Жанр: Боевик
Сармат 2. любовник войны
...наешь, какой... А ты!.. Да и с
Сарматовым надо до конца разобраться...
- Я и по молодости-то за генеральскими погонами не гонялся, а теперь уж... У нас, как
говорится, штаны чистые, без лампасов, как и совесть чистая, товарищ генерал-лейтенант! А
Сарматов... Я думаю, что этот парень сам выплывет...
- Сдвинулся, старый! - грохнул кулаком по столу Толмачев. - Мемуары ему, видите
ли, приспичило писать!
- Мемуары из-за моей деликатной службы писать не положено. А все ли у меня с
головой в порядке, тебе судить. Но сдается мне, что суетиться еще рано. Надо набраться
терпения и ждать. А ситуация с Сарматовым и этим майором сама разрулится. Напрягая
Каракурта, мы только усугубим положение. Это мой тебе последний совет. А таким
начальникам, которые начинают дергаться из-за боязни попадания очередной порции говна на
родную контору, им грош цена. Ведь одной порцией говна больше, одной меньше - что
меняется?.. Нет, не по-нашему это, Сергей!..
- Значит, сдается вам, я ошибаюсь? - официальным тоном переспросил Толмачев. - А
что вам еще сдается? Договаривайте уж!
- Еще... - старик помедлил несколько секунд, будто раздумывая над тем, стоит ли
говорить Толмачеву все, что накипело у него в душе за последнее время. Но все же решился и
сказал: - Еще, думаю я, что поспешил ты с награждением Золотой Звездой Савелова.
- Артамон Матвеевич, я вижу, вы действительно устали, а может, и впрямь с мозгами
поссорились, - язвительно заметил старику Толмачев и, поиграв желваками, бросил в спину
уходящему полковнику: - Завтра с утра я доведу до вашего сведения, кому сдать
подразделение!
Услышав последнее предложение, полковник повернулся к Толмачеву лицом и,
презрительно усмехнувшись, вздохнул:
- Эх ты, сокол ясный! - жалостливо покачав головой, он по-стариковски неловко
щелкнул каблуками и твердо добавил: - Честь имею!
Когда за стариком закрылась дверь, Толмачев наполнил фужер и, залпом опрокинув в рот
обжигающий нутро коньяк, снова отошел к окну, за которым все еще бесновался проливной
дождь. Из глубокой задумчивости его вывел появившийся в дверном проеме адъютант.
- Машина у подъезда, Сергей Иванович! - доложил он.
Генерал молча показал ему на дверь и взялся за трубку телефонного аппарата, на диске
которого красовался государственный герб СССР.
- Алло, Павел? - набрав номер, спросил он. - Да я, Сергей!.. Дела у вас, небожителей,
у нас делишки!.. Надо бы парой слов перекинуться... Приедешь ко мне?.. Не годится: ты на
"членовозе" прикатишь, с мигалками, охраной... Давай у тебя на даче?.. Добро, буду в
девятнадцать ноль-ноль!
Навстречу генеральской черной "Волге" бежали умытые дождем московские проспекты,
улицы и переулки. Мелькали людские толпы на тротуарах, очереди у лотков и магазинов,
лозунги и призывы на стенах давно не ремонтированных, обшарпанных домов. Генерал
Толмачев перевел взгляд на молчаливого пожилого водителя и устало спросил:
- Как в отпуске отдохнул, Василий Трофимович?
- В Ахтарях на Азове, у стариков своих.
- И что в твоих Ахтарях люди про все, что в стране происходит, думают?
Водитель покосился на капитана-порученца и скупо обронил:
- Смеются.
- Над чем? - удивился Толмачев.
- А надо всем... Смеются, как дедовские виноградники бульдозерами корчуют, над собой
смеются, над напастью этой - перестройкой, будь она неладна!
- Что, не рады они ей? - продолжил расспрос водителя Толмачев.
Водитель с усмешкой ответил:
- Как-то все через задницу, Сергей Иванович! Соседская девчонка, соплячка еще, на всю
станичную улицу горланит: "Перестройка - мать родная, Горбачев - отец родной, на хрена
родня такая, лучше быть мне сиротой!" Вот ведь до чего дошло: народ страх совсем потерял!
