Жанр: Боевик
Закон против тебя серия: (комбат)
...- напомнил Комбат. - Без жертв среди мирного
населения.
- Не каркай под руку! - огрызнулся Подберезский и свернул на внезапно
открывшийся по правую руку поросший короткой густой травой кочковатый пустырь.
Посреди пустыря паслась корова, которая уставилась на джип с тупым недоумением.
- Ты еще тут, - сквозь зубы добавил Андрей, далеко объезжая корову.
Машину немилосердно трясло и швыряло на кочках.
Безжалостно убивая подвеску, Подберезский на бешеной скорости описал круг, в
центре которого осталась так ничего и не понявшая корова, и выскочил обратно на
дорогу. Впереди сквозь мягкую синеву сумерек блеснули фары, и он еще немного
увеличил скорость, чтобы встретиться с преследователем там, где тому будет некуда
свернуть.
- Вот и все, парень, - процедил он сквозь зубы. - Если ты не каскадер и не
волшебник, значит, ты у нас в кармане.
Он утопил педаль газа до конца, с острым злорадством наблюдая за тем, как
растерянно виляет по дороге серебристо-серый "гольф", и вдруг увидел то, чего не
заметил раньше.
- А-а-а, черт!!! - в ярости крикнул он и резко вывернул руль.
Вильнув задом и подняв густое облако пыли, юркий "гольф" нырнул в узенький
проулок по правую сторону от машины Подберезского. Для мчавшейся с огромной
скоростью тяжелой "тойоты" радиус поворота был слишком мал, но Подберезский
понял это с большим опозданием. Высокие колеса джипа на мгновение оторвались от
земли, когда Андрей попытался вписаться в крутой поворот, потом "тойота"
подпрыгнула на каком-то бугре, с леденящим душу грохотом зацепилась передним
бампером за кусок двутавровой балки, еще раз тяжело подпрыгнула, словно пытаясь
вытряхнуть из своих пассажиров душу, со страшным треском вломилась в высоченные
запертые ворота углового дома, разнесла их вдребезги, влетела во двор и остановилась,
уперевшись бампером в угол курятника.
- Твою мать, - сказал Подберезский, выключая зажигание.
- Нет, - откликнулся Борис Иванович, осторожно трогая разбитый лоб, - твою.
Он выбрался из машины, оглянулся на сорванные С петель ворота, превратившиеся
в груду переломанных, расщепленных досок, и протяжно присвистнул.
На крыльцо дома, вытирая о пестрый фартук выпачканные мукой руки, выскочила
дородная тетка лет шестидесяти.
- Вы что делаете, ироды? - неожиданно тонким голосом запричитала она. - Вы
что творите, бандюки?! Чертово семя, креста на вас нет! Идиеты!
- Тише, мамаша, - разводя руками, сказал Борис Иванович., - Правда ваша. Что
идиоты, то идиоты.
Подберезский, глубоко вздохнув, молча полез под приборную панель - искать
свалившийся на пол бумажник.
Анна Бакланова вырулила из путаницы узких, стремительно погружавшихся в
темноту проездов и переулков на относительно широкую асфальтированную дорогу,
еще раз посмотрела в зеркало заднего вида и немного перевела дух.
Сердце бешено колотилось у нее в груди. Удары пульса сотрясали все ее тело, по
спине, противно щекоча, сползали струйки холодного пота.
Она старалась пореже смотреть назад, но ее взгляд, как намагниченный, все время
перебегал с одного зеркала на другое. Когда далеко за ее спиной блеснули фары
выехавшего из-за поворота автомобиля, Анна едва сдержала готовый сорваться с губ
крик, но это оказался всего лишь дряхлый грузовик, возвращавшийся в гараж с
поздней халтуры. Темно-синего джипа нигде не было видно, и Анна стала малопомалу
успокаиваться. Ей удалось целой и невредимой вырваться из ловушки, в
которую она загнала себя по собственному почину, и теперь все было позади.
