Жанр: Детская
Джарылгач. Рассказы.
...е себе подальше. Понимаете? Чего
вы молчите? Не поедете?
И глаза его снова остекленели.
Он встал и пошел к палатке, оглянулся и крикнул коротко, кажется
"ладно", - отнесло ветром.
Хозе хохотал. Он прыгал. Должно быть, чтобы согреться.
Мы выловили дюжины две апельсинов - их вынесло прибоем - и съели.
Признаться, я трусил теперь идти к палатке. Нас очень просто могли сделать
утопленниками, погибшими при кораблекрушении. Я не говорил об этом Хозе, а
то непременно полезет в драку.
Должно быть, было уже около полудня, когда слева показались подвода и
трое верховых.
Это были пограничники.
Среди солдат на подводе сидел Спирка.
- Хлеб тоже везем! - кричал он нам с подводы. - Борщ немножко, и сейчас
едем все на маяк.
Мы пошли за подводой. У Хозе за пазухой были апельсины. Солдаты сейчас
же отрезали нам хлеба. По берегу против "Погибели" поставили часовых:
"имущество потерпевших в море под непосредственным ее величества государыни
императрицы покровительством".
В палатке дворники кипятили чай на досках от ящиков. Солдаты провожали
нас до маяка. Офицер слез с коня и шел рядом с капитаном. У капитана на лбу
был багровый кровоподтек. Офицер глядел и расспрашивал его про катастрофу.
Дворники на расспросы солдат только хмыкали и жевали хлеб. Поздно ночью мы
добрались до Тендровского маяка, и о катастрофе полетела на берег
телеграмма. Наутро, если позволит погода, за нами придет катер.
У смотрителя на квартире офицер записывал показания капитана. В окно
мне видно было, как они переворачивали слипшиеся листы судового журнала.
Тут меня застал Спирка. Он тоже не ложился спать. Он взял меня под руку
и повел в сторону.
- Ну слушай: ну какую же пользу ты имеешь? Ты что же хочешь? Пятьсот?
Я! Я! - бил себя в грудь Спирка. - Я, вот побей меня бог, не получаю
пятисот. А ты тысячу хочешь? Ну, а что? Такой пароход - это хорошо, что
погиб, ему так и надо. А? Нет, скажешь? Человек один пропал? Не пропал!
Груз? Какой же был груз? Сам знаешь. Значит, хорошее все это дело. И зачем
ты хочешь, один ты, миллионы? Мириадес! А страховка - страховку хозяин
получает, а не капитан. Капитан не хозяин. Люди получают сто рублей и
говорят "спасибо".
И Спирка остановился и снял шапку.
- А ведь вы двое всем делать хотите зло! Люди же тоже могут обижаться.
Знаешь, если люди обижаются...
Он тараторил без умолку, и я понял, что надо быть начеку. Я не знал,
куда делся Хозе.
- Ладно, мы подумаем, - сказал я и вырвался от него.
- Чего думать? - крикнул мне вдогонку грек. - Это можно сейчас. А то
может нехорошо выйти.
Я пошел искать Хозе. Дворники уже спали в сарае на полу. Среди них Хозе
не было. Я вышел на двор и вдруг ясно услышал голос испанца:
- О! Я не можно ничего...
Я поспешил на голос. Кто-то прошел мимо меня. Я оглянулся и в свете
окна узнал фигуру капитана. Хозе стоял посреди двора и потягивался.
- Он мне говорил: "Возьми триста, а то тебе плохо будет". А я сказал...
Я слышал, что он сказал: на весь двор сказал.
Мы спали вдвоем на кухне смотрителя. Я лег под самой дверью на полу,
припер дверь собой.
К полудню шторм стал стихать. За нами приполз катерок только к вечеру.
На длинном буксире притащил шлюпку с харчами для маячных. Нас по пяти
человек подвозили на шлюпке. Катер снялся. На море не улеглось еще волнение,
и катерок здорово качало на зыби. Порожняя шлюпка волоклась сзади и мешала
ходу. Я хватился Хозе. Мне помнилось, он сел на лавку в каюте. Я всех
спрашивал. Дворники проклятые опять все жевали что-то и только мычали. Их
скоро укачало. Капитан стоял рядом со шкипером и не хотел со мной говорить.
