Жанр: Детская
Лёлишна из третьего подъезда
...ол, и
дождём полилась на манеж, на львов, на укротителя, на рабочих.
Звери зарычали, заметались.
Эдуард Иванович дважды выстрелил из пистолета. А Хлоп-Хлоп схватил брандспойт и
направил его прямо за решётку - давай гонять львов! Он радостно повизгивал и
водил струёй то вверх, то налево, то направо, то вниз.
Ох уж как весело!
Ох до чего здорово!
К нему пытались подойти, чтобы отобрать шланг, а он думал, что с ним играют.
Люди смешно размахивали руками, отбиваясь от струи, закрывали лицо, прыгали по
скамейкам.
В суматохе никто не догадался сбегать и завинтить кран.
А Хлоп-Хлоп уже предвкушал удовольствие от того, как все будут его ласкать,
угощать сахаром, называть нежными именами. (Например, Хлоп0Хлопик.)
И тут он получил такой пинок, что взлетел в воздух.
Несколько раз перевернулся.
Перелетел через решётку.
И плюхнулся на арену прямо к ногам Эдуарда Ивановича.
От обиды и боли Хлоп-Хлоп ударил себя кулачком в грудь и захныкал.
Эдуард Иванович взял его за загривок и дал ему штук пять шлепков.
Никогда еще он так больно не бил мартыша.
Тот изумлённо уставился на мокрого с головы до ног хозяина.
Но Эдуард Иванович бросил мартыша на опилки и крикнул:
- Вон с глаз моих!
А лев Цезарь, как говорится, ещё добавил - лапой вышвырнул мартыша обратно туда,
откуда он прилетел, - в зрительный зал.
Мартыш начинал догадываться, что в чём-то виноват, но в чём именно, понять не
мог.
Сидел и плакал.
И скоро стал таким мокрым, словно не он сам, а его самого поливали из шланга.
Тем временем Эдуард Иванович загнал зверей в клетки, потому что репетировать не
было смысла, и ушёл переодеваться.
Рабочие, убиравшие решётку, тоже переоделись в сухое и бросали сердитые взгляды
в сторону мартыша.
А он, обиженный, мокрый, побитый, решил, кто если сегодня ему не дадут сахару,
он убежит из цирка. Да, да, убежит!
Он вам не Чип, не поймаете.
Ему сразу стало весело. Он похлопал сам себе в ладоши и побежал дразнить Чипа.
И увидел Эдуарда Ивановича, и с радостным писком бросился к нему.
Но хозяин не посмотрел на мартыша, словно они и знакомы не были.
Хлоп-Хлоп возмущённо заверещал, потянул хозяйка за брюки, как бы говоря:
"Ты что? Ослеп? Или не узнаёшь меня? Что я тебе такого сделал? Это я на тебя
обижаться должен. Дай-ка мне сахару - и будем друзьями дальше. Ладно уж, я тебя
прощаю".
- Убирайся! - крикнул Эдуард Иванович. - Марш на место!
И прошёл мимо.
Но это было ещё полбеды.
Он уходил не один. Он вёл на поводке Чипа!
И мартыш схватил тигрёнка за хвост.
Чип взвыл, я бы сказал, не своим голосом.
Хлоп-Хлоп бросился наутёк. Он забрался в комнатку Эдуарда Ивановича, немного
поскулил, попробовал всплакнуть и решил лечь спать.
Укладываясь, он подумал о том, как несправедлива жизнь, как ему не везёт,
сколько вокруг злых людей...
Почесался и заснул.
Десятый номер нашей программы!
ЕДИНСТВЕННЫЙ В МИРЕ АТТРАКЦИОН!
Спешите читать!
СУСАННА КОЛЬЧИКОВА ДРЕССИРУЕТ СВОИХ РОДИТЕЛЕЙ И ИХ РОДИТЕЛЕЙ!
Спешите читать!
