Жанр: Детская
Джарылгач. Рассказы.
...Он чувствовал, что если не найдет парашюта, то просто
бросится на землю: пустое пространство внизу жгло, пугало и тянуло его. Ага,
вот корзина! Он потянул крайний парашют, и брезентовый зонтик пополз своим
кольцом по гладкой штанге до пролета у перил. Тут Рене притянул к этому
зонтику корзину. Поставил ее у края, в свободном пролете, где не было
перил...
Он спешил, так как чувствовал, что это последние минуты. Еще немного -
и настанет момент, когда он, не рассуждая, прыгнет очертя голову вниз, лишь
бы избавиться от этого ужаса. Он влез в корзину, зажмурил глаза. Все равно.
Одной рукой он судорожно держался за край корзины, другой отпихнулся.
Корзина скользнула с балкона. Парашют сорвался. Рене без памяти упал на дно
корзины.
Рене открыл глаза. Он ничего не мог понять: полная тишина, он в
корзине, а над ним какой-то балдахин с круглой дырой посредине, через
которую видно синее небо. Ему казалось, что это все во сне. Рене с
изумлением смотрел и ничего не мог сообразить. И вдруг, как толчком, все
воскресло в памяти: и отъезд, и оркестр, и порыв урагана, и эта последняя
ужасная минута, когда он оттолкнул корзину. Он поднялся на ноги и огляделся.
Ему показалось, что он неподвижно висит в воздухе, как будто чудом держится
на тугих веревках под этим огромным зонтиком. Это было совершенно новое
чувство - чувство полного одиночества в светлом пространстве. Прежний страх
пропал. Он поглядел вниз. Серо-желтая равнина расстилалась внизу и только у
горизонта с востока кончалась синей полосой моря. Ему казалось, что снизу
дул легкий ветерок, но не морозный ветер высоты, а теплый, как живое дыхание
земли.
Рене нашел в кармане бумажку и бросил ее за борт - бумажка полетела
вверх.
"Я опускаюсь так, что обгоняю бумагу", - решил Рене и стал внимательно
разглядывать землю.
Парашют быстро приближался к земле и в то же время несся к востоку.
Рене охватило вдруг такое радостное чувство, что захотелось петь, кричать.
Он крикнул - и ему показалось, что это не его голос, так вышло слабо. Он
крикнул что есть мочи, и опять звук получился глухой, как издалека. Рене
знал из книг, что в пустом воздухе теряется звук, но не ожидал, что так
сильно. Он теперь был уверен, что будет на земле, и совершенно успокоился.
Старательно разглядывал серо-желтую площадь, что была под ним, и вдруг
заметил черные точки. "Да это пальмы", - вдруг сообразил он и понял, на
какой он высоте. Тошный холодок страха прошел по телу, но на секунду. Рене
снова оправился, сел на дно корзины.
"Все равно, - думал он, - могу сидеть, ничего не надо делать, и
наверняка буду на земле". Но он не мог долго усидеть. Он вскакивал, смотрел,
скоро ли, и снова садился на дно. Он отыскал папиросы и закурил. Земля была
уже так близко, что Рене различал и группы пальм и ясно видел, что в пустыне
спокойно, и песок не подымает ветром. Он окончательно уверился в
благополучном спуске. Им овладело радостное чувство ожидания, как будто он
после долгих странствий подъезжал в спокойном вагоне к родному городу.
А внизу под пальмами сидели черные жители этой пустыни, с их ужасными
копьями с крючками под острием, чтоб нельзя было вытащить из раны. Они
своими зоркими глазами давно уже заметили парашют и в один голос решили, что
это какой-то бог летит с неба. Он, наверно, живет под этой круглой палаткой
и летает по воздуху. Но тут как раз Рене снова выглянул из корзины, и
сомалийцы ясно увидели белого человека. Палатка пролетела над пальмами и
спустилась невдалеке. Дикари спрятались за пальмы и наблюдали. Белый человек
выскочил из корзинки и прямо направился к пальмам. Дикари - их было около
дюжины - схватились за оружие. Но вождь остановил их знаком. Он видел, что у
белого нет оружия: он шел и что-то напевал. Когда он был в десяти шагах от
засады, вождь выступил из-за деревьев. Рене так радостно улыбался, так
приветливо болтал и протягивал руки, что поколебал недоверие дикаря. Дикарь
понял только, что этот белый говорит так же, как господа в Джибути: если его
убить, то хлопот не оберешься. А Рене все болтал и болтал. Дикари вышли из
засады и обступили его. Из их слов Рене уловил только одно: "Джибути". Они
знают Джибути, здесь недалеко Джибути.
