Жанр: Детская
Лёлишна из третьего подъезда
...а. - Всё будет в ажуре-бажуре. Я ведь отчётливо
сознаю, что вы - серьёзные люди. И у вас очень серьёзные дела. Не буду вам
мешать.
Читайте о последнем выступлении милиционера Горшкова в нашей программе!
Горшкову дали несколько дней отпуска - отдохнуть.
Чего-чего, а отдыхать он не умел. Просто понятия не имел, как это делается.
И пошёл он гулять.
Настроение у него было - поднимите большой палец правой руки - во!
Он побывал в больнице. Товарищ майор чувствовал себя хорошо и пообещал Горшкову
взять его на работу в уголовный розыск.
А когда исполняется самое твое заветное мечтание, тебе хочется, чтобы всем было
хорошо, как и тебе. Ты готов забыть и простить все обиды, помириться с теми, с
кем был в ссоре.
И Горшков почувствовал, что ноги его сами идут к цирку, и понял, что он
нисколько не сердится на шапито и артистов.
И даже на мартыша!
В таком, как говорится, радужном настроении и явился милиционер в цирк.
На арене стоял Григорий Васильевич и...
И горел!
Горел он изнутри: дышал широко раскрытым ртом, из которого вылетало яркое пламя
с дымом.
Горшков прыжком через барьер и к фокуснику - помочь!
А тот как дунет пламенем!
И милиционер отскочил, чтобы не опалиться.
"Куда только пожарники смотрят?" - возмущённо подумал Горшков, садясь на
скамейку.
В это время фокусник кончил гореть, выдохнул из себя остатки дыма и спросил:
- Как впечатление?
- Горите вполне естественно, - ответил Горшков. - Не понимаю, однако, к чему?
Зачем? А разрешение пожарной охраны имеете?
- Имею, имею, - успокоил его Григорий Васильевич.- А почему вчера ушли с
представления?
- Вызвали на задание. Теперь буду работать в уголовном розыске. Вот пришёл
попрощаться.
- Жаль. Мы к вам привыкли.
- Я нельзя сказать, что привык, - проговорил Горшков немного виновато, - но
верю, что и от вас иногда может быть польза.
- И за это спасибо, - весело сказал Григорий Васильевич. - А вы на нас не
сердитесь, пожалуйста.
- Да уж вроде бы и не сержусь. А пришёл я к вам, гражданин фокусник, опять из-за
Головёшки, то есть Владика Краснова. Обязаны вы ему помочь. Не отстану я от вас
ни за что. Обязаны вы людям помогать, я считаю! - Горшков вдруг разволновался и
даже взял Григория Васильевича за руку. - Бегом бежать, чтоб помогать, надо! Вот
сходите к нему домой, своими собственными глазами на жизнь его посмотрите. А как
увидите его жизнь, так и не успокоитесь, пока не поможете.
- Упрямый вы человек, - с уважением сказал Григорий Васильевич. - Идёмте к
вашему Головёшке.
- Когда?
- Да сейчас. Я свободен до вечера.
Надо ли говорить, как обрадовался Горшков.
Следующим номером нашей программы - Владик Краснов сам себя ранит в неравном бою
Ксения Андреевна не расплакалась, как с ней обычно бывало в радостных случаях.
Она только без конца благодарила Лёлишну, называя её доченькой.
А Лёлишна вспоминала свою маму и еле сдерживала слезы.
Так сидели они и разговаривали.
- До чего же мне хорошо теперь, доченька, - сказала Ксения Андреевна, - А всё
оттого, что мы с тобой повстречались. Теперь-то мой Владик когда из дому уйдёт
бегать, переживать не буду. Смучилась ведь я с ним. Виду не показывала, а тяжело
было. И не во мне дело. Я-то всё перетерплю, лишь бы он хорошим человеком вырос.
- Конечно, хорошим человеком вырастет, - сказала Лёлишна. - Можете даже и не
сомневаться. А вам мы помогать будем не хуже тёти Нюры. У нас в классе есть
девочки, которым дома не разрешают помогать. А им очень хочется домашним
хозяйством заниматься. Вот они и ищут семьи, где много работы по дому. И
помогают. И все довольны... Пойду посмотрю, что там Владик делает.
А Владик там - то есть на кухне - делал суп.
На мальчишке был передник, который ему подарила Лёлишна.
Рукава рубашки засучены.
А руки - в крови.
???
