Жанр: Детская
Джарылгач. Рассказы.
... и зашиб
плечо греку. С нашего борта захохотали.
- Так! А ну еще его!
Мне пришлось тоже хихикнуть. Но тут Смолинский вышел на берег; взял
меня за плечо и сказал:
- Ты иди, продуй рулевую машину, а это не твоя работа.
Тут я заметил, что к нему подошли женщина и девочка лет пятнадцати. Она
глядела на меня и смеялась. Видела, должно быть, как я камнем-то. С парохода
слышались резкие свистки Ивана Васильевича. Он кричал на погонщиков:
- Да чем ты мотаешь? Чем вяжешь? Лопнет эта привязь!
Иван Васильич злыми шагами подошел к капитанской двери, стукнув
кулаком.
- Чем волов крепить? Чем направить?
Капитан ответил через двери:
- Вам надо знать самому, как вязать, как направить. Вы, кажется, с
парусника?
- Нечем! Нечем, говорят вам. Тьфу! Выйдите, гляньте.
Иван Васильич отошел шагов пять. Он со всей силы стучал ногами о палубу
и вдруг вернулся.
- Штормовые сигналы на лоцманской станции, - сказал он вполголоса у
дверей и отошел.
Следом за ним пулей выскочил капитан:
- Где, где? Дайте бинокль. Эй, где вы видите?
Но Иван Васильич уж скрылся.
Капитан долго глядел в бинокль.
- Ничего не вижу, - он сунул бинокль мне. - У тебя глаза помоложе...
Но лоцманская мачта была пуста, капитан еще раз пять выходил с биноклем
к борту. Наконец заперся в каюте на ключ.
Два матроса, Герман и Генрих, немцы, весело прыгали по спинам волов:
они укрепляли поверх них доску, чтобы ходить. Они привязывали ее к спинам
волов, кричали что-то по-немецки и хохотали.
Палубы не стало видно: она вся покрылась волами. С каждого борта их
стояло два ряда, хвосты с хвостами. Немцы ныряли между ними, и вот Генрих
(что помоложе) пробежал, балансируя, по доске. Он засунул руки в карманы,
притопнул было ногой, но Герман вынырнул из-под волов и прикрикнул на
товарища. Генрих как мальчишка сконфузился и степенно пошел по доске. Я
продул паром рулевую машину. Смолинский на баке распоряжался подъемом якоря.
Кочегар не мог на ходу включить барабан, боялся сунуть руку, что ли! Было,
правда, темно. Лобачев спокойно вполголоса сказал Ивану Васильичу:
- Что же якорь-то?
Иван Васильич рявкнул:
- Да вира якорь!
Смолинский отодвинул кочегара и сунул руку, ага! Сразу взяло, и
завизжала цепь. Но в сумерках видно было, как Смолинский затряс рукой: так
трясут только от страшной боли, от ожога.
Нет, чего Иван Васильич ворчит в самом деле? Отлично стоят волы, хорошо
погрузили. Вон люди шутят про доску, что "мост на быках". И волы покойны, и
море как масло; как по асфальту выкатывается наш пароход мимо тихого
зеленого огонька в воротах порта. Действительно, к чему эта горячка, ругань?
Достойное спокойствие - это вот настоящий капитан.
Все отлично. Только вот с этим камнем у меня немножко неловко вышло, и
эта девчонка. Чтоб ей!..
Я стоял на руле, осторожно перебирал рукоятки парового штурвала и
слушал, как зло топал Иван Васильич над моей головой по мостику. Мы взяли
курс на Севастополь. Через шестнадцать часов мы будем там. Я сменился, лег
на койку и сквозь подушку слышал, как мерно урчит машина в брюхе судна. Я
сказал: "А чтоб ей!.." (это девчонке) и стал засыпать. Сквозь сон слышал,
как вошел в кубрик Смолинский и старик Зуев сказал:
- Это если б на берегу, то я траву такую знаю, ее надо прикладать, и
тогда всякая рана присохнет как на собаке.
И вдруг я услышал голос Германа. Он круто сказал по-немецки:
- Зер шлехт!
Я привскочил: мне с верхней моей койки видно было: Герман держал руку
Смолинского и разглядывал окровавленный палец у лампы. Все кругом молчали и
сипло дышали. Зуев отошел, кинул окурок на палубу, крепко тер его ногой.
