Жанр: Боевик
Пощады не будет никому (Муму 1)
...ую воду сложенным в желобок языком.
- Ловко у тебя, приятель, все получается, главное - держись и выживи. Ты мне чем-то
нравишься, я тебе, наверное, тоже?
Напившись, Лютер вернулся уже не в гостиную, а в прихожую, четко зная свое место.
Даже больной, он не желал надоедать людям своим присутствием.
- Лежи, я сейчас.
Сергей пошел в операционную, собрал инструменты, помыл их, заложил бюкс и поставил
кипеть. Сменил простыни на столе, вымыл пол, аккуратно собрав клочки шерсти, мусор
запаковал в мешок. Затем вернулся в палату и полностью сменил белье на кровати, включил
кварцевую лампу.
- Порядок.
Первая эйфория от встречи с Лютером прошла, теперь он понимал, что на собаке, в самом
деле, могут быть и блохи, и клещи, и какая-нибудь зараза. Но в том, что Лютер не бешеный, он
уже не сомневался.
- Может, эта близость - скромная награда мне за жизнь, которую я спас?
Тамара же сидела в спальне на кровати, перед ней лежала раскрытая книжка, в которой
она пока не прочла ни строчки. Она пыталась размышлять, осознать, что же такое случилось.
"Почему мне кажется, что жизнь теперь изменилась?
Что значит для жизни то, что мое тело и тело Муму оказались чуть ближе, чем вчера?"
Она вновь закурила.
"Ну да, раньше мы не подходили друг к другу ближе чем на метр. А теперь что,
собственно говоря, изменилось? Ничего. Нужно на время забыть об этом, почитать, привести
мысли в порядок".
Она повернулась и только сейчас сообразила, что кровать в комнате двуспальная и пустая
половина предназначена для доктора Рычагова. Подумала, что сегодня он вернется, как ни в
чем не бывало ляжет и ей придется лечь рядом.
"Что тогда говорить? Молчать? Рассказать правду? Просто отказаться? Переспать с ним,
как ни в чем не бывало? Но он не так глуп, сразу почует, в чем дело. Да, влипли мы... Сперва
сделаешь, потом подумаешь. Да, но так же, без предупреждения, само собой у меня это
произошло и с Геннадием Федоровичем! Главное, что у меня хватает ума не называть это
любовью".
Она прислушалась. Дорогин ходил по дому, ей даже показалось, что тот о чем-то
разговаривает с псом.
"Да нет, кажется, - усмехнулась женщина, - просто он уже научился своему мычанию
придавать оттенки чувств - удивления, изумления, раздражения, любви".
И она вспомнила, как во время акта ей казалось, что Муму говорит. Вернее, тогда она
понимала, что это не слова, но теперь, когда она вспоминала об этом, ей почему-то слышалось:
"ты мне нравишься, я хочу тебя..." и даже, возможно, "я люблю".
Вновь заработала стиральная машина.
"Ах да, простыни.., почему я их сама не собрала сразу и не бросила стирать с халатами?"
И тут она чуть не вскрикнула:
"Бороду-то я ему недостригла! Половину откромсала, а вторую? Да-да, именно тогда,
когда я заканчивала стричь левую сторону, он обнял меня, и все понеслось в тартарары. Но
чем-то мы же должны были пожертвовать? Пусть это будет половина его бороды".
Глава 4
Доктор Геннадий Федорович Рычагов в это время был по горло занят работой и думать не
думал, что в его доме Тамара и Сергей занимаются любовью. Нет, не то, чтобы это
предположение происходило из области фантастики, - раньше ему приходилось об этом
задумываться, - но, убедившись, что все его подозрения беспочвенны, он больше не
возвращался к этому вопросу. Сегодня же он думал только о делах.
Рычагов приехал на службу довольно поздно, в такое время утренний обход уже
заканчивался. Но так уж было заведено в больнице, что, если даже Рычагов нарушал
распорядок, ему и слова не говорили. Тут ценили его талант и понимали, в случае чего, за
Геннадия Федоровича есть кому заступиться, его пациентами были многие влиятельные люди.
