Жанр: Боевик
Закон против тебя серия: (комбат)
...е щелочки. Баклан ел, ничего не видя вокруг, на его заросших
темной щетиной скулах перекатывались желваки. Тетка Тамара экономно кусала яйцо
и украдкой улыбалась.
Она была довольна.
Глава 13
В дверь купе коротко постучали, и сразу же, не дожидаясь ответа, с грохотом
откатили ее в сторону, Подберезский открыл глаза и увидел угрюмого небритого
проводника. Тот вошел в купе, положил на край стола билеты, коротко обронил:
"Москва", - и вышел вон, шумно задвинув за собой дверь.
Андрей свесился с полки и посмотрел на Комбата.
Борис Иванович лежал на спине с открытыми глазами, но вставать не собирался.
Его взгляд переместился на лицо Подберезского, усы слегка шевельнулись, но он
ничего не сказал.
- Подъезжаем, Иваныч, - бодро произнес Подберезский, которому очень не
понравился взгляд Комбата. - Как самочувствие?
Рублев снова подвигал усами.
- Самочувствие хреновое, - выдавил он из себя.
Подберезский закряхтел и полез с полки, краем глаза поймав свое отражение в
дверном зеркале. Лицо у него было бледное и выглядело помятым. На столике
мелодично позвякивали пустые бутылки. Андрей снова посмотрел в зеркало, опять
закряхтел и отвернулся.
- Кряхти, кряхти, - подлил масла в огонь Борис Иванович. - Небось тоже
задница болит.
- Очень остроумно, - проворчал Подберезский. Он натянул джинсы, застегнул
ремень, уселся на свободную полку напротив Комбата и, подперев кулаком
всклокоченную голову, стал смотреть в окно, за которым неторопливо проплывали
старые шестнадцатиэтажники.
Утреннее солнце било прямо в окна, и казалось, что весь микрорайон охвачен
пожаром. - Ты вставать думаешь? - спросил он после длинной паузы.
- А на хрена? - откликнулся Комбат. - Чего-то мне не хочется...
- Да брось, Иваныч, - морщась, сказал Андрей. - Что ты, в самом деле... Что
произошло-то? Я тебя таким сроду не видал.
- А я сам себя таким не видал, - признался Борис Иванович. - Что-то мне
совсем погано. Даже когда нас из Афганистана выперли, было все-таки полегче. А
тут... Хоть ложись да помирай. Плюнули нам в рожу, а мы и утерлись.
- Все не так просто, Иваныч, - со вздохом сказал Подберезский. - У них там,
похоже, все схвачено, а раз так, то шансов у нас с тобой не было. Никаких.
Ну сидели бы мы с тобой сейчас не здесь, а на нарах в разных камерах, а менты
для вида шили бы нам дело, а сами ждали бы случая, чтобы подпустить к нам киллера.
Будь уверен, до суда ни один из нас не дожил бы. Если хочешь знать, зря они нас
отпустили.
Зря подумали, что мы испугались. Теперь они про нас забудут, а мы соберемся с
силами и вернемся, - А мне с силами собираться не надо, - проворчал Борис
Иванович, садясь и спуская на пол босые ноги.
- И опять ты не прав, - возразил Подберезский, с удовольствием наблюдая за
тем, как воинственно встопорщились усы Бориса Ивановича. - Остынь, Иваныч. Мы
ведь с тобой сдуру вломились в эту кашу, ничего не зная и ничего не соображая, вот
нам пачек и накидали. Теперь мы будем действовать по-другому.
Машину возьмем поскромнее, чтобы в глаза не бросалась, и вообще... Мы теперь
знаем, кому и какие вопросы задавать.
- И как, - буркнул Комбат, начиная одеваться.
- И как, - подтвердил Подберезский. Между делом он подумал о том, что
спланированный как увеселительная прогулка визит в Йошкар-Олу обошелся ему
дороговато и может обойтись еще дороже, но эта мысль не вызвала в нем ничего,
кроме легкого раздражения.
- Это все ерунда, - сказал Комбат, потягиваясь и с некоторым разочарованием
заглядывая в горлышко пустой бутылки. - Все это я знаю и понимаю: и что
проигранный бой - это еще не вся война, и все такое прочее... Меня вот что
прибивает: пока мы тут будем собираться с силами и вырабатывать какую-то
долбаную стратегию, они там Баклана вконец ухайдокают...
