Жанр: Детская
Портрет художника в юности
...кое угодно страшное преступление, только не
этот грех. Даже убийство! Огненные язычки падают, обжигают его со всех
сторон - постыдные мысли, постыдные слова, постыдные поступки. Стыд покрыл
его с ног до головы, как тонкий раскаленный пепел. Выговорить это, назвать
словами! Его измученная душа задохнулась бы, умерла.
Ставенка опять задвинулась. Кто-то вышел из исповедальни. Открылась
ближняя ставенка. Следующей вошел туда, откуда вышел второй. Теперь оттуда
туманными облачками набегал мягкий лепечущий звук. Это исповедуется
женщина. Мягкие, шепчущие облачка, мягкая шепчущая дымка, шепчущая и
исчезающая.
Припав к деревянной скамье, он уничижение бил себя кулаком в грудь, Он
соединится с людьми и с Богом. Он возлюбит своего ближнего. Он возлюбит
Бога, который создал и любил его. Он падет на колени, и будет молиться
вместе с другими, и будет счастлив. Господь взглянет на него и на них и
всех их возлюбит.
Нетрудно быть добрым. Бремя Божие сладостно и легко [парафраз Мф 11,
30]. Лучше никогда не грешить, всегда оставаться младенцем, потому что Бог
любит детей и допускает их к Себе. Грешить так тяжко и страшно. Но Господь
милосерден к бедным грешникам, которые чистосердечно раскаиваются. Как это
верно! Вот смысл истинного милосердия!
Ставенка внезапно задвинулась. Женщина вышла. Теперь настала его
очередь. Он с трепетом поднялся и, как во сне, ничего не видя, прошел в
исповедальню.
Его час пришел. Он опустился на колени в тихом сумраке и поднял глаза
на белое распятие, висевшее перед ним. Господь увидит, что он
раскаивается. Он расскажет обо всех своих грехах. Исповедь будет
долгой-долгой. Все в церкви узнают, какой он грешник. Пусть знают - раз
это правда. Но Бог обещал простить его, если он раскается, а он кается. Он
стиснул руки и простер их к белому распятию. Он страстно молился: глаза
его затуманились, губы дрожали, по телу пробегала дрожь; в отчаянии он
мотал головой из стороны в сторону, произнося горячие слова молитвы.
- Каюсь, каюсь, о, каюсь!
Ставенка отворилась, и его сердце замерло. У решетки вполоборота к
нему, опершись на руку, сидел старый священник. Он перекрестился и
попросил духовника благословить его, ибо он согрешил. Затем, опустив
голову, в страхе прочел "Confiteor". На словах _мой самый тяжкий грех_ он
остановился, у него перехватило дыхание.
- Когда ты исповедовался в последний раз, сын мой?
- Очень давно, отец мой.
- Месяц тому назад, сын мой?
- Больше, отец мой.
- Три месяца, сын мой?
- Больше, отец мой.
- Шесть месяцев, сын мой?
- Восемь месяцев, отец мой.
Вот оно - началось. Священник спросил:
- Какие грехи ты совершил за это время?
Он начал перечислять: пропускал обедни, не читал молитвы, лгал.
- Что еще, сын мой?
Грехи злобы, зависти, чревоугодия, тщеславия, непослушания.
- Что еще, сын мой?
- Лень.
- Что еще, сын мой?
Спасения нет. Он прошептал:
- Я... совершал грехи блуда, отец мой.
Священник не повернул головы.
- С самим собой, сын мой?
- И... с другими.
- С женщинами, сын мой?
- Да, отец мой.
- С замужними женщинами, сын мой?
Он не знает. Грехи стекали с его губ один за другим, стекали постыдными
каплями с его гниющей и кровоточащей, как язва, души, они сочились мутной
порочной струей. Он выдавил из себя последние грехи - постыдные, мерзкие.
Больше рассказывать было нечего. Он поник головой в изнеможении.
Священник молчал. Потом спросил:
- Сколько тебе лет, сын мой?
- Шестнадцать, отец мой.
Священник несколько раз провел рукой по лицу. Потом подпер лоб ладонью,
прислонился к решетке и, по-прежнему не глядя на него, медленно заговорил.
Голос у него был усталый и старческий.
- Ты еще очень молод, сын мой, - сказал он, - и я умоляю тебя, откажись
от этого греха. Он убивает тело и убивает душу. Он - причина всяческих
преступлений и несчастий. Откажись от него, дитя мое, во имя Господа Бога.
