Жанр: Детская
Портрет художника в юности
... влажным ртом поймать на лету
каждое слово. Крэнли вытащил из кармана маленький серый мячик и, вертя в
руках, начал пристально осматривать его со всех сторон.
- К следующему! - сказал Макканн. - Хм!
Он громко хохотнул, улыбнулся во весь рот и дважды дернул себя за
соломенного цвета бородку, свисавшую с его квадратного подбородка.
- Следующий вопрос заключался в подписи декларации.
- Вы мне заплатите, если я подпишу? - спросил Стивен.
- Я думал, вы идеалист, - сказал Макканн.
Студент, похожий на цыгана, обернулся и, поглядывая на окружающих,
сказал невнятным блеющим голосом:
- Странный подход, черт возьми! По-моему, это корыстный подход.
Его голос заглох в тишине. Никто не обратил внимания на слова этого
студента. Он повернул свое оливковое лошадиное лицо к Стивену, словно
предлагая ему ответить.
Макканн весьма бойко начал распространяться о царском рескрипте, о
Стэде, о всеобщем разоружении, об арбитраже в случае международных
конфликтов, о знамениях времени, о новом гуманизме, о новой этике, которая
возложит на общество долг обеспечить с наименьшей затратой наибольшее
счастье наибольшему количеству людей.
Студент, похожий на цыгана, заключил эту речь возгласом:
- Трижды ура - за всемирное братство!
- Валяй, валяй, Темпл, - сказал стоявший рядом дюжий румяный студент. -
Я тебе потом пинту поставлю.
- Я за всемирное братство! - кричал Темпл, поглядывая по сторонам
темными продолговатыми глазами. - А Маркс - это все чепуха.
Крэнли крепко схватил его за руку, чтобы он придержал язык, и с
вымученной улыбкой повторил несколько раз:
- Полегче, полегче, полегче!
Темпл, стараясь высвободить руку, кричал с пеной у рта:
- Социализм был основан ирландцем, и первым человеком в Европе,
проповедовавшим свободу мысли, был Коллинз. Двести лет тому назад этот
миддлсекский философ разоблачил духовенство. Ура Джону Энтони Коллинзу!
Тонкий голос из дальнего ряда ответил:
- Гип-гип ура!
Мойнихан прошептал Стивену на ухо:
- А как насчет бедной сестренки Джона Энтони:
Лотти Коллинз без штанишек,
Одолжите ей свои?
Стивен рассмеялся, и польщенный Мойнихан зашептал снова:
- На Джоне Энтони Коллинзе, сколько ни поставь, всегда заработаешь пять
шиллингов.
- Жду вашего ответа, - коротко сказал Макканн.
- Меня этот вопрос нисколько не интересует, - устало сказал Стивен. -
Вам ведь это хорошо известно. Чего ради вы затеяли спор?
- Прекрасно, - сказал Макканн, чмокнув губами. - Так, значит, вы
реакционер?
- Вы думаете, на меня может произвести впечатление ваше размахивание
деревянной шпагой? - спросил Стивен.
- Метафоры! - резко сказал Макканн. - Давайте ближе к делу.
Стивен вспыхнул и отвернулся. Но Макканн не унимался.
- Посредственные поэты, надо полагать, ставят себя выше столь
пустяковых вопросов, как вопрос всеобщего мира, - продолжал он вызывающим
тоном.
Крэнли поднял голову и, держа свой мяч, словно миротворящую жертву
между обоими студентами, сказал:
- Pax super totum sanguinarium globum [мир во всем кровожадном мире
(лат.)].
Отстранив стоявших рядом, Стивен сердито дернул плечом в сторону
портрета царя и сказал:
- Держитесь за вашу икону. Если уж вам так нужен Иисус, пусть это будет
Иисус узаконенный.
- Вот это, черт возьми, здорово сказано, - заговорил цыганистый
студент, оглядываясь по сторонам. - Отлично сказано. Мне очень нравится
ваше высказывание.
