Жанр: Боевик
Сармат 2. любовник войны
..., словно вросши в седло, верхом на коне несется
пацаненок. И на много верст оглашает ровную, как стол, степь ликующий детский крик:
- Дава-а-ай! Че-о-ортушка-а-а!..
- Эй, проснись, - Мутталиб-ака аккуратно потряс за плечо перебинтованного с ног до
головы человека. - Нужно тебе поесть что-нибудь, а то я не смогу довезти тебя до Пешавара
живым. Тогда Али-хан убьет всю мою семью. Ты ведь не хочешь, чтобы это случилось, правда?
Зачем тебе этого хотеть?
Сарматов не понял ни слова из того, что сказал старик, но запах жирной бараньей
похлебки говорил сам за себя. Превозмогая боль, майор приподнялся на локте, и старик начал
его кормить.
- Вот так, ешь, набирайся сил... - бормотал Мутталиб-ака, наблюдая, как его
подопечный с жадностью поглощает горячий бульон, еле пережевывая куски мяса и глотая их
почти целиком. - Да-а, где-то хорошо тебе досталось. Другой бы на твоем месте уже давно
отпустил свою душу к Аллаху. А ты свою очень крепко держишь. Видно, не все ты еще сделал
на этой земле, что тебе на роду написано.
- О чем ты там с ним разговариваешь? - спросил, посмеиваясь, у старика молодой
парень. - Он, может, и не понимает ни слова из того, что ты ему говоришь.
- Может, и не понимает... - кивнул Мутталиб-ака. - Но, поверь мне, ты и сам
понимаешь меня не больше, чем этот человек. Только он обычаи знает и не смеется над
старшим. Так что не мешай мне беседовать с ним, Махмуд.
Махмуд пожал плечами и отошел от старика.
- Ужасные времена, ужасная война... - продолжал рассуждать старик. - Сколько
сильных, здоровых мужчин погибло на этой войне. Сколько жен овдовело, сколько матерей
потеряло сыновей, сколько детей осиротело... Почему Аллах вообще допускает, чтобы люди
убивали друг друга? Разве нельзя, чтоб все жили в мире? Вот теперь мы побеждаем в этой
войне, ну и что? Кто может поручиться, что, выгнав с нашей земли гяуров, наши командиры тут
же не вцепятся друг другу в глотку, не сумев поделить между собой власть?
Сарматов ел и слушал старика. Он по-прежнему ничего не понимал, но говорил старик
таким мягким и спокойным тоном, что Сарматов невольно проникся к нему доверием и
уважением.
- Ну, как он? - услышал Мутталиб-ака голос за своей спиной. - Ему не лучше?
Голос этот заставил старика вскочить на ноги и согнуться в подобострастном
полупоклоне.
- Нет, многоуважаемый Али-хан, - скороговоркой пробормотал старик, потупив
взор. - Ему пока не лучше. Но ему пока и не хуже.
- Может, ты плохо ухаживаешь за этим человеком?! - грозно вскинул брови
Али-хан. - Если с ним случится что-нибудь, я просто запорю тебя до смерти, так и знай! Я
специально выехал из Пешавара вам навстречу, чтобы справиться о его здоровье. Если этот
человек благополучно доберется до Пешавара, я заплачу тебе хорошие деньги, старик.
- Воля твоя, Али-хан... - еще ниже согнулся в поклоне старик. - Но поверь мне, мы и
так должны благодарить Аллаха за то, что этот человек жив до сих пор. Разве ты сам не
видишь, как тяжело он изранен, как много крови он пролил?..
- Что правда, то правда... - немного помолчав, согласился Али-хан. - Хоть с виду он и
не кажется могучим, сил в нем, как я посмотрю, хватило бы на десятерых.
Когда Али-хан ушел, Мутталиб-ака облегченно вздохнул и присел на землю.
На поясе у старика висел старый обшарпанный штык-нож от "калаша". Сарматов
пристально смотрел некоторое время на этот нож. Потом увидев, что старик отвернулся, он
попытался дотянуться до него дрожащей рукой. Но сил у Сарматова хватило только на то,
чтобы протянуть руку, которая бессильно упала, едва дотронувшись до вожделенного ножа.