Когда высаживались, я протиснулся к сходне, перебрал всех. Не было только
Хозе. Я тогда же ночью пошел в портовую полицию и заявил. Там сказали:
- Ну, значит, остался на маяке. Капитан список подал на всех людей,
ничего не заявлял. Приходи утром.
Тогда я стал ругаться, требовать, чтобы сейчас же записали мои
показания, но в это время вошел портовый надзиратель.
- Это еще кто? А ну, документ? Нету? С парохода, говоришь, с погибшего?
А ну, дайте-ка мне ихний список! Как, говоришь, твоя фамилия? Такого,
братец, нет. Вон ты что за гусь! Гляди-ка, чего выдумал! Ай же и мастер! С
погибшего? Отвести! - крикнул он стражникам.
Мне вывернули карманы, сняли поясок и пропихнули в "холодную". На полу
храпел какой-то пьяный.
Это капитану обошлось, конечно, дешевле трехсот рублей. Я сел в угол на
цементный пол и, признаться, заплакал с досады.
Надо было мне взять и за испанца и за себя по триста рублей,
тишком-ладком, а потом на суде грохнуть все.
Наутро я растолкал пьяного. Оказался - ломовой извозчик. Я ему
толковал, чтобы всем говорил: "Одного человека, мол, утопили, а другого в
полицию взяли".
Всю ему историю раза четыре пересказал. А он с похмелья только глазами
хлопал, как сова.
Его вытолкали на улицу, а меня повели в тюрьму. Я был уверен, что
испанца кинули в море, пока мы на катере добирались. Плавать он не умеет,
его за три сажени от берега утопить можно.
В тюрьме я ребятам рассказал, в чем дело. Мало кто верил, только стали
меня звать "погибшим". А потом меня вызывал жандарм и спрашивал: не я ли
слесарь Храмцов Иван с Брянского завода, которого полиция ищет, - он
прокламации разбрасывал и бунтовал рабочих? Я говорил, что нет. А он
говорит: "Погоди, дорогой, доберемся!"
Я уже второй месяц годил. Народу в камере сколько переменилось! Вдруг
как-то привели новенького. У него сменка белья в газету завернута. Я
попросил газетку. К окну, к решеткам. Вдруг, вижу, картинка, и нарисован
пароход: лежит на боку, торчат труба и мачты из воды.
Потом читаю:
"ТРАГИЧЕСКАЯ КАТАСТРОФА
Пароход "Петр Карпов", следуя по пути в Ялту, был застигнут свирепым
юго-западным штормом и прижат к Тендровской косе. Машина не выгребала против
урагана. От усиленной работы загорелся подшипник коренного вала. Были отданы
оба якоря. Но силой шторма пароход все гнало на берег, и якоря стали
сдавать. Распорядительность и хладнокровие капитана, старого, опытного
моряка, находчивость и удачные маневры среди разбушевавшейся стихии - все
это не дало возникнуть обычной в этих случаях панике. Команда благополучно
достигла на шлюпках берега.
Авария произошла по стихийной причине. Судовой журнал - этот главный
документ корабля, беспристрастный свидетель его героической борьбы со
стихией - час за часом говорит нам, как боролось судно за свою жизнь и
честь. Машинный журнал говорит об этом размывами чернил по страницам,
просоленным морской водой.
Многие записи нельзя разобрать. Но они подписаны самим морем.
Пароход шел первым рейсом после капитального ремонта с грузом
апельсинов. Прибывшая на место гибели комиссия нашла пароход занесенным
песком. Напором воздуха изнутри, при погружении парохода в воду, вырвало
грузовые люки, и груз частью оказался выброшенным на берег в виде обломков
ящиков и разбросанных апельсинов, частью же погребен песком. Груз был
застрахован в сумме 350 тысяч рублей".
Внизу был помещен портрет нашего капитана. Выражение на портрете было
благородное и скорбное. Я даже не узнал его сначала.
Вот те и на! Не боятся даже в газетах печатать: "из капитального
ремонта", когда весь порт называл пароход "Погибелью". Но коли хозяин
получает 350 тысяч, то можно тысчонок пять бросить на подмазку. Комиссии за
фальшивый осмотр он дал, агенту страхового общества дал, газетчикам дал...
Черт возьми! Не дал ли он еще кому надо, чтобы меня гноили по тюрьмам,
пока я не сознаюсь, что я не матрос Николай Чумаченко, а слесарь с Брянского
завода Иван Храмцов?