- Было б на берегу... - начал снова Зуев.
- Зер, зер шлехт, - сказал еще раз Герман. Он рвал чистый платок,
обматывал палец Смолинскому. Смолинский отвернулся в мою сторону и шипел от
боли. Ему брашпиль* размозжил палец.
______________
* Специальная лебедка для подъема якоря.
Я проснулся под утро. Было еще темно в иллюминаторе. Что это? Никак
шторм? И я тотчас же услышал напряженный вой ветра там, над палубой. Да, вот
и шум зыби в скулу парохода, когда нос зарывается в воду, вот тут, за
бортом. Я быстро оделся и вышел на палубу и тотчас схватился за фуражку: ее
чуть не унесло. Вслед за тем меня обдало сверху водопадом. Это с полубака, с
носовой надстройки: наш пароход, значит, зарывался носом в зыбь. Волы
топтались передо мной в темноте серой массой. Я слышал, как чокают их рога
друг о друга. Кое-где взвывал то один, то другой. Вот подняло зыбью корму, и
на меня из темноты двинулся вол. Он скользил ногами по мокрой палубе,
беспомощно топал. Его несло на меня. Он на колени и поехал рогами вперед. Я
успел увернуться. Вола с разлету ударило в двери кубрика. Я слышал, что
кто-то рвал изнутри двери, но их прижало воловьим боком. Но тут нам задрало
нос, вода хлынула с полубака. Вола понесло назад. Он сбил с ног еще
какого-то. Тут двери распахнулись. Я узнал на свету силуэт Смолинского.
Вольная рука за пазухой. Другой он держался за ручку двери.
- Кто?
Я откликнулся.
- Волы оторвались? Иди на руль. Скачи как знаешь. Старик лишний час уже
стоит.
Это, значит, Зуев.
Я, мокрый, стал в темноте нащупывать доску, "мост на быках". Но быки
уже метались по палубе, и там, с левого борта, их грудой носило вперед и
назад, стоявших и упавших, - всех вместе. В это рогатое месиво мне не
хотелось лезть. Но кто это покрикивает весело, скачет над волами?
Тьфу ты! Это немец Генрих верхом с вола на вола перескакивает, и вот он
уже вскочил на трюмный люк, я увидал уж хорошо.
- Кавалер-р-рист! - крикнул Генрих и соскочил с люка ко мне. - Алло! -
он мигом открыл дверь и пролетел в кубрик, а водопад ударил с полубака как
раз ему вслед. Я высматривал путь по воловьим спинам. Рога то подымались, то
ныряли вниз. Наконец я решился: я переваливался брюхом с вола на вола, мне
зажимало ноги меж воловьих боков. Наконец я добрался до трапа. Но волов
несло назад, меня вместе с ними. С новой волной нас бросило обратно к трапу.
Я успел ухватиться за поручни. Я уже в рулевой. Зуев щурится в компас и
шепчет: "Боится, боится Лобач наш, что перекинет пароход, боится повертать
боком к зыби..." Он отдал мне руль, не передал даже, какой курс. Я стал
держать на том, какой застал по компасу. Вот с мостика сбегает кто-то. Рвет
двери в капитанскую каюту, что за рулевой рядом. Слышу голос Иван Васильича:
- Волы оторвались! Вы слышите?
Я слышал, как громко и ровно сказал капитан:
- Надо уметь принайтовить палубный груз. Надо знать свое дело... и не
терять головы.
- И совести! - крикнул Иван Васильич за дверями. Он стукнул кулаком в
дверь, и, пожалуй, треснула деревянная решетка.
- Выходите! - крикнул Иван Васильич.
- Спокойствие! - ответил капитан. - Мне надо свериться с английскими
картами, они у меня здесь.
Ветер дул нам в лоб, чуть слева. Слева же я видел Тарханкутский маяк.
Он то вспыхивал, то тонул в зыби: значит, мы сделали больше половины пути.
Впереди серел рассвет: небо было в густых тучах как в войлоке. Прошло два
часа - пароход топтался на месте. Мы почти не продвинулись вперед.