Как раз в этот момент старик повернулся к раненому и, перехватив его взгляд, удивленно
воскликнул:
- Нож?! Тебе уже понадобился нож?! Зачем?! Ты ведь настолько слаб, что даже не
сможешь удержать его в руках!
Сарматов тихо застонал от боли и своего бессилия.
- Да, я понимаю, что на войне каждый, даже самый слабый, должен иметь оружие, -
Мутталиб покачал головой. - Но ты! Твоя жизнь и так висит на конском волоске, ты не
должен сейчас думать об оружии. Оружие очень тяжелое, чтобы этот волосок смог бы
выдержать еще и его...
Между тем моджахеды начали постепенно устраиваться на ночлег. Солнце спряталось за
горы, и в небе появился белесый полумесяц луны. То там, то здесь на разные лады зазвучали
заунывные молитвы.
- Пора молиться... - тихо прошептал старик. - Ты не волнуйся, я помолюсь за тебя
перед Аллахом. Ты, конечно, можешь верить в другого бога, но тут я ничего не могу поделать.
Так что я вознесу молитву Аллаху, а уж он там на небе, я думаю, разберется, что к чему. И
похлопочет перед твоим богом.
Как сквозь дымку, Сарматов видел старика, который, вынув из-за пазухи небольшой
коврик, аккуратно расстелил его, потом снял старые потертые сапоги, быстро ополоснул руки и
ноги и стал на колени...
...Словно часть перерубленного пополам большого медного таза, висел высоко в небе
полумесяц. Все небо вокруг него было усыпано мелкой, как соль, звездной пылью.
Сарматов лежал на носилках, стараясь не шевелиться, и смотрел в это черное звездное
небо, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому шороху.
Где-то высоко в горах слышалось леденящее душу завывание одинокого, должно быть,
матерого волка. "Наверное, он потерял счет времени и до сих пор ищет себе подругу, чтобы
продолжить с ней свой волчий род", - подумал Сарматов.
От волчьего воя проснулись верблюды. Один из них шарахнулся в сторону и начал тихо
урчать. За ним второй, третий... Через какую-то минуту уже все стадо находилось в диком
возбуждении.
- Ну, что еще случилось?! - из палатки выбежал молодой погонщик, тот самый,
который разговаривал со стариком утром. Он начал успокаивать верблюдов.
Животные постепенно угомонились и снова заснули.
- Шайтан бы взял этого проклятого волка! - злился парень. - Никак не даст нормально
поспать!
Но и он через минуту возвратился в свою палатку.
- Ладно, хватит валяться, надо попробовать встать! - еле слышно прошептал себе под
нос Сарматов.
Каждое движение губ, каждый глубокий вздох доставляли майору невыносимую боль. К
тому же родной голос, его собственный голос казался Сарматову каким-то чужим,
неестественным, стариковским.
Неподалеку на небольшой возвышенности горел костер. Вокруг этого костра сидели двое
с автоматами и курили кальян. Даже в темноте было видно, что наркотическая "дурь" уже
начала оказывать на них свое действие.
Нащупав в темноте какую-то палку, Сарматов, опираясь на нее, с огромным трудом
поднялся на ноги. Сразу закружилась голова, застучала кровь в висках.
- Ничего, ничего, все нормально... - прохрипел он, сцепив зубы от боли. - Все хорошо,
прелестная маркиза. Все хорошо, все хо-ро-шо...
Ноги его за те дни, пока он пролежал в повозке, занемели и не хотели слушаться. Но
Сарматов заставлял себя делать шаг за шагом, при этом то и дело оглядывался по сторонам.
- Мне ведь совсем не больно. Мне абсолютно не больно, - сипел он, стиснув зубы. -
Это же мне только кажется... Все хорошо, прелестная маркиза. Все хорошо, все хо-ро-шо...
И действительно, словно поддавшись его уговорам, боль начала постепенно отступать,
только изредка кинжально впиваясь в тело, застилая глаза темной пеленой.
Но Сарматов уже не обращал внимания на боль. Он, в общем-то, привык к ней за то
время, пока занимался своей нелегкой работой. Поэтому майор продолжал идти, медленно
передвигая ноги, настороженно озираясь по сторонам.