Капитан громко засмеялся. Генерал бросил на него хмурый взгляд, и тот умолк.
- Трофимыч, может, без страха-то лучше жить получится?
Водитель отрицательно покачал головой:
- Без страха браконьеры рыбу из Азова тащат, икру с рыбзавода тащат, из колхоза, что
ни попадя, тащат. А верхушка районная и милиция совсем стыд потеряли: белым днем при всем
честном народе не дома себе строят на ворованные деньги, а дворцы трехэтажные. Не умеет
наш народ без страха-то, Сергей Иванович. Сталин, каким бы он ни был, а вот какую державу
со страхом-то отгрохал!
- Вот как обыкновенный совок думает, товарищ генерал! - вставил капитан. - Ему
кнут слаще пряника. Ну и страна!
- А ты что для нее сделал, чтобы вот так?.. - спросил Толмачев. - Твои однокашники в
Афгане кровью умываются, а ты тут!.. Может, хочешь туда, к ним?!
- Я свое отпахал! - засмеялся капитан. - Рапорт на стол - и гуляй, Вася, в офицерах
резерва!..
- Видал, Сергей Иванович! - кивнул на него водитель. - Как без страха-то!
- Со страхом ли, без страха - порвалась, видно, связь времен. Пришло время - и
порвалась, - задумчиво обронил генерал и снял трубку зазуммерившего телефона: -
Толмачев слушает. Чего у вас еще?!
От услышанного в трубке его лицо посерело, покрылось испариной. Положив трубку на
рычаг, он отрешенно повторил:
- Порвалась связь времен...
- В семье что-то неладно, Сергей Иванович? - заглянул ему в лицо капитан.
- Только что за своим рабочим столом умер полковник Артамон Матвеевич Артамонов.
Позаботься, капитан, чтобы похороны по высшему разряду, по-генеральскому!.. - помолчав,
тихо ответил Толмачев.
- Есть по высшему разряду, - отчеканил капитан и невпопад добавил: - Я подумал
еще, что-то он вчера вышел из вашего кабинета белее белого!
Толмачев ожег его тяжелым взглядом, и тот втянул голову в плечи.
- Вот ведь она жизнь! Был человек и нету! - вздохнул водитель. - Святой человек был
Артамон Матвеевич, и смертушку ему Господь легкую дал, так сказать, на боевом посту.
Генерал согласно кивнул и отвернулся к окну.
Свернув с широкого проспекта в переулок, черная "Волга" прыгала на ухабах разбитого
асфальта мимо обветшалых, десятки лет не ремонтировавшихся пятиэтажек. Клюнув носом,
машина внезапно развернулась поперек проезжей полосы напротив захламленного сквера.
- Черт, одно к одному! - ругнулся водитель. - Колесо накрылось, товарищ генерал,
сейчас запаску соображу! Уж извините, Сергей Иванович!..
Генерал кивнул в ответ и, открыв дверцу, вышел из машины. Его внимание привлекла
сразу же просматривающаяся за чахлыми деревцами сквера очередь, тянущаяся змейкой от
дверей магазина с надписью на фронтоне: "Вино - водка" - и скрывающаяся за углом. У
самых дверей толклась толпа людей, стремящихся заполучить вожделенный спиртной напиток
без очереди, но порядок регулировали два небрежно поигрывающих резиновыми дубинками
бугая-милиционера. Несколько небритых, отечных мужиков в грязных строительных робах
пытались пролезть к дверям без очереди. Однако группа стоящих в очереди молодых парней
оттеснила наглецов от двери. В ответ те ответили заковыристым матом и кулаками, но номер не
прошел: парни ответили тем же.
И тут брызнула первая кровь, раздался пронзительный женский визг... Уходящая за угол
чинная очередь от этого крика сломалась и бросилась к дерущимся. В образовавшейся
огромной толпе невозможно было понять, кто кого и за что бьет.
К Толмачеву, стоящему у "Волги", подошел адъютант и, понаблюдав за побоищем,
разгоревшимся перед магазином, сказал:
- И это мой народ!.. Я должен им гордиться?.. Гордиться вот этими?.. Я должен
подыхать за них, как майор Сарматов в Афгане?.. Нет уж, увольте, товарищ генерал, мимо
денег!