Смолинский стоял на люке, он что-то кричал немцам и Зуеву. Они старались
канатом обхватить стадо и притянуть его к борту. Грек кричал сверху, плакал,
все это как-то сразу и со всех сил. На корме Иван Васильич с другими
матросами старался припереть волов к борту досками. Но они падали, стоящие
валились им на рога. Кровь и помет смешались на палубе, и эту грязную жижу
перемывала морская вода. Обед нельзя было пронести в кубрик, и команда
топталась в коридоре, у кухни. Я хотел пробраться помочь Смолинскому. Я
добрался до темного люка. Тут какой-то кочегар крикнул: "А ну, каменем,
каменем их!" - и кивал на волов. Я прыгнул с люка к дверям, в кубрик, на
койку.
Что же Лобачев? Карту сверяет? А может быть, и в самом деле?
Я опять стоял на руле. Теперь уже темнело. Тарханкутский маяк остался
по корме слева, и впереди, справа, блестел Херсонесский, от него влево, я
знал: вход в Севастопольскую бухту. Второй помощник, молодой и тихий,
изредка потопывал по верху. Слышу шаги, крепкие, злые - Иван Васильич.
- Брось курс, ложись прямо на Херсонесский, - сказал он мне.
- Лобачев приказал? - спросил было я.
- Я тебе говорю! - Иван Васильич все это кричал. Лобачев не мог не
слышать у себя в каюте. Я ждал, что он войдет.
Дверь его отворилась. Ага! Капитан все же слышал, как я переспросил. Я
довольно громко сказал: "Лобачев приказал?" Надо было еще громче. Но подошел
старший механик. Я про этого старика знал, что он любит помидоры, и он
всегда молчал. А тут вдруг громко стал ворчать.
- Говорил ему, - сказал механик. - Не велит прибавлять ходу. Уголь,
говорит, есть, а в эту погоду лагом (боком) к зыби нельзя пароход ставить -
перевернет нас. Повернуть в Севастополь оно и можно бы, да тут смелость
нужна. А откуда она у него возьмется? Держаться, значит, будем пока...
- Пока! Смолинский сдохнет, у него гангрена! - Иван Васильич топнул об
палубу ногой, никогда он этого не делал.
Механик молчал.
- Вы обедали? Нет? И завтра не будете. Даю слово. Воловьи кишки будете
жрать. Давайте весь ход, подымайте пар до подрыву!
- Ну, я уж не знаю!.. - Механик ушел.
Но я заметил, что тишком машина все бойчей и бойчей стала наворачивать
там, внизу. Я правил теперь прямо на Херсонесский маяк. Я слышал, что
Лобачев позвал вахтенного матроса и велел вызвать механика. Нет, машина не
сбавила ходу. Лобачев, видно, высунулся в двери, так как я сквозь ветер
слыхал, как он сказал механику: "Я вам приказываю... - потом помолчал. -
Сейчас же, немедленно, дать мне точные сведения о количестве запаса...
цилиндрового масла. Немедленно!" - крикнул вдогонку.
Воловьи туши скользили по палубе, их поворачивало и носило, канаты
лопались, опадали на палубу, доски трещали, и волов снова разметывало по
палубе. К ночи стонущая серая куча снова заходила, заметалась, и дикий рев
стоял над палубой, и нельзя было разобрать, сидя в кубрике, взревел ли вол
или взвизгнул ветер в снастях. Да, а теперь ясно слышно: это уж стон здесь,
стонал Смолинский у себя на койке. Зуев снял лампу, подошел. Генрих сказал,
что надо палец перетянуть натуго у корня бечевкой, чтоб зараза не пошла
дальше. Я подал парусную нитку. Она крепкая как дратва. Генрих два раза
обмотал и со всей силы затянул палец. Иван Васильич вошел и пощупал
осторожно голову Смолинского. Зуев заглянул ему в лицо.
- Есть жар, - сказал Иван Васильич.
- Хлопцы! - вдруг вскочил на койке Смолинский. - Открывай борта, вали
всю скотину за борт, а то пропадем все: не на добро та скотина нам далася! -
И снова лег.
- Свалите? - Он снова поднялся на локте. - Зуй? Генрих? А то все
пропадете, а так хай я один сдохну.
- Свалим! - сказал Генрих.
- Лягай, лягай, - и Зуев толкал его в грудь.