Часовые безучастно посмотрели на него мутными глазами и о чем-то продолжили
говорить дальше, весело улыбаясь. "Дурь" уже достаточно затуманила их мозги. Сарматов
улыбнулся им в ответ и прошел мимо. Охранники сразу же забыли о нем и тут же вернулись к
своей "соске".
Лагерь спал. Только изредка какой-нибудь из переминающихся с ноги на ногу верблюдов
звенел сбруей или кто-то приглушенно вскрикивал в палатке, должно быть, увидев дурной сон.
Неуклюже продвигаясь между чернеющих в ночи палаток, Сарматов случайно споткнулся
о камень и полетел на землю, вскрикнув скорее от неожиданности, чем от боли.
Оставалось каких-нибудь пять секунд на то, чтобы откатиться в кусты. Как только он
успел спрятаться за ветками, из палатки вышел человек и настороженно начал озираться по
сторонам.
Сарматов узнал его - это был тот самый человек, который о чем-то говорил сегодня со
старым погонщиком. И раньше Сарматов тоже его видел. Видел тогда, у блокпоста, перед тем
как потерял сознание. Американец еще заплатил тогда этому человеку деньги.
Внезапно Сарматов вспомнил его имя - Али-хан.
Затаив дыхание, майор следил за этим человеком. Али-хан долго и внимательно
вслушивался в ночную тишину. Потом медленно направился в сторону кустов. Остановившись
буквально в нескольких метрах от Сарматова, он расстегнул штаны и стал мочиться.
Помочившись, Али-хан еще раз оглянулся по сторонам и медленным шагом направился
обратно в палатку.
- Странно... - пробормотал Сарматов. - Что-то здесь не так...
Выбравшись из кустов и уже совсем не обращая внимания на боль, он осторожно
подобрался к палатке.
Али-хан сидел на небольшой подушке, скрестив ноги по-турецки, и пересчитывал деньги,
то и дело слюнявя толстые заскорузлые пальцы. Доллары мелькали в его пальцах-сардельках с
бешеной скоростью, словно карты в руках у профессионального шулера. Али-хан так увлекся
своим занятием, что не заметил, как к небольшой щели припал чей-то глаз.
Посчитав деньги, пакистанец аккуратно сложил их в стопку, перетянул ремешком и
спрятал в широкий кожаный пояс с множеством кармашков для обойм, какие носили еще в
англо-бурскую войну.
Спрятав доллары, Али-хан внимательно оглянулся по сторонам, что-то бормоча на фарси.
Сарматов, опасаясь, как бы пакистанец не заметил его, отстранился от щели.
Тем временем над высокими, заснеженными пиками гор уже начинал брезжить рассвет.
Али-хан между тем достал какой-то небольшой блестящий предмет, напоминающий
милицейскую рацию. Вынул из металлического коробка несколько проводков и присоединил
их к этому предмету. Потом он извлек из ящика маленький черный зонтик.
- Связь?! - пораженно прошептал Сарматов. - Космическая связь?! С кем же это,
интересно?
Вынув из-за пазухи бумажник, Али-хан извлек из него маленькую карточку, похожую на
кредитку, аккуратно вставил ее в специальное гнездо и нажал на кнопку.
Раздался короткий писк. Пакистанец вздрогнул и снова оглянулся по сторонам. Потом он
достал небольшие наушники и подключил их к аппарату.
- Агент... - тихо прошептал себе под нос Сарматов. - Черт меня побери, он же агент.
Вот только чей?
Однако узнать это Сарматову не удалось - неподалеку раздались мужские голоса.
Майор, стиснув зубы, откатился за небольшой валун и замер, стараясь не дышать.
Оказалось, что это были те самые часовые, которые курили кальян у костра. Теперь они,
шатаясь, брели по тропинке и протяжно пели какую-то песню. Им, по всей видимости, было
неимоверно весело, поскольку всю округу оглашал их утробный смех.
Один из охранников вдруг сел на валун, за которым прятался Сарматов. Прямо перед
глазами майора оказался грязный, местами порванный халат и расстегнутая кобура, из которой
торчала рукоятка пистолета...
