Жанр: Боевик
Закон против тебя серия: (комбат)
...да
подъехать. Если будет нужно, мы с ребятами задержимся. Не волнуйся, сделаем все в
лучшем виде.
Вот тебе номер, позвони.
- В девять вечера? - зачем-то переспросил Борис Иванович, хотя и без того было
ясно, что о девяти утра речь идти не может: стрелки его часов показывали четверть
десятого.
- Вечера, дорогой, вечера, - с сочувствием ответил хозяин, подхватил капот и
заторопился по своим делам.
Борис Иванович горько вздохнул и покинул мастерскую в самом дурном
расположении духа. На улице он поймал такси и поехал на Казанский вокзал, чтобы
выяснить, не быстрее ли будет добраться до Йошкар-Олы поездом. Таксист попытался
завязать разговор, но быстро смолк, видя, что клиент вовсе не расположен к общению.
На вокзале Комбат очень скоро выяснил, что нужный ему поезд отправился сорок
минут назад, а следующий будет только завтра утром, причем билеты на него все до
единого распроданы. Бормоча невнятные проклятия, Борис Иванович вышел на
Каланчевскую площадь и направился к станции метро, пытаясь понять, что именно
заставляет его так нервничать. Он умел терпеливо ждать, да и ожидание, если верить
шурину носатого "гада" по имени Гурам, не должно затянуться надолго. Несколько
лишних часов не могли существенно повлиять на ход дела. В какой-то степени это
было даже удобно: выехав из Москвы поздно вечером и проведя в дороге ночь, они с
Подберезским могли прибыть на место рано утром, имея впереди долгий летний день,
в течение которого можно было провернуть массу дел и доставить массу
неприятностей подполковнику Пискунову и старшему лейтенанту Чудакову, не говоря
уже о содержателях склада левой водки на окраине Куяра. Но, несмотря на все эти
резонные доводы, что-то не давало Борису Ивановичу покоя, заставляло чувствовать
себя так, словно он находился в двух шагах от развязки. Это было знакомое ощущение,
которое еще ни разу не подводило Комбата, и, двигаясь по площади в сторону метро,
он все время озирался по сторонам, словно ожидая внезапного нападения.
На него так никто и не напал, если не считать нищих, которые, как всегда,
шеренгой стояли у входа в метро, выцыганивая у прохожих мелочь. Здесь было
несколько инвалидов - как настоящих, так и вызывающих некоторые сомнения, -
двое или трое обыкновенных бомжей и даже какая-то совершенно забитая, дышащая
на ладан старуха, просившая милостыню под сидевшего в инвалидном кресле на
колесиках молодого, сильно изможденного мужчину в камуфляжном комбинезоне.
Бледное осунувшееся лицо этого человека, до глаз заросшее колючей бородой,
поражало своим остановившимся, совершенно безжизненным, как у закоченевшего
трупа, выражением. Глаза напоминали мертвые стеклянные шарики, из уголка губ,
неприятно поблескивая в щетине, свисала тонкая нитка слюны. Борис Иванович
поспешно отвел глаза от этого лица, показавшегося ему смутно знакомым. Перед ним
был либо великий артист, либо человек, раз и навсегда превратившийся в растение.
- Добрые граждане, дорогие россияне, - негромко, с дрожью в голосе нараспев
выводила старуха. - Не оставьте в беде инвалида, который проливал за вас свою
кровь, сражаясь с чеченскими террористами. Государство забыло о своем герое, когда
он стал ему не нужен. Не дайте умереть с голоду солдату, который отдал самое
дорогое, чтобы вы могли жить в мире и спокойствии...
В глазах у старухи блестели неподдельные слезы.
Борис Иванович еще раз взглянул на калеку, снова поразившись неуловимому
сходству с кем-то очень знакомым, и отдал старухе последнюю крупную купюру,
лежавшую в его кошельке. Теперь там осталось только немного мелочи да семьдесят
долларов - двадцатка и полтинник - в потайном кармашке. Старуха несколько раз
мелко поклонилась, благодаря его, и снова затянула свою жалобную речь.