Подберезский помрачнел. Он почему-то был уверен в том, что Михаила Бакланова
уже нет на свете.
Если Баклан действительно в одиночку попер против всей этой шайки, то шансов
выжить у него не было.
Андрей покосился на Бориса Ивановича. "Вот же старый черт, - подумал он. -
До чего же крепко он в нас это вбил: человек жив до тех пор, пока не доказано, что он
умер, и искать его надо даже тогда, когда прошли все сроки и когда ради спасения
одной жизни приходится рисковать многими. Потому что в следующий раз на месте
пропавшего без вести можешь оказаться ты сам, и вот тогда ты на своей шкуре
прочувствуешь, каково это - быть пропавшим без вести...
А какой-нибудь сытый тыловой хлыщ будет всем доказывать, что все сроки давно
прошли, и пора снимать тебя с довольствия."
Он заметил, что до боли в суставах стиснул кулаки и усилием воли заставил себя
расслабиться. Комбат смотрел в окно, и его брови и усы непрерывно шевелились, живя
какой-то отдельной, потаенной жизнью.
- Иваныч, - позвал Андрей, - даю пять баксов за твои мысли.
Борис Иванович усмехнулся.
- Ясное дело, - сказал он, - больше-то у тебя нету. А мысли у меня простые...
- Например?
- Пожрать бы сейчас, - ответил Борис Иванович, - да поплотнее. У тебя дома
есть что-нибудь?
- Нету, - признался Подберезский. - Я, когда уезжаю, всегда холодильник
размораживаю. Привычка такая.
- У меня тоже нету, - озадаченно сказал Борис Иванович. - Чего делать-то
будем?
Подберезский вынул портмоне и покопался в нем согнутым пальцем.
- Негусто, - сказал он, - но на еду хватит. Куда направимся?
- Есть одно местечко, - с непонятной интонацией сказал Комбат. - Ты там
водку покупал, когда мы в твое имение ехали.
Подберезский сообразил, к чему он клонит, и вздохнул.
- Иваныч, - попросил он, - а может, не надо?
Может, не сразу все-таки, не в первый же день, а?
- А что ты так всполошился? - удивился Борис Иванович. - Что случилось? Все
будет чинно-благородно... Зайдем, как культурные люди, перекусим, зададим хозяину
пару вопросов. Вежливо!
- А дальше? - уныло спросил Подберезский.
- А что дальше? Дальше все будет зависеть от него.
Если он опять начнет хамить.., ну, я даже не знаю.
Я-то ведь буду ни при чем, правда? И ты тоже.
- М-да, - неопределенно отозвался Подберезский.
- Но поесть-то надо, - резонно заметил Комбат.
Подберезский протяжно вздохнул.
- Поесть надо, - согласился он.
Поезд мягко, без толчка, причалил к высокой платформе Казанского вокзала. Они
вышли на перрон, щурясь от бившего в глаза солнца. Подберезский сразу же закурил,
отмахнувшись от коротенькой лекции, посвященной вреду, наносимому организму
курением натощак, которую прочел ему Борис Иванович.
- А тебе завидно, - буркнул он в ответ.
- Ничего подобного! - оскорбился Борис Иванович, хотя невооруженным глазом
было видно, что он говорит не правду.
Выйдя на площадь, Комбат повернул к метро, но Подберезский поймал его за
рукав со словами: "Гулять так гулять", - и увлек Бориса Ивановича к стоянке такси.
Они назвали пожилому таксисту адрес заведения, где не так давно учинили дебош
и привольно раскинулись на широком заднем сиденье.
- Слушай, Иваныч, - спохватился Андрей, - так ведь там же, наверное, еще
закрыто!
Комбат, казалось, не слышал.
- Хорошая машина "Волга", - сказал он, - только жрет много. Жрет много, а
работать не хочет. А так - хорошая машина. Просторная. И сидеть мягко.
Пожилой таксист, разумеется, завелся с пол-оборота и с пеной у рта бросился
отстаивать честь своего автомобиля.