А не объявить ли, что я и есть Храмцов? Будет суд, на суде все
рассказать. На суде уж не затрешь. Я посоветовался с одним рабочим, что
сидел в нашей камере, и он сказал:
- Чудак ты! Ты думаешь, они глупей тебя? Никакого тебе суда не дадут, а
просто административным порядком сошлют тебя, знаешь, где в бане льдом
моются, снегом пару поддают. Там у тебя глаза от холоду лопнут. Суда еще
захотел! Гляди ты какой!
Я задавил в себе досаду. Но было - хоть об стенку головой! Тут случился
в тюрьме тиф; попал я в больницу. Говорили, я бредил этой "Погибелью". А
потом слышно стало: кругом забастовки, тюрьму набили народом доверху. Стало
уж не до меня. Из больницы меня, полуживого, вытолкали за ворота. Одна была
бумажка, что из-под следствия освобожден.
Нищим оборванцем добрался я до своего порта. Здесь товарищи мне
помогли. Сказали, что суд был, капитана оправдали. Дело у них сошло с рук.
Испанца никто не знал, и такого не видели.
- А капитан?
- А он плавает на портовом буксире "Силач".
У меня, видно, рожу перекосило, потому что все стали говорить:
- Брось, мало насиделся?
Но я ничего не говорил.
Вечером я пошел в порт и стал ждать "Силача". Вот он подошел и стал
кормой к пристани. Я узнал голос, он крикнул:
- Сходню ставь веселей!
Я прислонился к штабелю угля. В руке у меня был кусок фунтов в десять.
Капитану дорога мимо меня, и народу сейчас мало. "Сейчас тебе, дракону,
конец", - говорил я про себя. Вот он идет мимо фонаря, вот зашел в тень, и я
в тени. Тьфу! За ним бегут двое.
- Господин капитан, Леонтий Андреич! Разрешите полтинничек. Ей-богу, мы
ж за вас! В счет получки, вот истинный Христос! - И уж совсем почти рядом со
мной: - Мы ж зато молчим.
Знакомые голоса. Фу ты! Да это Афанасий с Яшкой. Они шли за ним и
клянчили. Я пошел следом. Тут уж вышли на людное место, я бросил свой уголь.
Капитан полез в карман, и я слышал, как он сказал:
- Последний раз, а то я вас уберу. Знаете?
Афанасий с Яшкой дошли до пивной и ввалились туда. Они сидели за
столиком, когда я вошел. Они меня не узнали, так переменили меня тюрьма и
болезнь. Я спросил кружку пива за гривенник и сел рядом. Из их разговора я
понял, что их взял служить капитан на "Силач", чтобы они помалкивали, и что
теперь как бы в самом деле не был это последний полтинник, что они выудили у
капитана. Потом они подвыпили, и Афанасий пьяным голосом кричал:
- Ей-богу, он хороший человек! Вот мы с тобой выпили, честное слово:
сам живет и другим жить дает. А это он так. Пугает только. Надо же попугать.
А он, ей-богу...
И вдруг он уставился на меня. Обернулся и Яшка и тоже выпучил глаза. Он
еле сказал:
- Ты... живой?
Я скорее встал, кинул официанту гривенник и вышел. Может, они еще не
поверили своим пьяным глазам. Нет, нет, все равно дурака я свалял! Они
скажут капитану и уж за десятку, а не за полтинник, продадут ему меня.
Я ночевал теперь по ночлежкам, работал на сноске. Я решил переждать с
неделю и снова пойти стать под углем.
И вот раз в ночлежке, когда все в полутьме уже засыпали и только в углу
шел гулкий разговор, вдруг слышу:
- Мне не можно...
Я так и подскочил: не может быть! Я крикнул на всю ночлежку:
- Машка!
Действительно, это был испанец. Он подбежал ко мне. Я не мог ничего
говорить. Я его ощупывал и ругал. Ласкательно ругал, но последними словами.
Я не мог его разглядеть, было полутемно. Старики уже бранились, что мы
шумим.
Хозе начал вполголоса:
- Они спихнули меня с катера. Я не видел, кто сзади. Но я бил руками и
ногами. Я не боялся. Браво! Сзади это шлюпка на буксире! О! Я поймал шлюпку.
Они не видели, что я влез туда. Я там лег. Они шлюпку оставили на якоре до
утра, далеко от берега. Я видал ночной пароход. Они на нем уехали. Утром я
попал на берег. Искал тебя до ночи. Значит, и ты уехал с ними. Так я думал.