У Сусанны было две шишки.
Одна - спереди, на лбу, другая - сзади, на затылке.
И если передняя шишка служила как бы украшением и уже не болела, то вторую, то
есть заднюю, не было видно под волосами, но зато она ныла.
А злая девчонка выла.
Чтобы представить себе её вой, соберитесь человек пять и писклявыми голосами
тяните:
- И-и-и-и-и-и...
А когда охрипнете, смените звук:
- У-у-у-у-у-у...
И когда из ваших глоток пойдёт сплошное сипение, это будет примерно такой звук,
какой Сусанна выдавливала из себя вот уже третий час.
Мама лежала с холодным компрессом на лбу и стонала.
Бабушки допивали третий флакончик валерьяновых капель.
Папа сидел в ногах единственного ребёнка и просил:
- Перестань, радость моя, перестань...
А Сусанна сменила звук. Он получился таким, что я его с помощью букв даже
изобразить не могу. Примерно это А, Ы, Э, издаваемые одновременно, плюс немного
писка и чуть-чуть хрипотцы.
- Перестань, радость моя, переста... - папа тоже начал хрипеть.
Всё это, в общем, и не смешно нисколько. Грустно это очень. И я уже тридцать
восемь раз пожалел, что решил рассказать вам о Сусанне, её родителях и бабушках.
Мне ещё за это попадёт. Найдутся люди, которые обязательно спросят:
- Зачем в книге для детей показывать взрослых в смешном виде?
Да я бы рад всех показывать только в хорошем виде, но это будет неправда да и
неверно. Я тогда буду, просто говоря, обманщиком.
Нет, встретятся на вашем пути и хорошие, и смешные, и плохие люди. И я хочу,
чтобы вы были готовы ко всем встречам.
Если хотите знать, то, когда я пишу о плохом, мне самому плохо, так плохо, что
даже чернила в авторучке вы...сых...ают. (Вот, перешёл на карандаш.)
Вдруг Сусанна села на кро... (И карандаш сломался от злости. Перехожу на пишущую
машинку. Авось, она выдержит. Она ведь металлическая.)
Продолжаю.
- Умираю... помогите...
Папа вскочил.
Мама вскочила, сбросила с головы холодный компресс, крикнула бабушкам:
- Она умирает!
Конечно, она и не собиралась умирать. И все знали, что она наверняка не умрёт.
Не с чего!
Но ещё лучше все знали, что если её не послушаться, она такое вытворит, что...
лучше послушаться.
Вот тут мне придётся остановиться и подробнее растолковать вам, что же
происходило в семье Кольчиковых. (Только бы пишущая машинка выдержала! На всякий
случай кладу рядом коробку карандашей.)
Я уже говорил, что ничего смешного тут нет. Грустно всё это.
Дело в том, что, едва родившись, Сусанна начала болеть, и это у неё здорово
получалось. Болела она, можно сказать, не переставая и по-настоящему. Вот тогда
смерть действительно грозила ей несколько раз. За пять лет девочка перенесла
одиннадцать болезней. И, конечно, её родители и их родители (то есть бабушки)
боялись дышать на Сусанну. Стоило ей лишь пальчиком пошевелить, как четыре
человека бросались к ней и, отталкивая друг друга, спрашивали:
- Что тебе, деточка?
- Что тебе, солнышко?
- Что тебе, кисанька?
- Что тебе, ягодка?
И деточка, солнышко, кисанька, ягодка требовала от родителей и бабушек чего
только хотела!
И они её требования выполняли.
И винить их в этом нельзя. К больному человеку, слабому, а тем более к ребёнку,
надо было быть очень внимательным.
Но никто не заметил, что Сусанна, став абсолютно здоровой, продолжала вести себя
как больная.
Она привыкла, что каждое её слово ловят, что каждое её желание исполняется.
А отвыкнуть не могла.
И не хотела.