Войдя в метро, он усилием воли заставил себя не думать о калеке. Солдаты гибли
и становились инвалидами во все времена, и во все времена российское государство
забывало о них в тот самый момент, как они выпускали из рук оружие. Об этой
горькой обиде нельзя забыть, и отомстить за нее нельзя - о ней можно только не
думать, чтобы не доводить себя до бешенства.
Вместо этого Борис Иванович стал думать о разных разностях и, в частности, о
светлых и темных полосах.
"Вся беда в том, что у меня поганый характер, - думал он. - Бегаю, прыгаю,
морды бью, машины ломаю, стреляю в кого-то, что-то доказываю, и нет на меня
никакой управы. А возраст уже не тот. В моем возрасте нормальные люди детей
женят, а некоторые уже и внуков нянчат. На дачах копаются, рыбку удят, телевизор
смотрят... И что я за выродок такой?"
Он так устыдился своего самоедства, что, придя домой, первым делом вынул из
холодильника бутылку пива и протер покрытый толстым слоем пыли экран
телевизора. Откупорив пиво, он повалился на диван, включил телевизор и стал
смотреть.
Минут пятнадцать он пытался проникнуться переживаниями героев очередной
мыльной оперы, но в конце концов не выдержал и переключился на другой канал. По
другому каналу хвалили новую зубную пасту, ненавязчиво ругая при этом все
остальные. Борис Иванович, кряхтя, встал с дивана и сходил за новой бутылкой пива.
Вернувшись, он обнаружил, что зубную пасту сменили гигиенические прокладки,
понял, что рекламная пауза несколько затянулась, и снова нажал кнопку на пульте
дистанционного управления. Экран мигнул, и Борис Иванович увидел одетого в одну
набедренную повязку Арнольда Шварценеггера.
"Старый козел", - сказал Арнольду Борис Иванович и опять переключился.
Здесь показывали городские новости. Борис Иванович с вялым интересом
пронаблюдал за тем, как Иосиф Кобзон вручает московской мэрии коллекцию
подаренных ему поклонниками произведений изобразительного искусства, широко
зевнул и отправился на кухню за очередной бутылкой пива.
"Наш корреспондент находится у входа в станцию метро "Комсомольская", -
услышал он, выходя из комнаты. - Сейчас мы попробуем связаться с ним в прямом
эфире."
- Не возражаю, - не оборачиваясь, сказал Борис Иванович.
По дороге Комбат ненадолго задержался, чтобы избавиться от излишков пива в
организме и освободить место для новой порции, так что, когда он вернулся, связь с
Каланчевской площадью уже была установлена. Бойкий молодой прохвост со
светлыми усиками в ускоренном темпе рассказывал зрителям о засилье наводнивших
город попрошаек, стоя на фоне шеренги нищих, мимо которых меньше часа назад
проходил Борис Иванович. Потом оператор дал крупный план, и Комбат вторично за
сегодняшний день увидел лишенное малейшего проблеска разума лицо инвалида,
привлекшее недавно его внимание. В мозгу у него что-то щелкнуло - по крайней
мере, Борис Иванович готов был поклясться, что слышал металлический щелчок, - и
он узнал это лицо.
Он вскочил с дивана, даже не заметив, что бутылка опрокинулась на ковер, и
подбежал к телевизору. Он досмотрел репортаж до конца, почти уткнувшись в экран
носом и ловя каждое слово, после чего бросился звонить Подберезскому. Телефон
Андрея не отвечал.
Комбат дал шесть или семь звонков, бросил трубку, схватил со стола ключ от
машины и выскочил из квартиры. На лестничной площадке он опомнился, вернулся
домой, сменил домашние шлепанцы на кроссовки, сунул в задний карман бумажник,
выключил телевизор и сломя голову бросился по лестнице вниз, во двор.