- Джибути, Джибути! - повторял Рене.
Сомалийцы показывали на восток. Скоро они поняли, что белый не знает
дороги и просит проводить. Вождь с двумя провожатыми повел Рене туда, где он
видел с высоты полоску моря. Рене оглянулся: дикари столпились около
парашюта, галдели и ворошили брезент. Рене едва поспевал за высокими голыми
людьми, которые легко шагали по песку. Рене обливался потом, спотыкался, но
все-таки, не умолкая, болтал. Они шли к морю, к Индийскому океану, - это
Рене теперь знал. А вот и белые дома вдали. Двое провожатых передали оружие
третьему и теперь только вдвоем сопровождали Рене. Они знаками объяснили
Рене, что с оружием нельзя входить в город. Теперь Рене дошел бы один, но
дикари надеялись получить награду и не оставляли его. Они уже были совсем
близко, когда сомалийцы вдруг остановились и что-то стали кричать на своем
противном гортанном скрипучем языке. Они показывали, что они голы, дергали
Рене за платье и показывали в сторону города. При этом делали страшные рожи.
Рене наконец понял, - ему объясняли, что нельзя голыми являться в город.
Рене был рад скинуть лишнюю одежду, он и так давно хотел бросить тужурку по
дороге. Он снял с себя белье и отдал спутникам. Пришлось самому напяливать
одежду на дикарей. Рубаха не доходила вождю до пояса и трещала при малейшем
движении.
Главарь очень выразительно намекал на золотые часы Рене. Но счастливый
человек всегда щедр, и Рене с радостью отдал их дикарю. Отдал и перочинный
ножик, и гребенку, подарил портмоне с двумя франками.
Рене видел раскинувшийся по берегу городок, над которым господствовал
белый дом с башенкой и французским флагом на ней. Они вступили в предместье.
Мазаные глинобитные лачуги, без окон, с отверстием для входа, какие-то норы,
возле которых копошились женщины в лохмотьях. Они все оборачивались и что-то
кричали спутникам Рене. Голые ребята ползали по пыльной улице. Сонные,
понурые старики сидели тут же в тени этих берлог. Но скоро они вступили в
город, где ходили белые люди в пробковых шлемах и в белых костюмах. Отряды
черных солдат маршировали с ружьями по улице, они казались еще черней от
белых купальных штанишек и белых курток, что были на них надеты.
Глаз Рене никак не мог связать их воедино: то ему казалось, что одни
белые штанишки маршируют в воздухе, то он видел одни черные ноги и черные
головы, которые двигались отдельно. Его радовали дома, построенные на манер
европейских дач, и он слышал французскую речь. Рене шел по мостовой, и
прохожие останавливались и оглядывались на эту группу. Какой-то господин
подбежал к нему и спросил:
- Мосье Рене? Не так ли?
Рене был поражен и старался припомнить, где видел он этого человека.
- Вы с дирижабля, правда? - продолжал тот спрашивать. Их уже обступила
толпа. Куда делись чернокожие, - Рене так и не узнал. Но его все называли по
имени, говорили, что даже послан отряд для его розысков. Рене вели к дворцу
наместника, к тому белому зданию, которое он издалека еще заметил. Он узнал,
что с дирижабля дали радио в Джибути, чтоб искали в пустыне его, Рене. Он
покраснел и смутился:
"Они, может быть, сами в отчаянном положении и все-таки подумали обо
мне, а я о них ни разу и не вспомнил от радости".
Вся радость сразу сошла с Рене, и он, уже встревоженный, вбежал в
кабинет наместника.