О том, что караван с немецкой гуманитарной помощью - три микроавтобуса (два,
оборудованных под "Скорую помощь", и один пассажирский) и несколько грузовиков -
приехал в Клин, было видно из окна его кабинета. Машины стояли во внутреннем дворике,
сами же гости пока отсыпались в гостинице и должны были приехать где-то через час.
Обычно Рычагов очень внимательно просматривал список оборудования и медикаментов,
доставленных по линии гуманитарной помощи, теперь же он делал это рассеянно. Он уже
решил для себя собственное будущее и ни в коей мере не связывал его с этой больницей, знал:
спокойно работать здесь не сможет. Пока его терпения еще хватало на то, чтобы прятать
большие деньги, но и так на него многие смотрели косо, понимая, что загородный дом, новая, а
не подержанная машина куплены не за зарплату.
И хоть сегодня он еще чувствовал себя в безопасности, знал, вечно так продолжаться не
будет, всегда найдется завистник, считающий, что сможет заменить его.
Вот тогда и начнется. Припомнят ему и вылеченных бандитов, и исчезнувшие
медикаменты. Вселяла надежду предварительная договоренность с немцами, к которым он
ездил полтора месяца тому назад. Тогда в дружеском беседе доктор Рычагов намекнул на то,
что у него есть деньги для открытия клиники на Западе.
Сперва это было воспринято как шутка, посмеялись, и Рычагову пришлось задействовать
все свое знание немецкого языка, чтобы убедить своих партнеров поверить ему. Пообещали
помочь, разведать, слава Богу, попались люди сведущие в российских делах, поэтому никто и
не стал задавать главного вопроса, который непременно прозвучал бы на Западе: откуда у
скромного заведующего отделением появилось несколько миллионов долларов, достаточных
для начала собственного дела?
Наиболее серьезно отнесся к предложению - тоже медик по образованию и призванию
- Клаус Фишер, служивший когда-то в вооруженных силах ГДР в военном госпитале. После
объединения Германии Фишер на некоторое время остался не у дел, но потом нашел для себя
золотую жилу - гуманитарный фонд, благо, знакомых в России у него хватало. Денег больших
у него не водилось, но жизнь он себе и своей семье обеспечил вполне приличную, да и
социальный статус свой поднял.
Если другие, говорившие с русским хирургом, отделывались дежурными обещаниями,
что, мол, поможем, наведем справки, Клаус Фишер после застолья сам вызвался подвезти
Геннадия Рычагова на такси в гостиницу.
Они проговорили полночи, обговаривая детали будущего проекта. Сам Фишер в прошлом
тоже был неплохим хирургом и хотел возобновить практику, не хватало у него для этого лишь
денег. Рычагов справедливо рассудил, что толковый помощник ему не помешает, и согласился
вести дела совместно. На том и расстались.
Клаус Фишер обещал через месяц пригнать караван с гуманитарной помощью в Клин и
слово свое сдержал. Три новенькие машины, две из которых должны были остаться в
распоряжении больницы, стояли во внутреннем дворике, скрашивая серую убогость здания.
"Да, конечно, аппарат искусственная почка - это великое дело, - думал Рычагов,
скользя взглядом по принтерной распечатке, - но только без меня он здесь проработает
недолго. К нему нужны классные специалисты, не только техники, но и врачи. Хотя, может
быть..." - ему и в самом деле, хотелось верить, что больница будет действовать не хуже, чем
при нем.
- Геннадий Федорович, - медсестра говорила из-за двери, зная, что Рычагов не любит,
когда к нему заглядывают, не получив разрешения.
- Да-да, я знаю, обход... - он надел белый колпак, низкий, с тесемками на затылке,
застегнул костяные пуговицы халата и, набросив себе на шею стетоскоп, вышел в коридор.
Его уже поджидали студенты, приехавшие на практику. Обход он совершал быстро.
Новых больных за эту ночь не прибыло, а старые случаи ему были известны на память. Даже не
заглядывая в медицинские карты, он давал советы, а затем, выйдя в коридор, говорил студентам
уже не замаскированную, а полную правду о состоянии больных.