Доктор Вострецова вышла из квартиры больного, на ходу засовывая в нагрудный
карман халата блестящий диск фонендоскопа. Лифт все еще стоял на этаже, и его
створки послушно раздвинулись, стоило ей нажать кнопку вызова.
Она шагнула в воняющую аммиаком и табачным дымом кабину, даже не
поморщившись, поскольку работа врачом "скорой помощи" давно излечила ее от
брезгливости. Громыхая и повизгивая роликами, створки сомкнулись за ее спиной, и
лифт рывками пошел вниз. На полу под ногами доктора Вострецовой плескалась
вонючая лужа, и она закурила длинную коричневую сигарету с золотым ободком,
чтобы хотя бы частично заглушить отвратительные запахи свежей мочи и винного
перегара. Повернувшись лицом к двери, чтобы не видеть похабщины, которой были
густо исписаны стены кабины, доктор Вострецова курила длинными затяжками, сразу
же выпуская почти весь дым наружу, как будто проводила химическую обработку
помещения. Она чувствовала себя усталой и разбитой после длинного ночного
дежурства, и, как всегда в таких случаях, мысли ее сами собой переключились на
более приятные материи. Ольга Дмитриевна Вострецова спускалась в лифте с
двенадцатого этажа и думала о том, что дело, начавшееся с незначительной
случайности, со временем превратилось для нее в настоящее призвание.
С детства у Оли Вострецовой был абсолютный слух, довольно богатый голос и, по
мнению окружающих, задатки незаурядного актерского дарования. Она закончила
музыкальную школу и без труда сдала вступительные экзамены в музыкальное
училище, чтобы продолжить обучение по классу вокала. Она мечтала стать оперной
певицей, и никто из преподавателей ни минуты не сомневался в том, что так оно и
будет. Дорога Оли Вострецовой к осуществлению ее мечты лежала перед ней, и была
эта дорога прямой, ровной и относительно короткой.
Через полгода после вступительных экзаменов случилось страшное: Оля заболела.
Врачи сказали, что это обыкновенная ангина, но осложнения, которые дала болезнь,
были необыкновенными. Оля потеряла голос. Приговор был жестоким: в семнадцать
лет она узнала, что никогда не сможет петь.
Лежа на больничной койке, она много думала. Характер у нее с детства был
железный, и она не сомневалась, что достигнет поставленной перед собой цели, если
цель будет реальной. Она приняла решение и знала, что не отступит. Теперь Оля
Вострецова хотела стать врачом и победить все болезни, чтобы никто на свете не
повторил ее судьбы. В семнадцать лет жизнь впереди кажется бесконечной и в ней нет
ничего невозможного.
Следующим летом она поступила в медицинский, не имея ни связей, ни денег, и
набросилась на учебу с жадностью наркомана, который набрел на склад морфия. Но
мечта о театральных подмостках глубоко укоренилась в ее сердце, чтобы о ней можно
было легко забыть, и вскоре Оля начала играть в студенческом театре миниатюр, став
к середине четвертого курса его бессменным режиссером.
Студенческие годы промелькнули как один день, и вскоре как-то незаметно
наступило время, когда Олю Вострецову начали совершенно серьезно, без тени
иронии величать Ольгой Дмитриевной, а полудетская мечта победить все болезни
стала лишь воспоминанием, которое вызывало печальную улыбку. Работа врача
напоминала Ольге Дмитриевне бесконечный и безнадежный поединок слепого и
глухого сторожа с проникшим в охраняемое помещение взломщиком. Этот поединок
требовал от нее всех душевных и физических сил, не давая взамен ничего, кроме
усталости и новых морщин. К тридцати пяти годам она успела дважды побывать
замужем и вынесла из обоих браков самые неприятные воспоминания и массу горьких
уроков.
Повезло ей только в одном: у нее не было детей, которые мучились бы вместе с
ней.