Он проглотил слюну, словно глотая фразу, и, схватившись за козырек
своей кепки, обратился к Стивену:
- Простите, сэр, а что именно вы хотели этим сказать?
Чувствуя, что его толкают стоящие рядом студенты, он обернулся и
продолжал:
- Мне интересно узнать, что он хотел выразить этими словами.
Потом снова повернулся к Стивену и проговорил шепотом:
- Вы верите в Иисуса? Я верю в человека. Я, конечно, не знаю, верите ли
вы в человека. Я восхищаюсь вами, сэр. Я восхищаюсь разумом человека,
независимого от всех религий. Скажите, вы так и мыслите о разуме Иисуса?
- Валяй, валяй, Темпл! - сказал дюжий румяный студент, который всегда
по нескольку раз повторял одно и то же. - Пинта за мной.
- Он думает, что я болван, - пояснил Темпл Стивену, - потому что я верю
в силу разума.
Крэнли взял под руки Стивена и его поклонника и сказал:
- Nos ad manum ballum jocabimus [давайте сыграем в мяч (лат.)].
Увлекаемый из зала, Стивен взглянул на покрасневшее топорное лицо
Макканна.
- Моя подпись не имеет значения, - сказал он вежливо. - Вы вправе идти
своей дорогой, но и мне предоставьте идти моей.
- Дедал, - сказал Макканн прерывающимся голосом. - Мне кажется, вы
неплохой человек, но вам не хватает альтруизма и чувства личной
ответственности.
Чей-то голос сказал:
- Интеллектуальным вывертам не место в этом движении.
Стивен узнал резкий голос Макалистера, но не обернулся в его сторону.
Крэнли с торжественным видом проталкивался сквозь толпу студентов, держа
под руки Стивена и Темпла, подобно шествующему в алтарь священнослужителю,
сопровождаемому младшими чинами.
Темпл, живо наклонившись к Стивену, сказал:
- Вы слышали, что сказал Макалистер? Этот малый завидует вам. Вы
заметили? Держу пари, что Крэнли этого не заметил, а я, черт возьми, сразу
заметил.
Проходя через холл, они увидели, как декан пытался отделаться от
студента, завязавшего с ним разговор. Он стоял у лестницы, уже занеся ногу
на нижнюю ступеньку, подобрав с женской заботливостью свою поношенную
сутану, и, кивая то и дело, повторял:
- Вне всякого сомнения, мистер Хэккет! Да, да, вне всякого сомнения.
Посреди холла префект братства внушительно, тихим недовольным голосом
беседовал с каким-то студентом. Разговаривая, он слегка морщил свой
веснушчатый лоб и в паузах между фразами покусывал тонкий костяной
карандаш.
- Я надеюсь, что первокурсники все пойдут. За второй курс можно
ручаться. За третий тоже. А что касается новичков, не знаю.
В дверях Темпл опять наклонился к Стивену и торопливо зашептал:
- Вы знаете, что он женат? Он уже был женат, прежде чем перешел в
католичество. У него где-то жена и дети. Вот, черт возьми, странная
история. А?
Его шепот перешел в хитрое кудахтающее хихиканье. Как только они
очутились за дверью, Крэнли грубо схватил его за шиворот и начал трясти,
приговаривая:
- Безмозглый, бессмысленный, паршивый кретин! На смертном одре готов
поклясться, что во всем сволочном мире, понимаешь, в целом мире нет другой
такой паршивой обезьяны, как ты!
Изворачиваясь, Темпл продолжал хитренько, самодовольно хихикать, а
Крэнли тупо твердил при каждом встряхивании:
- Безмозглый, бессмысленный, паршивый кретин!..
Они прошли запущенным садом; на одной из дорожек увидели ректора,
который, закутавшись в тяжелый широкий плащ, шел им навстречу, читая
молитвы. В конце дорожки, прежде чем повернуть, он остановился и поднял
глаза. Студенты поклонились ему, Темпл, как и прежде, притронувшись к
козырьку кепки. Пошли дальше молча. Когда они подходили к площадке, Стивен
услышал глухие удары игроков, влажные шлепки мячей и голос Давина, что-то
возбужденно вскрикивающего при каждом ударе.