Подберезский плюнул, зевнул и отвернулся к окну, решив не принимать участия в
автомобильном разговоре. С "Волг" и "Жигулей" спор естественным образом
перекинулся на иномарки. Борис Иванович, который полностью оправился после
утренней депрессии, хитро покосился на Подберезского и громко объявил, что
японские машины похожи на одноразовые зажигалки - работают до первого ремонта.
- Особенно джипы, - добавил он.
Подберезский открыл было рот, но сдержался, понимая, что его бессовестно
провоцируют. Впрочем, его сдержанности хватило ненадолго, потому что Бориса
Ивановича неожиданно поддержал таксист.
- Лично я на джипах не ездил, - заявил он, небрежно вертя баранку и держа
голову повернутой к седокам, - у меня своя "Волга". Двадцать первая.
Не машина - танк, куда тем японцам! Я так считаю, что никакие узкоглазые
лучше нашего брата не сделают. Мы им в сорок пятом накидали, а понадобится - и в
двухтысячном накидаем. Посмотрим, как они своими видиками от нас отмахиваться
будут.
- Ну, батя, - не выдержал Андрей, - ну, ты даешь! Не обижайся, но ты мне
скажи: тебя сколько лет в нафталине держали? Двадцать? Сорок? На джипах он не
ездил! Так проедься! А потом рассуждай, что лучше - "тойота" или твоя "двадцать
первая".
- Точно, - вставил Борис Иванович, - факт. Вот у Андрюхи джип. Хочешь, он
тебе даст покататься?
Подберезский демонстративно плюнул и снова отвернулся к окну.
- Что я, маленький - на чужих машинах кататься? - обиделся таксист. - Вот и
ездили бы на джипе, чего же в такси-то лезете? Понапиваются с утра, а потом целый
день куролесят...
Подберезский издал короткий хрюкающий звук.
- Извини, батя, - сказал он. - Правда, извини.
Нравится тебе ездить на "Волге" - езди на здоровье.
Кому-то мотоциклы нравятся, а я вот, к примеру, видеть их не могу - боюсь.
Даже на заднем сиденье боюсь ехать, даже в коляске... А ты, Иваныч, купи себе собаку
и на ней злость срывай. Лучше всего - плюшевую. Сейчас можно здоровенную
собаку купить, почти с тебя ростом. Вот с ней шутки и шути.
- Гав, - сказал Борис Иванович.
Пожилой таксист молча покрутил головой и причалил к бровке тротуара.
Подберезский расплатился, и они выбрались из машины. Прямо перед ними были
зеркальные двери ресторана - естественно, запертые наглухо, поскольку шел только
девятый час утра.
- Ну, - не слишком стараясь скрыть раздражение, сказал Андрей, - добился
своего? Что дальше?
Комбат молча поднялся по пологим ступенькам и вежливо постучал в дверь.
Звук получился глухой, едва слышный. Тогда Борис Иванович вынул из кармана
ключи от своей квартиры, просунул указательный палец в кольцо и забарабанил по
алюминиевой раме двери этим кольцом. Теперь стук был отчетливым, звонким и
слышным в каждом уголке ресторана. Нерешительно потоптавшись у Комбата за
спиной, Андрей вздохнул, вынул из кармана монетку и тоже стал стучать. Он
подумал, что они, должно быть, здорово похожи на двух беглых психов, но
целеустремленность Рублева, превращавшегося в такие моменты в летящий снаряд,
целиком захватила его.
Стучать пришлось долго.
- Да нет там никого, - сказал наконец Подберезский. - Ты на часы-то
посмотри...
Он не успел договорить, потому что дверь неожиданно распахнулась.
- Ого, - с невольным уважением сказал Борис Иванович, отступая на шаг.
На пороге ресторана стоял человек, который мог быть только вышибалой. Он
возвышался над Комбатом на полторы головы и был вдвое шире его в плечах.
Сложением этот громила напоминал борца-тяжеловеса или штангиста, а
расплющенный, много раз переломанный и кое-как сросшийся нос вкупе с
раздавленными ушами говорил о полной приключений карьере профессионального
боксера и уличного драчуна.
- Ну, чего ломитесь? - пробасил этот гигант. - Читать, что ли, не умеете?
Он ткнул похожим на волосатую сардельку пальцем в художественно
оформленную табличку с надписью "CLOSED".