Жизнь ее три года назад круто изменилась к лучшему. Все произошло настолько
быстро и как бы невзначай, что поначалу Ольга Дмитриевна отказывалась
воспринимать происшедшие изменения всерьез. Началось с того, что как-то раз,
возвращаясь домой с работы в самом мрачном расположении духа, она обратила
внимание на мальчишку-попрошайку, который стоял в подземном переходе и, глядя
себе под ноги, угрюмым тоном даже не просил, а почти требовал подать ему на
пропитание. Он был грязен и неухожен, но эти грязь и неухоженность наводили на
мысли не о нищете, а об обыкновенной неряшливости. Попрошайка настолько
разъярил усталую Ольгу Дмитриевну, которая всю жизнь терпеть не могла бездарной
актерской игры и халатного отношения к работе, что она подошла к мальчишке и
крепко взяла его за локоть.
- Чего надо? - заныл тот. - Пусти, дура!
- Я тебе покажу дуру, - сквозь зубы пообещала Ольга Дмитриевна. - Я тебе
покажу, чего мне надо...
Ты чем занимаешься? Ты милостыню просишь или просто вышел прогуляться? Ну,
отвечай!
- Ну, прошу, - продолжая упорно разглядывать заплеванный пол у себя под
ногами, буркнул мальчишка.
- Просишь, - с нажимом повторила Ольга Дмитриевна. - Кто же так просит?
Кто тебе, такому, подаст?
Если ты что-то просишь, надо, по крайней мере, смотреть человеку в лицо и хотя
бы изредка говорить "пожалуйста". Ты бы еще лицом к стене отвернулся!
- А чего? - тупо переспросил мальчишка, но тут их беседа была прервана
появлением толстой смуглолицей тетки в пестрой юбке и повязанном по-цыгански
платке, из-под которого выбивались смоляные, жесткие, как конский волос, пряди.
Цыганка набросилась на Ольгу Дмитриевну, как коршун, требуя отпустить
ребенка и взывая к прохожим о справедливости. Ольга Дмитриевна быстро оценила
ситуацию, сухо посоветовала цыганке заткнуться и в двух словах изложила суть своих
претензий. В хитрых, похожих на перезрелые маслины глазах цыганки промелькнул
живой интерес. Не стесняясь прохожих, она отвесила мальчишке трескучий
подзатыльник и признала, что толку с него действительно маловато.
- Ну и что ты предлагаешь, красавица? - спросила она.
Ольга Дмитриевна нахмурилась, задумалась на минуту и с ходу высказала пару
предложений, которые казались ей дельными.
- Попробуем, - пожав жирными плечами, сказала цыганка, и на этом разговор
закончился - так, по крайней мере, показалось Ольге Дмитриевне.
На следующий день, возвращаясь с работы той же дорогой, она была приятно
удивлена, когда ее вдруг окликнул вчерашний пацан и, стесненно поблагодарив, сунул
ей в ладонь ком мятых бумажек, в котором, как выяснилось впоследствии, была
примерно половина ее месячной зарплаты. Ольга Дмитриевна не стала отказываться: в
конце концов, данные ею советы могли считаться профессиональной консультацией, а
консультации, особенно те, которые приносят клиенту успех, стоят денег.
Еще через неделю цыганка из подземного перехода разыскала ее сама, сразу
предложила денег и попросила о новой консультации. Спустя полтора месяца Ольга
Дмитриевна познакомилась с человеком, которого все вокруг почтительно именовали
цыганским бароном и который, как выяснилось, помимо всего прочего, получал
доходы от деятельности огромной армии профессиональных московских нищих. Так
началась вторая и главная жизнь доктора Вострецовой. Вначале ей платили за каждую
консультацию, но вскоре она начала получать стабильный доход, составлявший
восемь процентов от прибылей барона. Это были очень большие деньги, и Ольга
Дмитриевна впервые в жизни почувствовала себя свободной. Она сменила квартиру,
купила машину и загородный дом, обзавелась бриллиантами и тремя молодыми
любовниками, не оставляя при этом работу врача "скорой помощи", которая служила
неплохим прикрытием ее основной деятельности.