Я не видал капитана, как он уехал. Я б ему голову разбил, как горшок камнем.
Хозе уже говорил громко, но всем было забавно, как он говорил; многие
поднялись и подошли.
- У меня не было денег, не было документа, я в этом городе никого не
знаю. Я пошел носить мешки на погрузку. Потом меня взяли на пароход
угольщиком. Я думал, ты уехал с ними. Я здесь третий день. Я без места. Нет
паспорта. Консул говорит: "Ты эмигрант, пошел вон!" Я его хотел бить, такая
каналья!
Я не хотел говорить сейчас Хозе, что капитан здесь. Он бы начал
ругаться, грозить, а тут кругом народ и непременно есть "лягаши", как во
всякой ночлежке. Завтра мы сидели бы за решеткой.
Я рассказал о себе. И мы заснули на одной койке.
Наутро я сказал Хозе, что капитан здесь, на буксире "Силач".
В ту же ночь мы стояли у штабеля угля. Мы слыхали, как стал "Силач" на
свое место. Было пусто. Где-то по набережной шаркали пантуфлями
грузчики-турки, возвращаясь с работы. Я выглядывал из-за штабеля. Сердце мое
колотилось. Вот он, капитан. Он в белом кителе. Да, и двое по бокам. У
одного в руке дубинка. Ого! С конвоем. Ну да: Яшка и Афанасий по бокам. Я
шепнул Хозе:
- Их трое.
- Мне не можно... - и он прижал меня ближе к углю. - Идут!
И вдруг Хозе сказал что-то по-испански, вышел на середину и стал перед
капитаном.
Они все трое остановились как вкопанные.
- Тебе... тебе чего? - сказал Яшка и завел назад дубинку.
Я подбежал с куском антрацита. Яшка попятился.
- А я живой! А! Капитан! - Испанец ударил себя кулаком в грудь. - Я
Хозе-Мария Дамец.
Яшка замахнулся дубинкой. Я бросил изо всей силы в него углем, но уголь
пролетел мимо - Яшка уже лежал. Я видел, как капитан сунул руку в карман.
Револьвер! Застрелит! Но "молния" - и капитан сел, расставив руки. Револьвер
звякнул о мостовую. Афанасий бежал назад и выл на бегу длинной коровьей
нотой. Я успел наступить ногой на револьвер.
Капитан вскочил - он хотел повернуться. Но Хозе поймал его за грудь.
Да... А потом мы бросили его, как тушу, на штабель. Яшка лежал молча.
Мы пошли. Я слышал, что сзади топают несколько ног. Мы вошли в людное место
и смешались с народом.
- Идем вон отсюда, из этого города, сейчас же! - говорил я испанцу.
- Ого! Мне не можно ничего...
- Тебе не можно, а мне нужно, и я боюсь один. Ты что же, меня не
проводишь?
К утру мы были уже за тридцать пять верст, на берегу, у рыбаков. Там
всегда всякого народу много толчется.
А что скажете: в полицию идти жаловаться? Или в суд подавать, может
быть?
Борис Степанович Житков. Пудя
---------------------------------------------------------------------
Книга: Б.Житков. "Джарылгач". Рассказы и повести
Издательство "Детская литература", Ленинград, 1980
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 9 июня 2002 года
---------------------------------------------------------------------
Теперь я большой, а тогда мы с сестрой были еще маленькие.
Вот раз приходит к отцу какой-то важный гражданин.
Страшно важный. Особенно шуба. Мы подглядывали в щелку, пока он в
прихожей раздевался. Как распахнул шубу, а там желтый пушистый мех и по меху
все хвостики, хвостики... Черноватенькие хвостики. Как будто из меха растут.
Отец раскрыл в столовую двери:
- Пожалуйста, прошу.
Важный - весь в черном, и сапоги начищены. Прошел, и двери заперли.
Мы выкрались из своей комнаты, подошли на цыпочках к вешалке и гладим
шубу. Щупаем хвостики. В это время приходит Яшка, соседний мальчишка, рыжий.
Как был: в валенках вперся и в башлыке.
- Вы что делаете?
Таня держит хвостик и спрашивает тихо:
- А как по-твоему: растет так из меху хвостик или потом приделано?
А Рыжий орет как во дворе:
- А чего? Возьми да попробуй.
Таня говорит:
- Тише, дурак: там один важный пришел.