- Ну, как ты себя чувствуешь сегодня? Надеюсь, что за ночь ты не умер, - старик
Мутталиб-ака нагнулся над своим подопечным и легонько потряс его за плечо.
К его великому облегчению, перебинтованный человек не умер, а спал крепким сном.
- Ну спи, спи... - старик покивал, тяжело вздохнул и наконец поднялся с колен. - Мои
двое сейчас тоже спят. Только ты проснешься, когда есть захочешь, а они никогда не
проснутся...
Сарматов незаметно открыл глаза и проводил старого моджахеда взглядом. Чем-то он
удивительно был похож на того старика Вахида, которого казнил Абдулло. Все старики чем-то
похожи друг на друга, - подумал Сарматов, - будто бы время стирает черты,
индивидуальности с их лиц, оставляя лишь следы горестей и лишений.
А солнце уже показалось над горами. Из палаток один за другим стали вылезать босые
люди. Каждый расстилал маленький расшитый коврик, становился на колени и начинал
совершать свой утренний намаз.
Через час караван снялся со стоянки и опять медленно, как огромная сороконожка, пополз
вверх по узкой горной дороге...
Москва. Госпиталь имени Бурденко
3 июля 1988 года.
Большая, коек на двадцать, палата, была набита безрукими, безногими, перетянутыми
бинтами и лежащими под капельницами людьми. Все они что-то делали, дабы скоротать
тоскливое больничное существование. Одни писали письма, другие резались в домино, третьи
читали или травили друг другу анекдоты. Некоторые просто лежали и смотрели в потолок. В
углу, рядом с кроватью полностью замотанного в бинты человека, стояла широкая детская
коляска для близнецов, внутри которой мирно посапывали два малыша; рядом прикорнула на
сдвинутых стульях молодая хрупкая женщина. Человек в бинтах пришел в себя и громко
застонал. Женщина мгновенно вскочила со своего импровизированного ложа и склонилась над
ним.
- Я здесь, Андрюша! - сказала она. - Что тебе, родной?..
- Пить!
Она намочила в стакане воды жгут бинта и, поднеся его к потрескавшимся от жара губам,
виновато сказала:
- Военврач велел только губы мочить.
К ней, опираясь, на костыль, подошел молодой раненый в наброшенном поверх пижамы
кителе с сержантскими погонами на плечах:
- Везла бы ты домой сосунков, сестренка, присмотрим мы за лейтенантом!
Закусив губу, та упрямо замотала головой и, схватив стоящую в углу швабру, начала
протирать пол палаты.
Сержант отошел к раскрытому окну и стал вглядываться в городскую толчею,
просматривающуюся сквозь прутья забора и листву деревьев, окружающих госпиталь.
- Закурить не найдется, земеля? - дотянулся до него костылем здоровенный раненый,
лежащий на высокой кровати, с подвешенными на растяжках, забинтованными ногами.
- Ожил, земеля! - улыбнулся сержант, протягивая пачку "Явы". - А вчера из тебя
лишь мат с юшкой...
- Блин, я до министра обороны дойду, суки! - глубоко затягиваясь сигаретой,
проскрипел зубами тот. - Нас из Герата на "тюльпане"... Ящиков пятнадцать "груза двести" и
нас, тяжелораненных, больше ста, всех вперемешку, и салабонов, и "полканов"... Вместо
Ташкента в Мары, в Туркмении ссадили. "Тюльпан" на крыло - и назад в Афган, а нас
навалом на песок у взлетной полосы... Жара - сорок в тени, ни кустика, до стекляшки
аэропорта версты две...
- Вот суки! - вырвалось у сержанта.
- Военврач бегает между нами, что делать, не знает, у самого слезы на глазах... У него ни
бинтов, ни йода, блин!.. Кричит: "Погодите, не умирайте - заберут вас скоро!" Ага-а, забрали,
блин! Три "газона" с туркменскими ментами подъехали. Менты сытые, из глаз масло льется!..
Смотрят они на нас, как на зверей в зоопарке, смеются: "На все воля Аллаха - вас здесь никто
не ждал!" Шесть часов мы на этой полосе загорали. За это время человек пятнадцать
тяжелораненных "грузом двести" стали, а остальные поползли по бетонке к стекляшке, а за
ними полосы кровавые и мухи их азиатские роем...