Казалось, ураган дул не ветром, а ревел потоками воды с неба. Стало
темно, улицы Парижа обратились в мутные потоки. Где-нибудь сорвет вывеску и,
как листок бумаги, унесет в пространство. Улицы опустели, и только кое-где
наобум пробирался против потока запоздавший автомобиль.
Но в сквере у подножия Эйфелевой башни толпилась кучка народа. Порывы
урагана выворачивали дамские зонтики, рвали мокрую одежду. Эйфелева башня -
это железный великан; он упруго выгибался, он уперся своими решетчатыми
ногами в мощный фундамент и сопротивлялся урагану. Ветер выл в железных
переплетах этажей, и вся башня гудела. Она держала антенны беспроволочного
телеграфа - это ухо, которое услышит голос из далекой Америки, уловит мольбу
гибнущего в океане судна и затерянного в бесконечном пространстве дирижабля.
И на полмира может крикнуть Эйфелева башня: без промедления, мгновенно
электрическая волна донесет ее голос и на берега Амазонки, и в Ледовитый
океан, и в пустыню Сахары; и маленькая походная станция услышит ее мощный
голос.
В темном воздухе фосфорическим светом вспыхивали линии антенн.
А толпившиеся у станции телеграфа люди с нетерпением ждали новых
известий с дирижабля. Тут дежурили корреспонденты газет, родственники
воздухоплавателей, просто любопытные. А под землей, где была скрыта станция,
шла своя работа, и депеши со всех концов мира высокие антенны ловили и
передавали, - сейчас это был вопль о помощи с Атлантического океана, стоны
гибнущих в Средиземном море судов.
Но тех, кто стоял под проливным дождем у станции, интересовала только
судьба дирижабля 126Л.
Неподалеку от башни кафе было битком набито мокрыми посетителями. И
все-таки хлопали двери, и входили новые и новые. Все спорили, кричали, все
были так возбуждены, что незнакомые люди говорили между собой как приятели.
- Мосье! - кричал только что вошедший, с которого ручьями текла вода. -
Слушайте последнее известие: корабль поврежден, из него выходит газ, они
спускаются. Телеграмму подхватила Аденская станция и передала сюда!
Все на минуту стихли. Всем представилось, что среди урагана и тьмы
корабль падает на неведомую землю. Но сейчас же снова загудели на все лады,
обсуждая положение корабля.
- Сама мадам Жамен на станции! - кричал кто-то.
- Ура! - закричал кто-то. - Телеграмма из Джибути: Рене там.
- Ловкий малый! - кричал кто-то.
- Бросил товарищей! - перекричал все голоса какой-то военный.
И опять невообразимый гомон и крики. Так прошло полчаса, и
взволнованное море голосов начало утихать: новых сведений никто не приносил.
Вернувшийся с телеграфа человек, мокрый, как будто он только что переплыл
Сену, влез на стул и прокричал:
- Граждане! Дирижабль обещал телеграфировать каждые десять минут; вот
уже скоро час - никаких известий оттуда.
Все замолкли, и слышно стало, как потоки ливня шумели на дворе.
- Рене телеграфирует, - прибавил говоривший, - что там, в Джибути,
тихо...
- Во дворце наместника, наверно, нет сквозняков! - зло сказал военный
из своего угла. - Хорош гусь! Сидит и коньяк потягивает...
Глава II
Уже вторые сутки дирижабль 126Л несся в воздухе. Команда сменяла вахты
так же исправно, как исправно работали моторы. Выбившийся из сил Лантье
напряженно соображал, как теперь быть. А подумать было о чем.
- Где мы? - приставал к нему Леруа.
- Над землей Сомали, - усталым голосом сказал Лантье.
Леруа требовал, чтоб Лантье точно указал их положение, и тащил инженера
к карте.
- Что за возня в коридоре? - тревожно спросил вошедший профессор, - вся
команда на ногах.
- Мы идем вниз, - сказал Лантье. - Газ выходит из корпуса корабля.
Команда выбрасывает балласт.
- Черт возьми! Он может весь выйти! - кричал Леруа в тревоге.