- Я обдумаю этот вопрос, капитан! - ответил генерал голосом, в котором отчетливо
слышались металлические нотки, и решительным шагом пошел к захлебывающейся мутной
яростью толпе.
Бугаи-милиционеры, со спокойствием сфинксов наблюдавшие от дверей магазина за
побоищем, увидев номера черной "Волги" и направляющегося от нее в их сторону
представительного вида человека, спохватились и стали обрушивать направо и налево удары
дубинок, что есть силы лупцуя людей по чему попало - по головам, спинам, лицам. Толпа
моментально рассосалась, рассредоточилась. Люди стали расползаться по углам подсчитывать
понесенные потери в виде выбитых зубов, разбитых, фонтанирующих кровью носов,
выдранных волос и ссадин. Затем все снова заняли свои места в очереди, и она снова уползла
гигантской змеей за угол магазина, растянувшись на многие десятки метров.
- Вот что значит власть! - заметил Толмачеву поменявший к этому времени колесо
водитель. - А вы - без страха!.. Без страха на улицах средь бела дня друг дружку резать
будут!
- Господи, до чего людей довели! - сквозь стиснутые зубы вырвалось у того. - Не
кончится добром эта перестройка, Трофимыч! Помяни мое слово - не кончится!
- Ясное дело, ничего хорошего из этого не выйдет, - спокойно поддакнул
Трофимыч. - Выпускают стадо из загона, оно куда бросается? Правильно, к реке... Кто-то
напьется, кто-то на другой берег переплывет, а кто-то утонет, - рассудительно продолжил он.
Москва. Госпиталь имени Бурденко
3 июля 1988 года.
ЗИЛ, едко прозванный в народе "членовозом", и черная "Волга" к подъезду госпиталя
подкатили почти одновременно.
- Рад встрече, Николай Степанович, рад! - поприветствовал генерал Толмачев
вышедшего из "членовоза" пожилого человека с седыми волосами, постриженными ежиком, в
очках, за золотой оправой которых прятались цепкие, не по возрасту молодые глаза. -
Конечно, в Кремле при всем честном народе зачитать бы указ, ну уж служба наша не для
огласки... - продолжил Толмачев.
- И так уважили, Сергей Иванович! - не скрывая своего расположения к генералу,
пробасил тот. - И главное, не заставили Вадима ждать, волноваться.
- Блины хороши горячими! - улыбнулся Толмачев. - Вашим зятем совершен подвиг,
сказавшийся на Женевских переговорах по Афганистану. Руководство страны учло этот факт и
не стало затягивать...
- Не скромничайте, Сергей Иванович! - перебил его Николай Степанович. - Если бы
не вмешательство вашего брата, ходил бы этот указ по этажам до второго пришествия. Кстати,
я тут на приеме в английском посольстве имел удовольствие беседовать с Павлом Ивановичем.
Который раз поразился я его дару предвидеть будущее, прозорливости его, так сказать... И
мысли он излагает весьма дельные...
- Как говорит наша мать, Толмачевы - народ серьезный! - засмеялся в ответ генерал.
- Серьезный! - согласился Николай Степанович. - С вами лучше на "ты" и за руку...
Кстати, познакомься - это моя дочь Рита и радость моя на старости лет, внук! - улыбаясь,
показал он на стоящую у машины молодую женщину и вихрастого малыша.
Опустив глаза, Рита пожала руку Толмачева и произнесла:
- Мы уже встречались с вами, Сергей Иванович, помните, в Никарагуа?..
- Как не помнить! - ответил тот и подхватил на руки малыша.
- Ну, как зовут тебя, молодой человек? - спросил он, подкинув малыша в воздух.
- Тошка! - ответил тот, заливаясь смехом.
- Тошка - это Антошка, выходит?
- Не Антошка, а Платошка! Платон Савелов меня зовут!
Что-то в лице ребенка привлекло внимание генерала, и он даже отстранил его на
вытянутых руках, чтобы получше рассмотреть... Вглядевшись в него, он, не в силах скрыть
изумления, перевел внимательный взгляд на его мать.
