунул пробитую пулей фуражку в темный
угол.
- Как у вас там дела? - спросил отец.
- Хорошо. Полным ходом.
Речь шла о работе по созданию вооруженных сил, которая широко
развернулась после опубликования в январе декрета Совнаркома о
создании Рабоче-Крестьянской Красной Армии и декрета Советского
правительства Украины об организации народно-революционной
социалистической армии на Украине.
Недавно началась вербовка добровольцев в Красную Армию, куда
влились красногвардейские отряды. Части Красной Армии создавались
также из состава бывших войск Румынского фронта. Петя принимал во
всех этих формированиях большое участие и, как бывший офицер,
теперь работал в отдельной комнате в штабе, где под общим
руководством Черноиваненко-младшего составлял списки личного
состава вновь создаваемых частей.
Петя начал было рассказывать отцу о том, как у них в штабе идут
дела, но Василию Петровичу, видимо, было не до этого. Он весь кипел
при одной мысли, что в ассигнованиях откажут.
- Нет, Петруша, это черт знает что! Вообрази себе: я иду в
комиссариат финансов к товарищу Рузеру, к милейшему,
интеллигентнейшему, европейски образованному человеку, старому
большевику, женевцу, товарищу самого Ленина, и как ты думаешь, что
он мне сказал?
- Он тебе сказал, что денег нет.
- Ты угадал. Но это еще не все. Он сказал, что денег нет, но при
этом любезно направил меня в комиссариат труда к Старостину.
Трамваев нет. Извозчиков нет. Иду по способу пешего хождения к
товарищу Старостину. Прихожу. Он меня принимает вне очереди,
усаживает, говорит всяческие комплименты. Милейший человек.
Политический ссыльный. Старый большевик. Интеллигентнейший,
умнейший, - в простой рабочей блузе, с такой, вообрази себе,
донкихотовской эспаньолкой. И как ты думаешь, что он мне сказал?
- Что нету денег?
- Да, но направил меня с собственноручной запиской в краевой
совнарком к самому товарищу Юдовскому. Ты имеешь понятие, что из
себя представляет товарищ Юдовский? - строго спросил Василий
Петрович, подняв вверх указательный палец. - Руководитель всего
нашего края!
- Старый большевик. Интеллигентнейший чело век. Принял тебя
вне всякой очереди и усадил в мягкое кресло, не так ли? - сказал
Петя.
- Откуда ты знаешь?
- Догадываюсь. Но при этом сказал, что денег нет.
- Вообрази!
- Легко воображаю.
- Нет, это действительно, черт знает что! - вдруг закричал
Василий Петрович. Он вскочил и ударил кулаком по столу с такой
силой, что зеленая лампа вздрогнула и пустила струйку копоти. - Я
буду писать Ленину!
- Да ведь что делать, если денег действительно нет?
- Как это нет? Вздор! Чепуха! Отговорка!
Василий Петрович забегал по холодной полуосвещенной комнате,
оклеенной дорогими обоями, в старом пальто, накинутом на сюртук,
стуча новыми башмаками, полученными в отделе народного
образования по ордеру.
- Как это нет денег, когда сейфы банков набиты драгоценностями
одесской буржуазии!
- Да, но они опечатаны ревкомом.
- Так их надо распечатать, вскрыть. Черт возьми, взломать,
наконец! Употребить все ценности для великого, святого дела
народного образования!
- Необходим специальный декрет, - сухо сказал Петя,
- Ты просто формалист, как и вообще все ваши комиссары! -
воскликнул Василий Петрович. - Сейфы надо вскрыть. Вскрыть
немедленно, без всяких там декретов и прочей формалистики.
Вскрыть, взломать, взорвать динамитом...
- Значит, ты проповедуешь анархию?
- Да-с. Анархизм.
- Не думал я, что ты из оборонца так быстро сделаешься
анархистом, - не мог удержаться, чтобы не съязвить, Петя.
Но Василий Петрович пропустил мимо ушей эту шпильку.
- Да. Я анархист и горжусь этим. Князь Кропоткин тоже
анархист.
- Но ты не князь.
- Все равно.
- Впрочем, это даже не анархизм, а простой грабеж.
- Да-с. Грабеж!
Глаза Василия Петровича грозно блеснули. Очевидно, ему очень
понравилось это слово- "грабеж".
- Грабь награбленное! - сказал он и победно посмотрел на сына.