Во всяком бою бывают раны. А он вел бой - с картошкой, свёклой, луком, капустой,
морковью...
Видите, как много врагов?
А он один!
А его руки, которые гражданин милиционер дядя Горшков считал золотыми, оказались
деревянными - ничего они не умели делать.
Только резались - словно нарочно лезли прямо под остриё ножа.
И странно было Владику всем этим заниматься. Ещё вчера был он беззаботным
человеком, слонялся себе по улицам, делал что хотел (то есть ничего не делал).
И вдруг...
Суп. Передник... И все руки в крови.
- Ой! - вскрикнула Лёлишна, войдя на кухню. - Эх ты, неумейка!
- Только не ругаться, - предупредил Владик, - надоело. Лучше похвали.
- Конечно, ты молодец. В общем. Йод у вас есть?
Вскоре Владик сидел в углу на табуретке, разглядывая свои руки, покрытые тёмнокоричневыми
пятнами, а Лёлишна ловко чистила овощи.
- Ничего я не понимаю, - вдруг сказал Владик, - жил я, жил, не тужил, и вот
тебе...
- В том-то и беда, что не тужил. А тебе надо тужить, обязательно надо.
- Почему?
- Сам должен понять, почему.
- Включаю мозговую систему на полную мощность, - сказал Владик. - Думаю. Но - не
понимаю.
- Ещё подумай.
Владик осторожно склонил голову набок, словно прислушиваясь к тому, что в ней
происходит, поморщился и сказал:
- Плохо моя мозговая система действует.
- А ты не торопись, - посоветовала Лёлишна.
Через несколько минут Владик обрадованно крикнул:
- Есть! Я единственный мужчина в семье. Это раз. Я настоящий мужчина. Это два.
Значит, я должен тужить? А ты кто? А тебе надо тужить? Ты единственная женщина в
семье? Настоящая женщина, да? Здорово моя мозговая система работает, а?
- Не знаю. На вопрос ты не ответил.
- Отвечу когда-нибудь. Когда подумаю побольше. Тяжело всё это. - Владик
вздохнул. - И ничего уж не поделаешь. - Он опять вздохнул, ещё громче. - Зато и
в колонию не попаду. В общем, буду жить и тужить на полную мощность.
Сказал он это таким жалобным тоном, что Лёлишна чуть не рассмеялась.
- Тебе хорошо, - завистливым тоном проговорил Владик, - ты девчонка. Ты всё
умеешь. Ты тужить умеешь.
Выступает Григорий Ракитин!
Он задумывает номер, какого еще никогда не было ни в одном цирке мира!
Горшков шёл торжественно.
Он был абсолютно уверен, что Григорий Васильевич, увидя, как живёт Владик,
близко к сердцу примет его судьбу.
И поможет.
И тогда ему, Горшкову, станет легко и радостно.
- Я ведь Владика ровно родного сына жалею, - сказал Горшков, - просто подумать
боюсь, что опять парень со шпаной свяжется.
Но не знал Горшков, что теперь он уже не один заботится о судьбе бывшего
Головёшки.
Увидев нежданных гостей, Ксения Андреевна посмотрела на них испуганно.
- Ничего не случилось, - успокоил её Горшков.- Вот привёл к вам на предмет
знакомства гражданина артиста-фокусника. Может, он вашим Владиком подзаймётся.
- Спасибо вам, - растроганно сказала Ксения Андреевна, - только не понимаю я...
Народ у нас с утра до вечера теперь. Суп вот сварили. Одежду Владику переделали.
Тут вот вы пришли.
- Всё идёт правильно, - удовлетворённо произнёс Горшков. - Так и должно быть.
Давно я об этом мечтал.
Григорий Васильевич сидел задумчивый, молчал, а потом спросил:
- А вы бывали в цирке, Ксения Андреевна?
- Была когда-то. А когда, уж и не помню. Владик вот недавно ходил, так
рассказывал. Особенно про льва и про фокусы.
- Работать буду, телевизор купим, - сказал Владик. - Там тебе и цирк, и футбол,
и кино с концертами.
- Ну, ждать, когда ты работать будешь, долго, - сказал Григорий Васильевич, - а
цирк вы, Ксения Андреевна, скоро увидите.
- Ходить-то ведь я не могу.
- Организуем, - загадочно произнёс Григорий Васильевич. - Если гора не идёт к
Магомету, то Магомет идёт к горе.
