Жанр: Боевик
Кроссворд для слепого серия: (слепой 20)
... все так, что выглядит написанное как чистая правда, как исповедь. Вы же знаете не
хуже меня, правда, всегда в деталях, в интонациях, в маленьких штрихах. Вот дети, в отличие
от взрослых, воспринимают мир иначе: они запоминают не общее, не праздник, не количество
демонстрантов, колонн, надписи на транспарантах, а какие-то совершенно другие вещи,
маленькие и незначительные для взрослых, а для ребенка невероятно выразительные и важные.
- Ну вот ты опять бросился в теорию. Знаю я о деталях. Детали, - генерал поднял
палец, - это всегда подсказка, путь к постижению истины.
- О, - улыбнулся Глеб, - вы заговорили как поэт.
- Какой к черту поэт, я пять слов зарифмовать не могу, для меня стихосложение хуже
высшей математики.
- Вот в том-то и дело, надо искать детали. Будут детали, будут подсказки, и дело станет
прозрачным, ясным, как вода в стакане без узоров. Здесь все как вот в этой чашке: пар, аромат и
черный непрозрачный напиток. Дна не видно, виден лишь объем чашки.
- Хорошо, - сказал генерал, отставляя чашку и глядя на дно, словно там была
подсказка, - давай расстанемся до завтра. На пейджер сброшу тебе время, встретимся во
дворе.
Глеб кивнул.
Генерал аккуратнейшим образом, после того как Глеб отсканировал нужные ему
материалы, все сложил, расправил тесемки и, перевязав папки, спрятал их в портфель.
- Я бы вас проводил.
- Не надо, - учтиво предупредил Федор Филиппович, - я не такой древний, спущусь и
сам доберусь до машины, не волнуйся.
Потапчук неторопливо оделся, подхватил портфель, зонт. Глеб открыл дверь, генерал
кивнул на прощание и пошел по лестнице к выходу.
Глеб сел к экрану компьютера и принялся рассматривать отсканированные снимки.
Сбросил все на диск, спрятал его, стер снимки из памяти компьютера и, накинув серую куртку,
тоже пошел на улицу.
Через пятьдесят минут он уже подъезжал к загородному дому. На заднем сиденье лежал
букет цветов, большой и пышный. Цветы были подобраны очень изящно, хотя на первый взгляд
букет выглядел бесформенным.
ГЛАВА 15
В семь утра пейджер принес Сиверову сообщение, что генерал Потапчук ждет его в девять
тридцать.
В девять двадцать пять серебристый "БМВ" остановился в соседнем дворе, а через пять
минут Глеб уже стоял возле нужного подъезда. На нем была серая куртка, берет, черные
джинсы, кроссовки, на куртке темнели капельки дождя. Потапчук был в плаще и кепке.
Они не поздоровались за руку, как всегда при встрече, а лишь кивнули друг другу.
- Пойдем, - сказал генерал, открывая дверь подъезда. Потапчук шел впереди, Глеб
следовал за ним.
На площадке они остановились. Федор Филиппович абсолютно спокойно сорвал с двери
бумажки с печатями, открыл дверь и вошел в квартиру.
- Какой неприятный запах!
- Да, воздух застоялся, - произнес Глеб, извлекая из кармана куртки бумажный
конверт, натягивая на руки тонкие прозрачные перчатки.
Потапчук посмотрел на него с удивлением, даже брови над серыми глазами
приподнялись.
- Что это ты, словно вор?
- Ничего, - ответил Сиверов, - не люблю оставлять следов. Вы присядьте, Федор
Филиппович, Сколько у нас времени?
- Сколько тебе надо, столько и есть.
- Надеюсь, сюда никто не придет?
- Если и придут, то я никого не пущу, - сказал генерал с улыбкой.
Глеб начал осмотр квартиры. Он действовал методично и очень профессионально, генерал
догадался, его агент по кличке Слепой работает не наугад, а целенаправленно. Он не выдвигал
мелкие ящички, не рылся на стеллажах, а открывал лишь шкафы, заглядывал на антресоли,
взбираясь на стремянке на последнюю ступеньку, смотрел на шкафах, под диванами, под
креслами, кроватями, даже вышел на балкон.
- Где камеры?
- Камеры пришлось отдать, одну и вторую. Камеры - собственность телеканала.