Все ли? Если на джипе с московскими номерами ехали бандиты, то эта история
могла иметь далеко идущие последствия, но здесь, на пустынной, освещенной ярким
светом фонарей улице, думать о последствиях не хотелось. "Какого дьявола, -
мысленно сказала себе Анна. - Черта с два они успели разглядеть номер, да и на что
я им сдалась? Нечего было за ними увязываться - не пришлось бы теперь трястись
как овечий хвост. А ну, спокойно!" - приказала она себе и действительно
успокоилась.
Машина, словно только того и дожидалась, принялась дергаться, несколько раз
чихнула и заглохла.
- Нет, - не в силах поверить в такое предательство, выговорила Анна. - Нет,
Варечка, миленькая, прошу тебя, только не сейчас!
Варечкой она назвала свой "фольксваген" почти сразу, успев поездить на нем
какую-то неделю. У юркого "гольфа" был покладистый веселый нрав, и, несмотря на
свое истинно арийское происхождение, машина действительно напоминала ей
Варечку - работящую и заводную, в любой момент готовую хоть баню топить, хоть
пироги испечь, хоть плясать. В последнее время, впрочем, Варечка стала капризничать
- сказывался возраст, к этому моменту переваливший за полтора десятка лет.
Несколько раз повернув ключ зажигания, Анна поняла, что напрасно сажает
аккумулятор: когда Варечка объявляла забастовку, это было всерьез и надолго.
- Сука! - сказала она и изо всех сил хватила кулаком по ободу рулевого колеса.
Варечка в ответ промолчала, и новая попытка запустить заглохший двигатель ровным
счетом ничего не дала. - Прекрасно! - воскликнула Анна, окончательно убедившись
в тщетности своих усилий. - И что прикажете теперь делать?
Она выключила фары и вышла из машины, в сердцах хлопнув дверцей. Дважды
обойдя упрямую Варечку кругом и от души пнув ее в переднее колесо, Анна подняла
капот, невольно вспомнив многочисленные анекдоты про "новых русских" и их
шестисотые "мерседесы".
При свете уличного фонаря она пошевелила провода и подергала шланги, отлично
сознавая, что только даром теряет время и пачкает руки. Варечка равнодушно стояла у
обочины, и Анне показалось, что на ее жестяной морде застыло выражение тупого
упрямства.
Анна с лязгом захлопнула капот, вернулась на водительское место и еще раз
попыталась завести машину.
Варечка немного поквохтала стартером, но двигатель оставался мертвым, как
кусок гранита. Нужно было искать буксир, но при мысли о множестве связанных с
этим телодвижений Анна ощутила приступ самой настоящей тошноты. Вот если бы
Бакланов был рядом! У него Варечка завелась бы с пол-оборота, поскольку в одном
Михаил был прав: в автомобильных двигателях он действительно разбирался куда
лучше, чем в собственных семейных отношениях.
Ладно, сказала она себе, хватит. Завела свою шарманку... Можно подумать, ты
лучше. Ну-ка, если ты такая умная, попытайся четко и обоснованно, а главное, честно
сформулировать причину, по которой ты ушла от мужа. Ну давай, давай! Не
получается? Тогда вот тебе задачка попроще: какого черта, уйдя от мужа и более или
менее наладив свою жизнь, ты впуталась в эту темную историю с Зойкой? А в том, что
история темная, можно не сомневаться. Иначе откуда могла взяться печать на двери
баклановской квартиры? Да еще эти два мордоворота на московском джипе...
Да нет, сказала она себе, как раз тут причины ясны и понятны. Другое дело, что
любой нормальный человек с в меру развитым инстинктом самосохранения изо всех
сил постарался бы не заметить этих причин и держаться подальше от центра событий.
Значит, я ненормальная, решила она. И Бакланов мне то же самое говорил... Итак,
какие у нас были причины для того, чтобы сунуть голову под топор?
Она рассеянно заперла машину, набросила на плечо ремень сумочки и не спеша
двинулась вдоль обочины.
Тротуара как такового здесь не было, его заменяла узкая тропинка, протоптанная в
траве вдоль покосившихся заборов. Нависавшие над тропинкой кроны деревьев
превращали ее в прохладный тоннель, в котором сейчас было темно, как в угольном
подвале.