Он помрачнел, оказавшись в палате, где убили Резаного. Ему казалось, он вновь видит
окровавленные простыни, кровавую лужу возле батареи и распахнутое окно, через которое
выскочил Рафик Магомедов.
Он только успел закончить осмотр, когда его нагнала одна из санитарок:
- Геннадий Федорович, немцы из гостиницы приехали, вас ищут.
- Так в чем дело, веди их.
- Директор думал.., в торжественной обстановке... будет лучше..!
- Они к кому приехали, - ледяным тоном поинтересовался Рычагов, - к нему или ко
мне?
Санитарка растерялась.
- Как лучше...
И Рычагов подобрел:
- Пусть, если хочет, встречается с ними в торжественной обстановке, а моим гостям, -
он сделал ударение на слово "моим", - передайте, я у себя в кабинете.
- Хорошо.
Несмотря на всю свою независимость, Геннадий Федорович такого раньше себе не
позволял. На встречу с немцами приехало и городское начальство, и даже пара чиновников из
министерства здравоохранения.
"Зря я, наверное, так, - подумал Рычагов, - но слово вылетело - не поймаешь".
Он наблюдал за церемонией передачи оборудования, медикаментов и автомашин из окна
своего кабинета, не подходя к нему близко, через планки жалюзи. Любопытные больные тоже
высыпали во двор, жались под козырьки здания, курили, пряча сигареты в кулак. Две новенькие
"Скорые помощи" сделали круг по двору под аплодисменты присутствующих, третья же
машина должна была отвезти завтра гостей обратно в Германию.
Всех из германской делегации Рычагов знал в лицо, но встретиться ему хотелось с одним
только Клаусом Фишером. Высокий, под метр девяносто, с яркой рыжей шевелюрой, Клаус
стоял неподалеку от директора больницы и взглядом пытался отыскать среди группы людей в
белых халатах, представлявших больницу, Рычагова.
Директор, выступая, немного нервничал и то и дело посматривал на окна кабинета
Геннадия Федоровича, ;не понимая, почему тот, организовав доставку помощи, не желает
участвовать в церемонии. Наконец Клаус догадался поднять голову, и тогда Рычагов, просунув
ладонь между планками жалюзи, помахал ему. Тот тут же кивнул, незаметно сделал пару шагов
назад и боком вдоль стены, налево и направо бросая "энтшульдиген зи мир битте", пробрался к
черному входу.
Исчезновение Клауса директор больницы обнаружил, лишь когда скрипнула пружина и
дверь с грохотом захлопнулась, вырвавшись из пальцев господина Фишера.
Рычагов, наблюдавший за этим из окна, тут же заспешил навстречу своему другу. Тот,
хоть и бывал здесь не в первый раз, вполне мог заплутать в хитроумных коридорах больницы,
которая строилась на протяжении десятилетий без всякого учета перспективы расширения.
Высота этажей в соседних корпусах не совпадала, поэтому повсюду в переходах приходилось
сооружать ступеньки, пандусы для каталок.
Рычагов не успел пробежать и лестничного марша, как завидел Фишера. Тот чисто
по-русски раскинул руки и обнял Геннадия Федоровича, словно тот, как минимум, приходился
ему родным братом. Волнуясь, Клаус говорил на какой-то странной смеси русского и
немецкого. Он не пытался отыскать в памяти неизвестные ему русские слова, а вставлял
немецкие, приделывая к ним чисто русские окончания. А вот к русским словам умудрялся
приделывать артикли.
- Ну, как живешь? Деньги-то твои не уплыли?
- Нет, целехоньки, - отвечал Рычагов шепотом, подталкивая гостя в спину, чтобы
скорее оказаться в кабинете, где их никто не подслушает.
Закрылась дверь, щелкнул замок. Клаус Фишер осмотрелся:
- Хороший у тебя кабинет получился, большой.
Впечатляет.