Петька не зря ей завидовал. Уж какой бы он ни был, но его хоть в магазин можно
было послать.
А Сусанна ни разу сама даже не умывалась.
И если бы я составил список дел, которых она не умела делать, получилась бы
толстая книга.
Неудобно писать об этом, но даже в одно заведение Сусанна ходила только с
бабушкой или даже сразу с двумя бабушками. Вот!
А раз родители и бабушки отдали ей столько сил, она и стала казаться им
необыкновенным ребёнком.
А когда поверили, что она необыкновенная, то стоило Сусанне, например, чихнуть,
как все умилялись:
- Ах!
То есть: даже чихает не как все, а необыкновенно.
И даже когда она набила себе шишки, бабушка заявили, что ни у кого ещё не видели
таких необыкновенных шишек.
Стоило Сусанне один-единственный раз пропищать какую-то песенку, и на семейном
совете было дружно решено:
- У ребёнка музыкальные способности.
Мама и папа отказались ехать отдыхать, продали кой-какие вещи, заняли денег у
друзей и купили пианино.
Ребёнок с музыкальными способностями вымазал белые клавиши фиолетовыми
чернилами, гвоздём выцарапал на крышке
ПЕТКАДУРАК
и предпочитал играть кулаками, а не пальцами.
И называл пианино пианинкой.
Сусанну не приняли ни в одну музыкальную школу города. Её водили к тридцати
четырём преподавателям музыки, и тридцать три из них отказались заниматься со
злой девчонкой.
И только одна старушка согласилась, потому что была глухая и не слышала, что там
играют её ученики. Но даже эта старушка через две недели сказала:
- У вас действительно необыкновенный ребёнок. Такого абсолютного отсутствия
музыкального слуха я ещё не встречала. Это уникум! Берегите её! Как редкий
экземпляр!
Короче говоря, в семье Кольчиковых получилось так, что не родители воспитывали
дочь, не бабушки внучку, а дочь воспитывала родителей, а внучка - бабушек.
И раз эта повесть связана с цирком, то вместо слова "воспитывала" следует
говорить:
дрессировала.
Алле, оп! Дорогие родители, шагом марш исполнять желания любимого ребёнка!
Бабушки, то же самое! Да пошевеливайтесь!
И чтобы доказать вам, что Сусанна была неплохой дрессировщицей, расскажу о её
основном номере.
Номер этот она проделывала редко, не чаще двух раз в год.
В чём он заключался?
Надо было довести мамуленьку, папуленьку и бабуленек до такого состояния, чтобы
ни... (Сломалась пишущая машинка. Не выдержала. тск чила буква. П пр бую прд л
жать без неё. Нет, пл х п лучается. Беру карандаш.)
Надо было довести мамуленьку, папуленьку и бабуленек до такого состояния, чтобы
они были готовы выполнить ЛЮБОЕ желание ребёнка. (Карандаш сломался. Беру
следующий.)
Для этого Сусанна несколько раз подряд повторяла:
- Умираю... помогите...
И тогда её спрашивали:
- Что сделать, чтобы ты не умирала?
Наступала тишина.
Тишина наступала.
И в тишине звучал слабый голос:
- Пой...те...
И что бы вы думали?
Папа говорил:
- Это возмутительно! - И уходил на кухню.
Мама восклицала:
- За что нам такое наказание? - И шла за ним следом.
Бабушки брали в руки носовые платки, вытирали друг другу слезы и начинали:
Эй, моряк, ты слишком долго плавал,
Я тебя успела позабыть!
Мне теперь морской по нраву дьявол.
Его хочу любить!
В глазах злой девчонки появлялся злой блеск.
- Громче! - сипела она. - Веселее!
И бабушки, утерев друг другу слезы платками, продолжали, притопывая:
Нам бы, вам бы, нам бы, нам бы
Всем на дно!
Там бы, там бы, там бы, там бы
Пить вино.
И пили валерьяновые капли.