Встретив этот взгляд, Рита гордо вскинула голову и еле слышно, но твердо произнесла:
- Да!..
Под растерянным взглядом генерала она подошла к отцу и громко спросила:
- Папа, что за жуткие тайны, по какому случаю сбор у Вадима?
- Наберись терпения, дочка! - обнимая ее за плечи, улыбнулся тот. - Сюрприз!..
Сюрприз, родная!..
Рита вопросительно посмотрела на Толмачева, но тот поспешно отвел глаза,
заинтересованно наблюдая за выходящим из дверей госпиталя порученцем.
- Облачился, - сообщил порученец на ухо генералу.
- Ни о чем не догадался?
- Не-е! Требует следователя из военной прокуратуры и матерится как сапожник.
- Ну что ж, послушаем, послушаем! - усмехнулся Толмачев и показал всем на дверь
госпиталя, давая понять, что пора заходить внутрь.
В пронизанной лучами солнца одиночной палате капитан Савелов, одетый в новенький, с
иголочки костюм, из которого нелепо торчали его забинтованные руки, удивленно повернул
окутанную бинтами так же плотно голову к входящим: тестю, жене, сыну, Толмачеву и его
порученцу.
- Сиди, сиди! - сказал Толмачев, входя в палату, хотя Савелов и не делал попытки
встать.
Вперед вырвался Тошка и, подбежав к отцу, прижался к его колену.
- Папа, покажи, сколько дней будешь здесь? - спросил он и протянул вперед
растопыренные ладошки.
Савелов старательно сжал их в два кулачка своими забинтованными руками и бросил
взгляд исподлобья на Толмачева.
Развернув протянутый порученцем сверток, Толмачев произнес нарочито будничным
голосом:
- Товарищ Савелов, приказом Председателя КГБ СССР за успешное выполнение задания
государственной важности вам присваивается воинское звание подполковник. Присвоение
через звание - большая теперь редкость, так что поздравляю, Вадим Юрьевич! - и протянул
Савелову погоны.
Тот покрутил их в руках и тусклым голосом произнес:
- Служу Советскому Союзу! - после чего, криво усмехнулся, продекламировал: - "С
неба упали две крупных звезды - мне на погоны..."
- Так держать, зять! - громко и радостно выкрикнул за его спиной Николай
Степанович. - К маршальскому жезлу - через две ступени! Ты что, не рад, что ли? - спросил
он, заметив невеселое выражение лица Савелова.
- Рад! - равнодушно ответил тот.
Адъютант протянул Толмачеву красную папку, и тот, раскрыв ее и выдержав
подобающую случаю паузу, торжественно зачитал:
- Указ Президиума Верховного Совета СССР. За героизм и мужество, проявленные при
выполнении специального задания, подполковнику Савелову Вадиму Юрьевичу присвоить
звание Герой Советского Союза, с вручением ему ордена Ленина и медали "Золотая Звезда".
Положив на папку коробочки с орденом и Золотой Звездой, он передал ее изумленному,
побледневшему Савелову. Тот, пошарив глазами по комнате, останавил взгляд на Рите, с
интересом наблюдавшей за происходящим от окна. Она ободряюще кивнула мужу. Тем
временем адъютант бесцеремонно проколол новенький пиджак и привинтил к нему Золотую
Звезду.
Спохватившись, Савелов запоздало произнес севшим голосом:
- Служу Советскому Союзу!
- Поздравляю со званием Героя Советского Союза, подполковник Савелов! - громко
сказал генерал и осторожно пожал его забинтованные руки. - К сожалению, особенности
нашей службы не дают нам права на церемонию награждения в Георгиевском зале Кремля с
фанфарами и юпитерами, но такова уж наша судьба...
На постель к Савелову подсел улыбающийся Николай Степанович, обняв зятя за плечи,
воскликнул:
- Вадька, дорогой мой зятек, поздравляю! Поздравляю! Рад за тебя и Маргариту
безмерно! Теперь я могу с гордостью говорить, что зять у меня - Герой Советского Союза!
Савелов снова встретился глазами с Ритой.
- Поздравляю, Вадим! - улыбаясь, сказала она, но улыбка ее была несколько
натянута. - Теперь тщеславие твоего тестя удовлетворено на все сто!..