Рыжий не унимается:
- А что такое? Говорить нельзя? Я не ругаюсь.
С валенок снег не сбил и следит мокрым.
- Возьми да потяни, и будет видать. Дура какая! Видать бабу... Вот он
так сейчас, - и Рыжий кивнул мне и мигнул лихо.
Я сказал:
- Ну да, баба, - и дернул за хвостик. Не очень сильно потянул: только
начал. А хвостик - пак! и оторвался.
Танька ахнула и руки сложила. А Рыжий стал кричать:
- Оторвал! Оторвал!
Я стал совать скорей этот хвостик назад в мех: думал, как-нибудь да
пристанет. Он упал и лег на пол. Такой пушистенький лежит. Я схватил его, и
мы все побежали к нам в комнату. Танька говорит:
- Я пойду к маме, реветь буду, - ничего, может, и не будет.
Я говорю:
- Дура, не смей! Не говори. Никому не смей!
Рыжий смеется, проклятый. Я сую хвостик ему в руку:
- Возьми, возьми, ты же говорил...
Он руку отдернул:
- Что ж, что говорил! А рвал-то не я! Мне какое дело!
Потер варежкой нос - и к двери.
Я Таньке говорю:
- Не смей реветь, не смей! А то сейчас спрашивать начнут, и все
пропало.
Она говорит и вот-вот заревет:
- Пойдем посмотрим, может быть, незаметно? Вдруг незаметно?
Я держал хвостик в кулаке. Мы пошли к вешалке. И вот все ровно-ровно
идут хвостики, довольно густовато, а тут пропуск, пусто. Видно, сразу видно,
что не хватает.
Я вдруг говорю:
- Я знаю: приклеим.
А клей у папы на письменном столе, и если будешь брать, то непременно
спросят: зачем? А потом, там в кабинете сидит этот важный, и входить нельзя.
Танька говорит:
- Запрячем, лучше запрячем, только скорей! Подальше, в игрушки.
У Таньки были куклы, кукольные кроватки. Нет, туда нельзя. И я засунул
хвостик в поломанный паровоз, в середину.
Мы взялись за кукол и очень примерно играли в гости, как будто бы на
нас все время кто смотрит, а мы показываем, как мы хорошо играем.
В это время слышим голоса. Важный гудит басом. И вот уж они в прихожей,
и горничная Фрося затопала мимо и говорит скоренько:
- Сейчас, сейчас шубу подам.
Мы так с куклами и замерли, еле руками шевелим.
Таня дрожит и бормочет за куклу:
- Здравствуйте! Как вы поживаете? Сколько вам лет? Как вы поживаете?
Сколько вам лет?
Вдруг дверь к нам отворяется: отец распахнул.
- А вот это, - говорит, - мои сорванцы.
Важный стоит в дверях, черная борода круглая, мелким барашком, и
улыбается толстым лицом:
- А, молодое поколение!
Ну, как все говорят.
А за ним стоит Фроська и держит шубу нараспашку. Отец нахмурился,
мотнул нам головой. Танька сделала кривой реверанс, а я что было силы
шаркнул ножкой.
- Играете? - сказал важный и вступил в комнату. Присел на корточки,
взял куклу. И я вижу, в дверях дура Фроська стоит и растянула шубу, как
будто нарочно распялила и показывает. И это пустое место без хвостика так и
светит. Важный взял куклу и спрашивает:
- А эту барышню как же зовут?
Мы оба крикнули в один голос:
- Варя!
Важный засмеялся:
- Дружно живете.
И видит вдруг у Таньки слезы на глазах.
- Ничего, ничего, - говорит, - я не испорчу.
И скорей подал пальчиками куклу. Поднялся и потрепал Таню по спине. Он
пошел прямо к шубе, но смотрел на отца и не глядя стал попадать в рукава.
Запахнул шубу; Фроська подсовывает глубокие калоши.
Не может быть, чтобы отец не заметил. Но отец очень веселый вошел к нам
и сказал смеясь:
- Зачем же конем таким?
И представил, как я шаркнул.
В этот день мы с Танькой про хвостик не говорили. Только когда пили
вечером чай, то все переглядывались через стол, и оба знали, что про
хвостик. Я даже раз, когда никто не глядел, обвел пальцем по скатерти, как
будто хвостик. Танька видела и сейчас же уткнулась в чашку.