- Может, - сказал Лантье, в его усталом голосе послышалась опять
прежняя твердость. - Газ может выйти, но мы рассчитали так, что дирижабль не
опустится на землю, пока мы не достигнем берегов Индийского океана.
- Вы телеграфировали о нашем положении? - беспокоился Леруа.
- Наш телеграф не достигает теперь ни одной радиостанции, и наших депеш
никто не слышит. Но, простите, я устал, я усну часа на два.
- Ложитесь, ложитесь, голубчик! - засуетился профессор, подсовывая
подушку.
Лантье повалился на диван и сейчас же заснул.
А капитан Жамен распоряжался в коридоре выбрасыванием балласта; его
выбрасывали порциями через определенные промежутки времени. Все пять моторов
работали полной силой, и корабль несся со скоростью ста двадцати двух
километров в час на юго-восток к берегам океана.
- До чего довели! - ворчал вслух Жамен.
- А в чем же дело, капитан? - сочувственно спросил механик.
- Да как же! - продолжал Жамен, нарочно повысив голос, чтоб все
слышали. - Эти господа ученые ведут себя хозяевами и своими капризными
требованиями довели...
- Что такое, капитан? - спросило несколько голосов.
Люди бросили работу, и вокруг Жамена в коридоре образовался тесный
кружок.
- Да еще бы! - продолжал Жамен, чуть не крича. - То им давай выше, то
ниже, - и все как будто для науки, для наблюдений, и вот попали под удары
урагана, расшатало, помяло корпус. Хороши мы будем, если сядем в пустыне!
- Что ж мы будем делать? - спросил механик.
Веселое настроение команды сразу переменилось на мрачное и тревожное.
Слышались голоса:
- Неужели их нельзя унять? Суются во все!
- Я связан приказом исполнять их требования, - с обиженным видом сказал
Жамен. - Вы - другое дело...
- Товарищи! - крикнул из толпы матрос с мрачным, злым лицом. - Мы
должны вывести капитана из дурацкого положения, а то все пропадем. Их надо
запереть и поставить караул.
- Верно! Молодчина, Этьен! - кричала команда. - Чего там ждать!
Человек десять направились по коридору к спуску в носовую каюту. Но в
это время показался в конце коридора Леруа.
- А, вот один уж есть, стой! - кричали матросы навстречу Леруа.
- Довольно хозяйничать! - заорал ему в лицо матрос, который вел
остальных. - Вы арестованы!
И он схватил географа за плечо.
- Почему, что такое? - крикнул Леруа и отшвырнул руку матроса. - Это
вздор какой-то!
Он быстро оглядел возбужденные лица матросов: злая и торжествующая
улыбка Жамена бросилась ему в глаза, Леруа мигом все сообразил.
- Это гадость! - орал Леруа, весь красный от негодования. - Этот
негодяй вас надувает!
И он указал на капитана Жамена.
- Как вы смеете! - наступал Жамен.
Но Леруа не легко было унять. Его горячность была не того сорта, что
скоро остывает.
- Я сейчас докажу всем, что вы...
- Убрать его! - заревел высокий матрос и ринулся на Леруа.
Все загудели, закричали, двое механиков удерживали матросов.
- Пусть скажет! - кричали из толпы.
- Долой! - требовали другие.
Леруа задыхался, он почти не понимал, какие слова он говорил, но все
смотрели ему в глаза и видели, что этот человек не врет.
- Вот, вот, - говорил Леруа и рылся у себя в карманах, - вот письмо об
урагане от станции еще до выезда, он и читать не хотел, он фанфаронил, пока
было тихо, и свернулся как бумажка, когда налетел ураган.
Леруа размахивал в воздухе письмом.
- А вы зачем суетесь в управление? - зарычал высокий матрос.
- Если б не инженер Лантье, - с жаром продолжал Леруа, - то неизвестно,
что было бы с нами.
