Жанр: Боевик
Кроссворд для слепого серия: (слепой 20)
...руси подготовило
послать российскому министерству запрос насчет идентификации останков Омара шах-Фаруза.
Белорусские специалисты утверждали: погиб не сам террорист, а кто-то, похожий на него.
ГЛАВА 19
Зуб во рту генерала ФСБ Федора Филипповича Потапчука перестал болеть, и генерал о
нем пару дней даже не вспоминал. Когда боли нет, об этом не думаешь. Но, перевернув листок
перекидного календаря, Федор Филиппович увидел запись: "Яков Наумович Кучер. Визит".
Генерал улыбнулся: "Сегодня к зубному. Придется потерять пару часов. Поеду сразу же после
обеда, как договаривались".
Работы у Потапчука было не так уж и много: два совещания, встреча с
генерал-лейтенантом Огурцовым. И, придя от шефа, Потапчук взглянул на часы,
- Пора, - сказал себе и, подойдя к зеркалу, оскалил зубы. - Ну вот, Яков Наумович
расскажет пару старых новых анекдотов, поковыряется минут двадцать, и о зубной боли можно
будет забыть лет на пять до следующего визита.
Потапчук вызвал по селектору машину. Он шел по коридору быстро, боясь, что
кто-нибудь из вышестоящих чинов задержит, и можно статься, надолго, а тогда визит к Якову
Наумовичу не состоится. Но все обошлось. Генерал вышел на улицу, глянул на ясное небо, с
облегчением вздохнул и забрался на заднее сиденье автомобиля. В портфеле лежала бутылка
шикарного армянского коньяка, подаренного генералу пару лет назад во время его
командировки в Ереван.
Он назвал адрес и, поглаживая портфель с коньяком, подумал о том, что жизнь, в
общем-то, не такая уж скверная штука.
- А ты как думаешь? - обратился он к водителю, словно тот мог прочесть его мысль.
- О чем думаю?
- О жизни что ты думаешь?
- Ничего я о ней не думаю, живу и живу.
И генерал понял, наверное, это и есть самый правильный ответ - не думать о
превратностях судьбы, а просто жить, Наслаждаться каждым часом, каждым днем.
Еще не подъехав к месту, Потапчук увидел у клиники Якова Наумовича Кучера
милицейские машины и толпу людей. По спине пробежал холодок, подобные картины Федор
Филиппович не любил, хотя и привык к ним, они были для него будничными.
- Ну-ка, давай туда, - уже властно обратился генерал к водителю.
Машина заехала на площадку. Тут же выскочил сержант и замахал полосатой палкой,
указывая черной "Волге" генерала покинуть это место.
- Поезжай, - зло буркнул Потапчук. Сержант отскочил в сторону и ударил жезлом по
капоту.
- Я тебе ударю! - высунулся из кабины водитель. - Так ударю, что мало не покажется!
- Куда прете, не видите, что ли?
Водитель остановил машину. Потапчук вышел и коротким движением сунул свои
документы под нос сержанту. У того аж дыхание перехватило, он побледнел.
- Ладно, не расстраивайся, - отодвинув сержанта, произнес Потапчук, - что здесь
такое?
- Не знаю, что там, товарищ генерал, - четко по-военному отрапортовал сержант, -
мне велено перекрыть движение и никого, кроме служебных, не пускать.
- Понял. Молодец.
Потапчук с портфелем, втянув голову в плечи, быстро двинулся к клинике. На крыльце
его опять задержали, но, увидев удостоверение генерала ФСБ, с извинением впустили. То, что
узнал Потапчук, его ударило в сердце. Разговаривал с ним подполковник из МУРа, даже его
фамилию Федор Филиппович от расстройства не запомнил. Он к нему так и обращался:
- Подполковник, когда это произошло? Где тело? Что вынесли?
Подполковник отчитался. Генерал, в сопровождении полковника, все осмотрел, давая на
ходу невнятные пояснения. Генерал покинул клинику и направился вместе с симпатичной
плачущей девушкой на квартиру Якова Наумовича.
