Жанр: Детская
Волны Черного моря 3. Зимний ветер
...пелицкий.
- Ну как же! - ответил Петя. - Здорово, Аким.
- Здорово, Петя. Смотрите, какой стал вояка. Георгиевский
кавалер. А был простой, затрушенный гимназист.
Их окружали санитары, сестры, нянечки.
Петя не без некоторого тайного тщеславного удовольствия, с
воинственной небрежностью пожал богатырскую руку Акима
Перепелицкого и тут же вспомнил, как этот самый Аким
Перепелицкий однажды ночью на хуторе перед костром сказал
околоточному: "Вы мене, ваше благородие, не тыкайте. Мы с вами
вместе свиней не пасли", - и с непередаваемым презрением сплюнул
в костер.
После того, как всех раненых солдат разместили по палатам и в
лазарете на некоторое время установилось неопределенное
спокойствие, Мотя сказала Пете, насмешливо играя глазами:
- Ну? Были у воинского начальника? И что же он вам сказал? Так
как: будем переезжать на Ближние Мельницы или не будем?
- Валяй! - весело воскликнул Петя, у которого вдруг гора упала с
плеч.
- А то вы, ей-богу, все равно как маленький. Не понимаете, что на
свете делается, - оживленно говорила Мотя.
В присутствии мужа она стала какой-то новой Мотей -
рассудительной и даже властной, и сразу было заметно, что она
привыкла повелевать своим Акимом Перепелицким.
- Значит, так, - сказала Мотя, - пускай Анисим забирает ваши
вещи и везет на Ближние Мельницы, а вы с моим Акимом дойдете
вместе до вокзала. Слышишь, Аким? Доведешь Петичку до вокзала, а
дальше он сам дойдет, дорогу знает. А вы, Петя, лучше снимите с себя
все эти цацки, на черта они вам сдались? Вы и так славненький. И не
топчитесь на месте, потому что подлец Ближенский уже вызвал сюда
по телефону юнкеров и скоро здесь будет дело. А ты, Аким, слушай
здесь, - строго обратилась она к мужу, - на съезде в Петрограде
долго не задерживайся.
Мотя положила на грудь Перепелицкому руки, и они стали
целоваться.
Затем Перепелицкий с вещевым мешком за спиной довел Петю до
вокзала, и тут Петя убедился, насколько Мотя предусмотрительна: на
улице, ведущей в сторону Ближних Мельниц, стояла застава рабочей
Красной гвардии, пропускавшая дальше только своих.
Аким Перепелицкий сказал начальнику заставы несколько слов, и
Петю тотчас пропустили, хотя и покосились на все его "цацки".
- И ходу! - крикнул ему вслед Аким Перепелицкий, направляясь
к боковому ходу вокзала, где уже, сидя на ступеньках, его дожидались
несколько солдат и матросов Черноморского флота и Дунайской
флотилии, его попутчики, тоже делегаты на Второй съезд Советов.
А немного погодя вместе с подоспевшим Чабаном Петя уже
раскладывал свою походную кровать в том самои сарайчике, где он
однажды некоторое время жил перед войной.
Ему помогала устроиться пожилая женщина в темном старушечьем
платочке, Мотина мама, о существовании которой Петя, признаться,
совсем забыл, хотя именно она кормила его когда-то таким вкусным
кулешом и таким жгучим, огненным борщом с чесноком, и стручковым
перцем.
Петя даже забыл, как ее зовут. Теперь ему неловко было об этом
спросить, и он называл ее ласково, но неопределенно : мамаша.
Она сильно постарела и по-прежнему была молчаливо-приветлива,
все время без устали ходила туда и сюда по хозяйству, а на Петю
смотрела с лучистой улыбкой, грустно покачивала головой - ведь это
был мальчик Петя, кавалер ее девочки Моги; а теперь Мотя выросла,
вышла замуж, а Петя уже офицер - подумать только! Сама же она
стала старушкой...
Кроме Пети, в сарайчике помещались еще Павлик и Женька. Они
спали валетом на большой деревенской кровати. А в уголке стояла
самодельная коечка Чабана.
- А ты, брат, оказывается, большой ловчила! - сказал Петя, с
удовольствием рассматривая своего вестового, гладкого, отъевшегося,
с томными украинскими глазами, ленивой улыбкой, в новой темнозеленой
шерстяной зимней гимнастерке с красной нашивкой за
ранение на рукаве.