И, церемонно откланявшись, он ушел.
И слышно было, как, закрыв дверь, засвистел весёлую песенку.
- Магомет, - задумчиво проговорил Горшков, - гора. Магомет не идёт, гора идёт.
Ничего не понимаю.
- Это пословица такая, - сказала Ксения Андреевна, - я по радио слышала. Значит:
если кто-то к кому-то не идёт, так тот сам прийти должен.
- Понятно. Только - почему бы прямо не сказать? Всё у них, у артистов, с
выкрутасами. Будем надеяться, что не подведут. Ни горы, ни Магометы.
А Владику было и радостно, и тревожно. Почему радостно, это вы, конечно,
понимаете.
А тревожно ему было оттого, что жизнь его менялась. И менялась резко. А резко
менять привычную жизнь так же трудно, как на большой скорости резко сворачивать
в сторону. Вдруг навернёшься?
Словно догадываясь о состоянии Владика, Горшков сказал:
- Конечно, враз-то трудно по-новому жить начинать. Но постепенно привыкнешь.
Если Магомет к горе не пойдёт, она на него обвалится.
Случайно взгляд его упал на окно, и Горшков встал и начал внимательно следить за
тем, что происходило во дворе.
И Владик встал рядом.
Увидели они нечто непонятное.
Григорий Васильевич разгуливал по двору, словно измеряя его шагами,
останавливался, оглядывался.
- Дом, что ли, он тут строить собирается? - спросил Владик.
- Или деревья сажать? - спросил Горшков.
Но Григорий Васильевич ни дом строить, ни деревья сажать не собирался.
Он задумал номер, какого ещё никогда не было ни в одном цирке мира.
Следующий номер нашей программы называется ПЕРЕНОС!
Это был самый весёлый из всех переездов, какие я только видел в своей жизни.
А видел я их немало: и как заселялись восьмидесятиквартирные дома и
стоквартирные, и такие, в которых число квартир и сосчитать на глаз невозможно.
А однажды видел, как заселяли сразу целый квартал.
Но переезд Лёлишны с дедушкой - это всем переездам переезд!
На помощь пришли цирковые артисты, и рабочие, и даже музыканты.
Да ещё ребят собралось видимо-невидимо.
Да Горшков явился с двумя милиционерами.
- Безобразие, феноменальное безобразие, - сказал дедушка. - Сколько людей тратят
время и силы на меня и на тебя. Получается, что мы сплошные тунеядцы.
Потрясающие лодыри. Что мне нести?
- Ничего, - ответила Лёлишна.
- Опять? - возмутился дедушка. - Опять ты считаешь меня законченным инвалидом?
- Тогда неси свои лекарства. Я их сложила в одну коробку. Только не урони.
- Я бы ни за что не уронил их, - раздражённо проговорил дедушка, - если бы ты не
напомнила. А сейчас я всё время буду думать о том, чтобы не уронить их. И
обязательно, видимо, уроню.
- Роняй. Купим новые. Главное - переживать не надо, - посоветовала Лёлишна.
К дверям в их квартиру выстроилась длиннющая очередь желающих помочь.
На всех лестничных площадках открылись все двери, из-за которых выглядывали
любопытные.
Музыканты с инструментами в руках стояли у крыльца.
Эдуард Иванович спросил:
- Все готовы?
- Все!
И скомандовал:
- Раз-два, взяли! И - шагом марш!
Первым в дорогу двинулся шифоньер. Его несли силовые акробаты. Шифоньер для
таких богатырей - всё равно что для нас с вами табурет. Они даже не
почувствовали, что, кроме шифоньера, несут ещё...
Что бы вы думали?
А?
Да Петька спрятался в шифоньере, хотел всех напугать или рассмешить, но заснул.
Затем в дорогу двинулись кровати. Их несли воздушные гимнасты. Им такие ноши -
нечего и разговаривать!
И оттоманка двинулась в путь, и письменный стол, и круглый стол, и стулья...
И когда на крыльце показался шифоньер, грянул оркестр.
Откуда ни возьмись появился сам грозный товарищ Сурков.
Рот разинул от удивления.
Ничего понять не мог.
А мальчишки сбежались чуть ли не со всего города! Лишь бы только вещей хватило -
кому что нести. Тут уж поступали честно: делили поровну - кому ножик достался,
кому вилка, да и чайная ложка - тоже вещь!
И всем хотелось, чтобы вещей было много-много.