На лице вдовы Якова Наумовича было странное выражение: брови приподняты, глаза
расширены, словно она чему-то невероятно сильно удивилась, и эта маска замерла. Она узнала
генерала, поднялась с кожаного дивана, над которым висели две картины в одинаковых рамах.
Потапчук обнял женщину за плечи и зашептал единственное, что пришло в голову:
- Я разберусь, обязательно разберусь, поверьте мне.
- Да, да, да... - отвечала односложно вдова Якова Наумовича. - Хотя что это изменит?
Он вчера так радовался, говорил, вы придете в гости, я приготовлю рыбу. Он любит рыбу... -
потом вдруг она поправила себя: - Любил. Я, наверное, теперь на нее смотреть не смогу. Боже,
какой ужас! Какое горе, как это все темно!
Генерал усадил вдову на диван. Ее тут же обняли за плечи незнакомые мужчина и
женщина. Мужчина кивнул генералу, словно был с ним знаком.
Потапчук покинул квартиру, в которой было невероятно тихо, но очень людно. Все
двигались бесшумно. Зеркала уже были завешены тканью, и даже экран телевизора тоже
покрывала черная шаль.
Из машины генерал позвонил полковнику МУРа и в прокуратуру. Он попросил, чтобы вся
информация, которая есть по убийству Якова Наумовича Кучера и по ограблению его клиники,
была предоставлена ему незамедлительно.
- Если надо связаться с вашим руководством, сошлитесь на генерала Потапчука и
генерал-лейтенанта Огурцова. Он будет в курсе. И вообще, полковник, ссылайтесь хоть на
Господа Бога, но это дело надо раскрыть как можно скорее.
Водитель, покрутившись на месте преступления, наслушавшись разговоров, был в курсе
событий.
- Федор Филиппович, - глядя в зеркальце заднего вида на удрученное лицо Потапчука,
сказал водитель, - а зуб-то вы вылечили?
- Да ну его к черту, какой зуб? Я о нем забыл. Мерзавцы! Ну, подонки! Да езжай ты
поскорее, что тянешься, как похоронный катафалк! - буркнул генерал и отшвырнул в сторону
портфель с бутылкой армянского коньяка.
По возвращении из Витебска заботы и самые разнообразные проблемы обрушились на
Олега Петровича Чернявского. Похороны сотрудницы, милиция, встречи с художниками,
оформление визы, проблемы с детьми, которые отказывались подчиняться жене, в общем, все
это выбило Олега Петровича из колеи напрочь. О Фиме Лебединском он заставил себя на время
забыть, как будто его и не было. За пару дней он лишь один раз улучил свободную минуту и,
открыв сейф, полюбовался шедевром. Но жизнь, как известно, состоит из светлых и черных
полос. Вот черная полоса, как посчитал Олег Петрович, закончилась, и наступила передышка.
Он узнал телефон Якова Наумовича Кучера и, сидя в своем кабинете, набрал номер.
Телефон был занят, и пришлось Олегу Петровичу раз двенадцать дублировать свой звонок,
пока наконец трубку не сняли. Он услышал мужской голос, утомленный и грустный.
- Здравствуйте, - сказал Олег Петрович. - Я имею честь разговаривать с Яковом
Наумовичем Кучером?
- Нет, - услышал в ответ коллекционер-галерейщик.
- А не могли бы вы пригласить Якова Наумовича?
- Нет, - услышал он односложный ответ.
- Его нет в городе?
- Яков Наумович погиб, - шепотом, с придыханием сообщил мужчина.
- Не понял! Я попал к Якову Наумовичу Кучеру? Стоматологу?
- Да, - сказал грустный мужской голос, - вы не ошиблись. Но Яков Наумович погиб,
его убили. Похороны состоятся завтра.
- Извините, мои соболезнования, - быстро пробормотал Олег Петрович, отключая
телефон.
Он скорчился в кресле, обхватил голову руками, крепко сжал, виски. Первое, что он
подумал: своего дальнего родственника замочил Фима Лебединский из-за картин, которые
хранились у Якова Наумовича.
- Боже, во что я вляпался! Еще визитку свою Фиме на столе оставил!