"Так о чем это я? - думала Анна, медленно шагая от одного светового круга до
другого и наблюдая за тем, как меняется отбрасываемая ею тень. На середине
расстояния между двумя фонарями тень раздваивалась: один темный силуэт стлался
под ноги спереди, а другой волочился позади. Потом передняя тень начинала бледнеть
и укорачиваться, а задняя, тоже становясь короче, с каждым шагом темнела, набираясь
сил. - Да, - вспомнила Анна, - причины! Причины простые. Зойка - хороший
человек. Без затей и, что называется, без царя в голове, но добрый и честный.
В жизни от нее плохого слова ни про кого не слышала.
А еще она моя.., гм.., ну да, моя родственница. И никто не имел права трогать ее
пальцем. За что? Вот, собственно, и все причины. Только не надо врать, - с
неловкостью подумала она. - Себе самой врать не надо.
Нехорошо это, стыдно, а главное, ни к чему хорошему не приводит. Это уже
проверено и доказано, так что лучше не надо... Есть, точнее, была еще одна причинка,
и причина эта - Бакланов. Бакланов, с его запавшими от усталости, постоянной
тревоги и недоедания глазами, с его замашками провинциального донкихота и
граничащими с полным идиотизмом прямотой и откровенностью. С его беззащитной,
какой-то детской улыбкой и умением так врезать уличному хаму, что у того
моментально пропадает охота геройствовать.
С его странными друзьями, о которых он прожужжал ей все уши, и с его
фотографиями, где изображены увешанные оружием мальчишки, половина которых
осталась там, в пыльных чужих горах, а вторая половина давно вышла из
младенческого возраста и научилась, как в песне, "не умирать, а побеждать"..."
Мысль об армейских фотографиях Бакланова задела какую-то пружинку, заставив
тихонько звякнуть запрятанный где-то на самых задворках памяти сторожевой
колокольчик, но Анна слишком устала и была чересчур встревожена исчезновением
Михаила, чтобы обратить на это внимание. Ей нужно было лишь слегка
сосредоточиться, чтобы в деталях вспомнить опостылевшую фотографию, всегда
стоявшую на книжной полке в их с Баклановым семейном гнездышке. На фотографии
было крупным планом изображено усатое волевое лицо с прищуренными, будто от
яркого солнца, глазами. Это же лицо, только постаревшее на два десятка лет, Анна
пару часов назад видела на лестничной площадке у дверей опечатанной квартиры
Бакланова. Она отчаянно нуждалась в помощи, но именно поэтому ей было не до
старых фотографий, и один из немногих, а может быть, и единственный человек,
который мог ей помочь, был принят ею за врага, за которым она следила и от которого
потом едва сумела скрыться.
Улица как-то незаметно вывела ее на центральный проспект, по которому,
подвывая, проносились полупустые, ярко освещенные изнутри громыхающие коробки
троллейбусов.
Анна дошла до остановки, чувствуя, как гудят от непривычной нагрузки ноги, и
присела на чудом уцелевшую скамейку с изрезанным перочинными ножами сиденьем.
Троллейбус подошел через десять минут, в течение которых она пыталась составить
хоть какой-нибудь план предстоящих действий. Заманчивая мысль о том, чтобы
оставить все как есть и пересидеть месяц-другой где-нибудь у ласкового моря, все
время порхала вокруг, то удаляясь, то принимаясь настойчиво ломиться в сознание,
как перепутавший подъезды ночной гуляка в чужую квартиру.
Анна гнала ее прочь, поскольку просто не видела иного выхода: в конце концов,
печать на двери квартиры Бакланова появилась только после того, как она дала своему
отставному супругу телефон этого скользкого водочного дилера Макарьева. Значит,
подумала она, ход моих мыслей в целом был верным. Вот только не стоило доверять
этого Бакланову, надо было аккуратно, исподволь, окольными путями разобраться в
ситуации самой. А уж потом, когда все стало бы более или менее ясно, привлечь к
этому делу Бакланова с его мгновенной реакцией и атлетической мускулатурой -
пускай бы поразмялся...