Это недостойная и низкая склонность. Ты не знаешь, куда она тебя заведет и
как обратится против тебя. Пока этот грех владеет тобой, бедный сын мой,
милость Божия оставила тебя. Молись нашей святой матери Марии. Она поможет
тебе, сын мой. Молись нашей Преблагой Деве, когда тебя обуревают греховные
помыслы. Ты ведь будешь молиться, сын мой? Ты раскаиваешься в этих грехах,
я верю, что раскаиваешься. И ты дашь обет Господу Богу, что Его святою
милостью никогда больше не прогневишь Его этим безобразным мерзким грехом.
Ты дашь этот торжественный обет Богу, не правда ли, сын мой?
- Да, отец мой.
Усталый старческий голос был подобен живительному дождю для его
трепещущего иссохшего сердца. Как отрадно и как печально!
- Дай обет, сын мой. Тебя совратил дьявол. Гони его обратно в
преисподнюю, когда он будет искушать тебя, гони этого нечистого духа,
ненавидящего нашего Создателя. Не оскверняй тело свое. Дай обет Богу, что
ты отрекаешься от этого греха, от этого мерзкого, презренного греха.
Ослепший от слез и света милосердия Божия, он преклонил голову, услышав
торжественные слова отпущения грехов и увидев благословляющую его руку
священника.
- Господь да благословит тебя, сын мой. Молись за меня.
Он опустился на колени в углу темного придела и стал читать покаянную
молитву, и молитва возносилась к небу из его очистившегося сердца, как
струящееся благоухание белой розы.
Грязные улицы смотрели весело. Он шел и чувствовал, как невидимая
благодать окутывает и наполняет легкостью все его тело. Он пересилил себя,
покаялся, и Господь простил его. Душа его снова сделалась чистой и святой,
святой и радостной.
Было бы прекрасно умереть, если такова воля Господа. И было прекрасно
жить, если такова воля Господа, жить в благодати, в мире с ближними, в
добродетели и смирении.
Он сидел перед очагом в кухне, не решаясь от избытка чувств проронить
ни слова. До этой минуты он не знал, какой прекрасной и благостной может
быть жизнь. Лист зеленой бумаги, заколотый булавками вокруг лампы,
отбрасывал вниз мягкую тень. На буфете стояла тарелка с сосисками и
запеканкой, на полке были яйца. Это к утреннему завтраку после причастия в
церкви колледжа. Запеканка и яйца, сосиски и чай. Как проста и прекрасна
жизнь. И вся жизнь впереди.
В забытьи он лег и уснул. В забытьи он поднялся и увидел, что уже утро.
Забывшись, как во сне, он шагал тихим утром к колледжу. Все мальчики уже
были в церкви и стояли на коленях, каждый на своем месте. Он стал среди
них, счастливый и смущенный. Алтарь был усыпан благоухающими белыми
цветами, и в утреннем свете бледные огни свечей среди белых цветов были
ясны и спокойны, как его душа.
Он стоял на коленях перед алтарем среди товарищей, а напрестольная
пелена колыхалась над их руками, образовавшими живую поддержку. Руки его
дрожали, и душа его дрогнула, когда он услышал, как священник с чашей
святых даров переходил от причастника к причастнику.
- Corpus Domini nostri [Тело Господа нашего (лат.)].
Наяву ли это? Он стоит здесь на коленях - безгрешный, робкий; сейчас он
почувствует на языке облатку, и Бог войдет в его очищенное тело.
- In vitam eternam. Amen [В жизнь вечную. Аминь (лат.)].
Новая жизнь! Жизнь благодати, целомудрия и счастья! И все это на самом
деле! Это не сон, от которого он пробудится. Прошлое прошло.
- Corpus Domini nostri.
Чаша со святыми дарами приблизилась к нему.
4
Воскресенье было посвящено Тайне Пресвятой Троицы, понедельник -
Святому Духу, вторник - ангелам-хранителям, среда - святому Иосифу,
четверг - пресвятому таинству причастия, пятница - страстям Господним,
суббота - пресвятой деве Марии.
Каждое утро он снова проникался благодатью святынь или таинств. Его
день начинался ранней мессой и самоотверженным принесением в жертву
каждого своего помысла и каждого деяния воле верховного владыки. Холодный
утренний воздух подстегивал его благочестие, и часто, стоя на коленях в
боковом приделе среди редких прихожан и следя по своему переложенному
закладками молитвеннику за шепотом священника, он поднимал глаза на
облаченную фигуру, возвышавшуюся в полумраке между двух свечей - символов
Ветхого и Нового Завета, - и представлял себя на богослужении в
катакомбах.