Моральная сторона дела Ольгу Дмитриевну не волновала, Она чувствовала себя
практически неуязвимой. Нищие существовали всегда и будут существовать еще очень
долго после того, как доктор Вострецова отойдет в мир иной. Сделать всех нищих и
убогих полноценными членами общества было так же нереально, как победить все
известные и неизвестные науке болезни. Точно так же, как в медицине, доктор
Вострецова могла лишь облегчить участь своих пациентов, помогая им заработать
побольше с меньшими затратами энергии и времени. Кроме того, обучая столичных
нищебродов азам сценического искусства, она поднимала их культурный уровень и
заставляла их хотя бы отчасти задействовать погруженный в вечную дремоту мозг.
Конечно, методы, которыми люди барона порой превращали людей в
профессиональных нищих, были далеки от идеалов гуманизма, но все это совершенно
не касалось доктора Вострецовой, и изменить что бы то ни было в этой сфере она не
могла бы при всем своем желании. Инвалидов импортировали со всех концов бывшего
Союза, заманивая обещаниями предоставить работу, после чего у них попросту
отбирали документы и под бдительным надзором специально нанятых людей
отправляли на улицы, вокзалы, станции метро и в другие места скопления публики.
Хорошего в этом было мало, но доктор Вострецова была уверена, что облегчает
беднягам жизнь.
К нищим она относилась так, как талантливый режиссер относится к актерам, и
так же, как некоторые чересчур увлеченные своим делом режиссеры, постепенно
перестала видеть в контингенте, с которым работала, живых людей.
Они были для нее инструментами, гончарной глиной, податливым пластилином -
чем угодно, только не самостоятельными носителями разума. Временами Ольге
Дмитриевне казалось, что это не совсем правильный подход, но она отгоняла
тревожные мысли, говоря себе, что объективно действует этим людям во благо, точно
так же, как идет во благо работа усталого хирурга, который вырезает воспалившийся
аппендикс, даже не потрудившись взглянуть больному в лицо и испытывая при этом
столько же эмоций, сколько мясник, разделывающий говяжью тушу.
Правда, в последние дни в непробиваемой броне доктора Вострецовой появилась
небольшая трещинка, которая становилась все шире, грозя превратиться в зияющую
пробоину. Появление этой трещинки было напрямую связано с потерявшим память
парнем, которого его "работодатели" называли Бакланом. В случае с этим человеком
Ольга Дмитриевна действовала автоматически, наиболее простым и эффективным
методом, не успев даже задуматься о том, что она делает.
К ее большому сожалению, после того как дело было сделано, у нее появилось
сколько угодно времени для размышлений, и только ее железный характер, который с
годами стал еще тверже, не позволял ей допускать в сознание такие понятия, как
"убийство" и "похищение". Это был прокол, незначительная ошибка, маленькая
царапина на ее покрытой тремя слоями прозрачного лака, раз и навсегда
законсервированной совести, и она дала себе слово, что больше ничего подобного с
ней не повторится - никогда, ни при каких обстоятельствах.
Выйдя из подъезда, она небрежным жестом уронила окурок под ноги и села на
переднее сиденье поджидавшей ее машины "скорой помощи". Водитель, невысокий
пухлый крепыш с цыганской внешностью и тончайшими усиками, оттенявшими
верхнюю губу, поправил на голове соломенную шляпу и запустил двигатель. Они
работали вместе уже второй год.
Это был человек барона, уверявший, что их совместная работа, хотя и является
дополнительным удобством, просто случайное совпадение. Ольга Дмитриевна, как
всякий разумный человек, верила в совпадения, но не до такой степени.
- Ну что, Иван, - устало сказала она, откидываясь на спинку сиденья и подавляя
желание закурить еще одну сигарету, - домой?
- Домой не получится, Ольга Дмитриевна, - почтительно, но твердо ответил
цыган, включая передачу и мягко трогая "газель" с места.