- Это что за нашивки? - строго спросил Петя. , - За ранение.
- Когда же это тебя успели ранить? Чабан замялся.
- Говори.
- Меня ще не ранили.
- Так какого черта ты носишь нашивку?
- А это я с вами за компанию, - простодушно сказал Чабан. -
Как вы себе нашили, так и я себе нашил,
- Оригинально.
Петя не мог не засмеяться.
- Ну и арап же ты, братец! Где же ты без аттестата питаешься?
- Где придется, господин прапорщик.
- Подпоручик, - поправил Петя.
- Виноват, господин подпоручик. Так что питаюсь как когда:
когда в нашем лазарете что-нибудь возьму себе в бачок, когда туточки,
в железнодорожных мастерских, отольют из красногвардейской кухни.
- Ишь ты! То-то, я смотрю, какой ты стал гладкий. Кто же тебе
стирает?
- Хиба же вокруг мало дивчат? - нежно промурлыкал Чабан,
скромно опустив густые ресницы.
- Так, я вижу, тебе здесь, в тылу, совсем не плохо.
- Як охфицеру, так и его вестовому! - вздохнул Чабан.
- Ну, ты, брат, до меня не равняйся. Обнаглел.
- Так точно!
Вечером, как в былые времена, вся семья собралась к ужину: не
было только Моти, дежурившей в лазарете.
Сначала появились Женька и Павлик, ободранные, как коты,
голодные, с поясами, надетыми через плечо. Павлик шел впереди с
рапирой в руке, а Женька тащил за ним целую вязанку каких-то
странных палашей и эспадронов.
- Сваливай в угол. Завтра будем раздавать отряду по списку. А,
братуха, здорово! - воскликнул он, увидев Петю, и с весьма
независимым видом протянул ему руку.
С того времени, как они в последний раз виделись в лазарете,
Павлик еще более вытянулся, возмужал, огрубел. Если бы не
гимназическая куртка и фуражка (впрочем, уже с вырванным гербом),
то он ничем не отличался от простого рабочего паренька с
Сахалинчика.
- Это что за оружие? - спросил Петя, любуясь лицом брата, его
грозно сверкающими и в то же время ясными глазами.
- Оружие нашего отряда, - ответил Павлик. - Мы с Женькой
только что его реквизировали в нашем гимназическом зале.
- Попросту сперли? - сказал Петя.
- Не сперли, а реквизировали, - строго ответил Павлик, взглянув
на брата с неодобрением. - Эспадроны и палаши. Они хотя и
учебные, да могут пригодиться.
- Такой штукой кого-нибудь стукнешь по голове - не
обрадуешься, - заметил Женька.
- Да кого же?
- Юнкеров, Оойскаутов, гайдамаков, если придется. А что?
Скажешь, нет? - спросил, прищурившись, Женька, заметив, что Петя
иронически улыбается.
- У нас молодежный отряд при Красной гвардии
железнодорожного района, - сказал Павлик. - Я командир. Женька
- адъютант. Дай кортик!
- Может быть, тебе еще шпоры дать?
- Шпоры можешь оставить себе. А кортик дай. Тебе он зачем? А
для нас все-таки оружие.
- Вы же марсияне. У вас тепловые лучи. Или не марсияне, а... как
вас там? Улы-улы-улы!
- Нет, - серьезно сказал Павлик, - мы уже не марсияне.
- Ну, значит, "когда проснется спящий".
- Не спящий. А у тебя револьвера исправного нет?
- Ого! - сказал Петя не без гордости.
Он полез в свой сундучок и вынул из него завернутый в
промасленную холстинку великолепный вороненый кольт, полученный
накануне ранения и еще ни разу не стрелявший.
- И патроны? - с восторгом воскликнул Павлик.
- Или! - гордо ответил Петя и выложил на стол плоскую
тяжелую коробку. - Сто штук!
- Покажь, - простонал Павлик. - Ну, не будь вредный! - Он
протянул руку к коробке.
- Не лапай, не купишь, - сказал Петя холодно и снял с коробки
крышку.
Павлик и Женька в один голос ахнули. Сто штук толстеньких,
тяжеленьких патронов с выпуклыми нетронутыми капсюлями
маслянисто блестели в коробочке, тесно прижатые друг к другу.