Все трое остановились у ящика, на котором сидел Давин, наблюдавший за
игрой. Через несколько секунд Темпл бочком подошел к Стивену и сказал:
- Прости, я хотел спросить тебя, как ты считаешь, Жан-Жак Руссо был
искренний человек?
Стивен невольно расхохотался. Крэнли схватил валявшуюся в траве у него
под ногами сломанную бочарную доску, быстро обернулся и грозно сказал:
- Темпл, клянусь Богом, если ты произнесешь еще хоть одно слово, я тебя
тут же прикончу super spottum [на месте (школьная латынь)].
- Вероятно, - сказал Стивен. - Он, как и ты, был эмоциональный человек.
- А, ну его ко всем чертям! - отрезал Крэнли. - Что с таким
разговаривать. Все равно что с вонючим ночным горшком! Катись, Темпл.
Катись отсюда! Катись к черту!
- Плевать я на тебя хотел, Крэнли, - ответил Темпл, шарахаясь в сторону
от поднятой доски и указывая на Стивена. - Вот единственный человек в этом
заведении, у которого индивидуальный образ мыслей.
- Заведение! Индивидуальный! - воскликнул Крэнли. - Пошел ты отсюда,
черт тебя побери. Вот безнадежный идиот!
- Я эмоциональный человек, - сказал Темпл. - Это очень верно сказано. И
я горжусь тем, что живу во власти эмоций.
Он отошел бочком, зашагал по площадке, лукаво посмеиваясь. Крэнли
смотрел ему вслед пустым, застывшим взглядом.
- Вы только посмотрите на него, - сказал он. - Видели вы когда-нибудь
подобного мерзавца?
Фраза его была встречена странным хохотом студента в низко надвинутой
на глаза кепке, который стоял, прислонясь к стене. Смех был писклявый и
исходил из такого огромного тела, что казалось, это повизгивает слон. Все
тело студента ходило ходуном, от удовольствия он потирал руки в паху.
- Линч проснулся, - сказал Крэнли.
В ответ на это Линч выпрямился и выпятил грудь.
- Линч выпячивает грудь в знак критического отношения к жизни, - сказал
Стивен.
Линч звучно хлопнул себя по груди и сказал:
- У кого есть возражения против моей фигуры?
Крэнли поймал его на слове, и они начали бороться. Когда лица у них
покраснели от напряжения, они разошлись, тяжело дыша. Стивен наклонился к
Давину, который, увлеченно следя за игрой, не обращал внимания на
разговоры вокруг.
- А как мой ручной гусек? - спросил Стивен. - Тоже подписал?
Давин кивнул и сказал:
- А ты, Стиви?
Стивен отрицательно покачал головой.
- Ужасный ты человек, Стиви, - сказал Давин, вынимая трубку изо рта, -
всегда один.
- Теперь, когда ты подписал петицию о всеобщем мире, - сказал Стивен, -
я думаю, ты сожжешь ту маленькую тетрадочку, которую я у тебя видел.
И так как Давин промолчал, Стивен начал цитировать:
- Фианна, шагом марш! Фианна, правое плечо вперед! Фианна, отдать
честь, по номерам рассчитайсь, раз, два!
- Это другое дело, - сказал Давин. - Прежде всего я ирландский
националист. А вот ты от всего в стороне. Ты, Стиви, уродился зубоскалом.
- Когда вы поднимете очередное восстание, вооружась клюшками, - сказал
Стивен, - и вам понадобится осведомитель, скажи мне и я подыщу тебе
парочку у нас в колледже.
- Никак я тебя не пойму, - сказал Давин. - То ты поносишь английскую
литературу, то ирландских осведомителей. И имя у тебя какое-то такое... и
все эти твои рассуждения. Да ирландец ты или нет?
- Пойдем со мной в архив, я тебе покажу родословную моей семьи, -
сказал Стивен.
- Тогда будь с нами, - сказал Давин. - Почему ты не изучаешь ирландский
язык? Почему ты забросил классы лиги после первого занятия?