Его повседневная жизнь складывалась из различных подвигов благочестия.
Пламенным усердием и молитвами он щедро выкупал для душ в чистилище
столетия, складывающиеся из дней, сороков и лет. Но духовное ликование,
которое он испытывал, преодолевая с легкостью необъятные сроки кар
Господних, все же полностью не вознаграждало его молитвенного рвения,
потому что он не знал, насколько такое заступничество сокращает муки душ в
чистилище, огонь которого отличается от адского только тем, что не вечен.
И мучимый страхом, что от его покаянных молитв не больше пользы, чем от
капли воды, он с каждым днем увеличивал свои сверхдолжные подвиги.
Каждая часть дня, разделенного в соответствии с тем, что он теперь
считал долгом своего земного существования, вращалась вокруг своего
определенного центра духовной энергии. Его душа будто приближалась к
вечности; каждая мысль, слово, поступок каждое внутреннее движение могли,
лучась, отдаваться на небесах, и временами это ощущение мгновенного
отклика было так живо, что ему казалось, будто его душа во время молитвы
нажимает клавиши огромного кассового аппарата и он видит, как стоимость
покупки мгновенно появляется на небесах не цифрой, а легким дымком ладана
или хрупким цветком.
И молитвы, которые он неустанно твердил, - в кармане брюк он всегда
носил четки и без устали перебирал их, бродя по улицам, - превращались в
венчики цветов такой неземной нежности, что цветы эти казались ему столь
же бескрасочными и безуханными, сколь они были безымянны. В каждой из трех
ежедневно возносимых молитв он просил, чтобы душа его укрепилась в трех
духовных добродетелях: в вере в Отца, сотворившего его, в надежде на Сына,
искупившего его грехи, и в любви к Святому Духу, осенившему его; и эту
трижды тройную молитву он возносил к Трем ипостасям через святую деву
Марию, прославляя радостные, скорбные и славные таинства.
В каждый из семи дней недели он молился еще и о том, чтобы один из семи
даров Святого Духа снизошел на его душу и изгонял день за днем семь
смертных грехов, осквернявших ее в прошлом. О ниспослании каждого дара он
молился в установленный день, уповая, что дар этот снизойдет на него, хотя
иногда ему казалось странным, что мудрость, разумение и знание считаются
столь различными по своей природе и о каждом из этих даров полагается
молиться особо. Но он верил, что постигнет и эту тайну на какой-то высшей
ступени духовного совершенствования, когда его грешная душа отрешится от
слабости и ее просветит Третья Ипостась Пресвятой Троицы. Он верил в это
превыше всего, проникшись трепетом перед божественной непроницаемостью и
безмолвием, в коих пребывает незримый дух-утешитель Параклет [Утешитель
(греч.)], Чьи символы - голубь и вихрь, и грех против Которого не
прощается; вечная таинственная Сущность, Которой, как Богу, священники раз
в год служат мессу в алых, точно языки пламени, облачениях.
Природа и единосущность Трех Ипостасей Троицы, которые туманно
излагались в читаемых им богословских сочинениях, Отец, вечно созерцающий,
как в зеркале, Свое Божественное Совершенство и присно рождающий Вечного
Сына, Святой Дух, извечно исходящий от Отца и Сына, - были в силу их
высокой непостижимости более доступны его пониманию, нежели та простая
истина, что Бог любил его душу извечно, во веки веков, еще до того, как
она явилась в мир, до того, как существовал сам мир.
Он часто слышал торжественно возглашаемые со сцены или с амвона церкви
слова, обозначающие страсти - любовь и ненависть, - читал их торжественные
описания в книгах и дивился, почему они совсем не удерживались в его душе
и почему ему было трудно произносить их названия с должною убежденностью.
Им часто овладевал мгновенный гнев, но он никогда не превращался в
постоянную страсть, и ему не стоило никакого труда освободиться от него,
словно самое тело его с легкостью сбрасывало какую-то внешнюю оболочку или
шелуху. Минутами он чувствовал, как в его существо проникает нечто темное,
неуловимое, бормочущее, и весь вспыхивал и распалялся греховной похотью,
но и она быстро соскальзывала с него, а сознание оставалось ясным и
незамутненным. И казалось, что только для такой любви и такой ненависти и
было место в его душе.