- А где личная камера Макса Фурье?
- Тоже отдана.
- Понятно. Последнюю кассету из камеры француза достали?
Генерал Потапчук задумался, вытащил трубку мобильного телефона и быстро набрал
номер.
- Потапчук говорит, - произнес он в трубку, - подполковника Григорьева мне.
- ...
- Ага, добрый день. Меня интересует вот что: кассеты, отснятые Максом Фурье, где?
- У нас.
- Очень хорошо. К двенадцати ноль-ноль их копии должны быть у меня. Я сейчас
отправлю в МУР водителя. Вы меня поняли?
- ...
- Мой водитель подъедет, он представится, покажет документы. Записи нужны мне.
- ...
- Кассеты будут, - сказал генерал после того, как позвонил своему водителю и черная
"Волга" покинула двор.
Глеб осматривал квартиру не более получаса, затем сел в кресло, достал из кармана
сигареты, вытряхнул из пачки одну и предложил генералу:
- Закурим, Федор Филиппович?
- Ты соблазнитель, Глеб. Только ты мне расскажи, что ты так упорно искал. Вещь эта,
судя по всему, не маленькая.
- Не маленькая, где-то семьдесят на восемьдесят сантиметров.
- Чемодан или сумка?
- Мимо, Федор Филиппович.
- Что же тогда?
- Сегодня вечером я вам скажу. Надеюсь, вы меня проведаете часиков в девять?
- Будет сделано, - угодливо и почти подобострастно сказал генерал. Глеб понял, что
генерал ФСБ Федор Филиппович подшучивает.
И в тон ему Глеб сказал:
- Кофе будет свежий и непременно горячий.
- Идет, - ответил Потапчук.
Они выкурили по сигарете, стряхивая пепел в пустую пачку. Глеб сидел в перчатках. Он
снял их лишь на лестничной площадке.
- Вас подвезти, Федор Филиппович?
- Буду признателен.
На этот раз Потапчук изменил своей привычке, на заднее сиденье садиться не стал, а
устроился рядом с Глебом.
- Музыку? - спросил Сиверов, прикоснувшись к клавише лазерного проигрывателя.
- Уволь, не хочу.
- Больше предложить нечего. А может, все-таки с музыкой помчимся?
- Ладно, валяй, с тобой легче согласиться, чем отказывать.
- Вот это мне нравится, - Глеб вдавил клавишу, зазвучала негромкая музыка.
- Труба, что ли? - предположил Потапчук.
- Нет, не труба, а саксофон.
- Саксофон, труба, какая разница?
- И пулемет, и винтовка убивают, а разница между ними, Федор Филиппович, огромная.
- Ой ли? Убитому разницы нет, из чего бы его ни пристрелили.
Глеб довез Потапчука до конторы, даже не довез, а домчал. Но к служебному входу
подъезжать не стал, затормозил прямо у парадного.
- Все, до встречи, - произнес Потапчук, выбираясь из машины.
Он не успел сделать и десяти шагов, как автомобиля Глеба уже не было.
"Летает как бешеный. Не хотелось бы мне, чтобы Глеб работал у меня водителем, с ним
до инфаркта один шаг", - беззлобно подумал генерал, показывая свое удостоверение
дежурному.
Он прошел в кабинет. Помощник улыбнулся на приветствие Потапчука, вскочил из-за
стола и включил мышкой экран компьютера.
- Вас спрашивал генерал-лейтенант...
- Знаю какой, - не дослушав, обронил Потапчук. - Когда?
- Как только появитесь.
- Хорошо, дорогой, - абсолютно неофициальным тоном произнес Потапчук, заходя в
свой кабинет.
Через две минуты с кожаной папкой в руках и хмурым, сосредоточенным лицом он
проходил через приемную. Федор Филиппович наперед знал все, что ему скажет
генерал-лейтенант Огурцов: тот будет нервничать, требовать результаты. Так оно и получилось.
Не успел Федор Филиппович переступить порог кабинета своего шефа, как тот поднялся из-за
стола. На заместителе директора ФСБ была белая рубашка, галстук в тон пиджака. Бесцветные
брови сведены к переносице. Под бровями зловеще сверкали глаза.