"И что теперь? - думала она, трясясь в полупустом троллейбусе по вымершим
улицам города. - А теперь все испорчено к чертям. Макарьев наверняка уже
настороже. И вообще, если у Бакланова хватило ума представиться, прежде чем дать
этому типу по морде, тот наверняка догадался, кто вывел на него этого погромщика. А
это, между прочим, наводит на неприятные размышления. Как бы мне не застать у
себя дома гостей... Ну нет, - подумала она, - это вряд ли.
Не мог Бакланов свалять такого дурака. Какой ему смысл представляться и сдавать
тем самым и себя, и меня? Ведь наверняка дело у них не ограничилось одними
разговорами. Конечно, если Макарьев понесет свою битую рожу в милицию, моего
Бакланова вычислят в два счета, а вслед за ним и меня, но в милицию этот старый
жулик не пойдет. А вот я, пожалуй, пойду, но только после того, как позвоню
Макарьеву. Повод у меня есть: деловые интересы, новая партия товара и тому
подобная чепуха. Здравствуйте, вы меня помните? Да, та самая... И - осторожненько,
по чуть-чуть... Не пришлось бы только в постель к нему лезть.
Надо будет - полезешь, - жестко сказала она себе. - Правда, ты уже забыла, как
это делается, но ради такого случая вспомнишь. А ради какого, собственно, случая? А
ради того, чтобы вытащить Бакланова, если он жив, и после, когда все закончится, еще
раз спокойно обо всем поговорить и, может быть, попытаться склеить разбитый
кувшин. Ты ведь этого хочешь?" - спросила она себя. , Потом она вспомнила о Зойке
и устыдилась собственных мыслей, от которых давно забытым теплом вдруг налился
низ живота. Ишь, раздухарилась, старая вешалка, подумала она и заставила себя
подумать о деле.
Думать о деле было тяжело - во-первых, не хватало информации, а во-вторых,
она была всего-навсего женщиной, которой едва-едва удавалось тянуть на своих
хрупких плечах бизнес - пусть маленький, смешной, но свой собственный. Она
умела разговаривать с оптовиками и находить относительно безопасные проходы в
минных полях меняющихся каждые полгода налоговых законодательств и правил
торговли, малой кровью преодолевая нагромождения бюрократических рогаток, на
которых полегло не одно поколение предпринимателей. Она могла договориться с
мордатыми представителями "крыши" и в течение нескольких минут поставить на
место зарвавшуюся девчонку-продавщицу, решившую, что все содержимое
коммерческой палатки отдано ей в безраздельное владение и пристрастившуюся к
мелкому воровству. Она была, наверное, неплохим предпринимателем, но кем она
наверняка не являлась, так это частным детективом, и теперь, столкнувшись с
бесследным исчезновением двоих близких ей людей, ощущала себя крайне неуютно.
Она все-таки решила поутру первым делом обратиться в милицию. "В конце концов,
- подумала она, - очень может оказаться, что я все усложняю. Бакланов мог просто
сдуру сломать этому Макарьеву какую-нибудь конечность и сесть в КПЗ, отсюда и
опечатанная дверь.
Погоди, - сказала она себе, - все не так просто. А как же Зойка? И что делать с
этим странным московским джипом? Этим-то что понадобилось от Бакланова?
Возможно, он и в КПЗ, но перед тем, как туда сесть, он, похоже, успел сунуть палку в
осиное гнездо и хорошенько ею пошуровать.
Как же быть?"
Так ничего и не решив, она добралась до дома, привяла душ, съела поздний ужин,
наплевав на строгую диету, и легла спать. Сон долго не шел к ней, несмотря на
усталость, глаза горели, словно в них насыпали по пригоршне горячего песка, но ни в
какую не желали закрываться. Она лежала, глядя в потолок, на котором отражался
косой четырехугольник света, отбрасываемого уличным фонарем, и вспоминала
первый год своей жизни с Баклановым, - тот счастливый год, когда любовь еще была
сильнее быта и горизонты казались безоблачными. Потом она обнаружила, что плачет,
обозвала себя сопливой дурой, сердито вытерла слезы о подушку, перевернула
подушку другой стороной, свернулась калачиком и крепко зажмурила глаза.