- Товарищи! - громко, как на свадьбе, выкрикнул капитан. - Без фанфар и юпитеров в
Георгиевском зале обойтись можно, но чтобы по доброй русской традиции не обмыть ордена и
погоны - без этого нельзя. Маргарита Николаевна, помогайте! Мы просто не можем обойтись
без ваших умелых женских рук! - обратился он к Рите и стал выкладывать из пакетов,
привезенных с собой, коньяк, шампанское, икру и прочие деликатесы.
Савелов перевел взгляд на Толмачева.
- Товарищ генерал, разрешите обратиться! - хрипло произнес он.
- Обращайся! - улыбаясь, снисходительно махнул рукой тот.
- Вопрос первый, товарищ генерал: почему выполнение задания государственной
важности вы называете успешным, тогда как на самом деле операция провалена. Провалена не
по вине группы, а потому, что она была плохо подготовлена. Но, так или иначе, люди погибли,
и задание не выполнено. А вы говорите о каком-то успехе, присваиваете мне звание и даете
ордена! Почему?
- Я, признаться, ждал этого вопроса! Разумеется, это не подлежит разглашению, но... -
Толмачев обвел взглядом палату. - Здесь все свои, поэтому я отвечу на твой вопрос, Вадим.
Да, полностью операция не выполнена, но основная ее часть - уничтожение самых
непримиримых полевых душманских командиров - выполнена полностью группой под
командованием капитана Савелова.
- Громыхнуло там, в афганских горах, Вадим, а аукнулось в Женеве, на переговорах по
Афганистану! - вставил Николай Степанович. - Великое дело ты сделал: духи в Женеве
спесь поубавили! Поубавили!
- Вопрос второй! - Савелов повернулся к Толмачеву. - Почему вы думаете, что
"великое дело" сделал именно капитан Савелов, а не...
Не дав ему договорить, Толмачев перебил:
- Даже если оставить в стороне Женеву, сделанное капитаном Савеловым подтверждают
лейтенант Шальнов и сам командир группы майор Сарматов...
Рита негромко вскрикнула и, забыв обо всем, подалась вперед. Прижав к себе Тошку, она
спросила дрогнувшим голосом:
- Майор Сарматов жив? Он жив, ну, ответьте же!
В палате воцарилась звенящая тишина, которую нарушил детский голосок:
- Мама, мамуля, кто такой майор Сарматов?
Рита не ответила, только крепче прижала к себе сына, продолжая умоляюще смотреть на
Толмачева.
Тот отвел взгляд и наткнулся на колючие глаза Савелова.
- Сарматов действительно жив? Он вышел к нашим? - хрипло спросил тот.
- Вы неправильно поняли! - после паузы ответил Толмачев. - Я имел в виду
донесение майора Сарматова, где он подробно описывает начальную стадию операции и дает
высокую оценку действиям капитана Савелова. А что касается судьбы Сарматова... Тут много
еще неясностей, требующих уточнения...
Прижав к себе мальчугана, Рита отвернулась к окну, чтобы скрыть навернувшиеся на
глаза слезы.
- У тебя есть еще вопросы, подполковник? - спросил Толмачев Савелова,
отвернувшегося к стене палаты.
- Больше вопросов нет, товарищ генерал-лейтенант! - подавив спазмы, сжавшие горло,
ответил тот.
- Товарищи! - попытался разрядить атмосферу Николай Степанович. - Мы уже
решили, что обойтись без юпитеров и фанфар в Георгиевском зале можно, но не обмыть ордена
и погоны по старинному русскому обычаю никак нельзя! Поэтому предлагаю начать!
- Прошу вас! - поддержал его порученец, успевший к этому времени умело
сервировать стол.
Савелов попытался встать на ноги, чтобы подойти к столу, но ноги не слушались его, и
тогда сообразительный капитан пододвинул стол к кровати. Перекинув через руку
белоснежную салфетку, он, как заправский официант, налил в один бокал шампанское.
- Даме, разумеется, шампанского, а мужикам по такому случаю положена водка - один
стакан на всех! - затараторил капитан и лихо свернул головку "Столичной".