- Меняюсь на что хочешь! - даже не воскликнул и не простонал,
а прямо-таки взвыл Павлик, вцепившись изо всех сил в плечо своего
адъютанта, у которого от жадности побелели губы.
Петя с нестерпимым высокомерием согнул руку и показал Павлику
локоть.
- На!
Затем он запер патроны и пистолет в сундучок.
- Но имейте в виду, габелки! - строго сказал он, заметив, что
мальчики молниеносно переглянулись.- Не думайте сбондить. Оторву
руки и ноги.
19
ПРИВЕТ ИЗ ПЕТРОГРАДА
Пришел Терентий в черной кожаной фуражке, с повязкой Красной
гвардии на рукаве. Он завел усы, черные, с проседью, отчего его
добродушное лицо, побитое оспой, показалось Пете похудевшим,
сердитым.
Поверх пальто он был перепоясан офицерским кожаным поясом с
наганом в потертой кобуре. Под мышкой он держал буханку
солдатского хлеба, завернутую в платок.
- О! - сказал он, увидев Петю, и широко улыбнулся, отчего лицо
его стало таким же, как прежде, - круглым, добродушным. - Не знаю
даже, как мне теперь называть тебя: чи Петр Васильевич, чи просто
Петя?
- Петя, Петя! - весело отвечал Петя, и они обнялись.
Затем все вместе - и Чабан тоже - ужинали жидким супом с
толстыми серыми макаронами и большим количеством лаврового
листа.
Суп этот раздобыл все тот же Чабан в кухне железнодорожного
батальона, где у него оказался земляк-кашевар.
После ужина пили морковный чай "вприглядку". Видно, с
продуктами в городе было совсем неважно.
Однако Петя ел с большим удовольствием, по-солдатски
подставляя под ложку ломоть хлеба. Впервые за многие месяцы он
чувствовал себя просто, покойно, "как дома".
Едва выпили по кружке чаю, как в окно постучали. Терентий
засуетился, стал собираться.
- Сейчас! - крикнул он в окно, и лицо его в один миг стало
собранным, строгим.
Он оправил пояс, передвинул кобуру и уже с порога обернулся к
Пете:
- Ну, теперь я на всю ночь. А ты ложись, отдыхай. Завтра
поговорим, решим, что и как.
Следом за Терентием быстро оделись и, сунув в карман по куску
хлеба, выскочили на улицу Павлик и Женька.
- Куда же вы? - слабо крикнула им вдогонку хозяйка, но тут же
махнула рукой: видно, давно уже к этому привыкла. - Ложитесь,
Петичка, отдыхайте, - сказала она, глядя на Петю со своей обычной
покорной, несколько грустной улыбкой, чуть заметно покачивая
головой, словно не переставая про себя удивляться, как быстро летит
время и как быстро из маленького мальчика Пети вдруг получился
офицер с погонами, и шпорами, и даже ресничками молоденьких
усиков над верхней губой.
- Матрена Федоровна, - сказал Чабан, появляясь в дверях, - я
уже зараз натаскал вам воды в кадушку. Ничего больше не
потребуется?
- Спасибо, больше ничего.
- Так разрешите, господин прапорщик, ненадолго отлучиться?
Пете стало смешно. В сущности, они оба были теперь дезертирами,
но, несмотря на это, связь начальника и подчиненного держалась
между ними еще довольно крепко.
- Ладно, отлучайся, - милостиво разрешил Петя,- небось
торопишься куда-нибудь к девчатам?
- Так точно. До барышень.
- Валяй!
Теперь, когда Петя вспомнил, что Мотину маму зовут Матрена
Федоровна, ему стало легче.
- Такие-то дела, Матрена Федоровна, - сказал он, сладко зевая и
кладя голову на стол.
А она смотрела на него, пригорюнившись, как на сироту.
Перед оном Петя накинул на плечи шинель и вышел за калитку
постоять.
Было темно, холодно, сыро. Ближние Мельницы спали. На станции
Одесская-товарная слышалось кряканье железнодорожных рожков,
свистки маневрового локомотива, раскатистое постукивание вагонных
буферов.