Постепенно ее дыхание стало ровным, и она провалилась в тяжелый сон без
сновидений.
Уже под утро ей ни с того ни с сего приснилась Варечка со снятыми колесами,
сиротливо поднятым капотом, выпотрошенными внутренностями и варварски
взломанными при помощи монтировки дверцами. Лобовое и заднее стекла тоже были
сняты, черные ленты резиновых прокладок неряшливо болтались в оголенных
оконных проемах, а по пыльной серебристо-серой крыше бродил, постукивая клювом,
нахальный воробей с нехорошими, отливающими красным глазами.
Во сне Анна твердо знала, что этот воробей - кровососущий оборотень, коварный
и подлый монстр, убивший ее Варечку, чтобы помешать ей в поисках Бакланова и
Зойки. "Пошел вон, мерзавец! - закричала она на воробья. - Кыш!" Воробей в ответ
утробно зарычал, издал оглушительное шипение и вдруг бросился на нее, разинув
клюв и часто-часто лязгая неизвестно откуда появившимися стальными зубами.
Она проснулась, обливаясь холодным потом, не уверенная в том, что дело
обошлось без истошного вопля. В комнате было совсем светло, прямо под окном
шипел сжатым воздухом компрессор и дробно лязгал отбойный молоток. Там опять
зачем-то ломали недавно проложенный асфальт.
Анна провела дрожащей рукой по влажному лбу, убирая испарину, и посмотрела
на часы. Было уже начало девятого. Не вставая с постели, она сняла телефонную
трубку и по памяти набрала номер домашнего телефона Макарьева. В трубке загудело,
щелкнуло и послышался характерный мелодичный сигнал, означавший, что на том
конце провода сработал автоматический определитель номера. Анна обругала себя
набитой дурой, но отступать было поздно, и она стала ждать, считая гудки. В конце
концов связь автоматически прервалась, и она повесила трубку, так и не поняв, не
было Макарьева дома или он просто не захотел ей ответить.
"Позже позвоню из автомата", - решила она и отбросила одеяло. Через полчаса
Анна Бакланова уже ехала на такси в райотдел милиции, чтобы узнать о судьбе своего
бывшего мужа.
Глава 8
Борис Иванович загнал на место последний гвоздь и отложил в сторону тяжелый
молоток с покрытой ярко-рыжей ржавчиной головкой и длинной, гладкой от частых
прикосновений мозолистых ладоней березовой рукояткой.
Комбат огляделся и собрал с десяток разбросанных вокруг гвоздей. Гвозди были
под стать молотку - длиннющие, толстые, квадратные в сечении, кованные вручную
и тоже ржавые. Весь инструмент в хозяйстве тетки Марьяны был в той или иной
степени тронут ржавчиной, поскольку хозяйка овдовела уже десять лет назад.
Исключение составляла разве что щербатая ручная ножовка, которой тетка Марьяна
кое-как пилила дрова, да небольшой колун, которым она же эти дрова колола.
- Как думаешь, Андрюха, - спросил Борис Иванович, окидывая критическим
взором лежавшую перед ним на поросшей кучерявой травой земле подворья
тщательно отреставрированную створку ворот, - будет эта хреновина фурычить или
нет?
- А я почем знаю? - пропыхтел Подберезский, намертво затягивая взятым из
багажника "тойоты" торцовым ключом ржавые болты, которыми крепилась массивная
щеколда. - Я, Иваныч, по этому делу не специалист.
- Правильно, - проворчал Комбат, - когда сломать надо, специалистов хоть
отбавляй. Ну, ты готов?
Давай берись.
Вдвоем они подняли и поставили вертикально на нижнее ребро тяжеленную
створку. Створка выглядело странно: из-за того, что часть досок была заменена на
новые, свежеоструганные, а часть осталась серой, потемневшей от времени и
непогоды, ворота отдаленно напоминали зебру в представлении художника-кубиста.