Но он не мог больше сомневаться в реальности любви, ибо Сам Бог извечно
любил его душу божественной любовью. Постепенно, по мере того как душа его
наполнялась духовным знанием, мир представал перед ним огромным, стройным
выражением божественного могущества и любви. Жизнь становилась
божественным даром, и за каждый радостный миг ее - даже за созерцание
листочка на ветке дерева - душа его должна была славить и благодарить
Подателя. При всей своей конкретности и сложности мир существовал для него
не иначе как теорема божественного могущества, любви и вездесущности. И
столь целостным и бесспорным было это дарованное его душе сознание
божественного смысла во всей природе, что он с трудом понимал, зачем ему,
собственно, продолжать жить. Но, вероятно, его жизнь была частью
божественного предначертания, и не ему, согрешившему так мерзко и тяжко,
вопрошать о смысле. Смиренная, униженная сознанием единого, вечного,
вездесущего, совершенного бытия, душа его снова взваливала на себя бремя
обетов, месс, молитв, причащения святых тайн и самоистязаний; и только
теперь, скорбя над великой тайной любви, он ощутил в себе теплое движение,
словно в нем зарождалась новая жизнь или новая добродетель. Поза
благоговейного восторга в духовной живописи: воздетые и разверстые руки,
отверстые уста, затуманенные глаза стали для него образом молящейся души,
смиренной и замирающей перед своим Создателем.
Но, зная об опасностях духовной экзальтации, он не позволял себе
отступить даже от самого незначительного канона, стремился непрестанными
самоистязаниями искупить греховное прошлое, а не достигнуть чреватой
опасностью лжесвятости. Каждое из пяти чувств он подвергал суровым
испытаниям. Он умерщвлял зрение; заставлял себя ходить по улицам с
опущенными глазами, не смотря ни направо, ни налево и не оглядываясь. Он
избегал встречаться взглядом со взглядами женщин. А читая, поднимал глаза,
иногда внезапно, мгновенным усилием воли отрываясь на середине
неоконченной фразы, и захлопывал книгу. Он умерщвлял слух; не следил за
своим ломающимся голосом, никогда не позволял себе петь или свистеть и не
делал попыток избежать звуков, причинявших ему болезненное раздражение,
например, скрежета ножа о точило, скрипа совка, сгребающего золу, или
стука палки, когда выколачивают ковер. Умерщвлять чувство обоняния было
труднее, так как он не испытывал инстинктивного отвращения к дурным
запахам: будь то уличные, вроде запахов навоза или дегтя, или запахи его
собственного тела, дававшие ему повод для сравнений и разных любопытных
экспериментов. В конце концов он установил, что его обонянию претит только
вонь гнилой рыбы, напоминающая запах застоявшейся мочи, и пользовался
каждым случаем, чтобы заставлять себя переносить эту вонь. Он умерщвлял
чувство вкуса: принуждал себя к воздержанию, неуклонно соблюдал все
церковные посты, а во время еды старался не думать о пище. Но особенную
изобретательность он проявил, умерщвляя чувство осязания. Он никогда не
менял положение тела в постели, сидел в самых неудобных позах, терпеливо
переносил зуд и боль, старался держаться подальше от тепла, всю мессу, за
исключением чтения Евангелия, простаивал на коленях, не вытирал липа и шеи
после мытья, чтобы было чувствительней прикосновение холодного воздуха.
Если в руках у него не было четок, он плотно, как бегун, прижимал их к
бокам, а не держал их в карманах и не закладывал за спину.