- Возьми пачку себе! - сказал сержант и взял прислоненную к спинке кровати,
видавшую виды, в солдатских наклейках гитару. Прижав ее культей левой руки, к себе, он
здоровой правой перебирает струны и поет хриплым голосом, не замечая вошедших в палату
Толмачева, Николая Степановича, капитана-порученца и двух военврачей в белых халатах
поверх армейских рубашек.
Грохот боя и адская сушь -
У войны лик такой некрасивый!
Белый снег на хребте Гиндукуш -
Опоздавший подарок России!
Повезет - разойдемся со смертью,
Злую память утопим в вине,
Только вы нам не верьте, не верьте -
Мы останемся здесь, на афганской войне!
Раненый с подвешенными ногами, толкнул поющего сержанта костылем, показывая ему
на дверь. Однако тот, оглянувшись и увидев незваных гостей, только развернулся и еще
сильнее прижал культей гитару. В его сузившихся глазах полыхнула злость, и он запел, чеканя
слова:
Вам вовек не дождаться возврата
Наших грешных, погубленных душ -
Им блуждать и блуждать под Гератом,
За афганским хребтом Гиндукуш!
Генералам на грудь лягут Звезды,
Ну а нам - седина в двадцать лет!
Птица-юность сгорела под Хостом,
И виновных, конечно, в том нет!
- Уж слишком они себе позволяют! - вскинулся Николай Степанович и ястребом
посмотрел на стушевавшегося военврача.
А сержант, прикрыв глаза, словно не было у него больше сил смотреть на тошные лица
командиров, продолжил петь с надрывом:
Грохот боя и адская сушь -
У войны лик такой некрасивый!
Белый снег на хребте Гиндукуш -
Опоздавший подарок России!
Исподтишка погрозив раненым кулаком, военврач показал вошедшим на кровать, возле
которой приткнулась детская коляска.
- Лейтенант Шальнов, товарищи! - сказал он и вздохнул: - Состояние тяжелое,
сделана операция по пересадке кожи...
- У вас здесь госпиталь или детский сад? - перебил его Толмачев, показывая на
коляску.
Со шваброй в руках вперед вышла измученная хрупкая женщина.
- Извините, пожалуйста! - покраснев, произнесла она. - У них здесь не хватает
нянечек, так что я заодно на общественных началах!.. А их, - показывает она на
посапывающих малышей, - деть некуда... Им всего по два месяца, - совсем смутившись,
добавила она. - Один мальчик у нас и девочка... Тоже одна... Вот...
- А вы, собственно, кто? - спросил генерал.
- Я?.. Я Лена Шальнова, жена лейтенанта Шальнова.
- Понятно! - улыбнулся Толмачев и наклонился над кроватью: - Лейтенант? Слышь
меня, лейтенант? Открой, сынок, глаза, если меня слышишь.
Шальнов открыл затянутые мутной пеленой боли глаза и, мгновенно ослепнув от яркого
солнечного света, врывающегося в палату, снова закрыл их.
- Не трогайте его, товарищ генерал! - попросил врач. - Он сейчас один на один с
костлявой...
- Мы вот хотели поговорить с лейтенантом! - обратился тот к Лене. - Да не вовремя,
видно!.. Подарки вот хотели передать, - кивнул он нагруженному пакетами порученцу, и тот
аккуратно поставил их рядом с кроватью. - И вот еще, - сказал Толмачев, вкладывая в
откинутую к краю кровати забинтованную руку Шальнова орден Красной Звезды. - А это,
дочка, нашьешь на его китель, - протянул он погоны с одним просветом и тремя звездами.
- Спасибо! - зардевшись, ответила она.
Наклонившись к ее лицу, Толмачев подмигнул и спросил:
- Сосунков окрестила?..
- Нет еще! - шепотом ответила она. - Ребята из их группы хотели после возвращения
оттуда... - Она всхлипнула. - Они все хотели, чтобы крестным отцом был Игорь Сарматов. А
о нем ничего не известно?