Но, поразмыслив полчаса, просчитав всевозможные варианты, коллекционер-галерейщик
успокоился. "Никто ничего не знает. В чем моя вина? Доказать никто ничего не сможет, а если
что, адвокаты у меня прекрасные, из подобной передряги вытащат. Не зря же я им деньги
плачу? Так что можно быть спокойным. Но на всякий случай надо навести справки".
Он принялся звонить своему адвокату, тот позвонил знакомым в МУРе. Вышли на
следователя по делу об убийстве Якова Наумовича Кучера, все узнали. К вечеру адвокат
позвонил своему клиенту и успокоил его, сказав, что дело на контроле и в прокуратуре, и в
МУРе, и шепотом добавил:
- Даже ФСБ в этом деле почему-то заинтересовано. Но там чистое убийство, причем
сделанное профессионально.
Чернявскому, конечно же, хотелось дать кое-какую информацию адвокату, но он, слава
Богу, сдержался.
"Все свое носи с собой", - подумал Олег Петрович перед сном.
Генерал Потапчук сидел у Глеба и нервно курил. Сиверову было жаль пожилого генерала,
столько сил потрачено, а в результате одни неприятности.
- Нет, Глеб, ты не можешь представить, в какой заднице я оказался. Мое начальство
знает только одно, что я послал своего агента в Витебск ликвидировать Омара, а теперь
получается, что Омар жив.
- Я гарантирую вам, что это был он.
- Тебе я верю, - вздохнул Потапчук, - но не могу же я подшить твои слова к делу.
Сперва белорусы свинью подложили, а теперь и американцы просят подтвердить, что Омар
мертв. Мне еще не говорят это открытым текстом, но завтра скажут, мол, твой агент
предупредил шах-Фаруза, что готовится его выдача, и афганец инсценировал собственную
гибель, после чего, заметая следы, убрал всех, кто мог его разоблачить: французского
журналиста, московского дантиста, - Потапчук обхватил голову руками и закачался.
- Федор Филиппович, кто первым поднял вопрос о том, что погибший - не Омар
шах-Фаруз?
- Белорусы. Никак не могу их понять! Зачем им это?
- Я пока что тоже многого не понимаю, - мягко сказал Глеб. - Но вам не кажется
странным, что американцев ничего не смутило, а белорусы вместо того, чтобы замять
происшествие, принялись копать глубже, чем это от них требуется?
- Глеб, я чувствую, мы идем с тобой по гнилому болоту и вот-вот провалимся.
- Я не могу вам сейчас ответить, в чем подвох, - Глеб задумчиво смотрел в окно, - но
кое-что я уже начинаю понимать.
- Скорей бы, - отозвался генерал Потапчук, - а то меня начальство на куски разорвет.
- Меня смущает, что и вы лечились у Якова Наумовича Кучера. Он был, по вашим
рассказам, великолепным специалистом,
- Лучшим в столице.
- Жаль, что я не знал его при жизни.
Похороны стоматолога, владельца небольшой клиники для избранных, были невероятно
пышными. Цветов, венков нанесли неисчислимое количество. Хоронили Якова Наумовича на
Ваганьковском кладбище в престижном месте, на центральной аллее. Хлопотать особо не
пришлось, заместитель мэра Москвы был постоянным клиентом Якова Наумовича, и он
постарался хоть таким способом отблагодарить покойного. Цветы, венки, скорбные лица,
грустные надписи на черных лентах.
"От народного артиста...", "От космонавтов...", "От родственников", "От друзей" - в
общем, все было как в лучших домах, как в лучшие времена.
Вдова Якова Наумовича держалась прекрасно, не плакала, удивленное выражение с ее
лица исчезло, и сейчас она была просто удручена, убита горем. Она двигалась медленно,
говорила тихо, преимущественно повторяя одни и те же слова:
- Спасибо. Я рада, что вы пришли. Яков был бы очень рад вас видеть. Спасибо,
спасибо...
На похоронах оказалось сразу несколько священников разных конфессий. Все они были
клиентами известного стоматолога, мастера своего дела. Вдова, глядя на пришедших отдать
последнюю дань памяти покойного, то и дело думала: "Сколько хороших людей! Сколько
друзей было у моего Якова! Как же я теперь без него?".