Эти звуки, которые прежде вызывали у Пети манящие чувства
дальних странствий, теперь потеряли всю свою таинственную прелесть
и уже ничего не говорили его воображению, кроме того, что вот,
наверное, составляется воинский эшелон или санитарный поезд.
Но со всем этим было уже покончено.
Изредка далеко за выгоном, в районе казарм, постреливали, но эти
одиночные винтовочные выстрелы доносились как бы из другого мира,
не имевшего к Пете никакого отношения.
Петя стал думать о своей любви. Сердце его загорелось. Он очень
ясно представил Ирен и себя, поцелуи, свечи, темную парадную. Но,
как ни странно, это все тоже происходило как бы в другом мире,
отделенном от Пети тишиной холодной ночи.
Посреди улицы прошел патруль Красной гвардии.
Один из патрульных остановился возле Пети:
- Кто?
- Свои.
Патрульный посветил на Петю электрическим фонариком.
- Офицер?
- Так точно.
- Что здесь делаешь?
- Стою.
- Документы.
- Брось, Афоня, не видишь? Это же сын учителя Бачея,
прапорщик, живет у Черноиваненок. Я его знаю.
- А! Ну, ничего. Живите. Спокойной ночи. Фонарик погас.
Патруль пошел дальше вдоль темных, тихих хибарок Ближних
Мельниц.
"Однако как они хорошо все знают, все помнят!" - подумал Петя.
В одном месте над крышами туманный воздух светился. Там были
железнодорожные мастерские. Оттуда доносился ровный шум
работающих станков. Работали днем и ночью, в три смены. Что там
делали? Вероятно, как и на всех заводах, точили шрапнельные
стаканы.
Петя улавливал в ночной тишине ровный, непрерывный звук
токарных станков и шелест трансмиссий, работавших на оборону.
Неужели эти шрапнели и гранаты еще куда-то полетят и будут
разрываться, ломая дома, убивая людей? Неужели еще не все кончено?
Утром прибежала после ночного дежурства Мотя. Петя услышал из
своего сарайчика ее возбужденный веселый голос.
Немного погодя она заглянула в сарайчик.
- А хлопчики так еще и не возвращались? - сказала она, увидев,
что кровать Женьки и Павлика пуста. - Анисима тоже нема. Ничего
себе вестовой. Каждую ночь гуляет. Ну, как вы, Петя, устроились на
старом месте? - спросила она, заметив, что Петя не спит.
- Доброе вам утро.
Утро было действительно доброе, ядреное. Ночью сильно
похолодало. Из полуоткрытой двери со двора пылала поздняя
октябрьская заря, и Мотина фигура в солдатском ватнике, короткой
юбке и высоких ботинках вся была охвачена темно-красным угрюмым
светом.
Струя ледяного воздуха лилась в сарайчик, и Петя поежился под
своей шинелью.
- Смерзли? - спросила она.
- Ничего.
- Как-нибудь перезимуете. Мы вам здесь грубку сложим из
кирпича. Ой, Петичка, что делается в нашем лазарете! Пришел взвод
юнкеров выкидать обратно из палат раненых солдат. Но ничего у них
не получилось. Мы сейчас же вызвали матросов с "Алмаза", и они им
дали пить водички. Чуть до стрельбы не дошло. Так что сейчас у нас
полно раненых солдатиков. Теперь уж их никто не тронет. Что с возу
упало, то пропало. А вы танцуйте!
Не входя в сарайчик, Мотя нагнулась и бросила Пете на постель
два письма.
- Еще вчера пришли в лазарет на ваше имя. Одно - двойная
открытка из Петрограда от Марины, а другое-секретка, не знаю от
кого, принес чей-то генеральский холуй, наверное, от той самой вашей
любви с Пироговской улицы, угол Французского бульвара, - сказала
Мотя, ревниво скосив глаза, и скрылась, захлопнув за собой дверь.
Маленькая надушенная секретка цвета цикламен была от Ирен. На
ней было написано быстрым девичьим почерком: "Е. Б. Петру
Васильевичу Бачей". "Е. Б." обозначало "Его Благородию".
Петя оторвал купон.
"Я никак не предполагала, - писала Ирен без твердых знаков, -
что вы окажетесь таким послушным мальчиком. Но две недели еще не
прошли, а я уже без вас соскучилась. Вы еще не забыли Вашу Ир.?