- Ну, Федор Филиппович, присаживайтесь, - с ходу, даже не поздоровавшись, начал
Огурцов.
Потапчук сел, положил перед собой папку, извлек из кармана пиджака авторучку и
посмотрел на шефа.
- Чем порадуете? Я вас с утра разыскивал. На шестнадцать ноль-ноль у меня назначена
пресс-конференция. Естественно, меня станут теребить.
- Результатов пока нет, - коротко доложил Потапчук.
- Как это нет? Чем же вы занимаетесь и ваши люди? Нам нужен результат, -
генерал-лейтенант принялся рассуждать о долге, чести и тому подобной дребедени, от которой
у Потапчука завяли уши и, как ему показалось, начал даже поднывать только недавно
вылеченный Яковом Наумовичем Кучером зуб.
"Ну когда же ты в конце концов угомонишься? И откуда в тебе столько энергии?
Говорить можешь целых двадцать четыре часа в сутки!"
- Вы меня слушаете?
- Да-да, конечно! - промолвил генерал Потапчук.
- Вы записывайте все, что я вам говорю.
- Пока на память не жалуюсь.
- Нет, вы все-таки записывайте, - и генерал-лейтенант Огурцов принялся по пунктам
задавать вопросы.
Через тридцать минут зазвенел телефон, и генерал-лейтенант схватил трубку.
- Можете быть свободны, - бросил он Потапчуку.
Звонил директор, это Потапчук понял по телефонному аппарату, трубку которого
подобострастно прижимал к уху генерал-лейтенант Огурцов.
"Как вы мне все хуже горькой редьки надоели! Ну какой я тебе могу дать результат? Вся
надежда на Слепого, он может дать результат. Но с результатом я пойду не к тебе, дорогой ты
мой генерал-лейтенант, а пойду прямо к директору и буду разговаривать с ним."
Потапчук закрылся у себя в кабинете, попросил помощника принести кофе и
строго-настрого приказал, чтобы его ни с кем не соединяли и никого к нему в кабинет не
пускали.
Глеб без труда отыскал нужный дом, Он припарковал свой серебристый "БМВ" рядом с
"жигулями" и "москвичом". В этом доме, судя по машинам, жили люди небогатые,
престижных иномарок во дворе не было. Он поднялся на третий этаж, остановился перед
квартирой № 27 и позвонил. Он держал палец на кнопке недолго.
- Кто там? - раздался из-за двери голос.
Глеб улыбнулся так, как улыбался лишь женщинам - чуть-чуть застенчиво, но в то же
время открыто и искренне.
И дверь, словно бы от его улыбки, открылась. За дверью стояла девушка лет семнадцати.
- Добрый день, - произнес Глеб.
Девушка смутилась. Вроде бы мужчина обыкновенный, но было в нем что-то такое,
отчего румянец выступил на щеках у девушки в коротких джинсовых шортах.
- Вам кого? - с придыханием произнесла она и прижалась к стене, приглашая Глеба
войти.
- Погодите, погодите, - произнес Сиверов, - может, я ошибся номером, а вы сразу так
смело приглашает меня войти?
- Ой, извините, я даже не спросила, кто вы и к кому.
- Мне нужна Свиридова Клавдия Леонидовна.
- Ах, вам нужна мама! Ее нет, она в магазин вышла.
Глеб втянул воздух:
- У вас чем-то вкусным пахнет.
- Да, - кивнула девушка, - мама меня попросила присмотреть, картошка тушится, -
она сказала о картошке так, словно там, в маленькой кухоньке, готовилось какое-то
невероятное экзотическое блюдо, достойного того, чтобы быть поданным к королевскому
столу.
- Жаль, - сказал Глеб.
- Вы по какому вопросу?
- Просто так, поручение к ней одно есть.
- Проходите, она скоро придет.
Глеб вошел в зал. Девушка бросилась убирать с дивана разбросанную одежду: халат,
бейсболку, белье. Давно Глеб не бывал в квартирах, таких, как эта. Он безошибочно понял, и,
наверное, только идиот не догадался бы, что женщина с дочкой живут одни.
- А вас как зовут? - на "вы" обратился к девушке Глеб.
- Я Светлана.
- А я Федор.