Борис Иванович сосредоточенно нахмурился, изучая табличку, и поднял на
вышибалу глаза, в которых светилась детская наивность.
- Вот черт, - сказал он, - клозет какой-то. Ведь был же ресторан! Я точно
помню! Ну, клозет так клозет. Открой-ка дверь пошире. Надо хотя бы помочиться, раз
уж все равно пришли.
Вышибала, как и большинство крупных и очень сильных людей, по всей
видимости, отличался покладистым характером.
- Мужики, - миролюбиво сказал он, - шли бы вы отсюда подобру-поздорову.
Зачем вам неприятности? Закрыто у нас. В двенадцать приходите. Хотя скажу вам
честно, часов до восьми вечера здесь вообще нечего делать, разве что жрать.
- Ладно, - сказал Борис Иванович, - чего там.
Не обижайся, приятель. Мне вчера на хвост наступили, так что я сегодня не в духе.
Честно говоря, нам бы с хозяином потолковать. Спросить бы нам кое о чем.
Ну а заодно можно было бы и перекусить. Может, у вас с вечера что-нибудь
осталось. Так как?
Вышибала нахмурился.
- Ступайте, ребята, - сказал он. - Хозяин велел никого не пускать. Он сейчас
занят, так что вы уж извините...
- Нет, - сказал Комбат, - это ты извини. Зачем же тогда было дверь открывать?
Что твой хозяин нас видеть не хочет, это я могу понять. У него на это, знаешь ли, свои
причины. Но мы с Андрюхой ничего такого не затеваем. Нам действительно надо с
ним поговорить. По-го-во-рить, понял? Спокойно, как культурные люди... И мы с ним
поговорим, потому что это очень важно. Кстати, что-то я тебя раньше здесь не видел.
Новенький, что ли? А предшественник твой где?
- Это Слава, что ли? - уточнил вышибала. - Так он уволился. Хозяин хотел ему
плату урезать за то, что его двое каких-то хмырей отметелили. Сначала его, а потом и
хозяина. Мебели, говорят, накрошили - ужас! А виноват-то кто?
- Кто? - заинтересованно спросил Борис Иванович.
Подберезский отвернулся и стал пристально изучать витрину расположенного
через дорогу гастронома.
- Так хозяин же и виноват! - объяснил разговорчивый вышибала. - Он к ним
одного из этих подослал.., ну.., из голубых. Они, говорит, тоже того.., ну они ему по
сопатке и навесили. По мне, так правильно сделали. Только вот Славу помяли. Ну так
работа у нас такая. Слава, когда уходил, все никак поверить не мог. Как он, говорит,
черт усатый, меня приложил - до сих пор не пойму. Вроде только что стоял, и вдруг
вижу - лежу... Так что хозяин у нас теперь нервный...
Он вдруг замолчал на полуслове и уставился на Комбата, который с чрезвычайно
скромным видом стоял рядышком, теребя усы.
- Это ты, что ли, Славу уложил? - недоверчиво спросил он. Борис Иванович
пожал плечами и кивнул. - Действительно, странно... - пробормотал вышибала. -
Только это дела не меняет. Даже наоборот.
Проходите, ребята. Мне из-за вас работу терять неохота. А если все-таки хотите
поразмяться, имейте в виду: я из бокса ушел только потому, что человека на ринге до
смерти зашиб.
- Вот это уже разговор, - сказал Борис Иванович. - Надо бы как-нибудь
встретиться, побоксировать. Но поверь, мне сейчас не до этого. Мне нужно с ним
поговорить. Только поговорить, ничего больше.
Даю слово офицера.
- Ха, - не очень уверенно сказал вышибала. Борис Иванович приподнял брови.
- Да верю я, верю, - раздраженно продолжал бывший боксер. - Только и вы меня
поймите. Выгонит ведь он меня к чертовой матери, а мне семью кормить надо. Он
сейчас злой как собака. Купил где-то партию левой водки, а у него за последнюю
неделю от этой водки двое клиентов в реанимацию загремели.
- Только двое? - удивился Подберезский. - И что теперь?
- А теперь его по допросам таскают, грозятся посадить, если не скажет, где водку
взял. А он, бедняга, только руками разводит. Привез, мол, какой-то барыга неизвестно
откуда, фуру разгрузил, наличные взял - и поминай как звали...