Ваши цветы все еще живут у меня в комнате в двух больших
копенгагенских вазах, а "Демон" всегда под подушкой. Нам обо
многом надо поговорить. Все время думаю о вас. Ир.".
Что-то в этой записке было не то. Петя ждал большего. Когда
любят, так не пишут. Разве можно писать так после того, что между
ними было?
А, собственно, что было? Что ему еще надо? Она пишет "ваша
Ир.". "Значит, она все-таки моя. Нам обо многом надо поговорить.
Конечно, но, может быть, случилось что-нибудь непредвиденное?"
Его бросало то в жар, то в холод. Неужели снова появился "он" и
они помирились?
Все чувства были в нем возбуждены. Он подул себе под нос и
почувствовал жар, как будто у него было по крайней мере тридцать
восемь. В то же время голые ноги, вылезшие из-под шинели, были
ледяными, в особенности большие пальцы.
Стыдливо оглянувшись, Петя прижал к губам полотняную бумагу,
словно отравленную духами, еще раз перечел письмо и сунул его под
рубаху на грудь.
Затем, немного успокоившись, он прочел двойную штемпельную
открытку из Петрограда с грифом военной цензуры, всю исписанную
вдоль и поперек химическим карандашом мелким сноровистым
почерком, с недописанными словами.
"Дорогой мой старый друг Петя! Не удивляйтесь, получив эту
открытку. Хотя мы так давно не виделись и даже не переписывались,
но я Вас всегда помню и люблю, как друга. Ведь Вы - моя юность!
Недавно я узнала, что Вы ранены, лежите в Одесском лазарете, и
страшно встревожилась. Надеюсь, это несерьезно, да? И вдруг на меня
пахнуло прошлым. Помните "наш" хуторок, прогулки в степи,
звездные ночи у костра, когда В. П. так чудесно и поэтично
рассказывал нам о Космосе? "Чем ночь черней, тем ярче звезды".
Помните? А ракеты в небе, а большефонтанский маяк? А светлячки?
Теперь дело прошлое, но, признаюсь Вам, одно время Вы мне таки
здорово нравились. Не знаю, как Вы, а я тогда была наполнена до
краев предчувствием грядущей Революции. Видите, я даже пишу это
священное для меня слово с большой буквы. И вот она наступила. Еще,
правда, не совсем она. Но та, Великая, уже совсем не за горами. Она
может вспыхнуть и разыграться каждую минуту, как всеочищающая
гроза. Вы, конечно, понимаете, что я хочу сказать. Наверное, Ваша
милая тетя Т. И. говорила Вам о нас, где мы сейчас и что делаем. Так
что не буду об этом распространяться. Учитесь читать между строк.
Больше о себе ничего не могу сказать. Вы помните волшебное слово
"Лонжюмо"? Так вот. Да, да. Все, что казалось тогда нам в Швейцарии
и в Париже великолепной мечтой, теперь начинает осуществляться.
Готовится осуществиться. На наших глазах. Прямо-таки не верится! О,
если бы Вы знали, поняли, какое это счастье! Хотя Вы и офицер, но я
не сомневаюсь, что Вы с нами. Шлет Вам привет Ваш старый друг
Гаврик Черноиваненко. Он теперь самый близкий для меня человек,
товарищ, спутник. Понимаете? Поправляйтесь же. Надеюсь, скоро
увидимся. Когда все совершится, наверное, увидимся. Ну, до свидания,
мой милый, старый друг, моя бывшая любовь, Петя. Ваша Марина.
Простите за каракули, но Гаврик вырывает карандаш и мешает
писать".
После этого сбоку довольно коряво было нацарапано:
"Здорово, Петька! Жму руку. Живы будем, не помрем. Твой Гаврик
Черноиваненко. Привет из Петрограда, 22 октября 1917 года,
Смольный. Чуешь, чем пахнет?"
В СМОЛЬНОМ
Родион Жуков ходил по Смольному, разыскивая Ленина.
Недавно совершилась Октябрьская революция. Было образовано
временное рабоче-крестьянское правительство - Совет народных
комиссаров.