Я немного задремал. Проснулся - крик на палубе. Я выскочил. Люди
возились среди волов. Кого-то вытащили на люк. Это Герман с Генрихом
доставали Зуева, старик провалился, его топтали уже волы. Как Генрих
выворачивался в этой кутерьме, в темноте среди волов, не могу понять. Но он
теперь не шутил, не смеялся, он ругался и по-своему и по-нашему. Герман
посмотрел больного и сказал, что вернее будет так: он затянул руку у кисти -
и что Генрих - мальчишка. Я уже сам стал отчаянно нырять и прыгать среди
скотины, когда шел на руль. Мне казалось, конца не будет этому аду. Я слышал
голос Ивана Васильича на мостике. Я поднялся на несколько ступенек по трапу.
Вот здесь, в двух шагах, разговор.
Ого! Это сам Лобачев. Когда действительно надо, он на мостике
оказывается. Севастопольские входные огни были как раз слева. Мы были прямо
против них. Сейчас опасный поворот, капитан на посту.
- Я приказываю, - говорил Лобачев, - держаться до утра против зыби и ни
в коем случае не поворачивать.
- Боитесь? - крикнул Иван Васильич.
- У меня есть свои соображения.
Тут я не расслышал, только он сказал вроде: потонувшее судно, и над ним
веха без огня, и ее видно только днем. А машина пусть работает средним
ходом.
А вот это я слыхал ясно:
- Человек умирает, надо врача, надо к берегу - это понятно, черт вас
подери?
- Я приказываю! - взвизгнул Лобачев.
Я едва успел спрыгнуть с трапа. Лобачев сбежал вниз и захлопнул дверь в
своей каюте.
Тут поднялся с палубы Герман. Он нащупал меня в темноте.
- Что, будет поворот? Почему нет поворота? Вот бухта, город? До утра?
Ну да, дисциплина! Судно? Веха?
Я стал рассказывать, что я слышал об опасности напороться на затонувший
пароход. Герман промолчал.
Мне было время на руль, и я стал у штурвала. Прошло минут пять. На
мостике было тихо: никто не топал. Может быть, никого нет. И я один держу
курс против зыби, а в кубрике умирает Смолинский.
Вдруг затопали с мостика по трапу, и Иван Васильич вошел в рулевую.
- Лева! - крикнул он мне.
Я глянул на него.
- Лева! - и Иван Васильич рванулся к штурвалу.
Лобачев не выскочил на этот крик.
- Лево на борт клади! - кричал Иван Васильич и сам повернул штурвал до
отказа.
Ух, как положило, положило по самый борт! Теперь правил сам Иван
Васильич.
Я видел, как стали открываться двери в кубрик. Люди выскакивали на
палубу. Матросы и кочегары. Было трудно стоять на ногах. Я слышал только
немецкие выкрики Германа над воем скотины. Я не мог понять, что делается:
как будто внизу, там, на палубе, в воде, что хлестала из-за борта, идет
возня. Машина работает полным ходом. Нас валяет с борта на борт, но огни
городские все ближе. Сейчас мы должны зайти за Херсонесский мыс, и он
прикроет нас от зыби. Да! Да! Так оно и выходит, вот уж меньше валяет, да!
Всего минут десять было так ужасно. Но Лобачев? Неужели он не заметил, что
повернули? Повернули, наплевав на его приказ? То есть повернул Иван
Васильич. Через полчаса мы подали концы на берег. Было светло от
электрических фонарей в порту. Палуба была чиста: ни одного вола. Мне
сказали, что немцы умудрились раскрыть порты в бортах, те двери, в которые
кладут сходни, и туда-то провалился за борт весь скот, пока нас клало с
борта на борт. Но Лобачев не выходил из каюты. Никто не хотел к нему
постучать. Наконец пришел агент нашего пароходства и прошел к капитану.
Смолинский все повторял:
- Ты, гляди, Поля, чтоб только с Ленки чего не сробилось. Добре за ней
доглядай!
Потом Генрих оделся в свой немецкий костюм и котелок на голову, в руках
тросточка: они с Иваном Васильичем должны были устраивать Смолинского в
больницу. Приехала карета с санитарами. Пошли с носилками в кубрик. Агент
вышел от капитана, сказал, волнуясь:
- Дайте и сюда носилки!
- Отравился! - шепнул я Генриху.
- Сейчас это узнаем.