- Какое у вас, Федор, дело? - Светлане перед Глебом было не совсем удобно, словно
она в своих легкомысленных шортах вошла в театр или в музей, хотя смотрел мужчина на нее
абсолютно спокойно. И возможно, от этого спокойствия румянец то и дело приливал к щекам
Светланы. Она уселась на край дивана, забросила ногу за ногу, затем тотчас сменила позу.
- Послушай, Светлана, - вдруг перешел на "ты" Глеб, подался немного вперед, - ты
ведь с мамой была?
- Где? - спросила Светлана.
- Тогда, когда приехал Сергей Максимов со своим приятелем - французом?
- Вы журналист, что ли?
- Можно сказать, что журналист. Мы с Сергеем дружили, работали когда-то вместе. Я
узнал, что случилось, и расстроился, словно потерял родного брата.
- Да, это ужасно. Там было столько крови, столько крови, ужас какой-то! Я таких
кошмаров даже в кино не видела!
- Ладно, Светлана, не думай об этом. Вспомни хорошенько, что ты видела в квартире?
- Когда?
- Не в тот момент, когда вы с мамой пришли, а в первый раз?
- В первый раз? - Светлана задумалась. - Что мы могли видеть? Мы принесли еду,
мама поставила меня к плите - разогревать, затем я мыла окна, а мама продолжала готовить.
- Вещи какие-нибудь ты помнишь?
- В смысле?
- С какими вещами в руках вошли в квартиру Сергей и француз?
- Вещи... вещи... Чемоданы были, сумка, какая-то картина, завернутая в кроссворд, я
первый раз такой большой кроссворд увидела...
- Картина точно была?
- Ну да, - произнесла девушка. - Абсолютно точно, картина была, шпагатом таким
серым перевязана. Плакат еще кое-где был скотчем заклеен.
- Естественно, какая картина, ты не видела?
- Нет. Как же я могла увидеть, если она была завернута?
- Понятно, - произнес Глеб. - Ужасно все это.
- И не говорите. Я с французом поближе хотела познакомиться, он симпатичный, мне
такие нравятся.
- Ух ты! - хмыкнул Глеб.
- Да. А что, я уже взрослая девушка. А потом... ужас... даже вспоминать не хочу.
- Ну и не надо, не вспоминай. Мама тоже картину видела?
- По-моему, да.
- А почему вы не сказали следователю, что видели картину?
- Разве мама не сказала? У меня про картину никто и не спрашивал, вот я и не сказала. А
вы откуда знаете, что картина была? - немного подозрительно взглянула на Глеба Светлана,
но тут же расхохоталась. - Извините, пожалуйста.
- Что уж тут извиняться. Откуда я о картине знаю? Я в тот момент на вокзале был с
Максом, но к Сержу не поехал, у меня была своя машина.
- Серебристая, что во дворе стоит?
- Да, это мое авто.
- Хорошая тачка, мне такие нравятся: клевая.
- Обыкновенная машина, добитая уже, ей четыре года.
- Почти что новье.
- Какое там новье! Менять пора.
- А вы, Федор, считаете, мы должны сказать следователю, что картину видели?
- Можете и не говорить, какая разница, была картина или нет. Вы мне сказали, этого и
достаточно.
- Вы из милиции? Хотя на...
- Мента? - вставил Глеб.
- Ага. На мента вы не очень похожи.
- А на кого похож?
Девушка пожала плечами. Глеб заметил, что лифчика на ней нет и что она вполне
ощущает свою женскую привлекательность и умеет ею пользоваться.
В двери щелкнул замок. Светлана тут же переменила позу, положила руки на колени.
- Вот и мама пришла.
Глеб поднялся со своего места, поднялась и Светлана. Он увидел женщину с довольно
объемным и увесистым пакетом в руке.
- Здравствуйте, - немного испуганно произнесла Клавдия.
- Здравствуйте, Клавдия Леонидовна. Меня зовут Федор, фамилия Молчанов. Вы
извините меня велико душно, что я без звонка заглянул.
- Мама, это друг Сергея Максимова.
- Вы друг Сергея? - лицо женщины изменилось, и вместо испуга на нем появилось
грустное, смешанное с досадой выражение. - Вы из милиции, что ли?
- Нет, я журналист.
- Журналист... Они тоже приходили. А что я им могла рассказать?
- Мне уже все Светлана рассказала.