Теперь Смольный, по-прежнему продолжая оставаться боевым
штабом восстания и центром борьбы со всеми силами
контрреволюции, начал понемногу приобретать также некоторые
черты государственного учреждения с его обычной, не военной, а
гражданской суетой, со стуком "ундервудов", звонками телефонов и
даже старыми, институтскими служителями, которые чинно разносили
бумаги и чай, впрочем, не в стаканах, а в фаянсовых институтских
кружках, иногда покрытых ломтем черного солдатского хлеба.
По совету Павловской Родион Иванович сперва отправился в
комнату, где временно на казарменном положении жили Владимир
Ильич с Надеждой Константиновной.
Часовой - молодой солдат в черных обмотках, с узкими,
напряженно-подозрительными глазами - вскинул винтовку, но, узнав
известного потемкинца Жукова, тотчас отвел в сторону штык, и
Родион Иванович заглянул в комнату. Она была пуста.
Родион Жуков увидел на подоконнике черную дамскую шляпку с
воткнутой в нее длинной булавкой с шариком, а на стенедемисезонное
пальто Владимира Ильича с потертой бархаткой на
воротнике.
Эти самые шляпку и пальто Жуков видел еще до войны в
Лонжюмо, под Парижем, где слушал лекции Ленина в партийной
школе, и теперь, при взгляде на эти милые, постаревшие вещи, почемуто
вдруг с особенной остротой почувствовал все значение того, что
происходило сейчас в России.
На лестницах, в высоких, узких, сводчатых, непомерно длинных
институтских коридорах, в дортуарах, превращенных в караульные
помещения и канцелярии, - всюду беспорядочно толпилось
множество самого простого, черного народа: мужиков в армяках и
тулупах, в подшитых валенках и лаптях, обросших армейских
делегатов, вооруженных рабочих, красногвардейцев с красными
повязками на рукавах, матросов из Центробалта и Румчерода, среди
которых Родион Жуков нередко узнавал товарищей по эмиграции.
В одном из коридоров на связке солдатских шинелей сидела в
короткой жакетке поверх белой блузки с плоеной грудью и в
стоптанных ботинках Крупская и, отгоняя от себя рукой махорочный
дым, отовсюду плывущий в воздухе, слушала нового народного
комиссара просвещения Луначарского, который, топорща большими
пальцами коротких рук дряхлый парижский жилет, развивал перед нею
план коренной реорганизации народного образования в бывшей
Российской империи.
Луначарский вдруг остановился на полуслове и стал близоруко
всматриваться в Жукова сквозь мутные стекла старомодного пенсне с
пружинкой, в резко-черной оправе, криво сидящего на его крупном
дворянском носу.
- Надежда Константиновна, а ведь это Жуков!
- Конечно, - сказала Крупская, подавая Родиону Ивановичу
руку. - А вы не знали, что он здесь?
- Пропащая душа!-воскликнул Луначарский. - Когда мы с вами
виделись в последний раз? Дай бог памяти: на Капри у Горького в
одиннадцатом или на вокзале в Неаполе?
- Не угадали. В Париже, в двенадцатом.
- Верно! В Лувре, не правда ли?
- Да, вы нам показывали Рубенса. Красиво говорили. Мы
заслушались.
- Теперь не до Рубенса, - сказал Луначарский.
- Вы не скажете, где Владимир Ильич? - спросил Жуков.
- Какое время! Феноменально! - растроганно и возбужденно
проговорил Луначарский, не слыша вопроса Жукова, но разглядывая
самого Жукова, его старый, еще времен пятого года матросский
бушлат, деревянную полированную кобуру маузера, чем-то
напоминавшую новенький школьный пенал, георгиевскую ленту с
почерневшей золотой надписью "Князь Потемкин-Таврический". -
Да, "Потемкин". - На глазах Луначарского показались слезы. - Вы,
Родион Иванович, теперь уже не человек. Вы памятник, легенда.
Товарищи, смотрите: это - живое воплощение пятого года! - вдруг
воскликнул Луначарский, оглядываясь по сторонам и как бы
приглашая в свидетели сотни людей, которые наполняли здание
Смольного гулом своих голосов и шагов.
Жуков повторил вопрос, где сейчас находится Ленин, испытывая в
то же время не менее сильное волнение, чем Луначарский, но никак не
желая поддаться этому волнению.
- Всюду был, - сказал он. - Нигде нет. И никто не знает.
- Володя нынче ездил вместе с товарищем Свердловым в
автомобиле в Главный штаб на прямой провод. Вы у Свердлова были?