Таскать бы да таскать!
Под музыку!
Да хоть целый день!
Весёлое настроение людей передалось даже мебели.
Шифоньер пританцовывал.
Письменный стол приплясывал.
Стулья как бы кружились в вальсе.
Тарелки летали по воздуху от жонглёра к жонглёру.
Сам грозный товарищ Сурков крикнул:
- Чего тут происходит?
И мальчишки хором пропели:
- Лёлишну перевозим! Лёлишну перевозим! С дедушкой перевозим! С дедушкой
перевозим! С пятого на первый!
И рот у грозного товарища Суркова опять раскрылся.
И не мог товарищ Сурков никак его закрыть.
И сказать ничего не мог - до того удивился. Не привык он, чтобы человеку
рказывали так много внимания.
Так с незакрытым ртом и ушёл.
А переезд продолжался.
Хлоп-Хлоп сидел на плече Эдуарда Ивановича, одной рукой держался за него, а
другой помогал Лёлишне с дедушкой переезжать - нёс карандаш.
Карандаш этот Хлоп-Хлопу доверили совершенно напрасно.
Когда Эдуард Иванович спускался с пятого этажа, мартыш вёл грифелем по стене и
прочертил линию до первого этажа. (В суматохе никто этого не заметил, а потом
весь подъезд долго гадал, кто же из мальчишек мог так набезобразничать? И
попало, конечно, Петьке, хотя он спал в шифоньере.)
А раз я вспомнил о Петьке, то надо рассказать, что он там, бедный, в шифоньере
переживал.
Проснулся он оттого, что его покачивало и играла музыка.
Темнота.
Несут.
"Помер я, что ли? - испуганно подумал Петька. - А чего тогда музыка весёлая?"
И, чтобы окончательно убедиться в том, что он жив, Петька плюнул.
Живёхонек!
И сразу обо всём вспомнил, и захихикал - пусть несут! Это ему за все его
несчастья - первое в жизни удовольствие.
Когда из квартиры вынесли всё, девочки помогли Лёлишне вымыть полы.
Она вручила ключи новым хозяевам квартиры.
А они отдали ей ключи от своей квартиры.
Теперь мебель запританцовывала, заприплясывала в обратном направлении.
Снова грянул оркестр - помогали переехать и тем, с кем Лёлишна обменялась
квартирой.
Правда, подниматься на пятый этаж труднее, чем спускаться, но - всё равно
весело.
С музыкой-то тем более!
И всем жильцам обоих домов захотелось сейчас обменяться квартирами.
- Это не переезд, - сказал дедушка, - а перенос.
Он был очень горд, потому что не уронил коробки с лекарствами. Сам принёс её на
новую квартиру и осторожно опустил на табурет.
- С новосельем вас, - сказал Эдуард Иванович.
- И вас тоже, - ответил дедушка, - вы ведь у нас живёте. Значит, и у вас
новоселье. Лёля, срочно валерьянки! Феноменально срочно! Я очень разволновался.
От радости. Я не переношу, когда вижу так много доброты. Сердце не выдерживает.
- Не давать ему валерьянки! - вдруг строго приказал Эдуард Иванович. - Радостные
волнения полезны организму!
- Да, но я привык к валерьянке, я...
- Вот именно, - тем же строгим, даже грозным тоном продолжал Эдуард Иванович. -
Вы привыкли. Надо отвыкать.
- Как? - упавшим голосом спросил дедушка.
- Очень просто, - ответила Лёлишна, - отвыкай и всё. Держи себя в руках. Будь
мужественным.
- Трудно это. И неинтересно. Я однажды целый день был мужественным и - устал.
Разрешите мне хотя бы изредка тяжело что-нибудь переживать?
Эдуард Иванович с Лёлишной переглянулись, и она ответила:
- Не разрешаем.
Дедушка совсем растерялся.
Сел.
На коробку с лекарствами.
- Ну вот, - удовлетворённо сказал он, - вот вам и результат.
- Ты встань, - предложила Лёлишна.
- Мне теперь всё равно, - сказал дедушка и встал.
Лёлишна расправила смятую коробку и сказала:
- А теперь будем наводить порядок.
- Эй! - раздался из шифоньера знакомый голос. - Откройте! Задохнусь, чего
доброго.
Открыли.
- Привет, - сказал Петька, - хотел вам помочь, да уснул.
Мог бы и сейчас помочь, нашлась бы работа, да разыгрался с Хлоп-Хлопом.