Больше он не испытывал соблазна впасть в смертный грех. Но его
удивляло, что, несмотря на строжайшую самодисциплину, он так легко
оказывался жертвой ребяческих и недостойных слабостей. Какой толк от
постов и молитв, если трудно не раздражаться, когда чихает мать или когда
ему мешают во время молитвы. И нужно было громадное усилие воли, чтобы
обуздать в себе инстинктивное желание дать выход этому раздражению, Он
часто наблюдал приступы такой мелочной раздражительности у своих учителей
и, вспоминая их дергающиеся губы, плотно стиснутые зубы, пылающие щеки,
сравнивал себя с ними, и, несмотря на все свое стремление исправиться,
падал духом. Слить свою жизнь с потоком других жизней было для него
труднее всякого поста или молитвы, и все его попытки неизменно кончались
неудачей; это в конце концов породило духовное оскудение, а вслед за ним
пришли колебания и сомнения. Душа его пребывала в унынии; казалось, самые
таинства обратились в иссякшие источники. Исповедь стала только способом
освобождения от мучивших его совесть грехов. Причастие не приносило теперь
тех блаженных минут, когда душа словно растворялась в девственном
восторге, как было когда-то после приобщения святых тайн. Он готовился к
этим приобщениям по старому, истрепанному томику с потускневшими буквами и
пожелтевшими, затрепанными страницами, составленному святым Альфонсом
Лигурийским. Потускневший мир пламенной любви и девственного восторга
оживал для его души на этих страницах, где образы Песни песней
переплетались с молитвами причастника. Неслышный голос, казалось, ласкал и
славословил его душу, призывая ее, нареченную невесту, восстать для
обручения и двинуться в путь с вершин Амана от гор барсовых. И казалось,
что душа, отдавшись его власти, отвечала таким же неслышным голосом: Inter
ubera mea commorabitur ["У грудей моих пребывает" (лат.). Песн. 1,12].
Этот образ отдающейся души стал для него опасным, притягательным с тех
самых пор, как настойчивые голоса плоти вновь зашептали во время молитв и
размышлений. Он весь проникался чувством собственного могущества от
сознания, что одной уступкой, одним помыслом может разрушить все, чего
достиг. Ему казалось, будто медленный прилив подкрадывается к его
обнаженным ступням и первая слабая, бесшумная, робкая волна вот-вот
коснется его разгоряченной кожи. И чуть ли не в самый миг касания, на
грани греховного падения, он вдруг оказывался вдали от волны, на суше,
спасенный внезапным усилием воли или внезапным молитвенным порывом. И,
наблюдая за отдаленной серебряной полоской прилива, которая снова начинала
медленно подкрадываться к его ногам, он ощущал трепет власти, и
удовлетворение охватывало его душу при мысли, что он не уступил, не
сдался.
Постоянная борьба с соблазнами заставляла его беспокойно спрашивать
себя, не угасает ли в нем драгоценный дар благодати. Уверенность в
собственной стойкости померкла, и на смену ей явился неясный страх, что
душа его незаметно пала. Только огромным усилием воли ему удавалось теперь
возвращать свою былую веру в то, что он все еще пребывает в состоянии
благодати; он заставлял себя при каждом искушении молиться Богу, заставлял
верить, что благодать, о которой он просил, не могла быть не дарована ему,
ибо Господь должен был ее даровать. Сама частота и сила искушений наглядно
подтверждала ему истинность того, что он слышал об испытаниях святых.
Частота и сила искушений была для него доказательством твердыни его души,
которую неистово пытался сокрушить сатана.
Часто на исповеди духовник, выслушав его колебания и сомнения (минутная
рассеянность во время молитвы, мелочная раздражительность и своеволие,
проявившиеся в речи или поступках), прежде чем дать ему отпущение, просил
назвать какой-нибудь давний грех. Со смирением и стыдом он каялся в нем
снова. Со смирением и стыдом он понимал, что как бы свято ни жил, каких бы
совершенств и добродетелей ни достиг, никогда ему не освободиться от этого
греха полностью. Беспокойное чувство вины никогда не покинет его; он
исповедуется, раскается и будет прощен, снова исповедуется, снова
раскается и снова будет прощен - но все тщетно. Может быть, та первая,
поспешная исповедь, вырванная у него страхом перед преисподней, не была
принята? Может быть, поглощенный всецело мыслью о неизбежной каре он
недостаточно искренне сокрушался о своем грехе? Но старания исправить свою
жизнь были для него лучшим свидетельством правильности его исповеди,
свидетельством того, что он искренне сокрушался о содеянном.
- Ведь я же исправил свою жизнь, разве нет? - спрашивал он себя.