Толмачев нахмурился, покачал головой и, обведя взглядом палату, стремительно
направился к выходу... Николай Степанович удивленно посмотрел ему вслед и, повернувшись к
Лене, сказал:
- Я, собственно, тесть... э-э... капитана Савелова... У меня большие возможности, может,
я могу что-нибудь сделать для вас с лейтенантом?
- Нет, нет, спасибо, у нас все есть! - торопливо ответила женщина.
- Эй ты, тыловая крыса, если у тебя большие возможности, не мог бы мне новую руку
сделать?! - зло спросил лежащий у окна сержант и показал свою культю.
- Не забывайтесь, молодой человек! - вспыхнул тот и под насмешливые ухмылки
раненых так же быстро покинул палату.
Ближнее Подмосковье
3 июля 1988 года.
...Стремительно бегут навстречу черной "Волге" заросшие сурепкой подмосковные поля,
задумчивые березовые рощи и неказистые деревеньки. Водитель Трофимыч бросил
встревоженный взгляд на сидящего на соседнем сиденье, задыхающегося от жары и гнева
Толмачева и участливо произнес:
- Эко вас перевернуло, Сергей Иванович!.. Мало раненых, безногих и безруких на своем
веку видели, что ли?..
- Много, Трофимыч, ох, много! - закашлялся тот. - А теперь вот сам вроде бы как
подбитый!..
- Сердце прихватило?
- Хуже! - обронил Толмачев и отвернулся к открытому окну машины.
Павел Иванович Толмачев встречал брата у ворот двухэтажной, обнесенной бетонным
забором дачи в компании красавца-сеттера и угрюмого бладхаунда.
- Это, брат, ко мне! - бросил он начальнику охраны и под локоть повел генерала в
стоящую на отшибе оранжерею.
Среди экзотических деревьев в кадках и не менее разнообразных дивного вида цветов был
сервирован небольшой стол. Сергей Иванович взял с него графин с коричневой жидкостью и,
понюхав ее, спросил:
- А у тебя "шила" не найдется, брат?
- Чего? - удивленно вскинул тот брови.
- Спирта. Чистого, как слеза ребенка, спирта, брат!
- Понесло! - усмехнулся Павел Иванович и снял трубку с примостившегося на столике
телефона.
- Ага, понесло. С утра еще! - криво усмехнулся генерал. - В госпитале погоны и
Звезду Савелову вручал. Тесть его был, Николай Степанович.
- Ну и что? Клюнул Николай Степанович?
- Еще как!..
- А Савелов, этот зять его?
- Поперхнулся было, но проглотил... Правда, он малый с мозгами, что к чему, просек
сразу, но принял погоны и Звезду.
- Слава богу, что не дурак! - удовлетворенно заметил Павел Иванович. - Дело-то у
тебя какое?
Генерал протянул ему три паспорта с готическими буквами на корочках.
- Ксивы, как ты просил, готовы! - сказал он. - Все подлинные! Можешь выбрать
любой, но лучше возьми все три, мало ли что...
Павел Иванович раскрыл паспорта, некоторое время внимательно их разглядывал,
удовлетворенно улыбаясь.
- Ни одна спецслужба не подкопается! - гордо заявил Сергей Иванович и продолжил:
- По поводу забугорной собственности я ввел в курс моих людей, и они готовы приступить к
ее выявлению - ждут приказа. Сначала займутся Европой, а потом всем остальным...
- На днях дам я тебе наводку, и отдавай приказ. Думаю, что, чем раньше мы легализуем
своих людей за бугром и развернемся, тем быстрее будет отдача и для государства, как
говорится, и для человека. Так что с Богом!
- Еще... мои люди подобрали на твой выбор несколько замков и вилл. Теперь дело
только за тобой. Может, посмотришь?
- На твое усмотрение. Ты ведь все в лучшем виде сделаешь, я знаю!
- Хорошо, тогда в Баварии... Не поверишь! - возбужденно сказал Толмачев-младший,
протягивая ему цветную фотографию старинного замка с тяжелыми каменными стенами,
уходящими в вышину, и грозными бойницами. - Эта крепость продается за одну дойчмарку,
каково?! Но, разумеется, на определенных условиях...