- Подожди, капитан! - остановил его Савелов. - Направо по коридору кабинет
завотделением, попроси у него "шила". Он мужик понятливый, всегда дает, когда очень надо...
- Что такое "шило"? - растерянно посмотрел капитан на Толмачева, надеясь, что тот
даст объяснение.
- "Шило" - это спирт. Чистый, как слеза ребенка, спирт, капитан! - пояснил Савелов.
Толмачев кивнул порученцу, и тот, деланно вытянувшись перед Савеловым, весело
отчеканил:
- Есть доставить "шила", товарищ подполковник!
Когда он скрылся за дверью, Николай Степанович укоризненно сказал:
- Зачем ты, Вадим, неужели нельзя обойтись без этого... без твоего "шила"?!
- Нельзя! "Шило" - великая вещь! Можно, например, врезать пару кружек, а потом
десантным тесаком из тела пулю выковыривать...
- Вадим, прекрати, пожалей папу! - укоризненно качая головой, обратилась к мужу
Рита. Она уже успела успокоиться, лишь покрасневшие глаза выдавали ее.
- Еще можно, - не обращая на просьбу Риты ни малейшего внимания, продолжил
Савелов, - над холмиком из камней выпить по глотку из фляги, остатки вылить на камни,
чтобы те, кто под ними, могли там свой отходняк отпраздновать...
- Вадим! - воскликнула Рита, обвивая его шею руками, но Савелов оттолкнул ее руки и
продолжил звенящим от безысходности, боли и ярости голосом:
- Великая вещь - "шило"! Со всего грязь смывает: с души, с орденов, погон, но, к
сожалению, ненадолго...
- Вадим, такой праздник у тебя и у нас, а ты... - резко обронил Николай Степанович.
- Как оглоблей перепоясанный! - зло усмехнувшись, подсказал тот. - Так у нас
говорил сорокалетний капитан Прохоров, у которого погоны капитанские были к плечам
автогеном приварены, потому что он смел свое суждение иметь... Нет больше того капитана,
дорогой тестюшка!..
С графином, наполненным спиртом, появился порученец и от порога, расплываясь в
улыбке, отрапортовал:
- Ваше задание выполнено, товарищ подполковник!
- Не узнаю тебя, Вадим! Тебя вдруг будто подменили! - потемнел лицом Николай
Степанович, продолжая наблюдать за тем, как его зять опускает "Золотую Звезду" и орден
Ленина в наполненный спиртом стакан.
- Возможно! - усмехнулся Савелов. - Но ты пойми, что то место, откуда я попал на
эту койку, чистилищем называется, папаша... Чистилищем!
- Интересно! - поджал губы тесть. - Оттого-то вы и приходите оттуда такими: спичку
поднеси - вспыхнет!
- Оттого! - кивнул Савелов, передавая стакан генералу. - По старшинству, Сергей
Иванович, не побрезгуйте?!
Взяв стакан, Толмачев встал и глухо произнес:
- Вадим, у нас в управлении сегодня умер один очень старый полковник, чем он
занимался, вам знать не обязательно, неважно... Так вот, этот полковник всю свою службу
отказывался от орденов, почестей, звезд и генеральских лампасов...
- Он был шизоид? - заинтересованно спросил Николай Степанович.
- Он был гений! - ответил Толмачев. - Он тяжести всей этой боялся... Тяжести
почестей, звезд, орденов... Поздравляю, Вадим, что ты прошел чистилище достойно, не
сломался!.. Желаю, чтобы и тяжесть погон, наград и почестей не сломала тебя!
- Постараюсь! Но нелегко это будет... - ответил Савелов и отвернулся к окну.
- Почему? - осведомился Николай Степанович.
- Потому... что наша действительность - сплошная помойка! - выдавил Савелов.
- Это у тебя пройдет! Просто ты много перенес, и состояние у тебя сейчас, почитай, что
шоковое. Но время все лечит, залечит и эти раны, - тоном, которым разговаривают с
непонятливыми детьми, говорил тесть. - А действительность создаем мы сами...
Савелов криво усмехнулся и перевел взгляд на Толмачева.
- Ну, чтобы елось и пилось, чтоб хотелось и моглось! - бесшабашно воскликнул тот и,
выдохнув воздух, не поперхнувшись, отпил полстакана спирта и запил его водой.