- Светлана? Что ты рассказала?
- Про то, мама, что была какая-то картина, шпагатом перевязанная, скотчем
заклеенная... Ты же ее сама еще в шкаф поставила.
- А, да, конечно же была. Может, она и сейчас в шкафу стоит, - махнула рукой
женщина. - Ты бы хоть гостю чаю предложила.
- Ой, извините, забыла. Я растерялась.
- Нет, не надо никаких церемоний. Я пришел сказать вам спасибо.
- За что спасибо? Какое еще спасибо?
- За то, что другу моему помогали, Клавдия Леонидовна. И тебе, Светлана, спасибо, что
окна ему помыла.
- Лучше и не напоминайте. Давайте чаю выпьем. А может, вы кофе хотите?
- От кофе я не отказался бы.
- Только у нас растворимый, я вам сама сделаю. Вы с сахаром или без?
- Без, - в тон девушке ответил Глеб.
Через пять минут они уже пили кофе прямо в зале и беседовали, в общем-то, ни о чем.
Глеб рассказывал женщинам о своем "друге", о том, что в последнее время виделись они
довольно редко, лишь иногда пересекались их пути по работе. А вот раньше они были
неразлучными и даже в горы отдыхать ездили вместе.
- Вы за границей бывали? - спросила Светлана.
- Бывал.
- В каких странах?
- Как сказать... Много где - и во Франции, и в Германии, и в Бельгии, и в Голландии, и
в Испании. Даже в Африке был.
- В Африке? - воскликнула Светлана. - И слонов видели?
- Видел. Но для того, чтобы их увидеть, необязательно в Африку летать, пошел в
зоопарк и любуйся.
- Вы в каком журнале работаете? Или как Сергей, на телевидении?
- Вы угадали, в журнале, но только в музыкальном.
- В музыкальном журнале? Так вы что, и артистов лично знаете?
- Ясное дело, знаю.
- Со многими знакомы?
- Как же по-другому? - искренне удивился Сиверов, изогнув левую бровь. - С очень
многими.
- И Лагутенко знаете? И Децила?
- Кого-кого?
- Децила.
- А, этого... нет, лично с ним не знаком. Понимаешь, Света, мы по возрасту слишком
разные. Тебе сколько лет, шестнадцать? А мне, извини, побольше. Так что с Децилом я лично
не знаком.
- А с кем вы знакомы, ну... из таких, из наших?
- С Шевчуком, с Макаревичем.
- Они же совсем старые.
- Ну что поделаешь, возраст, - тихо и скромно произнес Глеб.
- Светка, перестань приставать к Федору! Извините, как вас по отчеству?
- Можете называть просто Федором, я не люблю, когда ко мне по отчеству обращаются,
старым себя начинаю ощущать.
- Вот видишь, мама, - воскликнула Света, - я же тебе говорила, на Западе все безо
всяких отчеств друг к другу обращаются. А ты мне: "К старшим по имени-отчеству."
- Правильно твоя мама говорит. Это у них так принято, а у нас другое воспитание,
культура иная. То, что хорошо для них, у нас не всегда проходит. И наоборот, для нас что-то
хорошо и обычно, а для американца неприемлемо.
- Вы и в Америке были?
- Был и в Америке.
- Как вам интересно! А у меня никаких интересов. Школа, школа, вот сейчас -
институт, и никакой жизни.
- Успокойся, наживешься еще. Вы, Федор, не обращайте внимания на мою дочь, она,
сколько знаю ее, всегда такая бесцеремонная, лезет ко всем, пристает.
- Нормальная она у вас девушка, милая, вполне ответственная.
- Перестаньте, перехвалите. Ой, картошка! - вдруг всплеснула руками Клавдия
Леонидовна, соскочив со своего места.
Светлана громко расхохоталась:
- Мама, мамочка, выключила я огонь, не беспокойся. Все уже давным-давно сделано.
- А вы говорите! - похвалил Светлану Глеб. - Она у вас толковая.
- Да уж! Когда накричишь, наругаешься, тогда начинает слушаться. А когда с ней
по-хорошему, мигом от рук отбивается.
- Возраст такой, - произнес Глеб и, улыбнувшись, взглянул на Светлану. -
Симпатичная девчонка и на маму похожа.