А Сусанна закрывала глаза и звала;
- Моя милая мамочка...
- Что, детка? - ещё из кухни испуганным голосом спрашивала мама и бежала на зов
любимого ребёнка.
- Мне плохо, мамочка.
- Что тебе нужно, миленькая моя?
- Не знаю.
- Ну, скажи, золотце. Я всё для тебя сделаю.
- Не знаю.
- Ну, вспомни, золотце...
- Не знаю.
- Помяукай! - шёпотом подсказывали бабушки. - Помяукай!
- Мяу... - неуверенно начинала мама. - Нет, не могу!
- Как мне плохо... - сипела Сусанна, сквозь опущенные веки внимательно следя за
мамой.
- Мяукай! - сквозь зубы приказывали бабушки.
- Мяу... - неуверенно начинала мама, и губы алой девчонки вытягивались в
улыбочку. - Мяу! Мяу! - уже громче продолжала несчастная мама.
- А он пусть лает, - бабушки кивали на дверь в кухню, где спрятался папа.
Мама открывала дверь в кухню и грозным шёпотом произносила:
- Ребёнку, нашему ребёнку плохо, а ты ничего не хочешь сделать. Тебе трудно
немного полаять?
- Но ведь это непедагогично, - шептал папа.
- А если ребёнок умрёт, это будет, по-твоему, педагогично? Лай! Мяу, мяу,
деточка! Лай!
- Гав... гав... - покраснев от стыда и непедагогичности, тихо отвечал пала. - Гав...
гав...
- Громче! Она не слышит!
- Гав! Гав! Гав!
- Мяу, мяу! Деточка, ты слышишь?
А деточка смеялась, крича радостно и хрипло:
- Ещё! Ещё! А где курочки? Где курочки?
- Здесь мы! - отвечали бабушки и начинали: - Куд-куда! Куд-куда!
- Мяу! Мяу!
- Гав! Гав!
(От злости я сломал уже несколько карандашей. Когда книгу будут печатать,
попрошу, чтобы эти места напечатали разными шрифтами. Как карандаш сломается,
так тут и сменят шрифт.)
- Ещё! Ещё! - приказывала Сусанна, хлопая в ладоши. - Теперь ты будешь собакой,
он - кошкой, а вы - поросятами!
Наступала тишина.
Тишина наступала.
Взрослые смотрели друг на друга, словно спрашивая: "Неужели перенесём и это?"
И отвечали друг другу: "Не знаю".
Сусанна закрывала глаза и - хлоп на спину.
Первым не выдерживал папа, он кричал:
- Мяу! Мяу!
- Гав! Гав! - отвечала мама, а бабушки, обливаясь слезами и разливая
валерьяновые капли, хрюкали.
И все смотрели на единственного, необыкновенного, любимого, с музыкальными
способностями ребёнка и ждали, что будет.
А он - выпороть бы его хоть один раз! - лежал не двигаясь, всем своим видом
говоря:
"И не стыдно вам? Не можете рассмешить больную! Разве так надо смешить? Докажите
мне, что любите меня!"
- Ей опять плохо, - в страхе шептала мама и начинала: - Мяу! Гав! Гав! Мяу!
- Хрюмяу... - отзывался папа. - Хрюгав. Куд-хрю! Мяукуд!
А бабушки, совсем растерявшись, запевали:
Эй, моряк,ты слишком долго хрюкал,
Я тебя успела куд-куда!
- Спасибо, - заливаясь смехом, говорила наконец Сусанна. - Мне стало значительно
легче. Дайте мне теперь поесть чего-нибудь вкусненького, сладенькогосладенького!
И не спорьте: необыкновенный ребёнок!
Приготовимся к следующему номеру!
А кто из вас брюки умеет гладить?
А пуговицы кто пришивать может?
В войну играете, носитесь как угорелые, "бах! бах!" кричите, а потом есть
просите?