- Не без твоей помощи. Половина оборудования и мебели здесь привезена по линии
твоего фонда.
Клаус Фишер махнул рукой:
- И мне от этого тоже кое-что перепадает. Главное, что мы с тобой не воруем у нищих, а
заодно и хорошее дело делаем.
Рычагов протянул пачку сигарет. Клаус покачал головой:
- Не курю, или ты забыл?
- Помню. Погоди, лучше не рассказывай, - он поднял руку и остановил Клауса, - я вот
сейчас попробую догадаться, хорошую ты мне весть привез или плохую.
- Попробуй, - Фишер напустил на себя непроницаемый вид, сдвинул рыжие брови к
переносице и взъерошил жесткие волосы.
- Сразу вижу, нормальные новости, иначе бы ты улыбался, как последняя сволочь.
Клаус явно не понял, что имелось в виду под "последней сволочью", но тут же
улыбнулся.
- Средние у меня новости, Геннадий.
- В каком смысле?
- Средние они и для меня, и для тебя. Но в общем хорошие.
- Ты нашел человека, который согласен прикрыть создание моей клиники?
- Таких людей сбежится сто человек, если только выйти на площадь и крикнуть, -
рассмеялся Клаус. - Примазаться к чужим деньгам - умение не большое, но только веры у
меня к ним нет. Понимаешь, Геннадий, у нас немного другая страна. У нас легче заработать
деньги, чем украсть.
- Ты хочешь сказать, что у нас в России все наоборот?
- Конечно. Не зарплату же ты и гонорары откладывал, пока скопил миллионы?
Рычагов только собрался оправдываться, как Клаус даже цыкнул на него:
- Не говори мне ничего, главное, что деньги у тебя есть, и я тебе доверяю. Не получится
у тебя организовать клинику в Германии, даже в Восточной.
- А в Австрии?
- Ты еще скажи в Швейцарии, - нервно засмеялся Клаус, косясь на дверь, за которой
слышались шаги больных и медперсонала.
Торжественная передача во дворе закончилась, и многие медики спешили в
конференц-зал, а больные в столовую, где по поводу приезда делегации бесплатно раздавали
соки и фрукты.
- У нас тобой обязательно займутся, я не смогу легализовать деньги чисто. В лучшем
случае тебе удастся построить клинику, где будут лечиться курды и турки, на такие заведения у
нас еще смотрят сквозь пальцы, но настоящую дорогую клинику тебе никто не даст создать,
даже если бы у тебя была куча документов, подтверждающих, что деньги в России тобой
заработаны честно. Это бы не помогло, потому что у нас все считают, что любой документ в
России можно купить за деньги.
- Они недалеки от истины.
- Вот видишь! Но есть вариант... - Клаус подался вперед, оперся локтями о стол и
заговорил еще тише, чем прежде. - Я считаю, у нас есть шансы сделать по-другому. Я обо
всем договорился. Ты, как я понимаю, человек не очень прихотливый, и жизнью в Чехии,
Словакии, Хорватии тебя после России не испугаешь...
- Вообще-то, я рассчитывал...
- И я тоже, - усмехнулся Клаус, - но предложение создать клинику в Словакии со всех
сторон выгоднее, чем пробовать это сделать в Германии.
- Почему?
- Там легко легализовать деньги. Они жаждут инвестиций, и им не интересно
докапываться до правды.
К тому же, клиентура у нас давно поделена, тебе придется брать ее с боем. А там рынок
подобных услуг только становится на ноги, и без большого труда мы сможем в него
вклиниться.
- Ты просто так, для примера говоришь о Словакии?
Или есть варианты?
- Нет, почему же, этот вариант я проработал подробно. Если захочешь, то уже через
полгода твоя клиника примет первых пациентов.
- А гражданство?
- Это решается за пару дней, особенно если ты приобретешь в стране недвижимость.
- Словакия." - задумчиво проговорил доктор Рычагов.