- Да, - сказал Борис Иванович, - тяжелое положение... Ладно, Андрюха, пошли
отсюда. Пожрать нам здесь все равно не дадут, к хозяину не пускают".
- Вот-вот. - Вышибала выглядел обрадованным.
- После двенадцати приходите.
- Сегодня вряд ли, - сказал Борис Иванович, - но на днях непременно. Я тебя
найду. Очень мне хочется посмотреть, каков ты на ринге.
- Это всегда пожалуйста, - сказал вышибала с некоторым сомнением.
- Ты чего, Иваныч, - удивленно спросил Подберезский, когда они отошли на
полквартала, - испугался, что ли?
- Да нет, - пожал плечами Комбат, - чего тут пугаться? А только без толку
кулаками махать тоже не стоит. Да и с деньгами у нас сейчас напряженка, на новые
стулья уже не хватит... А толку? Не знает ведь он ничего ни про Макарьева, ни тем
более про Баклана. Зря мы оттуда уехали, Андрюха. Чует мое сердце, что зря, В ответ
Подберезский только развел руками.
Они перекусили в пельменной и разъехались по домам.
Заглянув в почтовый ящик, Борис Иванович обнаружил там две бумажки казенного
вида. Пробежав их глазами, он озадаченно полез пятерней в затылок. Это были
повестки, предписывавшие ему явиться в отделение милиции для дачи показаний.
Одна была помечена позавчерашним днем, другая вчерашним. Он еще пытался
вникнуть в смысл прочитанного, когда вслед за ним в подъезд вломилась группа
захвата в касках и бронежилетах.
- Мать вашу, - сказал Борис Иванович и ударил переднего омоновца кулаком по
каске.
Баклан проснулся оттого, что кто-то настойчиво тормошил его за плечо. Он с
трудом разлепил глаза и посмотрел в окно. Через грязное стекло в комнату с
отставшими обоями и вздыбившимся от сырости почерневшим паркетом проникал
серенький полусвет.
Было часа четыре утра, никак не больше.
Стоявший возле него тщедушный мужичонка, одетый в какие-то невообразимые
обноски, среди которых Баклан с удивлением заметил застиранную юбку из пестрого
ситца, в последний раз тряхнул его за плечо и отпустил.
- Вставай, солдатик, - немного шепелявя, сказал он, - На работу пора.
Баклан непроизвольно вздрогнул, спросонья решив, что его каким-то недобрым
ветром занесло обратно в бункер Черемиса, но тут же вспомнил вчерашний день и
немного успокоился. Мужичонка в женской юбке между тем сходил куда-то, шаркая
по полу разбитыми полуботинками, из которых торчали голые и грязные безволосые
ноги, и вернулся, неся в одной руке большую жестяную кружку. Над кружкой
поднимался горячий пар, в комнате сразу запахло дешевым растворимым кофе. В
другой руке мужичонка держал основательный бутерброд с вареной колбасой.
- Завтрак, - объявил он. - Рубай по-быстрому, скоро машина подойдет.
- Какая машина? - осторожно принимая кружку и бутерброд, спросил Баклан.
- Это когда как, - ответил его странный собеседник. - Когда "рафик" подгонят,
когда "уазик", а бывает, что и "мерседес". Не лимузин, ясное дело, а микроавтобус. На
лимузинах они сами раскатывают... Но, ежели по мне, и микроавтобус получше, чем
до метро пешкодралить...
- До метро? - переспросил Баклан. - А при чем тут метро?
- Ну, может, и не до метро, а до перекрестка какого-нибудь. Это уж куда
поставят... Только у метро все-таки получше. На перекрестке шум, машины дымят, и
от солнца не спрячешься. А у метро хорошо.
Можно в тенечек забиться, где попрохладнее. А зимой, наоборот, из дверей
теплом тянет...
- А зачем мне стоять у метро? - снова удивился Баклан.
Теперь удивился его собеседник, - Как это - зачем? Работа такая.
- Да какая работа? Что делать-то надо?
- А ты не знаешь, что ли? Ох-хо-хо... Ничего, узнаешь. Работа непыльная, пупок
не надорвешь. Не горюй солдатик, привыкнешь. Все привыкают, и ты привыкнешь...