А вы по-настоящему поиграйте. Например, портянки выстирайте (или носки).
Да котелок сами вычистите (или тарелки вымойте).
А что? Как солдаты делают. У солдат домработниц нет, мамы, бабушки и жёны дома
остались.
Солдат всё САМ УМЕЕТ делать.
Вот и поиграйте в таких солдат, в настоящих.
У них вот много той самой домашней работы, которую за вас дома мамы и бабушки
делают.
Примерно так рассуждала Лёлишна, готовя ужин и слыша за окном крики мальчишек.
Дедушке она сварила манной каши, а себе нажарила картошки и сделала салат.
После пережитых волнений дедушка всё ещё не мог успокоиться и ел торопливо,
часто поглядывая на дверь.
- Ты что? - спросила Лёлишна.
- Да так, - ответил дедушка, - стыдно сказать, но побаиваюсь.
- Чего? Кого?
- Кого-то. И чего-то. - Дедушка снова взглянул на дверь и извиняющимся тоном
проговорил: - Пуганая ворона куста боится. После того как любимый ребёнок влетел
сюда с воздуха, можно ожидать чего угодно.
- Ничего тебе не надо ожидать, - сказала Лёлишна. - Любимый ребёнок набил себе
две шишки и сейчас со злости дрессирует родителей. И бабушек. Ещё дать каши?
- Дать. А кто-то всё равно придёт. И что-то случится. Вот увидишь. - И он
шёпотом закончил: - Я предчувствую.
И раздался звонок, громкий, настойчивый, незнакомый.
- Это кто-нибудь из них, - прошептал дедушка, поспешно доедая кашу, - из тех,
которые хотели меня положить в тюрьму или посадить в больницу.
- Главное, не бойся, - укоризненно сказала внучка. - Пока я с тобой рядом,
некого тебе бояться и нечего. - И направилась к дверям.
- Стой! - слабым голосом крикнул дедушка. - Мысль! Не открывай!
- Почему?
- Позвонят и уйдут.
Звонок повторился - ещё более настойчивый.
- Не бойся, - уже строго сказала Лёлишна и вышла в коридор. Она открыла дверь и
радостно пригласила: - Ой, проходите, проходите! Дедушка, дедушка, посмотри, кто
к нам пришёл!
- Тигрёнка не пугайтесь, - сказал Эдуард Иванович, - он ручной.
- Да я знаю, знаю! - И Лёлишна тут же, в коридоре рассказала о своём сегодняшнем
знакомстве с Чипом. Войдя в комнату, она позвала дедушку.
В ответ - тишина.
- Дедушка, к нам гости!
Опять - тишина.
Лёлишна заглянула на кухню, потом в другую комнату, недоумённо пожала плечами.
Вдруг кто-то тонко чихнул.
Чип зарычал.
Эдуард Иванович глазами показал Лёлишне на шифоньер.
Она постучалась в дверцу.
- Войдите, - раздался из шифоньера жалобный голос.
Дверца распахнулась, и все увидели напуганного дедушку, который сидел в
шифоньере, согнувшись в три погибели.
- Всё-таки испугался, - виноватым тоном произнёс он, - не вас, конечно, и даже
не этого зверя, а других.
Но раз все опасения и недоразумения рассеялись, а Эдуард Иванович принёс с собой
торт, то началось чаепитие.
Чип лежал у ног дрессировщика и дремал. Дедушка изредка опасливо посматривал на
тигрёнка.
- И как это вы с ними? - спросил дедушка. - Они же звери. Почему они вас
слушаются?
- Очень просто, - весело ответил Эдуард Иванович, - я их люблю. Я без них жить
не могу. Я даже на пенсию уйду не один, а возьму с собой самого старого льва.
Это будет первый в мире лев-пенсионер. Человек я одинокий. Жена и дети погибли в
войну. Теперь моя семья - мои львы. Да вот Чип. И ещё есть у меня Хлоп-Хлоп,
очаровательный мартыш. Мне его в Одессе подарили моряки.