- Ишь, старик, как ты развоевался,-добродушно заметил Петя, с
нежностью глядя на взлохмаченную голову отца, на всю его
петушистую фигуру в коротком учительском сюртучке с блестящими
на локтях рукавами.
- Да. Развоевался, как ты изволишь выражаться.
- Воюй, пожалуйста. Но грабить нельзя.
- Ты думаешь? Даже на святое дело? Петя замялся:
- Во всяком случае, до особого декрета.
- Хорошо,-подумав, сказал Василий Петрович.- В таком случае
надо незамедлительно обложить местную буржуазию самым жестоким
налогом: банкиров, купчишек, домовладельцев, епархиальное
духовенство. А если будут саботировать, то - к стенке! - вдруг
крикнул он снова, еще сильнее стукнул кулаком по столу. - К стенке!
Безжалостно ставить к стенке. Или публично вешать на фонарях!
- Ну, папа, ей-богу, ты больше роялист, чем сам король.
Но отец, высказав столь решительные и столь жестокие мысли, сам
испугался.
- Ты думаешь? - кротко спросил он и снова, отбросив в стороны
фалды сюртука, уселся за стол.
Петя лег спать в соседней комнате, на своей офицерской
раскладушке, укрывшись поверх одеяла старым швейцарским плащом.
Он долго не мог заснуть в этой чужой, холодной, богатой комнате с
незнакомой мебелью. В полудремоте он слышал, как в комнате у отца
быстро дрожит стеклянный абажур лампы - это Василий Петрович,
строча пером, переписывал свой отчет.
Потом звуки дрожания абажура прекратились, и к Пете на
цыпочках подошел отец. Он наклонился над ним, как бывало в детстве,
поерошил своей большой, уже по-стариковски высохшей рукой его
шевелюру, потом перекрестил и поцеловал в висок, подсунул под ноги
съехавшее одеяло и плащ.
- Я не сплю, папочка, - сказал Петя.
- А ты спи, сынок, спи, - прошептал Василий Петрович. - Сон
укрепляет. - И, став на колени, положил на плечо сына голову, от
которой пахло сухими волосами, керосиновой копотью, нетопленной
комнатой.
- Ты знаешь, - сказал он со вздохом, - это ведь я только так...
бодрюсь... А на самом деле швах. Жизнь моя кончается, Почти уже
кончилась... Береги же себя, Петруша. Мамочку твою уже давно
призвал к себе бог. Теперь он призвал нашего Павлика... А я все еще
живу... Стою, как старое дерево с наполовину обрубленными ветвями...
И живу... Ах, Петруша, если бы можно было нам никогда не
расставаться...
Видимо, он предчувствовал близкую разлуку с сыном.
ВОЛНЫ, ЧАЙКИ, ВЕТЕР
В феврале немецкие войска начали наступление по всему фронту.
На Украину вторглась почти полумиллионная армия германских и
австро-венгерских оккупантов.
Через несколько дней в газетах был напечатан декрет Совета
народных комиссаров, написанный Лениным: "Социалистическое
отечество в опасности!".
В нем говорилось:
"Выполняя поручение капиталистов всех стран, германский
милитаризм хочет задушить русских и украинских рабочих и крестьян,
вернуть земли помещикам, фабрики и заводы - банкирам, власть -
монархии. Германские генералы хотят установить свой "порядок" в
Петрограде и в Киеве. Социалистическая республика Советов
находится в величайшей опасности".
В начале марта советские войска, защищавшие Одессу, уже
дрались с немцами и австрийцами под Бирзулой и Балтой. Но силы
были слишком неравны. Советские части вынуждены были отступить.
Петя снова вывел с запасных путей свой бронепоезд и, курсируя по
железнодорожной линии Раздельная - Гниляково, бил по
неприятельским эшелонам до тех пор, пока хватало снарядов, после
чего по приказанию Перепелицкого взорвал бронепоезд и со всем его
экипажем отошел в Ближние Мельницы.
Тем временем Одесский Совет вывозил из города военное
имущество, ценности, архивы.
Из порта уводились караваны торговых судов.
Матросские и красногвардейские отряды уходили из города по
Николаевскому шоссе, мимо Пересыпи, Лузановки, Крыжановки...
На дорогах появились беженцы.
Эвакуацию прикрывали военные корабли "Ростислав" и "Синоп".
В шквалистую, ветре
Закладка в соц.сетях