Он удалился, вздыхая и шаркая полуоторванными подошвами. Баклан несколько
раз окликнул его, но мужичонка не отозвался. Тогда Баклан спустил ноги на пол,
чтобы было удобнее сидеть, и автоматически отхлебнул из кружки. Кофе оказался
именно таким, как он и ожидал, - горячим, отвратительным и чересчур сладким.
Бутерброду тоже было далеко до индюшачьей ножки, которой угощала его накануне
тетка Тамара, но по сравнению с баландой, которую подавали во владениях Черемиса,
это была пища богов.
Он стал жевать, время от времени прихлебывая из кружки и окончательно
просыпаясь. Постепенно вчерашний разговор с Тамарой, которая, по ее собственному
признанию, не была настоящей цыганкой, но воспитывалась в таборе, всплыл в его
памяти со всеми подробностями.
- ..Интересная рука, - сказала Тамара, водя по его ладони грязноватым пальцем.
- Ох, непростая.
И судьба у тебя, парень, непростая, как твоя ладонь. - В ее голосе проступали
певучие интонации базарной гадалки, и Баклан с трудом сдержал смех, готовый
вырваться из груди. В конце концов, эта женщина отбила его у сержанта Ерохина, а
потом накормила его до отвала, так что хихикать и тем более вырываться сейчас было
бы просто невежливо. Кроме того, в глубине души он надеялся на чудо. А вдруг
Тамаре удастся разглядеть на его ладони что-то такое, что поможет ему вернуться к
себе самому?
- Много людей тебе зла желают, - продолжала между тем Тамара, - но есть и
такие, которые за тебя молятся. В доме твоем тебя похоронили, но там, откуда ты
ушел, о тебе помнят, могилу тебе роют... Скажи, что неверно говорю!
- Не знаю, - солгал Баклан, - Может, и верно.
Ничего не помню.
- А в Москву зачем идешь?
Голос у Тамары вдруг стал деловым, почти жестким, и Баклан про себя удивился
такому перепаду. Он засунул за щеку остаток бутерброда с ветчиной, старательно
прожевал, сглотнул и только после этого пожал плечами.
- Не знаю, - сказал он. - Русские люди вечно со своими проблемами в Москву
тянутся, как будто там легче... Говорят, есть такая программа на телевидении, которая
занимается розыском людей. Попробую обратиться к ним...
- Да, - сказала Тамара, - это ты молодец. Здорово придумал. Одежда на тебе с
чужого плеча, все лицо в синяках, на рукаве кровь... Помнишь, не помнишь -
неважно это, солдатик. Те, от кого ты ушел, про тебя не забыли. Вот сядут они к
телевизору, а там твое лицо - на всю страну. А ты им и говоришь: помогите, мол,
люди добрые, не могу вспомнить, кто я да что я... Они тебе помогут, можешь не
сомневаться. Может, перед смертью и скажут, как тебя на самом деле звали. Перед
твоей смертью, конечно. Чтобы это предсказать, никакого гадания не надо.
- Да знаю я это, - угрюмо проворчал Баклан. - Сам об этом круглые сутки
думаю. Ну а что делать-то? Память ко мне, наверное, вернется, так ведь до этого еще
дожить надо. А у меня ни денег, ни документов, ни дома, ни друзей... Ты не подумай,
я не жалуюсь.
- А я и не думаю, - ответила Тамара. - Не похоже по тебе, чтобы ты
жаловаться любил. Ты - крепкий, как железо, но и железо, бывает, ломается. Вот тебя
сейчас сломали, и одна половинка потерялась.
Она, правда, найдется, но до тех пор тебе в одиночку не прожить. Особенно в
Москве. Москва - город злой. Он людей глотает, как семечки, одну скорлупу
выплевывает. Что делать с тобой, не знаю... Понравился ты мне.
Сразу понравился, с первого взгляда. Сейчас настоящих мужиков, считай, нету, а
ты как раз такой - настоящий. Как цыгане говорят, знаешь? Ром.