- Одна причина тебе известна, - ответил Стивен.
Давин покачал головой и засмеялся.
- Да ну, брось, - сказал он. - Это из-за той молодой девицы и отца
Морена? Да ведь ты все это выдумал, Стиви. Они просто разговаривали и
смеялись.
Стивен помолчал и дружески положил руку Давину на плечо.
- Помнишь тот день, когда мы с тобой познакомились, - сказал он, -
когда мы встретились в первый раз и ты спросил меня, где занимаются
первокурсники, и еще сделал ударение на первом слоге? Помнишь? Ты тогда
всех иезуитов без разбору называл "отцами". Иногда я спрашиваю себя:
_Такой же ли он бесхитростный, как его язык?_
- Я простой человек, - сказал Давин. - Ты знаешь это. Когда ты мне в
тот вечер на Харкорт-стрит рассказал о своей жизни, честное слово, Стивен,
я потом есть не мог. Я прямо заболел. И заснуть никак не мог в ту ночь.
Зачем ты мне рассказывал это?
- Вот спасибо, - сказал Стивен. - Ты намекаешь, что я чудовище.
- Нет, - сказал Давин. - Но не надо было это рассказывать.
Сохраняя внешнее дружелюбие, Стивен начал мысленно вскипать.
- Этот народ, эта страна и эта жизнь породили меня, - сказал он. -
Такой я есть, и таким я буду.
- Попробуй примкнуть к нам, - повторил Давин. - В душе ты ирландец, но
тебя одолевает гордыня.
- Мои предки отреклись от своего языка и приняли другой, - сказал
Стивен. - Они позволили кучке чужеземцев поработить себя. Что же,
прикажешь мне собственной жизнью и самим собой расплачиваться за их долги?
Ради чего?
- Ради нашей свободы, - сказал Давин.
- Со времен Тона до времени Парнелла, - сказал Стивен, - не было ни
одного честного, искреннего человека, отдавшего вам свою жизнь, молодость
и любовь, которого вы бы не предали, не бросили в час нужды, не облили
помоями, которому вы бы не изменили. И ты предлагаешь мне быть с вами! Да
будьте вы прокляты!
- Они погибли за свои идеалы, Стивен, - сказал Давин. - Но придет и наш
день, поверь мне.
Поглощенный своими мыслями, Стивен помолчал минуту.
- Душа рождается, - начал он задумчиво, - именно в те минуты, о которых
я тебе говорил. Это медленное и темное рождение, более таинственное, чем
рождение тела. Когда же душа человека рождается в этой стране, на нее
набрасываются сети, чтобы не дать ей взлететь. Ты говоришь мне о
национальности, религии, языке. Я постараюсь избежать этих сетей.
Давин выбил пепел из своей трубки.
- Слишком заумно для меня, Стивен, - сказал он. - Но родина прежде
всего. Ирландия прежде всего, Стиви. Поэтом или мистиком ты можешь быть
потом.
- Знаешь, что такое Ирландия? - спросил Стивен с холодной яростью. -
Ирландия - это старая свинья, пожирающая свой помет.
Давин поднялся с ящика и, грустно покачивая головой, направился к
играющим. Но через какую-нибудь минуту грусть его прошла и он уже горячо
спорил с Крэнли и с двумя игроками, только что кончившими партию. Они
сговорились на партию вчетвером, но Крэнли настаивал, чтобы играли его
мячом. Он ударил им два-три раза о землю, а потом ловко и сильно запустил
его в дальний конец площадки, крикнув при этом:
- Душу твою!..
Стивен стоял рядом с Линчем, пока счет не начал расти. Тогда он потянул
Линча за рукав, увлекая его за собой. Линч подчинился ему и сказал,
поддразнивая:
- Изыдем, как выражается Крэнли.
Стивен улыбнулся этой шпильке. Они вернулись садом и прошли через холл,
где дряхлый, трясущийся швейцар прикалывал какое-то объявление на доску. У
лестницы оба остановились, и Стивен, вынув пачку сигарет из кармана,
предложил своему путнику закурить.