Леруа говорил, а Жамен все поглядывал на карманные часы. Но это не были
часы, это был карманный альтиметр, и он указывал Жамену, что до земли
оставалось каких-нибудь пятьдесят метров. Он рад был бы теперь, если бы
стукнул с ходу оземь корабль, чтоб доказать команде свою правоту и
оплошность Лантье. Но команда почти вся была уже на стороне пассажиров,
письмо станции перебегало из рук в руки, и Жамен слышал, как неодобрительный
ропот становился все гуще и гуще.
- Пусть вами управляет профессор по детским болезням! - ворчливо сказал
Жамен и ушел по коридору в свою каюту.
- Что же мы стоим? - вдруг сказал высокий матрос. - Выбрасывай за борт!
Леруа вспыхнул и хотел опять разразиться речью, но вдруг улыбнулся:
команда дружно начала выбрасывать за борт балласт - аккуратные мешочки с
песком, с написанным на каждом весом.
Географ пошел к своим.
- Вы так там орали, дорогой, - встретил его профессор, - что сюда
слышно было; ведь человек устал, спит.
- Ничего, все в порядке, - сказал Леруа и прилип к окну. Необозримое
море песку раскинулось до самого горизонта. А моторы гудели, и корабль несся
вперед к берегу океана в надежде найти там приют и помощь.
- Я вас умоляю - каждые десять минут посылайте радио, может быть, они
примут и ответят, - говорил Рене наместнику Джибути.
А тот ходил по ковру кабинета с сигарой в зубах и повторял:
- Я совершенно не знаю, чем помочь, я телеграфировал в Париж.
- Надо делать, делать что-нибудь. Уже полсуток нет известий, у них
могли стать моторы, выйти газ, и они в песках ждут голодной смерти, -
говорил с тоской Рене.
Наместник пожал плечами.
- Ну, вот вы скажите мне, что же именно я могу сделать?
И наместник остановился перед Рене.
Как ни странно, вопрос этот застал Рене врасплох.
Действительно, как помочь дирижаблю, который неизвестно где? Рене
старался поскорее придумать, но ничего не мог. Он подошел к карте земли
Сомали, которая висела на стене кабинета, и стал соображать. Ах, зачем он не
спросил Лантье, куда они хотят лететь. Да до того ли тогда было. Он старался
поставить себя в положение своих оставленных товарищей. Вдруг ему ясно
стало, что непременно к морю, к берегу океана должен был стремиться
дирижабль. Море - это единственная дорога, по которой им может прийти
помощь.
- Ну, что? - говорил между тем наместник, видя, что Рене в затруднении.
- Извольте, я вам предоставлю действовать от моего имени, распоряжайтесь
мною, как вам...
Вдруг Рене отвернулся от карты и подошел к наместнику.
- Вот, вот что надо делать: на рейде пароход, французский пассажирский
пароход! Надо послать его вдоль берега земли Сомали на юг.
- Зачем? - недоумевал наместник.
- Дирижабль будет у берега, если не сейчас уже там. Сейчас же, - это в
вашей власти!
Рене было жаль товарищей. Он думал, что вот теперь, может быть, сейчас
вот, они погибают в песках от жажды, от жары, в море песку, и ему во что бы
то ни стало хотелось в решительный момент прийти на помощь товарищам.
Пароход "Пьеретт" получил приказ наместника немедленно идти вдоль
берега на розыски пропавшего дирижабля. Рене не сходил с капитанского
мостика. Он не выпускал из рук бинокля, хотя знал, что дирижабль можно
встретить только гораздо южней. Каждые полчаса посылали радио:
"Дирижабль 126Л.
Идем на помощь, телеграфируйте, где вы.
Пароход "Пьеретт". Рене".
Все пассажиры были возбуждены. Все говорили о неожиданном предприятии,
в котором невольно им пришлось участвовать.
Настала тропическая ночь. Океанская зыбь вспыхивала на гребнях волн
фосфорическим светом. Начинался уже муссон*, тянуло жарким дыханием с
материка. Рене смотрел на звезды, и ему чудилось, что вот мелькнул прожектор
дирижабля. Он бегал к телеграфисту, который с слуховыми наушниками на голове
следил за всеми звуками, которые улавливала антенна телеграфа.
______________
* Муссон - ветер в Индийском океане, который летом дует с юго-запада,
зимой с северо-востока и разводит огромную зыбь.