- А ты, оказывается, спец, Сергей Иванович! - восхищенно заметил Николай
Степанович.
- Между прочим, я свой первый орден, на корейской войне полученный, тоже спиртом
обмывал, - ответил тот. - А спирт, надо сказать, у корейцев этих жуть какой крепкий! Мы его
гвоздодером называли. По странному совпадению в Корее нашей разведротой командовал
лихой один капитан по фамилии Сарматов. Не шучу - Алексей Платонович Сарматов.
Толмачев встретился взглядом с испуганными глазами Риты, которая инстинктивно еще
крепче прижала к себе ребенка.
- Погиб тот капитан. Со связкой гранат под американский танк бросился, чтобы мы,
желторотые "китайские добровольцы", живы остались, - тихо добавил генерал.
Савелов посмотрел на Толмачева, потом перевел взгляд на Риту, у которой опять
подступили к глазам слезы, и, опрокинув в рот остатки спирта, опустил голову.
- Хотели праздника, а получили поминки! - окинув присутствующих осуждающим
взором, буркнул Николай Степанович.
Его слова повисли в воздухе.
Пакистан
3 июля 1988 года.
Тихо позвякивая удилами, мерно шагали друг за другом верблюды. Качался в такт их
шагам над заснеженными вершинами близкого хребта перевернутый серп полумесяца.
Таинственно мерцали на аспидно-черном южном небе крупные звезды. Неслись издалека плач
и вой шакалов. Шуршала под натруженными мохнатыми ногами верблюдов бесконечная горная
тропа, и старый погонщик, раскачиваясь у верблюжьего горба, пел такую же бесконечную, как
дорога, жалостливую песню, кидая время от времени сонный взгляд на притороченные к
лохматому верблюжьему боку носилки, к которым был привязан забинтованный с головы до
пят человек. Иногда старику-погонщику казалось, что человек уже не дышит, но потом он
замечал поблескивающие в прорезях бинтов, устремленные к звездному небу глаза и
успокаивался.
- Мутталиб-ака, когда же Пешавар? - раздался голос погонщика верблюда, который
шествовал позади.
- На повороте - карагач, - прервал пение старик. - От него до города ровно два
перехода.
- Завтра я наконец-то увижу новорожденного сына! - радостно воскликнул
вооруженный молодой парень, качающийся на соседнем верблюде.
- Если на то будет воля Аллаха! - вздохнул старик и снова завел свою бесконечную
песню.
- Мутталиб-ака, а твой забинтованный человек, может, гяур, а? - снова прервал старика
сосед.
- Зачем тебе знать, кто он? - ответил старик. - Человек, и все...
- Он всю дорогу молчит, может, он немой? - не унимался молодой.
- Это ты должен молчать! Тебе за это заплатили! - сердито прикрикнул старик. -
Услышат твою болтовню люди Али-хана, аскер, отрежут твой глупый язык, вырвут твои
бараньи глаза! И ты никогда не увидишь своего сына!..
- О Аллах, не дай случиться такому! - воскликнул в испуге молодой погонщик и
замолк.
- Аллахумма! Ля сахля илля ма джа, аль-таху сахлян. Уа-нта тадж, ауль-хузна иза ши, та
сахлян, - пробормотал по-арабски старик и повторил для аскера, своего послушника, на
фарси: - О Аллах! Нет легкого, кроме того, что ты сделал легким. А ты, если захочешь, и горе
сделаешь легким.
От его монотонного бормотанья человек на носилках закрыл глаза и постепенно
погрузился в дремоту...
...Сквозь морок видится Сарматову знакомая картина давно ушедшего детства.
Солнце стоит в самом зените. Высоко в небе заливается жаворонок, и от его звонкой
песни густой полуденный зной кажется еще жарче. Только пропитанный летним хмелем
ветерок изредка волнует серебристые пряди степного ковыля.
Внезапно в звенящую степную тишину врывается громкое конское ржание. Черной
стрелой вылетает на бескрайнюю зеленую равнину конь. Он не просто бежит по земле, а словно
парит над ней. Крепко вцепившись в удила
...Закладка в соц.сетях