Потом мне стало весело. Я поймал Ребика, нашу собаку, зажал его хвост в
кулак, чтоб из руки торчал только кончик, и показал Таньке. Она замахала
руками и убежала.
На другой день, как проснулся, вспомнил сейчас же хвостик. И стало
страшно: а ну как важный только для важности в гостях и не глядит даже на
шубу, а дома-то небось каждый хвостик переглаживает? Даже, наверно, наизусть
знает, сколько их счетом. Гладит и считает: раз, два, три, четыре... Вскочил
с постели, подбежал к Таньке и шепчу ей под одеяло в самое ухо:
- Он, наверное, дома пересчитает хвостики и узнает. И пришлет сюда
человека с письмом. А то сам приедет.
Танька вскочила и шепчет:
- Чего ж там считать, и так видно: вот какая пустота! - и обвела
пальцем в воздухе большой круг.
Мы на весь день притихли и от каждого звонка прятались в детскую и у
дверей слушали: кто это, не за хвостиком ли?
Несколько дней мы так боялись.
А потом я говорю Таньке:
- Давай посмотрим.
Как раз никого в квартире не было, кроме Фроськи. Заперли двери, и я
тихонько вытянул из паровоза хвостик. Я и забыл, какой он хорошенький,
пушистенький.
Таня положила его к себе на колени и гладит.
- Пудя какой, - говорит. - Это собачка кукольная.
И верно. Хвостик в паровозе загнулся, и совсем будто собачка свернулась
и лежит с пушистым хвостом.
Мы сейчас же положили его на кукольный диван, примерили. Ну,
замечательно!
Танька закричала:
- Брысь, брысь сейчас! Не место собакам на диване валяться! - и скинула
Пудю. А я его Варьке на кровать.
А Танька:
- Кыш, кыш! Вон, Пудька! Блох напустишь...
Потом посадили Пудю Варьке на колени и любовались издали: совсем
девочка с собачкой.
Я сейчас же сделал Пуде из тесемочки ошейник, и получилось совсем как
мордочка. За ошейник привязали Пудю на веревочку и к Варькиной руке. И
Варьку водили по полу гулять с собачкой.
Танька кричала:
- Пудька, тубо!
Я сказал, что склею из бумажек Пуде намордничек.
У нас была большая коробка от гильз. Сделали в ней дырку, Танька
намостила тряпок, и туда посадили Пудю, как в будку. Когда папа позвонил, мы
спрятали коробку в игрушки. Забросали всяким хламом. Приходил к нам Яшка
Рыжий, и мы клали Пудю Ребику на спину и возили по комнате - играли в цирк.
А раз, когда Рыжий уходил, он нарочно при всех стал в сенях чмокать и звать:
- Пудя! Пудька! - И хлопал себя по валенку.
Прибежал Ребик, а Яшка при папе нарочно кричит:
- Да не тебя, дурак, а Пудю. Пудька! Пудька!
Папа нахмурился:
- Какой еще Пудька там? - И осматривается.
Я сделал Яшке рожу, чтобы уходил. А он мигнул и язык высунул. Ушел
все-таки.
Мы с Таней сговорились, что с таким доносчиком не будем играть и
водиться не будем. Пусть придет - мы в своей комнате запремся и не пустим. Я
забил сейчас же гвоздь в притолоку, чтобы завязывать веревкой ручку. Я
завязал, а Таня попробовала из прихожей. Здорово держит. Потом Танька
запиралась, а я ломился: никак не открыть. Как на замке. Радовались, ждали -
пусть только Рыжий придет.
Я Пуде ниточкой замотал около кончика, чтобы хвостик отделялся. Мы с
Таней думали, как сделать ножки, - тогда совсем будет живой.
А Рыжий на другой же день пришел. Танька прибежала в комнату и шепотом
кричит:
- Пришел, пришел!
Мы вдвоем дверь захлопнули, как из пушки, и сейчас же на веревочку.
Вот он идет... Толкнулся... Ага! Не тут-то было. Он опять.
- Эй, пустите, чего вы?
Мы нарочно молчим. Он давай кулаками дубасить в дверь:
- Отворяй, Танька!
И так стал орать, что пришла мама.
- Что у вас тут такое?
Рыжий говорит:
- Не пускают, черти!
- А коли черти, - говорит мама, - так зачем же ты к чертям ломишься?
- А мне и не их вовсе надо, - говорит Рыжий, - я Пудю хочу посмотреть.