Сидели они друг против друга и дразнились.
Петька сам себе аплодировал.
А мартыш плевался.
Наша программа подходит к концу.
Начинаем очередной номер
Лёг спать дедушка.
Привязанный цепочкой к батарее центрального отопления спал на подстилке ХлопХлоп.
В соседней комнате растянулся на ковровой дорожке Чип.
Дедушка видел во сне, что ему снова разрешили переживать с утра до вечера.
Хлоп-Хлопу снился Петька - будто они с ним соревнуются, кто дальше плюнет.
Чипу пригрезилось: бегает он по лесу, а под каждым кустом и деревом лежит или
кусочек сахару или кусочек мяса.
А на кухне горел свет.
А за окном давным-давно была ночь.
На кухне сидели Эдуард Иванович и Лёлишна.
Они шептались.
Прыгала крышка на давным-давно закипевшем чайнике.
А они давным-давно шептались, склонясь головами над столом.
Заскулил Хлоп-Хлоп: ему нужно было в туалет.
А его не слышали.
Он заскулил громче.
Проснулся Чип и зарычал.
Дедушка проснулся, испугался и с головой спрятался под одеяло.
А двое на кухне ничего этого не слышали.
Шептались.
Чип пожалел мартыша, подошёл к нему и спросил (конечно, на зверином языке):
- Чего раскричался?
- Чего? Чего? - хныча, передразнил мартыш. - Неужели не понимаешь?
- Нет, - признался Чип.
- Я хочу, - стыдливо опустив глазки, произнёс Хлоп-Хлоп, - туда. Иди скажи им.
Чип лбом толкнул дверь в кухню, вошёл и с упрёком посмотрел на Эдуарда
Ивановича.
Тот сразу всё понял, отвязал мартыша, и вскоре Хлоп-Хлоп снова спал.
И Чип спал.
А дедушка притворился, что спит.
Когда двое на кухне снова зашептались, он тихонько вылез из-под одеяла, всунул
ноги в тапочки.
И неслышно подошёл к дверям в кухню.
Но от напряжения и некоторого количества страха не мог ничего расслышать.
Сквозь стекло он видел затылок Эдуарда Ивановича и лицо внучки, но ничего не
слышал.
Но чувствовал, что разговор касается его.
А он ничего не слышит!
И вдруг услышал, что они замолчали.
- Входи, дедушка, - сказала Лёлишна.
- Как ты меня обнаружила? - виновато спросил он, входя.
- Очень просто, - ответила внучка, - в двери стекло, а стекло просвечивает.
- Представляю, как глупо я выглядел, - дедушка вздохнул. - Но это из-за вас.
Ваши звери, Эдуард Иванович, испугали и разбудили меня. А ваш разговор с
Лёлишной растревожил меня. Прошу, вернее требую, валерьянки.
Лёлишна переглянулась с Эдуардом Ивановичем и ответила:
- Садись, дедушка. Валерьянки ты не получишь.
- Справедливое решение, - сказал Эдуард Иванович. - Выпейте лучше стакан чаю с
сахаром.
- Так, так, - продолжая стоять, произнёс дедушка. - Вы против меня. Вдвоём.
Понятно. О чём вы шептались? Отвечайте честно.
Опять переглянувшись с Лёлишной, Эдуард Иванович сказал:
- Отвечаю честно. Я убеждал Лёлю стать моей ученицей.
Дедушка сел.
- За несколько дней я хорошо изучил её, - продолжал Эдуард Иванович, - мне
нравится...
- Феноменально! - перебил дедушка. - Вы специально приехали сюда на гастроли,
чтобы увезти мою внучку! Сломать мою жизнь! Один вопрос: в какую больницу вы
собираетесь меня посадить, чтобы я не мешал вам? - Он вскочил. - А может быть,
сделать проще? Бросить меня в клетку к вашим долгогривым? Они не будут меня
долго мучить. В отличие от вас.
- Спать ты сейчас, конечно, не будешь, - сказала Лёлишна. - Тогда поговорим.
Откровенно. Как взрослые люди. Милый дедушка, ты знаешь, как я тебя люблю.
Люблю, - повторила она, когда он попытался что-то возразить. - И я никогда тебя
не брошу. И это ты знаешь. Но...
- Не надо "но"! - взмолился дедушка. - Давай жить без этого "но"!
- Но я еще не успела ничего сказать!