К капитанской каюте никто не пошел, все глядели издали. Вынесли
Смолинского. Следом несли носилки с Лобачевым. Он был закрыт простыней весь,
с головой. Зуев снял шапку как перед покойником. Иван Васильич стоял у
сходни красный, взволнованный.
Генрих ткнул тросточкой, где вздувался живот:
- Ой! - вскрикнул Лобачев. - Ну вас к лешему!
Иван Васильич жестко плюнул в простыню, повернулся и быстро сбежал на
берег: там клали в карету Смолинского.
А куда грек пропал, так никто никогда и не узнал.
Борис Житков, Б.Шатилов. Адмирал
---------------------------------------------------------------------
Книга: Б.Житков. "Джарылгач". Рассказы и повести
Издательство "Детская литература", Ленинград, 1980
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 9 июня 2002 года
---------------------------------------------------------------------
Было тихо, жарко. Над горячим песком и над морем волновалось марево.
Купальщики на пляже сняли с себя даже трусики. Щурясь и прикрывая головы кто
носовым платком, кто просто рубахой, они смотрели вдаль, в море. В море
что-то глухо бухало, а что, не было видно.
Голые купальщики изнывали от зноя, а старик - в черном пальто, в старой
адмиральской фуражке большим белым блином с огромным козырьком - как бы
вовсе не замечал и не чувствовал июльской духоты и зноя. Он взошел на
песчаный пригорок, расставил, словно укрепил, ноги в песке, подперся палкой
с резиновым набалдашником, надставил козырек стариковской рукой и маленькими
едкими глазками впился в море. Он знал, что это бухает, знал, куда надо
смотреть: недаром на голове у него была старая адмиральская фуражка с
ремешком на двух золотых пуговках.
На старика в черном пальто было жарко смотреть. Купальщики посмеялись
над ним и отвернулись от него. А ему и не надо было никого. Он сам с собой
разговаривал сиплым басом. Говорил он вот что:
- Тэк-с, это, конечно, двенадцатидюймовочкой ахнули. Тэк-с... А это
разрыв... - сказал он, увидев с пригорка то, что за маревом не видели
купальщики. Столб воды далеко у горизонта взлетел вверх, сверкнул на солнце
и рухнул. Через минуту долетел грохот разрыва. - Тьфу ты! Да неужто со
второго?
Старик заволновался, захлопал себя по карману пальто, а хлопать-то было
нечего: большой медный бинокль лежал на своем месте. Все продал старик в
голодные годы, не продал только вот этот бинокль. Этот бинокль подарил ему
когда-то отец, когда он окончил морской кадетский корпус, подарил и сказал:
"Ну, теперь гляди в оба!"
До адмиральского чина дослужился бинокль вместе с хозяином, и старик
тайком называл его "ваше превосходительство".
- А ну-ка, "ваше превосходительство", глянем!
Старик так и впился в море, спокойное, с легкой ласковой зыбью. Он
вертел ролик бинокля и с наслаждением пробегал глазами по сверкающей водной
равнине.
Вот уже 17 лет, с того самого дня, как сняли его с корабля матросы, он,
старый моряк, ни разу не взглянул на море.
На приморской даче, на которой он жил и зимой и летом, окно, выходившее
на море, он приказал завесить плотной занавеской еще раньше того, как он
въехал в эту самую дачу, и строжайше запретил ее трогать. Каждый день,
выходя на прогулку, он брал курс из дверей прямо от моря в берег, в сосновый
лес, а с прогулки возвращался всегда той дорогой, которую сплошной цепью
пересекали дачи и закрывали море. А сегодня вдруг лопнула старая тесемка, на
которой 17 лет болталась зеленая занавеска, занавеска упала, и море -
голубое, ясное - приветливо глянуло на старика в окно. Старик было
выругался, приладил занавеску, хотел задернуть, но встал у окна, посмотрел
на море да так и стоял с полчаса: оцепенело глядел не отрываясь.
Вдруг повернулся и стал поспешно одеваться, надел все, что висело на
вешалке, словно собирался уйти в море и никогда не возвращаться. Он туго
набил кисет табаком, сунул в карман щербатую "миледи" и "его
превосходительство" и торопливо зашагал к морю.
И вот он стоял и смотрел в бинокль и чувствовал, как море переливает в
него всю свою свежесть.
- Так и есть! Со второго прохлопали.