Эта страна раньше не значилась в его планах. Но он тут же рассудил, что Клаус, сам того
не зная, предлагает ему хороший вариант. Обоснуйся он в Германии, даже в Чехии или в
Польше, его раньше или позже вычислили бы русские бандиты, которых там полно. И
переубедить их, что деньги у него не из воровского общака, Рычагов не смог бы. А Словакия -
тихая, спокойная страна, в которой не крутятся большие деньги, и поэтому она малоинтересна
для бандитов.
- По-моему, ты меня убедил.
- Словакия! - воодушевился Клаус Фишер.
- Она самая.
- Я даже знаю дом, в котором можно развернуть клинику. Он и строился под больницу в
тридцатые годы, потом, при коммунистах, его переделали в штаб военной части. Теперь он
пустует, можно выкупить стены за бесценок.
- Фото есть?
- Естественно!
Клаус из внутреннего кармана пальто достал фотоснимок. На фоне невысоких гор
виднелся порядком запущенный дом, судя по архитектуре, возведенный в конце двадцатых -
начале тридцатых годов. Никаких излишеств, колонн, капителей, фронтонов.., простые четкие
линии конструктивизма.
- Сколько?
- Все удовольствие вместе с ремонтом и обустройством прилегающей территории, но я
не включаю сюда стоимость оборудования и мебели, обойдется в семьсот тысяч долларов.
Самое смешное, Геннадий, что часть оборудования я смогу поставить через линию своего
фонда, словакам мы тоже возим гуманитарную помощь.
- Заманчиво.
- Я постарался.
Рычагов сидел, задумчиво разглядывая монументальное серое здание, притаившееся у
подножия Татр.
- Легализация денег, - продолжал говорить Клаус, - обойдется тебе процентов десять
от суммы. К тому же учти, все пройдет под моим контролем и практически без риска.
Бизнесменам, которые проводят легализацию...
- По-нашему, это называется отмыванием денег,. - напомнил Геннадий Федорович.
- Да-да, так вот, отмывка пройдет безболезненно.
Они связаны с властными структурами, там задействованы капиталы людей, близких к
президенту, а свое благосостояние они делают на гуманитарной помощи. Так что гарантия
стопроцентная.
- Словакия.., почему бы и нет? - пробормотал доктор Рычагов.
"Всегда получается немного не так, как думал. Влюбляешься в одну женщину, женишься
на другой, рассчитываешь на одну страну, попадаешь в другую".
- Идет, - он протянул руку Клаусу.
Тот сильно пожал ее.
- Договорились!
- А теперь нам надо придумать, каким образом переправить деньги.
- Я столько всего вожу, Геннадий, через границу, что несколько десятков килограммов
наличности проскочат незаметно.
- Но ты, надеюсь, не забыл о своем обещании работать потом со мной вместе с одним
условием?
- С каким?
- Чтобы в нашей клинике не было ни одного пациента из России.
Клаус как-то странно вначале посмотрел на Рычагова, наверное, подумал:
"Наверное, он из каких-то идейных соображений решил перестать быть русским".
Но затем рассмеялся, поняв, что скорее всего такое условие связано с происхождением
денег. И не жизнь в России надоела Рычагову, а из-за внезапного богатства ему грозит смерть.
- Я постараюсь сделать это как можно скорее, - сказал Клаус.
Юрий Михайлович Прошкин стоял перед зеркалом в ванной комнате. Затем не спеша,
словно бы у него в запасе оставалось очень много времени, взял бритву "Браун", осмотрел ее,
щелкнул клавишей и принялся методично выбривать острый подбородок и впалые щеки. Он
делал это педантично, и по выражению глаз одного из помощников столичного прокурора было
несложно догадаться, что это занятие доставляет ему удовольствие.
Его жена, проходя рядом с дверью в ванную комнату, остановилась, заглянула и негромко
спросила:
- Юра, так мы идем в гости?
- В какие еще гости? - отставив бритву и изобразив недовольный вид, спросил Юрий
Михайлович.
- Как же, ты что, забыл? Мы же с тобой вчера разговаривали.
- Вчера разговаривали?
- Ну да, вечером я тебе сказала, что мы приглашены в гости.