- Я знаю, ты без гроша, - сказал он.
- Ах ты нахал мерзопакостный! - ответил Линч.
Это вторичное доказательство речевого богатства Линча снова вызвало
улыбку у Стивена.
- Счастливый день для европейской культуры, - сказал он, - когда слово
"мерзопакостный" стало твоим любимым ругательством.
Они закурили и пошли направо. Помолчав, Стивен сказал:
- Аристотель не дает определений сострадания и страха. Я даю. Я
считаю...
Линч остановился и бесцеремонно прервал его:
- Хватит! Не желаю слушать! Тошнит. Вчера вечером мы с Хораном и
Гоггинсом мерзопакостно напились.
Стивен продолжал:
- Сострадание - это чувство, которое останавливает мысль перед всем
значительным и постоянным в человеческих бедствиях и соединяет нас с
терпящими бедствие. Страх - это чувство, которое останавливает мысль перед
всем значительным и постоянным в человеческих бедствиях и заставляет нас
искать их тайную причину.
- Повтори, - сказал Линч.
Стивен медленно повторил определения.
- На днях в Лондоне, - продолжал он, - молодая девушка села в кэб. Она
ехала встречать мать, с которой не виделась много лет. На углу какой-то
улицы оглобля повозки разбивает в мелкие осколки окна кэба, длинный, как
игла, осколок разбитого стекла пронзает сердце девушки. Она тут же
умирает. Репортер называет это трагической смертью. Это неверно. Это не
соответствует моим определениям сострадания и страха.
Чувство трагического, по сути дела, - это лицо, обращенное в обе
стороны, к страху и к состраданию, каждая из которых - его фаза. Ты
заметил, я употребил слово _останавливает_. Тем самым я подчеркиваю, что
трагическая эмоция статична. Вернее, драматическая эмоция. Чувства,
возбуждаемые неподлинным искусством, кинетичны: это влечение и отвращение.
Влечение побуждает нас приблизиться, овладеть. Отвращение побуждает
покинуть, отвергнуть. Искусства, вызывающие эти чувства, - порнография и
дидактика - неподлинные искусства. Таким образом, эстетическое чувство
статично. Мысль останавливается и парит над влечением и отвращением.
- Ты говоришь, что искусство не должно возбуждать влечения, - сказал
Линч. - Помню, я однажды тебе рассказывал, что в музее написал карандашом
свое имя на заднице Венеры Праксителя. Разве это не влечение?
- Я имею в виду нормальные натуры, - сказал Стивен. - Ты еще
рассказывал мне, как ел коровий навоз в своей распрекрасной кармелитской
школе.
Линч снова заржал и потер в паху руку об руку, не вынимая их из
карманов.
- Да, было такое дело! - воскликнул он.
Стивен повернулся к своему спутнику и секунду смотрел ему прямо в
глаза. Линч перестал смеяться и униженно встретил этот взгляд. Длинная,
узкая, сплюснутая голова под кепкой с длинным козырьком напоминала
какое-то пресмыкающееся. Да и глаза тусклым блеском и неподвижностью
взгляда тоже напоминали змеиные. Но в эту минуту в их униженном,
настороженном взоре светилась одна человеческая точка - окно съежившейся
души, измученной и самоожесточенной.
- Что до этого, - как бы между прочим, вежливо заметил Стивен, - все мы
животные. И я тоже.
- Да, и ты, - сказал Линч.
- Но мы сейчас пребываем в мире духовного, - продолжал Стивен. -
Влечение и отвращение, вызываемые не подлинными эстетическими средствами,
нельзя назвать эстетическими чувствами не только потому, что они кинетичны
по своей природе, но и потому, что они сводятся всего-навсего к
физическому ощущению. Наша плоть сжимается, когда ее что-то страшит, и
отвечает, когда ее что-то влечет непроизвольной реакцией нервной системы.
Наши веки закрываются сами, прежде чем мы сознаем, что мошка вот-вот
попадет в глаз.