Старик ясно видел пробитый щит - плавучую брезентовую мишень, которую
тащил на буксире небольшой катерок.
- Это Васька! Васька Осипов! - забормотал он волнуясь. - Узнаю письмо
по почерку. Меня не надуете, дорогие товарищи! Комсомольцы-то у вас вроде
для фирмы, а мишени-то старые комендоры дырявят. Думали, без нас, стариков,
обойдетесь... А вот и не вышло-с. Ххе! Мелко плавали, дорогие товарищи! А
ну, "ваше превосходительство", разрешите покурить!
Отставной адмирал бережно положил бинокль в карман, а из другого
кармана вынул резиновый кисет и стал заправлять старую, выщербленную трубку.
Он купил ее когда-то в Ливерпуле. До адмиральского чина она не дослужилась:
годами не вышла, и старик называл этот деревянный огрызок "миледи". Адмирал
любил хорошее общество.
Закурил он быстро и сейчас же приставил к глазам "ваше
превосходительство". По горизонту маленьким черным прямоугольником плыл
второй щит, пока еще целый. Старик впился в него как астроном в звезду,
которую он только что открыл.
- Пошел, пошел! - хрипло шептал старик.
- Дедушка, прикурить можно?
Это спрашивал какой-то парень в синих трусиках, разминая пальцами
папироску.
- Весь пляж обошел, ни у кого спичек нет. Честное слово!
- Пошел, пошел! - бормотал старик, не отрываясь от черного квадратика в
море.
- Да чего же пошел-то? Что вам, жалко, что ли?
В это время раздался гул выстрела. Глухим вздохом доплыл он от
горизонта к пляжу. Старик подскочил, вытянулся, словно вырос, и в
самозабвении шепнул:
- А ну, вва-вва-вва... Тьфу! Чтоб ты пропал! - и старик плюнул в песок.
- Сумасшедший! - вскрикнул парень и невольно отшатнулся от старика.
Старик оглянулся.
- Да, да, сумасшедший! - закричал старик, размахивая биноклем. - С
первого, с первого, черт побери! Сумасшедший выстрел!
Ахнул разрыв. Он громче и ярче прокатился по морю. А старик совал в
глаза парню в трусиках свой заветный бинокль.
- Гляньте-ка, гляньте-ка, черт вас возьми! Там, у горизонта... Ну что?
Рамка?.. Рамка!.. Знаю, что рамка! А в рамке-то что?
- Да дыра никак.
- Дыра! Дыра! Так это все Васька Осипов! Он, негодяй! Меня не надуешь,
молодой человек. Пусть вам, сосунам, эти комсомольские басни рассказывают.
Двенадцатидюймовым калибром, да на такую дистанцию, да с первого удара - это
Васька Осипов. Можете мне голову оторвать, если это не он. И это не иначе,
как его коньяком обещали накачать наповал. Нет-с, старого ворона не надуешь,
не надуешь, молодой человек!
Старик вырвал из рук парня бинокль и так замахал им у него перед носом,
что парень в страхе попятился.
- Закурить все же можно? - робко спросил парень. Он с опаской смотрел
на старика и, держа в зубах папиросу, издалека, осторожно, словно боясь
обжечься, тянулся к адмиральской трубке. Старик порывисто ткнул в воздух
коробкой спичек. Парень закурил.
- Да-с, молодой человек, это бьет Васька Осипов, - сказал старик
раздумчиво.
- А очень просто, что Васька, - сказал парень между двумя затяжками. -
Если это с "Марата" бьют, так это факт - он.
- Ага! А я что говорил? И вам он тоже известен? - старик зацепил сухим
пальцем как железным крюком за резинку трусиков. - Вы, молодой человек, еще
вот в коротких штанишках щеголяете и не знаете, что этот Васька Осипов,
когда мы с немцами воевали, плавал на минном крейсере "Новик" и ведь что
каналья разделывал...
Парень раскрыл рот, хотел что-то сказать, но старик нахмурил брови и
закричал:
- Не перебивать, и извольте слушать, когда вам говорят, молодой
человек!