- О боже мой, - вздохнул Юрий Михайлович, - как же, дорогая, помню. Но, к
сожалению...
- Ты еще скажи, что говорил мне, что не можешь, только я забыла.
- Да, я говорил, но, к сожалению...
- Что значит к сожалению? - лицо его супруги мгновенно сделалось предельно
напряженным и моментально постарело.
- Дорогая, - это прозвучало фальшиво.
- Я тебе не дорогая.
Если до этого Маргарита Васильевна выглядела довольно-таки респектабельно и
моложаво, то сейчас сразу же на ее лице стали видны прожитые годы. В зеркале Юрий
Михайлович увидел отражение лица своей супруги, и ему захотелось плюнуть в раковину. Но
он сдержался.
- Нет, я никуда не пойду, у меня важная встреча, причем по очень ответственному делу.
- Какая встреча? Ведь сегодня суббота!
- Это тебе суббота. Ты нигде не работаешь уже сколько лет, для тебя все дни - суббота
и воскресенье.
А я работаю как проклятый, - помощник прокурора вновь прижал бритву к лицу, но
сейчас уже стал заниматься своим любимым делом безо всякого удовольствия, чисто
механически, водя бритвой то сверху вниз, то справа налево.
Он занимался бритьем довольно долго - минут десять. Его супруга все это время стояла
у него за спиной, недовольно покусывая губы.
- Так ты идешь все-таки или нет?
- Ты еще не поняла?
- Я жду, пока поймешь ты!
Юрий Михайлович вылил в ладонь очень дорогой лосьон, и вылил его так много, что
ароматная жидкость начала сочиться сквозь пальцы и капать на серо-голубые кафельные
плитки пола.
- Отстань от меня! - в сердцах воскликнул мужчина, растирая лосьон по щекам и
подбородку. - Отстань, говорю! Я же сказал, никуда не иду, у меня важное дело!
- Какое может быть дело в субботу?
- Важное, - бросил Юрий Михайлович.
- А, у тебя всегда важные дела. И вообще, мы за последних пару месяцев ни разу в люди
не выходили.
А на кой черт мне нужны все твои побрякушки, шубы, сапоги, платья? Ничего мне не
нужно. Я думала, подрастут дети, и мы с тобой будем, как люди, выходить в свет, общаться,
веселиться. А ты опять со своими бандитами возишься и уделяешь им времени больше, чем
мне, - женщина проговорила все это очень быстро, почти на одном дыхании, и даже
раскраснелась от такой длинной тирады.
- Не дури.
- Ты еще скажи, что я дура.
- Не я это сказал, а ты.
Лицо мужчины осталось непроницаемым, лишь щеточка усов над верхней губой
зашевелилась. Юрий Михайлович Прошкин гордился своими усами. Они у него всегда были
аккуратно подстрижены и уложены так, будто бы он народный артист и прямо сейчас должен
войти в кадр - изображать какого-нибудь степенного английского лорда с бесконечно длинной
величественной родословной.
Юрий Михайлович еще раз взглянул на свое холеное отражение.
- Да если бы я с ними не возился, - сказал он отражению своей жены, - то у тебя бы
ничего не было. Ходила бы в рваных колготках и жила бы в хрущевке с совмещенным санузлом
и двумя маленькими проходными комнатами. Ютилась бы на кухоньке два на два. А так ты
живешь как королева, ни в чем себе не отказывая. Захотела съездить за границу - пожалуйста,
путевка, деньги, билеты - все, что хочешь. Захотела новую шубу - пожалуйста, муж дал
деньги, поехала и купила. Захотела поменять машину - пожалуйста, поменяла. Что ты меня
достаешь, надоело слушать!
- Но ты же обещал, - сменив гнев на милость, прошептала женщина.
- Обещал, но вчера вечером я еще не знал сегодняшнего распорядка, думал, что встреча
будет отменена. Но ты же сама слышала, сама подала мне телефон, не могла сказать, что меня
дома нет.
- Это что, тот самый звонок?
- Да, тот, - резко бросил Юрий Михайлович Прошкин и принялся хлопать себя по
щекам.