Потапчук тоже выкроил время проводить в последний путь своего доброго знакомого,
почти друга. И что удивило генерала, так это то, что на похоронах стоматолога он увидел Глеба
Сиверова. Тот стоял в сторонке в черной рубашке, в черных брюках и темно-серой куртке.
Глаза прятал за солнцезащитными очками. Они кивнули друг другу, причем, сделали это так,
словно обознались. Никто из присутствующих этого движения не заметил, да мало ли с кем
может такое произойти при большом стечении народа?
Генерал, садясь в машину, сбросил на пейджер Глебу сообщение о том, что в девять он
будет у него.
"Глеб не перезвонил, значит, встрече быть. Понятно, почему я там оказался, но что на
похоронах стоматолога делает Глеб?" - для генерала это оставалось загадкой, и он надеялся,
что вечером при встрече Глеб ему объяснит.
Фима, получив сообщение о смерти родственника вечером, воспринял его спокойно,
словно Яков Наумович Кучер был для него человеком чужим. Но, поразмыслив, понял, надо
ехать, ведь Яков Наумович богат и, может быть, ему, Фиме Лебединскому, что-то перепадет от
тех богатств, которыми владел Яков Наумович. Он быстро собрался и, идя к вокзалу,
сообразил: "А денег-то у меня до Москвы быстро доехать нет. Надо срочно у кого-то занять".
Фима остановился посреди улицы как вкопанный, в вечном черном костюме, темно-синей
тенниске, с мрачным лицом.
"Да что б тебя! Придумал, когда Богу душу отдать. Хотя смерть всегда неожиданна,
приходит тогда, когда ее не ждешь," - эту истину Фима знал как дважды два, как-никак сам не
одну сотню, а может, тысячу людей проводил на тот свет, при этом наслушался всякого.
Лишь к двенадцати вечера он умудрился одолжить денег на билет в один конец, да и это
ему удалось путем длительных просьб и унижения. Но на унижение можно наплевать. Фима
ехал в Москву ночным поездом, на постель денег у него не осталось, поэтому всю ночь он спал,
положив голову на руки. Время от времени, проснувшись, он потягивал из литровой
пластиковой бутылки пиво. В Можайске пиво кончилось.
"Ничего, на похоронах поем и выпью."
На взгляд Фимы, когда он прибыл на место, все устроили не лучшим образом. И оркестра
не было, и гроб не того цвета, и вообще, все здесь делается не так, как у людей.
"Ну да ладно, что указывать в чужом городе. В каждом монастыре свой устав, а в каждой
синагоге свой раввин".
Фима старался все это время быть поближе к вдове, перевиделся с многочисленными
родственниками, которые, глядя на него, участливо кивали головой, выслушивая о
злоключениях, с которыми он добирался до Москвы. Фима умудрился, невзирая на трагизм
ситуации, одолжить у каждого из близких и далеких родственников деньги на обратный билет:
кто же в такой день станет скупиться? И Фима воспользовался ситуацией. Поэтому, он хотя и
держал на лице гримасу грусти и печали, в душе был весел, почти хохотал.
Хорошо покушав и выпив в ресторане, Фима с самыми близкими родственниками и
знакомыми оказался в квартире. Он улучил момент, когда вдову оставили, подошел к ней, взял
за руки и, глядя в глаза, с придыханием и шепотом стал ей сочувствовать, говоря, каким
замечательным человеком был Яков Наумович и как ему, Ефиму Лебединскому, не будет
сейчас хватать мудрых советов и участия Якова Наумовича. Вдова согласно кивала.
- Фаина Михайловна, - гладя руку вдовы, прошептал Фима, - я, в отличие от других,
не претендую ровным счетом ни на что, мне ничего не надо. Но не будете ли вы так любезны, в
память о наших с Яковом Наумовичем родственниках, а он мне это обещал, отдать два портрета
двух моих предков. Ведь я, Фаина Михайловна, самый близкий их родственник, они мне как
родные, - и Фима скосил глаза на два портрета в деревянных рамах.
- Конечно, бери. Мне-то они ни к чему.