- Как это - не получится? - искренне удивилась Ольга Дмитриевна. Она была
лицом, приближенным к самому барону, и не привыкла, чтобы мелкая сошка
обсуждала отдаваемые ею распоряжения, пусть даже и высказанные в косвенной
форме. - Что значит - не получится?
- Не получится, Ольга Дмитриевна, - с наигранным сочувствием повторил
цыган, выводя машину на улицу и давая газ. - Я только что получил вызов...
- Со станции? Они что там, совсем обалдели?
Смена кончилась сорок минут назад.
- Гм, - сказал Иван. - Понимаете, это не со станции... Точнее, со станции, но
не с той. Со станции метро "Комсомольская". В общем, со мной связался барон и
велел забрать Баклана.
- На здоровье, - сказала Ольга Дмитриевна. - Останови-ка здесь, я доберусь
домой на троллейбусе.
- Понимаете, Ольга Дмитриевна, - продолжал цыган так, словно не слышал ее
последней реплики, - Баклан как-то странно реагирует на ваш препарат.
То ли препарат бракованный...
- Исключено, - быстро вставила доктор Вострецова.
- ..То ли пациент не совсем обычный, - спокойно, словно его никто не
прерывал, продолжал цыган, - но только доза, которой, по вашим словам, должно
хватать на сутки, держит его в нужном состоянии часа два-три, не больше. Через два
часа он начинает мычать и ворочать головой, а через три уже пытается встать и
отвернуть Марфуше башку. Час назад Марфуша вкатил ему последнюю ампулу.
- Как - последнюю ампулу? - поразилась Ольга Дмитриевна. - Это
невозможно! Он что, торговал ими, этот ваш Марфуша?
- Это же все-таки не героин, - заметил Иван.
- Да вам-то откуда знать! - с досадой сказала Ольга Дмитриевна.
- Как бы то ни было, - продолжал цыган, говоря тем натужно-литературным
языком, каким он всегда общался с доктором Вострецовой, стремясь показать, что и
он не лыком шит, - как бы то ни было, такое "лечение" нам не по карману. Он
зарабатывает меньше, чем мы на него тратим...
- Еще бы! - саркастически вставила Ольга Дмитриевна. - Четыре ампулы в
день! Или ночью вы его тоже колете? У этого парня организм из оружейной стали!
Ты, Иван, на его месте давным-давно бы скончался от паралича сердечной мышцы.
- Может быть, да, а может быть, и нет, - возразил Иван. - Я же говорю: такой
метод лечения нас не устраивает.. Мы связались с тем хирургом, о котором вы
говорили. Он согласен сделать операцию. Не хмурьтесь, Ольга Дмитриевна, это была
ваша идея. Что же теперь хмуриться? Сейчас мы поедем на Каланчевку, заберем
Баклана и отвезем его к вашему доктору.
- Ты отвезешь, - холодно поправила Ольга Дмитриевна.
- Мы отвезем, - спокойно гнул свое цыган. - Дело в том, что от доктора
Кизевича ушел анестезиолог, а проводить ампутацию без анестезии - это, знаете ли,
довольно сложно и небезопасно.
- Ампутацию? - упавшим голосом переспросила Ольга Дмитриевна.
- Конечно ампутацию. А что же еще? Барон настаивает на обеих ногах, хотя одна
обошлась бы дешевле. Он встречался с этим Бакланом, и Баклан повел себя очень
неразумно, так что я понимаю барона... Короче говоря...
- Короче говоря, я отказываюсь в этом участвовать, - резко сказала Ольга
Дмитриевна. Перспектива принять непосредственное участие в осуществлении
собственной, высказанной мимоходом и далеко не самой удачной идеи, ей совсем не
улыбалась. - Останови машину!
Обычно послушный Иван на этот раз только улыбнулся в ответ на приказной тон.
Он включил сирену и увеличил скорость, проталкиваясь через густеющий по мере
приближения к центру транспортный поток.
- Ольга Дмитриевна, - мягко сказал он, не поворачивая головы к доктору
Вострецовой, - вы же не хотите сказать, что выходите из игры?