- Что? - мама спрашивает. - Пудю? Какого такого?
Я стал скорей отматывать веревку и раскрыл дверь.
- Ничего, - кричу, - мама, это мы так играем! Мы в Пудю играем. У нас
игра, мама, такая...
- Так орать-то на весь дом зачем? - И ушла.
Рыжий говорит:
- А, вы, дьяволы, вот как? Запираться? А я вот сейчас пойду всем
расскажу, что вы хвостик оторвали. Человек пришел к отцу в гости. Может,
даже по делу какому. Повесил шубу, как у людей, а они рвать, как собаки.
Воры!
- А кто говорил: "Дерни, дерни"?
- Никто ничего и не говорил вовсе, а если каждый раз по хвостику да по
хвостику, так всю шубу выщипаете.
Танька чуть не ревет.
- Тише, - говорит, - Яша, тише!
- Чего тише? - кричит Рыжий. - Чего мне тише? Я не вор. Пойду и скажу.
Я схватил его за рукав.
- Яша, - говорю, - я тебе паровоз дам. Это ничего, что крышка отстала.
Он ходит полным ходом, ты же знаешь.
- Всякий хлам мне суешь, - заворчал Рыжий.
Но хорошо, что кричать-то перестал. Потом поднял с пола паровоз.
- Колесо, - говорит, - проволокой замотал и тычешь мне.
Посопел, посопел...
- С вагоном, - говорит, - возьму, а так - на черта мне этот лом!
Я ему в бумагу замотал и паровоз и вагон, и он сейчас же ушел через
кухню, а в дверях обернулся и крикнул:
- Все равно скажу, хвостодеры!
Потом мы с Таней гладили Пудю и положили его спать с Варькой под
одеяло. Танька говорит:
- Чтоб ему теплей было.
Я сказал Таньке, что Рыжий все равно обещал сказать. И мы все думали,
как нам сделать. И вот что выдумали.
Самое лучшее попасть бы в такое время, когда папа будет веселый, -
после обеда, что ли. Положить Пудю на платочек на носовой, взять за четыре
конца и войти в столовую каким-нибудь смешным вывертом. И петь что-нибудь
смешное при этом. Как-нибудь:
Пудю несем,
Пахнем гусем.
И еще там что-нибудь.
Все засмеются, а мы еще больше запоем - и к папе. Папа: "Что это вы,
дураки?" - и засмеется. А тут мы как-нибудь кривульно расскажем, и все
сойдет. Папе, наверно, даже жалко будет отбирать от нас Пудю.
Или вот еще: на Ребика положим и вывезем. И тоже смешное будем петь.
Рыжий придет ябедничать, а все уж и без него знают, и ничего не было.
Запремся, как тогда, и пускай скандалит. Мама его за ухо выведет, вот и все.
Я еще в кровати думал, что я устрою Яшке Рыжему.
Утром мы все пили чай. Вдруг вбегает Ребик, рычит и что-то в зубах
треплет.
Папа бросился к нему:
- Опять что-нибудь! Тубо, тубо! Дай сюда!
А я сразу понял - что, и в животе похолодело.
Папа держит замусоленный хвостик и, нахмурясь, говорит:
- Что это? Откуда такое?
Мама поспешила, взяла осторожно пальчиками. Ребик визжит, подскакивает,
хочет схватить.
- Тубо! - крикнул папа и толкнул Ребика ногой. Поднесли к окну, и вдруг
мама говорит:
- Это хвостик. Это от шубы.
Папа вдруг как будто задохнулся сразу и как крикнет:
- Это черт знает что такое!..
Я вздрогнул. А Танька всхлипнула - она с булкой во рту сидела. Папа
затопал к Ребику.
- Эту собаку убить надо! Это дьявол какой-то!
Ребик под диван забился.
- Раз уж пришлось за штаны платить... Ах ты, дрянь эдакая! Теперь шубы,
за шубы взялся!..
И папа вытянул за ошейник Ребика из-под дивана. Ребик выл и корчился.
Знал, что сейчас будут бить. Танька стала реветь в голос. А отец кричит мне:
- Принеси ремень! Моментально!
Я бросился со стула, совался по комнатам.
- Моментально! - заорал отец на всю квартиру злым голосом. - Да свой
сними, болван! Живо!
Я снял пояс и подал отцу. И папа стал изо всей силы драть ремнем
Ребика. Танька вы
...Закладка в соц.сетях