Ректор стоял в нише окна, спиной к свету, прислонившись к коричневой
шторе. Разговаривая и улыбаясь, он медленно разматывал и снова заплетал
шнурок другой шторы. Стивен стоял перед ним, следя за угасанием долгого
летнего дня над крышами домов и за медленными, плавными движениями пальцев
священника. Лицо священника было в тени, но дневной свет, угасавший за его
спиной, падал на его глубоко вдавленные виски и неровности черепа. Стивен
прислушивался к интонациям голоса священника, который спокойно и
внушительно рассуждал о разных событиях в жизни колледжа: о только что
окончившихся каникулах, об отделениях ордена за границей, о смене
учителей. Спокойный и внушительный голос плавно вел беседу, а в паузах
Стивен считал своим долгом оживлять ее почтительными вопросами. Он знал:
все это лишь прелюдия, и ждал, что за ней последует. Получив приказ
явиться к ректору, он терялся в догадках, что означает этот вызов, и все
время, пока сидел в приемной в напряженном ожидании, взгляд его блуждал по
стенам, от одной благонравной картины к другой, а мысль - от одной догадки
к другой, пока ему вдруг не стало почти ясно, зачем его позвали. Не успел
он пожелать, чтобы какая-нибудь непредвиденная причина помешала ректору
прийти, как услышал звук поворачивающейся дверной ручки и шелест сутаны.
Ректор заговорил о доминиканском и францисканском орденах и о дружбе
святого Фомы со святым Бонавентурой. Облачение капуцинов казалось ему
несколько...
Лицо Стивена отразило снисходительную улыбку священника, но, не желая
высказывать никакого суждения по этому поводу, он только чуть-чуть
шевельнул губами, как бы недоумевая.
- Я слышал, - продолжал ректор, - что и сами капуцины уже поговаривают
об отмене этого облачения по примеру других францисканцев.
- Но в монастырях его, наверно, сохранят? - сказал Стивен.
- О, да, конечно, - сказал ректор, - в монастырях оно вполне уместно,
но для улицы... право, лучше было бы его отменить, как вы думаете?
- Да, оно неудобное.
- Вот именно, неудобное. Представьте себе, когда я был в Бельгии, то
видел, что капуцины в любую погоду разъезжают на велосипедах, обмотав полы
этих своих балахонов вокруг колен. Ну, не смешно ли? Les jupes [юбки
(франц.)] - так их называют в Бельгии.
Гласная прозвучала так, что нельзя было понять слово.
- Как вы сказали?
- Les jupes.
- А-а.
Стивен опять улыбнулся в ответ на улыбку, которая была не видна ему на
лице священника, так как оно оставалось в тени, и лишь подобие, призрак
этой улыбки быстро мелькнул в его сознании, когда он слушал тихий,
сдержанный голос. Он спокойно смотрел в окно на меркнущее небо, радуясь
вечерней прохладе и желтоватой мгле заката, скрывавшей слабый румянец на
его щеке.
Названия предметов женского туалета или тех тонких мягких тканей, из
которых их делали, всегда связывались у него с воспоминанием о каком-то
неуловимом греховном запахе. Ребенком он воображал, что вожжи - это тонкие
шелковые ленты, и был потрясен, когда в Стэдбруке впервые коснулся
сальной, грубой кожи лошадиной упряжи. Точно так же он был потрясен, когда
в первый раз почувствовал под своими дрожащими пальцами шершавую пряжу
женского чулка. Происходило это потому, что из всего прочитанного он
запоминал только то, что отвечало его собственному состоянию, что было
созвучно с ним и не мог представить себе душу или тело женщины, полные
трепещущей жизни, не воображая ее нежной, мягкоречивой, в тонких, как
лепестки розы, тканях.
Но фраза в устах священника была не случайна; он знал, что священнику
не подобает шутить на такие темы. Фраза была произнесена шутливо, но
неспроста, и он чувствовал, как скрытые в тени глаза пытливо следят за его
лицом. До сих пор он не придавал значения тому, что ему приходилось
слышать или читать о коварстве иезуитов, ибо его собственный опыт вовсе не
подтверждал этого. Он всегда считал своих учителей, даже если они и не
нравились ему, серьезными, умными наставниками, здоровыми телом и духом.
По утрам они обливаются холодной водой и носят прохладное свежее белье. За
все время, что ему пришлось прожить среди них в Клонгоузе и Бельведере, он
получил только два удара линейкой по рукам, и, хотя как раз эти удары были
незаслуженны, он знал, что многое сходило ему безнаказанно. За все это
время он никогда не слышал от своих учителей ни одного пустого слова. Они
открыли ему истину христианского учения, призывали к праведной жизни, а
когда он впал в тяжкий грех, они же помогли ему вернуться к благодати. В
их присутствии он всегда чувствовал неуверенность - и в Клонгоузе, потому
что был недотепой, и в Бельведере, из-за своего
...Закладка в соц.сетях