- И не надо! - радостно посоветовал дедушка. - Не надо ничего говорить. Идёмте
спать... Почему вы оба молчите? Почему вы, Эдуард Иванович, молчите?
- Я собираюсь идти спать, - ответил Эдуард Иванович, - завтра у меня утренняя
репетиция. А о нашем разговоре Лёля расскажет вам сама. Спокойной ночи.
И он ушел.
- Может быть, и мы пойдём спать? - спросила Лёлишна.
- Что ты? - со вздохом отозвался дедушка. - В таком состоянии... Что ты задумала?
И почему ушёл Эдуард Иванович? А! - Дедушка хлопнул себя ладонью по лбу. - Ему
стыдно смотреть мне в глаза! Да?
- Пожалуйста, не стукай себя так сильно, - сказала Лёлишна. - Голова заболит.
Эдуард Иванович ушёл потому, что считает меня взрослой. И ещё самостоятельной.
Он говорит, что я сама могу решать сложные жизненные вопросы.
- Понятно, понятно. Ты самоСТОЯТЕЛЬНАЯ, а я, выходит, самоЛЕЖАТЕЛЬНЫЙ?
- Тебе надо сначала успокоиться, дедушка. А потом мы с тобой поговорим.
В конце концов дедушка согласился лечь в постель.
И не успел он снова начать разговор, как Лёлишна тихонько запела:
А в январе - январь,
В феврале - февраль,
В марте - тоже март,
В апреле - апрель...
И где-то в ноябре дедушка заснул.
А Лёлишна ушла на кухню, села у окна.
Уже начинало светать.
Да, Эдуард Иванович сказал, что она уже взрослая, самостоятельная, может решать
сложные жизненные вопросы.
И предложил
ей
стать
его
ученицей.
Но - дедушка. Он не может переезжать из города в город.
А в ушах Лёлишны звучал цирковой марш, стоило закрыть глаза, как она видела
залитую ослепительным светом арену...
И если Лёлишна сейчас заплакала, то никто не видел.
И вот выдающийся фокус Григория Ракитина!
ТАКОГО ЕЩЕ НИКОГДА НИГДЕ НЕ БЫЛО!
Предпоследний номер нашей программы!
Во дворе дома, где жили Владик с Ксенией Андреевной, с утра появились незнакомые
люди.
Они приехали на двух грузовиках.
А в кузовах были всякие диковинные вещи: какие-то мачты, колёса, разноцветные
бочки, разноцветные доски...
- Что такое? - спросила Ксения Андреевна.
- Не знаю, - сказал Владик, хотя и знал, в чём тут дело, но обещал до поры до
времени ничего не рассказывать маме.
А я вам сразу объясню.
Незнакомые люди протянули через двор огромное полотнище.
На нём было написано:
СЕГОДНЯ
ЦИРК ШАПИТО ДАЁТ В ЭТОМ ДВОРЕ
ПРЕДСТАВЛЕНИЕ В ДВУХ ОТДЕЛЕНИЯХ
ДЛЯ
КСЕНИИ АНДРЕЕВНЫ КРАСНОВОЙ
Начало в 17 часов
Приглашаются все!
Придумал это, как вы уже догадались, Григорий Васильевич. Он рассказал своим
друзьям-артистам о Ксении Андреевне, и они согласились участвовать в
представлении.
Сами понимаете, что народу собралось видимо-невидимо.
Сидели даже на крышах. Заполнили все балконы.
И дело не в том, что представление было бесплатным. Дело в том, что оно было
необычным.
Конечно, не все номера удалось показать. Например, нельзя было привезти львов.
Но всё остальное - как в настоящем цирке.
Вместо звонка - колокол.
Бом! Бом! Бом!
Оркестр заиграл марш.
Вышел ведущий и сказал:
- Сегодня мы выступаем в необычной обстановке. Необычен сегодня и повод для
нашего выступления. Представление мы посвящаем Ксении Андреевне Красновой,
которую многие из вас, вероятно, знают. Из-за болезни она не смогла прийти в наш
цирк. Мы пришли к ней!
Тут вышли все участники программы и хором сказали:
- Здравствуйте, Ксения Андреевна!
- Ура! - закричали все зрители.
Ксения Андреевна сидела в кресле, которое вынесли на балкон.
- Итак, - сказал ведущий, - первым номером нашей программы...
И началось представление.
Почти каждый номер приходилось повторять - так здорово аплодировали зрители.