В течение какого-то краткого промежутка времени Ольга Дмитриевна была
уверена, что сейчас твердо и уверенно скажет: "Да, я выхожу из игры, с меня
довольно. Я сыта по горло вашим бароном". Она даже открыла рот, чтобы произнести
это вслух, но что-то остановило ее. Она вдруг почувствовала себя чем-то наподобие
аптекарских весов, на одной чаше которых был Баклан с его тупым упрямством,
нежеланием сотрудничать и его ногами, без которых он, если задуматься, вполне мог
обойтись, а на другой лежала ее собственная судьба: ее покой, достаток, три молодых
любовника, возможность самовыражения и многое, многое другое, с чем ей наверняка
пришлось бы расстаться, вздумай она выйти из игры. Убить ее конечно не убьют, но
барон мстителен, и он непременно изобретет способ отравить ей жизнь. А ноги
Баклану отрежут все равно - с ней или без нее, безразлично. Ошибка, которую она
поклялась не повторять, просто разрослась, как раковая опухоль, и дала метастазы. С
этим нужно как можно быстрее покончить и спокойно жить дальше привычной,
размеренной и полнокровной жизнью. "Сука, но богатая", - вспомнила она
собственные слова и решила, что так тому и быть.
- Что за чушь ты несешь? - спросила она водителя холодно. - Что это за
выражение: "выйти из игры"? Где ты набрался этой пошлости? Причем здесь какая-то
игра? Я объясняю тебе русским языком, что я не анестезиолог...
Она оборвала свою реплику на полуслове и стала смотреть в окно. "Нашла с кем
разговаривать, - подумала она. - Перед кем оправдываться и кому объяснять... У
него же пять классов образования, он же обыкновенный извозчик и - по
совместительству - погонщик рабов. И теперь я, по крайней мере на время, попала в
число тех, кого он погоняет. Кроме того, он водитель машины "скорой помощи",
работает со мной не первый год и отлично знает, что при необходимости я могла бы
не только дать наркоз, но и оттяпать парню ноги самостоятельно, без посторонней
помощи и в самом лучшем виде".
"Но поговорить с бароном просто необходимо, - решила она. - Что-то мне не
нравятся эти изменения в моем статусе. Кто я ему, черт подери? И пусть уберет от
меня этого дебила с его соломенной шляпой.
Смотреть на него больше не могу..."
Они быстро добрались до Каланчевской площади, но им пришлось минут двадцать
дожидаться, пока работавшая в прямом эфире группа телевизионщиков смотает
наконец свои кабели и уберется. После этого трясущийся Марфуша помог Ивану
загрузить кресло с неподвижным телом Баклана в салон микроавтобуса и вернулся на
свой боевой пост. "Скорая помощь" коротко взвыла сиреной и, сверкая голубой
молнией проблескового маячка, растворилась в густом транспортном потоке,
огибавшем площадь трех вокзалов.
Глава 15
Щадя подвеску своего "лексуса", Уманцев оставил его на стоянке, подсев
пассажиром в машину Манохина. Он старался пореже ездить с Прыщом, особенно за
городом, где тот сразу же принимался играть в пятнашки со смертью. Петра
Николаевича эти игры вгоняли в предынфарктное состояние, что весьма забавляло его
бессердечного партнера, но собственный джип Уманцева уже третий день находился в
ремонте, а ехать к Черемису на созданном для "полетов" приземистом "лексусе" было
смерти подобно: на лесных проселках встречались такие места, где мог пройти далеко
не каждый внедорожник.
Добравшись до места, Петр Николаевич открыл глаза, которые держал крепко
зажмуренными на протяжении всего последнего отрезка пути, и посмотрел на часы.
Все-таки стиль езды Манохина имел свои преимущества: они преодолели расстояние
от офиса до цеха в рекордно короткий срок.
Манохин, как всегда, оставил машину у наружных ворот, и они немного
прогулялись пешком, слушая шорох травы, стрекотание кузнечиков и л
...Закладка в соц.сетях