- Ну, как знаешь, - бросила женщина и стремительно зашагала по длинному коридору,
затем, хлопнув дверью, закрылась в своей комнате.
- Ух как надоела, ух как я от всего этого устал! Дура!
На кухне слышался шум воды и звяканье посуды. Там орудовала домработница, которую
жена Юрия Михайловича Прошкина меняла чуть ли не каждый месяц. Молодые женщины
долго в семье районного прокурора не задерживались. Жена Юрия Михайловича, ко всему
прочему (а недостатков у нее было предостаточно), была ужасно ревнива.
Правда, ревнив был и Юрий Михайлович. Но в последнее время он действительно с
женой никуда не выходил, слишком сильно был загружен работой. И, когда жена говорила о
бандитах, делами которых занимался ее супруг, она была права лишь отчасти.
Да, Юрий Михайлович Прошкин по долгу службы, по своим обязанностям должен был
определять сроки, должен был требовать приговоров. Ведь он, в конце концов, работал
обвинителем, а не кем-нибудь, не каким-то там юристом-консультантом или частным
адвокатом.
В общем-то, несмотря на должность обвинителя, он выполнял функции негласного
адвоката, за деньги он защищал бандитов, естественно за большие деньги. Когда его просили,
когда ему намекали, что кто-то, даже и не очень виновный, должен получить большой срок,
Юрий Михайлович делал удивленные глаза, его ресницы начинали вздрагивать.
- Как это? За что такие большие сроки?
- Ну, Юрий Михайлович, надо, надо изолировать от дела одного человечка -
несговорчивый. Ты уж постарайся, а мы тебя не забудем.
Прошкин умел передавать взятки судьям, его-то они знали - не сдаст.
Правда, чаще он выполнял другую функцию: наказывал неугодных бандитам, причем
делал это от имени государства. Юрий Михайлович Прошкин старался. И человек,
рассчитывавший за небольшой проступок получить небольшой срок, вдруг получал пять, а то и
шесть лет строгого режима с конфискацией всего имущества.
Именно подобные поступки, с максимальными сроками, принесли Юрию Михайловичу
Прошкину славу непримиримого борца с преступниками и коррупционерами, неподкупного
слуги народа. И ему в ближайшие полгода светило солидное повышение.
Да, что и говорить, Юрий Михайлович Прошкин умел работать, умел изобличать
преступников, умел находить даже у честных людей, за что зацепиться, а затем,
воспользовавшись слабиной и испугом, раскрутить человека так, что тот сам удивлялся и
начинал выдавать компромат на самого себя и своих близких. Было в нем что-то от
гипнотизера, от Вольфа Мессинга, умевшего пустую бумажку выдать за банковский билет. И
самое главное, по этой пустой бумажке получить деньги.
Деньгами в этом мире Юрий Михайлович все измерял. Они для него были эквивалентом
честности и мерилом неподкупности. Да, правду говорят, глаза у Фемиды завязаны, а в руках
она держит весы с двумя чашами. И, как зачастую случалось, повязка на глазах прокурора
Прошкина оказывалась прозрачной, а на обоих чашах весов лежали тяжелые пачки денег. И кто
больше даст, та чаша и перевешивала, хотя случалось и наоборот, и случалось довольно часто.
К нему приходили те, кто его хорошо знал, хорошо и душевно с ним разговаривали, как
правило, намеками, недомолвками:
- Ну да, Юрий Михайлович, все правильно. Стрелял человек, стрелял. И разрешение на
хранение оружия у него нет, и выпивши он был. Но ты же понимаешь, посадить такого
человека - это выкопать себе могилу.
А может, лучше устроить так, чтобы получил какой-нибудь Борщев Валерий Васильевич,
шестьдесят пятого года рождения, два или три года условно?
А прокурор в интимной обстановке за свои услуги, за свое старание тоже получал пару
пачек стодолларовых банкнот. Как он сам говорил заказчику, "каждый год, который я скощу,
будет стоить д
...Закладка в соц.сетях