- Был.
- Так сходите еще раз.
Едва Жуков начал спускаться по лестнице, как увидел Ленина в
сереньком в мелкую клеточку пиджачке. Он бежал вверх навстречу
Жукову, быстро мелькая по ступенькам ботинками "Вэра" и откинув в
сторону руку, в которой держал моток телеграфной ленты.
Они чуть не столкнулись.
- Вы ко мне? - спросил Ленин, не узнавая Жукова в матросской
форме. - Я же сказал, чтобы товарищи из армии и флота прежде всего
направлялись прямо на третий этаж, к Дыбенко или АнтоновуОвсеенко,
наконец, к Кобе.
- Это я, Жуков.
- Ах, черт возьми! Не узнал вас в этом виде. Быть вам богатым.
Ленин подхватил на ходу Родиона Ивановича под руку и потянул
за собою вверх по лестнице.
- Ну, что у вас? В двух словах!
- Да вот, хочу проститься: уезжаю. - Куда?
- В Одессу, в Румчерод. Нас тут целая группа черноморцев.
- У Свердлова были?
- Был.
- Инструкцию получили?
- Получил.
- Имейте в виду, там обстановка ой-ой-ой!
- Знаем.
- Люди с вами едут надежные? Члены партии? Кого больше:
рабочих или крестьян?
- Крестьян, пожалуй, будет побольше. Но, конечно, есть и
рабочие. Настоящие пролетарии: рыбаки, металлисты,
железнодорожники. Все делегаты съезда.
- За железнодорожниками посматривайте. Народ ненадежный.
Викжель. Соглашатели, меньшевики.
- Мои надежные, - самодовольно усмехнулся Жуков.
Ленин резко остановился, слегка расставил короткие ноги, заложил
руки за спину. Его лысая голова с громадным лбом и рыжеватыми
волосами на затылке была откинута, глаза строго, недоверчиво
прищурены.
- Гм... вот как... Вы думаете, надежны?
Он как бы изучал Жукова, взвешивая слова, сказанные им.
Лицо Ленина не было похоже на лицо того Ленина, которого
Жуков хорошо знал по Парижу и по Праге. Не было бородки и усов:
они еще не вполне отросли после того, как Ленин их сбрил перед
самым переворотом, отчего крупный рот и сильный подбородок
Ленина были резко очерчены и делали его лицо еще более
решительным, скуластым, простонародным. Если бы не сократовский
лоб, его можно было бы смело принять за средних лет мастерового.
- А вы не ошибаетесь? - прищурился Ленин.
- Думаю, нет, - сказал Родион Жуков, любуясь Лениным, всей
его маленькой фигурой с крепкой, очень широкой грудью и втянутым
животом, на котором морщился жилет.
Все в Ленине нравилось Жукову, в особенности редкие, но
стремительные движения рук, которые он то засовывал глубоко в
карманы брюк, то закладывал за спину, то выбрасывал вперед.
- Пойдемте ненадолго ко мне, потолкуем. Я хочу у вас спросить
одну вещь, - сказал Ленин. - Надя, ты уже виделась с Родионом
Ивановичем? Он нынче уезжает на юг, в Одессу. Пришел прощаться.
- Видела, видела!
- Так пойдемте.
Ленин прибавил шагу, стараясь как можно незаметнее проскочить
в толпе, которая, увидев его в коридоре, окружила со всех сторон и уже
двигалась вместе с ним, с любопытством и гордостью рассматривая
этого человека, вождя первой в мире социалистической революции.
Родион Жуков заметил, что Ленин слегка покраснел, но не от
смущения, а от какой-то веселой досады.
Наконец они очутились в маленькой комнатке, где обычно
работала на своем неуклюжем "ундервуде" Павловская, печатая первые
декреты и указы Советского правительства.
Теперь в комнате никого не было. По-видимому, Павловская
пошла в столовую обедать.
Они сели на стулья возле окна.
- Вот о чем я вас хотел спросить, уважаемый, - сказал Ленин,
сильно упираясь обеими руками в колени, нагнувшись и пытливо глядя
Жукову прямо в глаза. Он сделал маленькую паузу. - Скажите, как
удержать власть? Что вы об этом думаете? А власть надо удержать
...Закладка в соц.сетях