- Нет, мосье, ничего нет пока! - встречал он каждый раз Рене.
Рене казалось, что пароход еле плетется, хотя он шел 18 узлов. Рене
бегал к механику, к кочегарам и умолял прибавить ходу. Между двумя мачтами
парохода на обручах были протянуты пучком антенны телеграфа, и от них шел
провод в каюту радио. Рене глядел на них, и ему казалось, что он вот-вот
услышит голос старика Арно.
- Нет, мосье, пока ничего! - каждый раз отвечал телеграфист.
Дул довольно свежий юго-западный ветер, когда утром Рене вышел на
палубу. Он не раздевался и почти не спал. Сменился телеграфист, и новый
говорил тоже:
- Ничего пока, мосье, ничего!
Пассажиры тоже волновались, но, кажется, жалели Рене больше, чем
пропавший дирижабль.
"С "Пьеретт" доносят, - телеграфировал наместник в Париж, - что по
всему побережью Сомали дирижабля 126Л не обнаружили".
Капитан "Пьеретт" убеждал Рене оставить это скитание вдоль Сомалийских
берегов.
- Ведь мы израсходуем уголь, и я не могу рисковать доверившимися мне
пассажирами и командой, как ваш Жамен. Вместо одной катастрофы будет две, -
убеждал моряк.
Рене пришлось сдаться. Пароход повернул на северо-восток, взявши курс
на Коломбо. Уже сильно засвежевший муссон дул в корму.
Рене был в отчаянии. Если бы было в его власти, он так и ходил бы тут у
берегов Сомали, пока не сжег бы под котлами весь уголь, всю мебель, все
деревянные переборки на пароходе. А теперь не на что было надеяться.
Океан был почти спокоен, и только широкая волна, как вздох, проходила
под пароходом. Было жарко. Пассажиры сидели под тентом на палубе. Это были
веселые, богатые путешественники. Они разочаровались - интересное
приключение не удалось, и им только лишнее время придется болтаться в пустом
и скучном океане. Они с усмешкой и сожалением поглядывали на Рене. А он не
находил себе места, стоял и смотрел через решетки вахты в кочегарку. Там по
временам звякали о железные плиты лопаты, отворялись дверцы топок, и красным
фантастическим светом обдавало полуголые фигуры кочегаров. Рене невыносимо
было смотреть на беспечные лица туристов-пассажиров. Он вскочил на решетки,
нашел спуск в кочегарку и по крутому железному трапу спустился вниз. Было
жарко, как в аду. Рене удивился, как можно тут пробыть час, а не то что
проработать четырехчасовую вахту. Кочегары были до пояса голые, и вокруг
головы над бровями у каждого был повязан жгут из сетки, чтобы потом не
заливало глаза.
"Венец мученика", - подумал Рене. Но мученики весело встретили ученого.
- Вот, - пошутили они, - если попадем в ад, не будем без работы: будем
шевелить огонь под этими, что наверху, под тентом.
- Так и не нашли товарищей? - посочувствовал кто-то.
- А вот он знает, где они, - сказал молодой парень с лопатой и указал
на пожилого высокого кочегара.
- Знаю, - уверенно сказал тот. - Мы все время про них толкуем. Очень
просто.
Рене насторожился.
- Очень просто, - продолжал кочегар, - у них бензин кончился,
понимаете?
В это время раздался стук лопаты по плитам. Кочегары, как один,
раскрыли топки. Нестерпимым жаром ударило в тесное пространство кочегарки,
но полуголые люди чуть не в самом огне брали уголь лопатами и с силой и
необычайной ловкостью швыряли его в пасть топки.
Рене заглянул в огонь и от жара зажмурился. Но топки захлопнулись, и
высокий кочегар, тяжело переводя дух, продолжал:
- Бензин кончился. Дураки они оставаться в песке там, - он указал
лопатой на запад, - они пошли за ветром. Если харчи есть, так их донесет до
Индии.
- Вы так думаете? - ухватился Рене за эту мысль.