- Конечно, ко всему можно привыкнуть, - заключил дедушка, - к одному только
нельзя привыкнуть - к старости.
- Вот об этом я сейчас и думаю всё время, - оживлённо отозвался дрессировщик. -
Мне нужно найти ученика. Чтобы передать ему знания, опыт и львов.
- Да любой мальчишка согласится стать вашим учеником! - воскликнула Лёлишна. -
Только позовите.
- А мне нужен не любой, а... - тут Эдуард Иванович вздохнул, как бы хотел этим
сказать, что найти нужного ему мальчишку почти невозможно. - Он должен быть
смелым, любознательным, упорным.
- Найдёте вы себе ученика, - сказал дедушка, - или ученицу.
- Ученика, - твёрдо проговорил Эдуард Иванович.
- Найдёте, найдёте, - обиженно сказала Лёлишна, словно она собиралась стать
дрессировщицей, а её не брали. - Но как же вы его учить будете, если вы всё
время из города в город переезжаете? Его же родители не отпустят.
- Можно взять его вместе с родителями, - сказал дедушка.
- Трудно, конечно, найти родителей, которые согласятся отпустить ребёнка со
мной, - грустно произнёс Эдуард Иванович. - А кого с удовольствием отпускают, из
такого дрессировщика не получится. Пришла как-то ко мне одна мамаша и говорит:
"Возьмите вы моего лоботряса, справиться с ним никто не может. Авось, вам он
пригодится. Подрессируйте его хоть немножко". Смех смехом, а найти ученика
трудно.
- У нас есть смелые, любознательные, упорные мальчишки, - сказала Лёлишна.
- Очень хочу с ними познакомиться, - сказал Эдуард Иванович.
Когда улеглись спать, Лёлишна долго лежала с открытыми глазами, думала.
Конечно, она не собиралась стать дрессировщицей, но всё-таки обидно: почему
Эдуард Иванович ищет ученика, а не ученицу?
Продолжаем подготовку к следующему номеру
До чего же радостно было просыпаться Лёлишне утром на другой день!
Открыв глаза и вспомнив обо всём, она испугалась: а вдруг это ей просто
приснилось?
Вдруг нет никакого Чипа и никакого Эдуарда Ивановича?
Она встала, быстро оделась и - на кухню. И вскоре уже напевала:
Будет каша кип-кип-кип.
Её будет кушать Чип.
Кушать, наедаться,
Прыгать и смеяться.
Чип, Чип! Кип-кип!
Вдруг кто-то за её спиной громко чихнул.
- Будьте здоровы! - крикнула Лёлишна и рассмеялась оглянувшись: это был Чип. -
Чем же мне тебя угостить?
Чип зевнул и потянулся, как кошка, выгнув спину. Лёлишна бросила ему кусок
сахару. Чип благодарно помахал хвостом, похрустел сахаром, облизнулся и глазами
попросил: "Давай ещё, не жадничай".
- Чип, ко мне! - раздался голос Эдуарда Ивановича.
"Давай, давай быстро! - просил взглядом тигрёнок. - Мне некогда! Угощай!"
Лёлишна отрицательно покачала головой.
"Смотри, пожалеешь". - И Чип утопал.
Может быть, он решил, что Лёлишна просто жадная. Но на самом деле она просто
знала, что до завтрака детям сладкое давать нельзя. А тигрёнок - ребёнок.
Эдуард Иванович появился на кухне в зелёном, с широкими черными полосами длинном
халате. Седые волосы были гладко зачёсаны.
- Доброе утро, хозяюшка, - сказал он, - сколько кусков сахару удалось добыть
полосатому попрошайке?
- Всего-навсего один.
- И то зря. Сахар, хозяюшка, надо сначала заработать. Готовить мы с тобой будем
по очереди. А как-нибудь я устрою тебе выходной день. Самый настоящий. Трудно
тебе?