Она задумалась, подперев голову рукой. Мимо сквера прошумела электричка на
Москву. Баклан проводил ее взглядом, но не шевельнулся. Он уже начал понимать, что
в одиночку действительно может бесследно пропасть в дебрях огромного мегаполиса
- погибнуть от ножа в подворотне, сесть на двадцать лет в колонию строгого режима
по сфабрикованному предприимчивыми ментами обвинению, просто сдохнуть от
голода, наконец...
Он не был напуган, но не хотел погибать тихо и бессмысленно, как овца под
ножом, даже не узнав собственного имени. Поэтому он сидел на неудобной садовой
скамейке и смотрел на Тамару с затаенной надеждой.
Та вдруг звонко хлопнула себя ладонью по лбу и широко заулыбалась.
- Знаю! - торжественно объявила она. - Знаю место, где тебе отсидеться. Люди
там хорошие, наши ромалы, обижать не станут. Кормить будут, от милиции защищать,
работа у тебя будет, деньги будут, крыша над головой... Миллионером, конечно, не
станешь, да и жить будешь не в гостинице "Россия".
Но на улице спать не придется, и в мусорные бачки за объедками не полезешь.
Как, согласен?
- Шутишь, - сказал Баклан. - Да я тебе буду по гроб жизни обязан... Тебе-то
какая от этого выгода?
- Мне, солдатик, такая от этого выгода, что доброе дело мне на том свете
зачтется. Думаешь, этого мало?
Погоди, доживешь до моих лет, поймешь тетку Тамару... Да и должок свой, может
быть, вернешь, когда разбогатеешь. Кусок хлеба, да кусок колбасы, да индюшачью
ножку...
Она всхлипнула и полезла в рукав кофты за носовым платком. Баклан погрозил ей
пальцем, она подмигнула ему в ответ, и оба рассмеялись.
Сидя на продавленной раскладушке, застланной рваным армейским одеялом,
Баклан вспомнил вчерашний разговор и пожал плечами. Местечко было странное, но,
в конце концов, он вряд ли мог рассчитывать на лучшее. Пока память не вернется к
нему до конца, ему суждено вращаться среди отбросов общества - в самом прямом,
изначальном смысле этого выражения. Он сам оказался отброшенным, потерявшим
свое место в жизни и даже собственное имя.
Человек ниоткуда. Была, помнится, у "Битлз" такая композиция...
Он встрепенулся. Все-таки память понемногу возвращалась - клочками,
обрывками, отдельными фрагментами. "Битлз". "Машина времени". "Роллинг стоунз",
"Крематорий"...
Тут в прихожей залязгал отпираемый замок, - видимо, явились работодатели и
Баклан залпом допил кофе.
В комнату, тяжело, по-хозяйски ступая, вошел коренастый человек лет сорока,
одетый в мятые кремовые брюки, кожаные сандалии на босу ногу и белую тенниску,
из-под которой выпирал смуглый волосатый животик. Лицо у него тоже было смуглое,
круглое и лоснящееся, как масляный блин. Под носом топорщились аккуратнейшим
образом подстриженные в тончайшую ниточку черные усики, а загорелую
сверкающую лысину обрамляли смоляные кудри. Ему не хватало только красной
рубахи, черной жилетки, хромовых сапог, кнута за голенищем, серьги в ухе и
фетровой шляпы, чтобы стать хрестоматийным цыганом.
Впрочем, шляпа была, хотя и не фетровая, а соломенная.
Вошедший держал ее в левой руке, в то время как правой вертел на пальце брелок
с ключами от машины, - Ты что, еще не готов? - вместо приветствия спросил он. -
В темпе, родной, в темпе! Метро через полчаса откроется! Где твои тряпки? Эти, что
ли? Камуфляж, да? Жертва чеченской войны? Ну ладно, сойдет для начала... Потом
придумаем что-нибудь поинтереснее. Тамара говорит, ты память потерял? Звать тебя
как, помнишь?
- Зови Бакланом, - сказал Баклан, неторопливо одеваясь. - Только, прежде чем
я куда-то поеду, ты мне объяснишь, что я должен делать.
- Одевайся, одевайся, - раздраженно бросил цыган. - Я здесь командую, не ты.
Все объясню по дороге. Спешу я, понял? Я спешу, ты спешишь, мы все спешим. Кто не
успел, тот опоздал. Если не попадем на место до того, как откроется метро, жратвы
сегодня не получишь
...Закладка в соц.сетях