- Верное слово: в море хоть на пароход могут нарваться, а в песках -
какой дурак туда полетит? Э! Они еще раньше нас в Индии будут.
Все кочегары столпились около Рене и ждали, что скажет ученый человек.
Высокий кочегар свернул папиросу, достал лопатой из топки уголек и закурил.
Рене был так поражен, что стоял и глядел на этого потного, черного от
угольной пыли человека: он не ожидал, что здесь, в этой преисподней, люди
думали и решили дело.
- Совершенно верно, - прошептал Рене, - что же вы молчали?
- Нам-то чего же лезть? Там-то ведь, кажись, поумней нас люди думают.
- Но почему они не телеграфируют? - хватился Рене.
- Да ведь надо динамо-то* крутить - как же без бензина-то, дорогой
товарищ! Давай уголь, не спи! - крикнул он китайцу-угольщику и стал
подгребать уголь ближе к топке.
______________
* Динамо-машина вырабатывает электрический ток, необходимый для подачи
радиотелеграммы.
Рене выскочил на палубу. Как прохладно показалось ему здесь под
тропическим солнцем; и он уж совсем другими глазами глянул теперь вниз через
решетки в кочегарку.
Теперь Рене не мог удержаться, чтоб не глядеть вверх, хоть и знал, что
это безнадежно. Пассажиры посмеивались, а один остряк уверял всех, что
ученый сошел с ума.
А в Париже телеграмма наместника Джибути была напечатана во всех
газетах: дирижабль пропал бесследно. Спрашивали авиаторов, ученых, - те
пожимали плечами, хмурили лбы, иные отшучивались, но никто не мог ничего
решить. Одна бойкая газетка даже обещала приз в 1000 франков тому, кто
угадает, что случилось с 126Л. Эйфелева башня вопила во все концы, но
никаких известий не получалось. Какой-то лавочник успел выпустить мыло
"Жамен", но и это не решило дела. В авиационном клубе день и ночь толклись
люди, курили, спорили до хрипоты, изучали карту земли Сомали, воздушные
течения и не могли прийти к какому-либо выводу.
А "Пьеретт" несла Рене к острову Цейлону. Ее подгонял уже сильно
засвежевший муссон. Пассажиров укачало, и они в своих каютах проклинали
дирижабль, из-за которого им придется болтаться лишних трое суток в океане.
А в кочегарке день и ночь звякали лопаты, гребки, звонко стукали дверцы
топок и выбрасывали красный свет. Рене заглядывал в кочегарку и думал: вот
это те лошади, что тащат этот пароход. Он еле стоял на ногах от качки и
понять не мог, как они могут там работать и еще думать о дирижабле.
Однажды утром Рене пробирался по палубе; он все поглядывал вверх, - это
стало уже у него привычкой. Вдруг с мостика вахтенный штурман крикнул:
- Мосье Рене! На минуту!
Рене поднялся по трапу. Штурман передал ему бинокль.
- Вон посмотрите, - сказал он, - видите на горизонте точки - это
Мальдивские острова, коралловые острова с пальмами.
- Благодарю вас, - сказал Рене, нехотя принимая бинокль.
- Это вас развлечет, быть может.
Рене не мог поймать в бинокль этих черных точек: пароход качало, и
горизонт как пьяный шатался в стекле бинокля. Наконец Рене кое-как
приспособился и стал разглядывать.
Пока это были неопределенные точки. Но по мере того как приближался
пароход, эти точки росли, и Рене стал уже различать в сильный морской
бинокль отдельные пальмы.
Вдруг он закричал так, что вахтенный штурман испугался: не припадок ли
у расстроенного ученого.
- Они! Они! - орал Рене.
"Бедняга, ему мерещится", - подумал штурман и взял другой бинокль.
Его опытный глаз сразу рассмотрел блестящее тело дирижабля над одним из
атоллов*.
______________
* Атолл - коралловый остров.
- Вы правы, - сказал он взволнованным голосом.
Но Рене уже не было. Он бросился вниз поделиться радостью с кочегарами,
с которыми успел уже совсем сдружиться.
Скоро весь пароход знал, что дирижабл
...Закладка в соц.сетях