- Да-да, зачем они вам? А мне память будет. Я повешу их над своей кроватью. У меня
ведь никого из близких не осталось, и буду вспоминать Якова Наумовича и весь наш род.
- Бери, Фимочка, бери.
Еще посидев пару минут и дождавшись, когда к маме подсядет дочь, Фима простился,
сославшись на неотложные дела. Подошел к стене, снял портреты, нашел на кухне моток
шпагата, перевязал картины, составив их лицом к лицу, и по-английски, ни с кем не прощаясь,
двинулся к выходу. Он спускался по лестнице с улыбкой на пухлых губах, он был доволен
своей изворотливостью, находчивостью и предприимчивостью. Визитка с телефоном
Чернявского лежала у него в кармане. Но внизу, прямо у подъезда, к нему подошел мужчина в
черных солнцезащитных очках:
- Здравствуй, Ефим, - твердым голосом произнес мужчина.
Фима насторожился, даже втянул голову в плечи, словно мужчина собирался его ударить
и уже занес руку с пальцами, сжатыми в кулак.
- Ну, и что из того? - выдавил из себя Фима. - Вы что, тоже мой родственник?
- К сожалению, нет.
- А если бы был, то что?
- Если бы я, Ефим, был твоим родственником, то я бы у тебя купил эти картины. -
Фима вздрогнул. - Один портрет ты продал, а я бы купил у тебя эти два.
- Кому это я портрет продал?
- Моему знакомому другу, Максу Фурье. В Витебске ты его продал на "Славянском
базаре". Ты еще стоял рядом с амфитеатром, неподалеку.
- Ну, и что из того?
- Так вот, я у тебя хочу купить эти два портрета.
- Ха, - сказал Фима. - Спокойно, дорогой товарищ, эти картины не продаются, они
мне дороги как память.
- О Якове Наумовиче?
- Хотя бы и о нем, - Фима оглядывался по сторонам, словно собирался звать на
помощь.
Мужчина преспокойно запустил руку во внутренний карман темно-серой куртки и
вытащил портмоне с металлическими уголками. Он развернул его, пальцами быстро пересчитал
деньги.
- Четыреста долларов тебя устроит?
Фиму словно водой окатило. Если бы у него при себе денег не было, то он сказал бы "да".
Но Фима был еврей, причем чистокровный, и на данный момент деньги у него имелись.
Поэтому он скорчил рожу, неприступную и неподкупную:
- По двести за картину? А дорогу кто мне компенсирует? Я ехал черт знает откуда, черт
знает как, и вот так должен безо всякого навара и подъема продать вам эти портреты?
- Ага, - сказал мужчина, вытаскивая из портмоне пачку долларов. - Ладно, что мы
разводим церемонии, как на базаре? Пятьсот долларов, - у мужчины в пальцах зашуршали
банкноты.
Фима смотрел на купюры как завороженный:
- Мне один человек за них предлагал больше. Я ему сейчас позвоню. Если он от своих
слов откажется, то я уступлю их вам за шестьсот, а если нет, то тогда не обессудьте. Торговля
есть торговля, товар получает тот, кто платит больше.
- Это ты верно заметил. А звонить кому будешь?
Фима поставил картины между ног, сжал их коленями и принялся рыться во внутреннем
кармане черного пиджака.
Наконец он вытащил визитку:
- Вот, телефончик у меня есть. Сейчас вернусь в квартиру, наберу, переговорю с ним. И
если нет, то да, а если да, то нет.
- Звони.
Фима не понял. Мужчина подал ему "мобильник".
- Как им пользоваться?
- Называй номер, я наберу, ты поговоришь со своим купцом, и вдруг мы с тобой сможем
договориться?
Фима продиктовал номер. Глеб быстро набрал, подал трубку Лебединскому:
- Олег Петрович, это вы? - услышав голос в трубке, радостно и возбужденно закричал
Фима, - Тут такое дело... Это я, Лебединский Ефим, помните? Из Москвы звоню. Вы просили
позвонить. Так вот, картины у меня. Но тут есть еще один покупатель...
- Какой Ефим Лебединский? К черту картины!