Тетка Марьяна вышла на крыльцо и всплеснула руками.
- Ой, да что ж вы делаете-то? Бросьте вы ее, заразу неподъемную, я сейчас
мужиков кликну...
- Ха, - сказал Борис Иванович.
- Хо, - поддержал его Подберезский и тихонечко добавил:
- Гляди, Иваныч, как бы штаны не лопнули.
- За своими следи, - проворчал Комбат и скомандовал:
- Взяли!
Со стороны могло показаться, что они навесили тяжелую створку на вбитые в
огромные дубовые столбы ржавые крюки легко, словно играючи, и только
Подберезский слышал, как Борис Иванович пробормотал себе под нос:
- Да, старость - не радость.
- Ха, - ответил на это Подберезский.
- Хо, - вторил Комбат. - Какой дурак придумал делать ворота с двумя
створками? - добавил он, немного подумав.
Под неискренние причитания тетки Марьяны они навесили вторую створку ворот
и на пробу закрыли их. Конструкция "фурычила" вполне исправно, и даже
привинченная неопытным в такого рода делах Подберезским щеколда
функционировала как надо.
- Вот это мужики, - скрестив на животе под передником руки, сказала тетка
Марьяна. - Любо-дорого глянуть. С вечера гуляют, да так, что ворота в щепки, а
утром ни свет ни заря у них уж новые готовы - чтобы, значит, к вечеру было чего
ломать...
Подберезский фыркнул, а Комбат пристыженно полез пятерней в затылок.
- Мы же не нарочно, - покаянно сказал он.
- А я разве что говорю? - ответила тетка Марьяна. - Я говорю, любо-дорого
глянуть. Теперь таких мужиков небось и не делают. Эх, мне бы годков тридцать
долой...
- Так уж и тридцать, - хищно растопырив усы, промурлыкал Борис Иванович.
Тетка Марьяна засмущалась и махнула на него рукой.
- Завтракать идите, работники, - позвала она. - Стынет все.
Было начало девятого утра, и упорно карабкавшееся в зенит солнце припекало все
ощутимее. Они поплескались у кадки с дождевой водой, смывая с себя трудовой пот, и
вошли в прохладные сени. Из кухни тянуло такими запахами, что давно привыкшие к
холостяцкой кухне желудки квартирантов тетки Марьяны принялись выводить
длинные рулады, которые были слышны даже во дворе.
- М-м-м-м, - сказал Борис Иванович. - М-м-мм! Ну, Марьяна Егоровна, ну,
искусница!
- Василиса Премудрая, - поддакнул Подберезский, плотоядно облизываясь.
- Да нуте вас, - отмахнулась тетка Марьяна. - С четырех утра работавши,
небось и лошадиному мослу будешь рад.
- Ну вот, - спустя минуту сказал Комбат, сноровисто орудуя вилкой, - а ты
говоришь, гостиница.
- Ммм-угу, - с набитым ртом отозвался Подберезский, усиленно кивая головой.
Он проглотил кусок и добавил:
- Не было бы счастья, да несчастье помогло.
- И то верно, - сказала тетка Марьяна. Она сидела напротив и, подперев щеку
кулаком, смотрела, как едят мужчины. - И мне с вами веселее. Не пойму я чего-то, -
продолжала она с простодушной хитринкой, - вы бандиты или как? Вроде ладные
мужики, справные, мастеровые, а ездите на этой.., на "чипе".
- На джипе, - рассеянно поправил Подберезский. - Джип, Егоровна, просто
очень хорошая машина. Ты подумай, что было бы, если бы я таким манером к тебе в
ворота на "Жигулях" въехал. Ни машины, ни ворот, ни квартирантов...
- Врешь, - заметил Комбат. - Ворота бы остались.
- Вот разве что... Так что, Марьяна Егоровна, на джипах не только бандиты ездят.
- Вон как... - с непонятной интонацией протянула хозяйка. - Так они
подешевели, что ли, джипы эти ваши?
Подберезский поперхнулся и опустил глаза, чтобы не видеть застиранного до
полной ветхости платья тетки Марьяны.