А после представления устроили танцы.
А мальчишек и девчонок катали на Аризоне.
Весело было! Всегда бы так!
И вот -
ПОСЛЕДНИЙ НОМЕР НАШЕЙ ПРОГРАММЫ!
Вечерами, когда Эдуард Иванович был в цирке, ребята собирались у Лёлишны. Они
играли в лото и домино, в "морской бой", а больше - спорили.
То есть не спорили, а ругали Лёлишну.
- Обзываться нельзя! - негодовал Виктор. - А то бы я тебя обозвал знаешь как?
- От такого дела отказываться, - вторил Владик. - Да если бы он меня взял! Я бы
от радости выше дома подпрыгнул!
- Мне вот дрессировщиком быть нельзя, - мрачно говорил Петька, - я на арене
уснуть могу. Да и самого меня ещё несколько лет дрессировать надо.
А дедушка сидел весёлый-весёлый, изредка произносил :
- Ничего, ничего, всё будет в ажуре-абажуре.
Вечером пришёл Горшков.
Сначала ребята его даже не узнали: он был в штатской одежде.
Настроение у него было мрачное и даже чуть-чуть злое.
- Ерундистика получается, - сказал он, молча выпив четыре стакана чаю без
сахара. - Сплошное безобразие.
- А что? - спросили ребята и дедушка.
- Феноменальный ужас, - ответил Горшков и залпом выпил пятый стакан чаю без
сахара. - Стыдно сказать, но почти каждый вечер в цирк хожу. Добровольно.
- Да ну?! - поразились ребята и дедушка.
- Почти каждый вечер, - повторил Горшков, - а вернее, каждый свободный от работы
вечер. Тянет меня туда. Понял я, в чём дело. Отдыхать в цирк народ ходит. Сил
набраться для завтрашнего трудового дня. Сидит зритель, смотрит на Эдуарда
Ивановича и думает: силён, значит, человек! Вон львов не боится, а я хулигана
позавчера испугался. Тоже вроде бы воспитательная работа получается.
- Эх вы! - с укором и сожалением бросил дедушка. - А я разлюбил цирк. Он чуть не
разлучил меня с внучкой. Хорошо, что у неё феноменальная сознательность, а то
бы...
Дедушка махнул рукой.
- Поясните, - попросил Горшков.
И тут ребята заговорили все разом. Вот что услышал Горшков.
- Эдуард а она Иванович берёт отказывается к себе а мы в ученицы говорим да мне
бы соображать ей такое пред надо ложили радовать а она ся что отказывается надо...
- Молчать! - приказал Горшков. - Пусть она сама расскажет.
- Вы представляете... - начала Лёлишна.
Да, да, вы представляете - цирк! Горят все огни. Оркестр играет марш, от
которого трудно усидеть на месте. На арене клетка из железных прутьев. Выходит
ведущий и говорит:
"Выступает с группой дрессированных львов единственная в мире девочкаукротительница
Лёлишна Охлопкова!"
- А она отказывается, - сказал Владик.
- Понятно, - сказал Горшков. - Тебе бы, Лёлишна, в милиции работать. Там такие
люди очень нужны.
- Какие такие? - спросил Петька, зевая.
- Такие, - гордо сказал Горшков. - Которые, как она... Вы уж меня извините, а я в
цирк.
После его ухода ребята долго молчали.
- Ничего я не понимаю, - заговорил Петька. - Чего её все без конца хвалят?
Девчонка она, конечно, ничего. Ну, а чего особенного-то?
- Она единственная женщина в семье, - ответил Владик, - и настоящая женщина.
- Особенного ничего, - сказал Виктор, - но ей, а не мне, тебе или ему, предложил
Эдуард Иванович стать своей ученицей,
- Я, конечно, понимаю свою отрицательную роль в этой истории, - виновато сказал
дедушка. - Но что поделаешь?
- Ничего, - ответила Лёлишна. - Всё равно я буду дрессировщицей. Когда-нибудь.
- Никогда не будешь на меня сердиться? - спросил дедушка.
- Никогда, - ответила Лёлишна, - можешь не беспокоиться.
Вот и всё, уважаемые читатели.
Даже у самых толстых книг бывает
КОНЕЦ.
И мы с вами добрались до конца "Лёлишны".
Мне осталось пожелать вам счастливой жизни и написать последнее слово
КОНЕЦ
и п
Закладка в соц.сетях