- Не всегда, - иронически заметил Линч.
- Таким образом, - продолжал Стивен, - твоя плоть ответила на импульс,
которым для тебя оказалась обнаженная статуя, но это, повторяю,
непроизвольная реакция нервной системы. Красота, выраженная художником, не
может возбудить в нас кинетической эмоции или ощущения, которое можно было
бы назвать чисто физическим. Она возбуждает или должна возбуждать,
порождает или должна порождать эстетический стасис - идеальное сострадание
или идеальный страх, - статис, который возникает, длится и наконец
разрешается в том, что я называю ритмом красоты.
- А это еще что такое? - спросил Линч.
- Ритм, - сказал Стивен, - это первое формальное эстетическое
соотношение частей друг с другом в любом эстетическом целом, или отношение
эстетического целого к его части или частям, или любой части эстетического
целого ко всему целому.
- Если это ритм, - сказал Линч, - тогда изволь пояснить, что ты
называешь красотой. И не забывай, пожалуйста, что хоть мне когда-то и
случалось есть навозные лепешки, все же я преклоняюсь только перед
красотой.
Точно приветствуя кого-то, Стивен приподнял кепку. Потом, чуть-чуть
покраснев, взял Линча за рукав его твидовой куртки.
- Мы правы, - сказал он, - а другие ошибаются. Говорить об этих вещах,
стараться постичь их природу и, постигнув ее, пытаться медленно, смиренно
и упорно выразить, создать из грубой земли или из того, что она дает: из
ощущений звука, формы или цвета, этих тюремных врат нашей души, - образ
красоты, которую мы постигли, - вот что такое искусство.
Они приблизились к мосту над каналом и, свернув с дороги, пошли под
деревьями. Грязно-серый свет, отражающийся в стоячей воде, и запах мокрых
веток над их головами - все, казалось, восставало против образа мыслей
Стивена.
- Но ты не ответил на мой вопрос, - сказал Линч, - что такое искусство?
Что такое выраженная им красота?
- Это было первым определением, которое я тебе дал, несчастное,
тупоголовое животное, - сказал Стивен, - когда я только пытался продумать
данный вопрос для себя. Помнишь тот вечер? Крэнли еще разозлился и начал
рассказывать об уиклоуских окороках.
- Помню, - сказал Линч. - Помню, как он рассказывал об этих проклятых
жирных свиньях.
- Искусство, - сказал Стивен, - это способность человека к
рациональному или чувственному восприятию предмета с эстетической целью. О
свиньях помнишь, а про это забыл. Безнадежная вы пара - ты и Крэнли.
Глядя в серое суровое небо. Линч скорчил гримасу и сказал:
- Если я обречен слушать твою эстетическую философию, дай мне, по
крайней мере, еще сигарету. Меня это совсем не интересует. Даже женщины
меня не интересуют. Ну вас к черту! Пошли вы все! Мне нужна работа на
пятьсот фунтов в год. Но ты ведь мне такой не достанешь.
Стивен протянул ему пачку сигарет. Линч взял последнюю оставшуюся там
сигарету и сказал:
- Продолжай.
- Фома Аквинский утверждает, - сказал Стивен, - что прекрасно то,
восприятие чего нам приятно.
Линч кивнул.
- Помню, - сказал он. Pulchra sunt quae visa placent.
- Он употребляет слово visa, - продолжал Стивен, - подразумевая под ним
всякое эстетическое восприятие: зрение, слух или какие-либо другие виды
восприятия. Это слово, как бы оно ни было неопределенно, все же достаточно
ясно, чтобы исключить понятия хорошего и дурного, которые вызывают в нас
влечение и отвращение. Безусловно, это слово подразумевает стасис, а не
кинесис. А что такое истина? Она тоже вызывает стасис сознания. Ты бы не
написал карандашом свое имя на гипотенузе прямоугольного треугольника.
- Нет, - сказал Линч, - мне подавай гипотенузу Венеры.