- Представьте себе: вечер, немцы напирают. У нас два корабля, а нам
надо изобразить, что у нас целая эскадра, и затянуть всех этих Михелей,
Бранденбургов да Кювенштюкеров - всех их, голубчиков, затянуть на минные
поля; а сверху мгла, туман как потолок навалился, им аэроплан бы послать
поглядеть, да не видать: мы под туманом, что мыши в подполье. Броненосец
"Слава" - не знаю, теперь он у вас, может, и "Позором" называется, а тогда
"Славой" назывался, - и вот "Слава" бьет двенадцатидюймовкой, бьет нарочно
так, чтоб у колбасников в ушах трещало, чтоб казалось им, что у нас тут
невесть сколько этих самых пушек. А они по "Славе" долбят, чугуном, что
водой, поливают. Ввязались в бой. "Слава" отступает, и ни одной трубы на ней
- все сбито, дым валит прямо на палубу. "Слава" сдает, запинается, а надо
бой показать, затянуть на минные поля. Слышите, молодой человек? Видели мины
- такие железные пузырьки под водой? Килем зацепишь - и... трах... все
разворотит, и сразу в подводное плаванье - раков ловить. Так вот-с, "Слава"
сдает, запинается, немцы могут расчухать всю ее хитрость и не идти за ней
всем табуном. Чего за ней идти, если она уж чуть-чуть ухает: артиллерии
недостает. От флагмана приказ "Новику": выйти вперед на расстоянии выстрела
и накачать немцам. "Есть! Пошли!" Осипов у орудия снаряды подает, он тогда
еще боцманом был. И вдруг - трах! - убивает комендора при орудии. Осипов на
его место. Как начал садить, тут и безрукий руками разведет. Понимаете!..
Старик совсем присунулся к парню и, ударяя его в голую грудь медным
биноклем, закричал:
- Понимаете, как пальцем тычет! Ни одного промаха! И это под огнем,
заметьте, в спешке!
Старик тряс биноклем над головой парня. Бинокль сверкал на солнце медью
и стеклами.
- Задним ходом отступаем, лавируем меж своими минами, и наконец ахнуло:
сел немец на нашу капусту. Справа опять рявкнуло - другой нарвался! Так, не
лазь в чужой огород! А Осипов гвоздит и гвоздит. Из боя мы вышли как ворона
с пожара: ни труб, ни мачт. Пришли домой - Осипова к командиру требуют.
- Никак нет, - говорят, - не может.
- В лазарете?
- Никак нет!
- Контужен?
- Никак нет!
- Да что же с ним, черт возьми! Конвоем его привести!
- Никак нет, - говорят, - невозможно! Можно только на руках принести:
пьян.
- Кто напоил?
- Самочинно, - говорят. - Разбил два шлюпочных компаса и спирт из них
выпил. "Только для этого счастья, - говорит, - я и жив остался".
Горчайший был пьяница! Ну что с ним поделаешь, произвели в комендоры.
Этого Осипова все у нас знали, да и немцам он дал себя знать. Вы перед ним
мозгляк, молодой человек! Громадина, в плечах полсажени, рыжий как таракан,
весь в веснушках, как клопами усажен; веснушки - во! Брови рыжие, и душа-то
у него была какая-то рыжая. Но стрелять, действительно, мог из пушки по
воробью, да еще и влет. Это он, Васька Осипов, садит сейчас по этим мишеням.
Он! Узнаю письмо по почерку. Нет, меня не надуешь!
- Да когда же Васька-то был рыжим-то? - сказал парень.
- Всегда, всегда! - нетерпеливо закричал старик. - И, я вижу, не знаете
вы этого Осипова. Понаслышке знаете.
Старик презрительно посмотрел на парня и отвернулся от него.
- А вон, никак, со стрельбы идут, - сказал парень.
Прищурясь, он смотрел вдаль: на горизонте показался дым. Он колыхался и
волновался в жарком мареве моря.
- Если это "Марат", то факт: это Васька стрелял. Он на корабле по этой
части спец, ударник. Дайте-ка глянуть.
Парень взял бинокль.
- "Марат" и есть. Так это Васька грохал. Честное слово, дедушка!
- То-то и есть, что Васька Осипов, - сказал старик, вырвал бинокль у
парня и навел его на корабль. - "Дедушка, дедушка", - ворчливо бормотал он.
- Все нами, стариками, держится. Нет-с, дорогие товарищи, без нас, стариков,
не обойдетесь! Пришлось Ваське Осипову
Закладка в соц.сетях