- Вот, видишь, а ты говоришь, будто я на тебя совсем не похожа.
Клавдии Леонидовне комплимент Глеба явно пришелся по вкусу, с ее лица исчезли
строгость и напряженность.
- Послушайте, Федор, может, вы пообедаете с нами?
- У нас такая картошка с грибами! Мама так чудесно готовит, это просто караул,
пальчики оближешь, язык проглотишь!
- Светка, замолчи! - прикрикнула на дочь Клавдия Леонидовна.
- Что молчать, если это чистая правда.
Глебу понравились и мать, и дочка, к тому же они дали ценнейшую информацию, до
которой не смогли докопаться ни МУРовские сотрудники, ни прокурорские следователи, ни
сотрудники ФСБ.
- С удовольствием. Не откажусь.
- У вас есть жена? - спросила Света, стыдливо заглядывая в глаза Глебу.
- А ты как думаешь?
- Чтобы у такого мужчины да жены не было. И жена у вас конечно же красавица.
- Что есть, то есть, - согласился Глеб.
Глеб провел в квартире гостеприимных Свиридовых целый час и узнал о своем мнимом
друге Сергее Максимове много такого, чего не узнает ни один следователь и ни при каких
обстоятельствах. Лишь Глеб со своим талантом смог расположить к себе Лидию Леонидовну и
ее дочь Светлану.
- Приходите к нам в гости еще, Федор, просто так, мы будем рады, - почти в один голос
предложили Глебу мать и дочь.
- Обязательно загляну. Извините за беспокойство. Я, в общем-то, забежал всего лишь на
несколько минут, а видите, как получилось.
Уже у самой двери девушка приблизилась к Глебу, запрокинула голову, томно заглянула
ему в глаза:
- Вы можете, Федор, прийти на мой день рождения ровно через неделю, в шесть?
- Света, перестань! - воскликнула Лидия Леонидовна. - Федор занят, ты что, разве
этого не понимаешь?
- Ну и что, пусть приходит с женой, мы ведь, мама, будем рады?
- Да, конечно, - немного опустив голову, произнесла сорокалетняя женщина и затем
посмотрела в глаза Глебу. - Мы действительно будем рады, к нам ведь никто не ходит.
- Спасибо за приглашение. Если такая возможность представится, то обязательно буду.
Глеб распрощался, как будто мать и дочь были его старыми друзьями и он знал их уже лет
сто. Садясь в машину, он оглянулся: Светлана стояла у окна и махала ему рукой.
- Так, не забыть, - сказал себе Глеб, - ровно через неделю. Надо будет прислать цветы
Светлане, бутылку вина и хороший торт. Думаю, это будет им приятно.
Глеб уехал в приподнятом настроении. Как он предполагал, так и получилось.
"Вот что такое профессионализм. Надо запоминать все, каждую деталь, каждую мелочь.
Кто знает, что потом понадобится. Все-таки удивительно, зачем он покупал картину у бомжа?
Что же было изображено на той картине? - Глеб продолжал ехать и пытался напряженно
вспомнить сюжет. - Да, конечно же, портрет, немного странный - девушка в белом с цветами
на каком-то ярко-синем фоне, словно по небу летит. Не хватало лишь звезд, солнца, птиц.
Странная картинка, словно ребенок нарисовал..."
Картину Глеб видел в Витебске мельком, из-за плеча рыжего мужчины с двумя родинками
на шее. Тогда его больше, чем живопись, интересовало, куда подевался Омар. Мужчина был с
женщиной с короткой стрижкой и серьгами, в которых поблескивали зеленые камешки.
"По-моему, в руках мужчина держал фотоаппарат "мыльницу". А как был одет Макс
Фурье? Ну давай, давай, восстанавливай, собирай из кусочков цельную картинку. Играл
духовой оркестр, по-моему, музыканты играли Штрауса. Да, да, фантазию Штрауса. Гобой
немного фальшивил, а барабан бил слишком торопливо. Да что возьмешь с духовиков?
Наверное, самодеятельный оркестр. Ясное дело, не оркестр фон Караяна. Так в чем же был одет
француз? Воротник стойка, очки, круглые очки, камера... француз был с видеокамерой. На
ногах у Макса Фурье, по-моему, сандалии. Нет, ног я не видел, но то, что рубашка была с
коротким рукавом, а худые руки были волосатыми, это точно, в этом я ошибиться не мог.