- Разумно! - пожал плечами Павел Иванович. - В ремонт этих камней надо вложить
несколько миллионов марок, а уж отремонтированный замок сохранится для истории их
фатерлянда! Ну что ж, коли свою историю растоптали, давай позаботимся о немецкой.
- Человек для этого у меня уже есть. И в экономике разбирается, и по-немецки от
рождения говорит...
- Ладно, хватит дифирамбы петь! Кто он?
- Герой Советского Союза подполковник Савелов, - сказал Сергей Иванович, наблюдая
за реакцией брата.
- Разумно! - кивнул Павел Иванович. - Державник. Из прекрасной семьи: отец -
виднейший философ-марксист, ты его наверняка знаешь, с немецким языком и немецкой
жизнью знаком от рождения, а на радиоразведке собаку съел. С какой стороны ни смотри - все
"за"!
- Ты уже ознакомился с его делом? - поинтересовался Сергей Иванович. - Как оно к
тебе попало?
- Позволь уж мне не отвечать на твой вопрос! - вертя в руках рюмку, промолвил Павел
Иванович. - Но скажу, что мне не нравится... По моему мнению, есть в нем, этом Савелове,
какая-то червоточина, но по делу его, по оперативной информации стукачей, я ее так и не
нащупал...
- Тогда с этим к старому еврею Фрейду! - усмехнулся Сергей Иванович. - Копаться в
их семейных простынях не стоит, тем более Николай Степанович сегодня мне уже звонил и
предлагал дружить...
- Против кого?..
- Чует, старый лис, откуда ветер дует...
Сергей Иванович некоторое время разглядывал массивную фигуру брата, всматривался в
его стальные непроницаемые глаза и неожиданно спросил:
- Брат, как ты думаешь, дьявол в аду - фигура положительная?
- Безусловно! - отрезал тот. - Скажи только, с чего это вдруг тебя такие вопросы
волновать стали?
- Хочу разобраться, что в нас с тобой от Бога, а что от него - лукавого.
- Зачем? - удивился Павел Иванович.
- Может, ты прав, брат! - подумав, кивнул Толмачев-младший. - В каждом из
смертных столько всего намешано, что и старик Фрейд не разобрался бы...
В ответ на его слова Павел Иванович саркастически усмехнулся и неожиданно спросил:
- С шефом своим по поводу наших планов разговора не имел?
- Нет, а что?
- Да так просто. Какой-то он странный в последнее время...
После несколько затянувшейся паузы первым нарушил молчание Сергей Иванович:
- Кстати, в Пешаваре, в офисе ЦРУ, объявился полковник "X", но вначале он засветился
у Хекматиара вместе с каким-то пехотным майором.
- С каким майором?
- Личность не установлена пока, к тому же есть сведения, что тот майор к этому времени
уже мог скончаться от ран.
- Тогда к чему мне твоя информация?
- Так, брат, на всякий случай...
Пакистан
5 июля 1988 года.
Солнце поднимается над заснеженными горными вершинами огромным огненным
диском. Высоко в небе кружит ястреб, высматривая добычу. Несколько десятков мохнатых
верблюдов нехотя шаркают по извилистой горной тропе, распугивая выбравшихся змей и
ящериц, вылезших погреться на раскалившуюся тропку. Погонщики нехотя понукают
верблюдов. Кто-то протяжно напевает тоскливую песню. Эта безыскусная колыбельная, жара и
выкуренный гашиш действуют на моджахедов убаюкивающе. Почти все они, кроме дозорных,
дремлют. А кое-кто и вообще спит, громко храпя.
Спал и старик Мутталиб-ака, уронив голову на впалую грудь. Он что-то бормотал во сне,
то и дело вздрагивая и тяжело вздыхая.
Сарматов лежал на повозке и наблюдал за происходящим. Его верблюд шел в караване
четвертым. Десять спереди и еще три сзади. Всего на верблюдах ехало двенадцать человек
плюс один верблюд для поклажи. Тихо, стараясь не шуметь, Сарматов достал из-за пазухи
пистолет и, вынув из него обойму, пересчитал патроны.
- Десять, - вздохнул он, вставив обойму обратно. - Плюс один в стволе. Даже если
каждого с первого выстрела, все равно не хватит... Интересно, а что же все-таки за птица э
...Закладка в соц.сетях