- Ну и что? Я привыкла.
- Вижу. Молодец.
- И всё-таки вам требуется ученик, а не ученица.
- Потому что это мужское дело! - крикнул из комнаты дедушка. - Если обязательно
необходимо, чтобы львы кого-нибудь слопали, бросьте им меня.
- Не беспокойся, - ответила Лёлишна, - никто меня в укротительницы не берёт. А
сейчас будем завтракать.
За столом дедушка был хмурым, не разговаривал и даже немного покапризничал. Каша
показалась ему недосоленной, он солил ее, солил и до того досолил, что есть уже
было нельзя.
Но он ел.
Незаметно смахивал слезинки и ел, бедный.
Лёлишна знала: в таких случаях лучше помалкивать, делать вид, что ничего не
случилось.
Недавно она водила дедушку в больницу, а на другой день зашла к врачу, и тот
объяснил, что у дедушки больные нервы. А это значит, что его нельзя раздражать,
нельзя волновать, да и сердце у него, как говорится, неважное.
Выпив чаю, дедушка чуть успокоился, почувствовал себя виноватым и пробормотал:
- Нервы у меня пошаливают.
- А у кого они не пошаливают? - весело отозвался Эдуард Иванович. - И у зверей,
и у людей. Вот и я старею, и нервы сдают.
- Я, видимо, тоже старею, - дедушка вздохнул. - Внучке со мной тяжело.
- Неправда, - мягко возразила Лёлишна, - без тебя мне было бы в миллион раз
тяжелей.
Уходя, Эдуард Иванович пригласил её на репетицию и попросил привести с собой
одного из смелых, любознательных, упорных мальчишек.
МАЛЬЧИК В КЛЕТКЕ С ЖИВЫМ ЛЬВОМ!
Читателя со слабыми нервами просят не читать! МАЛЬЧИК В КЛЕТКЕ С ЖИВЫМ ЛЬВОМ!
Только в нашем цирке!
В пустом цирке неуютно и холодновато. Даже летом.
Ветер похлопывает брезентовым куполом. Над ареной включено всего несколько ламп.
Балкончик для оркестра пуст.
На манеже работали трое акробатов. Четвёртый стоял в сторонке и недовольно
повторял:
- Темп! Темп!
Лёлишна с Виктором задержались в проходе, поёживаясь от холодка.
Они взялись за руки, словно перед входом в сказку. И как во всякой сказке, здесь
было и страшновато, и таинственно, и, главное, очень интересно.
Акробатов сменили жонглёры. Улыбаясь, они бросали друг в друга мячами,
тарелками, булавами, кольцами.
И Лёлишна с Виктором радостно шептали:
- Темп! Темп! Темп!
Так они могли стоять и глазеть без конца, но тут один из жонглёров спросил:
- Вы к кому?
- К Эдуарду Ивановичу.
- Это вон туда, - жонглёр показал на вход, вернее, на выход, под балкончиком для
оркестра, - там его и найдёте. Только рты закройте.
Лёлишна и Виктор посмотрели друг на друга: рты у них были широко раскрыты.
Посмеявшись, ребята пошли к выходу на арену.
Тут в коридоре они снова остановились и снова широко раскрыли рот. Здесь были
клетки со львами, разные непонятные, диковинные сооружения, сновали люди, два
клоуна дрались бамбуковыми палками, один дяденька прыгал на... руке.
- В сторону, в сторону, не мешайте!
Ребята отскочили, пропуская рабочих, несущих огромные шесты.
- Брысь отсюда!
Они опять отскочили, чтобы не попасть под колёса какого-то невероятного
сооружения.
- Сюда, ребятишки, сюда! - услышали они голос Эдуарда Ивановича.