Рыжий мужчина с родинкой на шее на ухо сказал своей подруге: "Смотри, иностранец покупает
у этого придурка". Придурок... А как же выглядел этот придурок? Почему я его практически не
запомнил? Ну, Глеб, вспоминай, вспоминай, ты можешь вспомнить все."
И картинка, словно по заклинаниям, возникла.
"Мужчина лет пятидесяти с испитым лицом, очень смуглый, с залысинами, в очках.
Круглое лицо, припухшие губы, небритые щеки. Какая-то дурацкая майка с растянутым
воротом, черные или темно-синие, в общем, темные, - рассуждал Глеб, - да, темные брюки
- трико, с отвисшими, растянутыми коленями, и черные туфли. У него была одна картина, с
ней он и стоял. Пухлые губы, загорелое лицо, загорелое, как у работника пляжа. Наверное,
мужичок много бывает на свежем воздухе, поэтому так сильно загорел. Ну вот, будь я
художником, я наверняка смог бы нарисовать его портрет. Да, на память мне жаловаться грех,
хотя, наверное, есть люди, зрительной памяти которых я мог бы позавидовать."
Софья Ивановна Куприна, искусствовед, эксперт галереи "Мост", замужем была трижды.
И все три брака были неудачными, закончились разводом. Вот уже второй год Софья была
свободна. По большому счету, ей нравилась работа: презентации, фуршеты, подготовки
выставок, заграничные командировки, встречи с искусствоведами и художниками, интересные
разговоры. Но она чувствовала, как может чувствовать только женщина, насколько все в этом
мире быстротечно и изменчиво. Красота уходила, возраст брал свое, и уже требовались усилия,
требовалось время, чтобы восстановить силы и выглядеть как в тридцать, быть обаятельной,
умной, сексапильной, неотразимой.
Да, Софья была хороша собой, даже слишком. Она чувствовала на себе взгляды мужчин,
липкие и хищные. Стоило ей поговорить с мужчиной минут десять, и ее пухлые губки,
идеально накрашенные, начинали кривиться.
"Какой же он идиот!" - думала женщина, но произносила совершенно другую фразу:
- Извините, пожалуйста, но у меня дела... Да, можете позвонить, конечно же, я буду
рада, - и уходила быстро и незаметно, как сухой песок на берегу моря уходит сквозь пальцы.
О, как печален ты,
безжизненный песок,
едва сожму в руке.
Шурша, чуть слышно
сыплешься сквозь пальцы.
Все чаще и чаще вспоминала она японское пятистишие, глядя на свое отражение в
зеркале.
К капризам, причудам и своеволию своего шефа Олега Петровича Чернявского она
привыкла. Она старалась не обращать внимания на его чересчур резкие высказывания, а иногда
на грубую, почти площадную брань. Олег Петрович хорошо платил, а она старалась безупречно
делать свою работу.
После того как Чернявский принес в ее кабинет полотно Шагала, их отношения
изменились. Шеф резко стал мягким, покладистым, изменился по отношению к ней
кардинально. Он стал обходителен, учтив, отпускал своей сотруднице комплимент за
комплиментом. Обращал внимание на ее одежду, на тонкий вкус, и Софья даже немного начала
теряться, не понимая, с чем связаны подобные изменения.
Вот и сегодня, едва она вошла к себе, не успела поправить прическу, немного
растрепанную теплым летним ветром, как в ее кабинет, постучавшись, чего ранее никогда не
было, вошел Олег Петрович. Он был в кожаных штанах, дороих туфлях, рубахе, его глаза за
стеклами очков поблескивали, словно в каждый попало по капельке масла. Губы Олега
Петровича были влажными, он, как всегда, распространял вокруг себя аромат очень дорогого
одеколона.
- Доброе утро, Софья.
- Здравствуйте, Олег Петрович.
- Ты с каждым днем хорошеешь, Софья. Уж не влюбилась ли?
- Перестаньте, Олег Петрович, какое там влюбилась! Кому я нужна?
- Вы, - искренне воскликнул Чернявский, - да будь я помоложе, да будь я побогаче,
вы из моих рук не ускользнули
...Закладка в соц.сетях