- Нет, - сказал он, - не подешевели. Только я, Егоровна, все равно не вор.
Правда. Да вот хоть у Иваныча спросите...
- Не вор, и ладно, - закрыла тему тетка Марьяна. - Да я и сама вижу, чего мне
еще кого-то спрашивать. А вы кто же будете, - с заново разгоревшимся
любопытством спросила она, - отец с сыном или просто знакомые?
- Воевали вместе, - ответил Андрей. - Иваныч батальоном командовал, а я под
его началом от рядового салажонка до сержанта дослужился. Если бы не он, от меня
бы уже только оградка осталась...
- А где воевали-то? Или секрет?
- В Афганистане, - коротко ответил Подберезский и уткнулся в тарелку,
закрывая тему.
Но тетке Марьяне, оказывается, еще было что сказать.
- Сын у меня там остался, - негромко проговорила она. - Не попался ему,
видать, такой командир, как твой Иванович.
Мужчины разом положили вилки. Подберезский перестал жевать.
- Вечная память, - помолчав, сказал Комбат.
- А сюда зачем пожаловали? - прерывая неловкую паузу, спросила тетка
Марьяна. Подберезский посмотрел на нее с некоторой опаской, но глаза тетки
Марьяны были сухими - видимо, она уже выплакала все, что могла, и смирилась с
потерей.
- По делам, - сказал Андрей. - Да еще друг у нас здесь. Хотели его навестить,
да вот не вышло...
- Что так?
Подберезский переглянулся с Комбатом. Борис Иванович едва заметно пожал
плечами, предоставляя ему право выбора.
- Пропал он, Марьяна Егоровна, - после недолгой паузы сказал Подберезский.
- Нет его, и квартира опечатана.
- Кстати, - сказал Комбат, глядя на часы, - не пора ли нам?..
- Не в милицию, часом? - осведомилась тетка Марьяна.
- В нее, родимую.
- Пустое, - уверенно сказала хозяйка. - У нас в городе народу пропало,
страшно сказать сколько.
И ни одного не нашли. Ни живого, ни мертвого. Вон, у Степановны полгода как
зять пропал, а милиция только руками разводит.
- Гм, - сказал Борис Иванович. - Ну, все равно.
Попытка - не пытка, спрос - не беда.
- За спрос не бьют в нос, - блеснул эрудицией Подберезский.
- Это уж где как, - немного остудила его пыл тетка Марьяна. - У нас,
сказывают, бывает и по-другому.
- Да, - медленно кивнул Борис Иванович, - это мы заметили. Только до наших
с Андрюхой носов еще дотянуться надо.
В райотделе царило деловитое утреннее оживление, которому оставалось всего
ничего, чтобы превратиться в настоящую суету. Вежливый Подберезский осведомился
у сменившегося дежурного, на месте ли старший лейтенант Чудаков ("Мудаков", -
отвернувшись в сторону, проворчал Комбат). Получив в ответ туманное "вроде бы", он
рассыпался в благодарностях и вместе с Борисом Ивановичем устремился к лестнице.
На лестнице со страшной силой пахло табачным дымом, между этажами
кучковались, усиленно загрязняя и без того густую, как гороховый суп, атмосферу,
сотрудники в погонах и без. По коридору второго этажа сновали взад и вперед
озабоченные люди с картонными папками, где-то неровно, с мучительными паузами
стучала пишущая машинка, на которой кто-то упражнялся двумя пальцами, за одной
из обитых темно-синим дерматином дверей слезливо орали, не то признаваясь в
каких-то тяжких преступлениях, не то, наоборот, отрицая свою вину. Вдоль стен
стояли деревянные кресла с откидными сиденьями, связанные продольными рейками
по четыре, как в кинотеатре.
На некоторых креслах сидели изнывающие от казенной скуки, бледные от
тревожных предчувствий свидетели и потерпевшие, многие из которых выглядели как
самые настоящие головорезы с тридцатилетним стажем отсидок. Здесь тошнотворно
воняло лизолом, и откуда-то из дальнего конца коридора доносились громыхание
жестяног
...Закладка в соц.сетях