Стены его маленькой комнаты были оклеены красочными афишами. Лёлишна видела их
не впервые, но только сейчас обратила внимание, что на афишах укротитель
выглядит моложе и волосы у него не седые, а чёрные.
- Когда-то я был таким, каким сейчас бываю только на рекламе, - грустно сказал
Эдуард Иванович. Он уже облачился в голубые шаровары и красную куртку.
Откуда-то сверху на плечо к дрессировщику спрыгнул мартыш и уставился на гостей.
- Знакомьтесь, - проговорил Эдуард Иванович, - Хлоп-Хлоп, самый хитрый, самый
обидчивый, самый недисциплинированный зверь в нашей труппе. Давно бы отдал его в
зоопарк, но люблю.
Хлоп-Хлоп обнял хозяина за шею и пискнул: дескать, правильно. И немного
поаплодировал сам себе.
- Спортом занимаешься? - спросил Виктора Эдуард Иванович.
- Он чемпион школы по лыжам, - ответила Лёлишна.
- А учишься как?
- Он отличник, - опять ответила она за Виктора, вздохнула и добавила: - А еще он
смелый.
- Я стараюсь быть смелым, - поправил Виктор, - но не всегда это получается.
Например, я не представляю, как можно войти в клетку ко львам и не умереть от
страха.
- Это не страшно. Надо просто знать их. Все повадки, привычки, характеры. Можно
сказать, что укротитель, как и сапёр, ошибается один раз в жизни. И вот надо
прожить жизнь так, - Эдуард Иванович улыбнулся, - чтобы ни разу не ошибиться.
Ну, а сейчас идите в зрительный зал, после репетиции встретимся.
И ребята следом за Хлоп-Хлопом вышли в коридор и снова попали в суматоху.
Суматоха осложнялась ещё и тем, что к арене тянулся коридор из железных прутьев.
И как уж там случилось, никто потом толком и понять не мог.
А произошло примерно вот что и как.
Зазевавшись и ища взглядом Хлоп-Хлопа, который убежал вперёд, Виктор шагнул в
железный коридор.
Не заметил этого.
И продолжал шагать дальше.
Лёлишна смотрела по сторонам и шла, казалось, совсем рядом - их с Виктором
разделяла только решётка.
В это время рабочие подкатили к железному коридору клетку.
Подняли дверцу.
И лев по знакомой дороге побежал на арену.
Только тут сообразив, что произошло, Лёлишна завизжала.
Хлоп-Хлоп пронзительно заверещал.
Виктор резко обернулся и замер, раскинув руки, будто намеревался не пускать
зверя на манеж.
Лев остановился. Рыкнул.
Тут подоспели рабочие, вооружённые шестами с железными наконечниками, преградили
ими льву дорогу и пытались заставить его повернуть обратно.
Мальчик не шевелился.
Он даже дышать перестал.
Это озадачило зверя.
Если бы Виктор повернулся к нему спиной и побежал, лев бы стрелой бросился на
него и...
Но мальчик не двигался.
И льву стало ясно: маленький человек его не боится.
- Витя, Витя, Витя... - шептала Лёлишна.
Взбешённый ударами, лев раскрыл пасть и зарычал так, что Лёлишна закрыла лицо
руками.
Подбодрив себя рёвом, лев двинулся к Виктору.
Удары железными наконечниками только злили зверя, но не могли остановить.
Лев стал пригибаться, готовясь к прыжку.
Виктор не двигался.
И вдруг раздался повелительный голос:
- Цезарь, назад!
Это в железный коридор вбежал Эдуард Иванович. Лев получил удар бичом, второй,
третий... И бросился на дрессировщика. Тот разрядил пистолет прямо ему в морду. И
закрыл собою мальчика.
В обезумевшего льва направили струю из шланга. Он бросился назад, в клетку.
Опустилась дверца.
Эдуард Иванович обнял Виктора и глухо проговорил:
- Молодец, мальчик, молодец...
Репетицию, к
...Закладка в соц.сетях