- Итак, следовательно, истина статична. Кажется, Платон говорит, что
прекрасное - сияние истины. Не думаю, что это имеет какой-нибудь иной
смысл, кроме того, что истина и прекрасное тождественны. Истина познается
разумом, приведенным в покой наиболее благоприятными отношениями в сфере
умопостигаемого; прекрасное воспринимается воображением, приведенным в
покой наиболее благоприятными отношениями в сфере чувственно постигаемого.
Первый шаг на пути к истине - постичь пределы и возможности разума, понять
самый акт познания. Вся философская система Аристотеля опирается на его
сочинение о психологии, которое в свою очередь опирается на его
утверждение, что один и тот же атрибут не может одновременно и в одной и
той же связи принадлежать и не принадлежать одному и тому же субъекту.
Первый шаг на пути к красоте - постичь пределы и возможности воображения,
понять самый акт эстетического восприятия. Ясно?
- Но что же такое красота? - нетерпеливо спросил Линч. - Дай
какое-нибудь другое определение. То, на что приятно смотреть? Неужели это
все, на что способен ты со своим Фомой Аквинским?
- Возьмем женщину, - сказал Стивен.
- Возьмем, - с жаром подхватил Линч.
- Греки, турки, китайцы, копты, готтентоты - у каждого свой идеал
женской красоты, - сказал Стивен. - Это похоже на лабиринт, из которого
нельзя выбраться. Однако я вижу из него два выхода. Первая гипотеза:
всякое физическое качество женщины, вызывающее восхищение мужчины,
находится в прямой связи с ее многообразными функциями продолжения рода.
Возможно, это так. Жизнь гораздо скучнее, чем даже ты ее себе
представляешь. Линч. Но мне этот выход не нравится. Он ведет скорее к
евгенике, чем к эстетике. Он ведет тебя прямо из лабиринта в новенькую
веселенькую аудиторию, где Макканн, держа одну руку на "Происхождении
видов", а другую на Новом Завете, объясняет тебе, что ты любуешься пышными
бедрами Венеры, так как знаешь, что она принесет тебе здоровое потомство,
любуешься ее пышными грудями, так как знаешь, что она будет давать хорошее
молоко твоим и своим детям.
- Архи-вонюче-мерзопакостный враль этот Макканн! - убежденно сказал
Линч.
- Остается другой выход, - смеясь сказал Стивен.
- А именно? - спросил Линч.
- Еще одна гипотеза... - начал Стивен.
Длинная подвода, груженная железным ломом, выехала из-за угла больницы
сэра Патрика Дана, заглушив конец фразы Стивена гулким грохотом
дребезжащего, громыхающего металла. Линч заткнул уши и чертыхался до тех
пор, пока подвода не проехала. Потом резко повернул назад. Стивен тоже
повернулся и, выждав несколько секунд, пока раздражение его спутника не
улеглось, продолжал:
- Эта гипотеза предлагает обратное. Хотя один и тот же объект кажется
прекрасным далеко не всем, однако всякий любующийся прекрасным объектом
находит в нем известное благоприятное соотношение, соответствующее тем или
иным стадиям эстетического восприятия. Это соотношение чувственно
постигаемого, видимое тебе в одной форме, а мне в другой, является, таким
образом, необходимым качеством прекрасного. Теперь мы можем снова
обратиться к нашему старому другу Фоме и выжать из него еще на полпенни
мудрости.
Линч расхохотался.
- Забавно, - сказал он, - что ты его поминаешь на каждом шагу, точно
какой-нибудь веселый пузатый монах. Ты это серьезно?
- Макалистер, - ответил Стивен, - назвал бы мою эстетическую теорию
прикладным Фомой Аквинским. В том, что в философии касается эстетики, я
безоговорочно следую за Аквинским. Но, когда мы подойдем к феномену
художественного замысла, к тому, как он вынашивается и воплощается, мне
потребуется новая терминология и новый личный опыт.
- Конечно, - сказал Линч, - ведь Аквинский, несмотря на весь свой ум, в
сущности, только благодушный пузатый монах. Но о новом
...Закладка в соц.сетях