Ефим от этих слов вздрогнул:
- Я что-то не догоняю. Они вам нужны? А если нужны, так давайте встретимся и
переговорим. Вы мне бабки, я вам картины, все довольны, все смеются.
- ...
- Как уезжать? Вы сами ко мне в Витебск приедете?
- ...
- Ага, понял.
- Все, Фима, хорошо, - глядя в глаза Лебединскому и шурша купюрами, сказал Глеб.
Лебединский переминался с ноги на ногу. Он попал в ситуацию, когда и хочется, и
колется, и мама не велит.
- Ай, что с вами делать, - сконцентрировав взгляд на деньгах, выдавил Фима. - Деньги
хоть хорошие?
- Из банка, - спокойно произнес Глеб.
- Из какого банка?
- Из настоящего, на Тверской.
Ефим мял деньги. Такой суммы он никогда в руках еще не держал. Видеть видел, слышать
слышал, но чтобы вот так сразу - этого не было,
- Забирайте, - Фима сложил деньги вдвое, еще раз пересчитал.
Глеб взял картины:
- Подбросить тебя куда-нибудь?
- Э нет, сам доберусь.
Ехать с деньгами с малознакомым человеком Ефиму не хотелось, поэтому он кивнул и
быстрой походкой, словно торопился в закрывающуюся аптеку, бросился со двора.
Глеб сел в машину, картины поставил на заднее сиденье. Посмотрел на телефонный номер
на своем "мобильнике" и по номеру понял, куда Фима звонил: этот номер ему был уже
известен.
"Ну вот, теперь все стало на свои места и уже ничего не сдвинешь, ничего не изменишь."
Из машины Глеб позвонил Потапчуку и, сославшись на неотложные дела, сообщил, что
встреча, если и состоится, то завтра. Генерал переспрашивать не стал, причины они по
телефону никогда не выясняли.
Озлобленный и расстроенный, Олег Петрович Чернявский возвращался домой.
"Будь он неладен, этот Фима Лебединский, придурок конченый! Ну ничего. Он решил
меня обмануть. У него есть покупатель... Какой к черту покупатель? Этого быть не может,
потому что не может быть никогда, - в сердцах чертыхался и матерился
коллекционер-галерейщик. - Надо будет, тебе голову, придурок, отвертят, оторвут и
отфутболят как мяч. И покатится она в овраг, и будут ее бродячие псы грызть. Он меня на испуг
брать пробует... Не такой я идиот, чтобы купиться. Меня на мякине не проведешь!"
Он подъехал к дому. Охранник стоянки поднял шлагбаум, кивнул. Но на кивок охранника
Олег Петрович не отреагировал. Он сидел за рулем с каменным, непроницаемым лицом.
Портье в подъезде угодливо улыбнулся:
- Вас мужчина спрашивал.
- Ну и что из того?
- Ничего, Олег Петрович, просто он расспрашивал, во сколько вы с работы приедете.
- И что ты ему сказал?
- Сказал, что не знаю.
- Правильно.
За окнами уже была ночь. Чернявский остановился перед дверью квартиры, вошел.
Потянулся к выключателю, зажег свет. Затем закрыл дверь на два замка и, на ходу сбрасывая
пиджак, развязывая галстук, прошел в холл. Свет он не зажигал, в холле царил полумрак.
- Уроды проклятые! - громко произнес он, прислушиваясь к собственному голосу. -
Вонючка! - вспомнив Фиму, галерейщик швырнул галстук на диван.
Он потянулся к выключателю, включил свет. Плотно сдвинул тяжелые шторы на окнах,
пошел к сейфу. Он знал, что только картина может вернуть ему спокойствие.
Открыл гардероб, отодвинул стенку и принялся колдовать над сейфом.
- Вот и ты, любимая, родная, - беря холст в руки, прошептал Чернявский, прижимая
картину к груди.
Он поставил ее напротив большого светильника, направил на нее свет, взял пепельницу,
сигарету и зажигалку. Сел в кресло напротив, щелкнул зажигалкой. Прикурил. Уставившись в
полотно, негромко присвистнул, словно подзывал любимого пса, а затем, затянувшись,
выпустил дым в сторону - так, чтобы он не мешал созерцать холст.
Еще несколько мгновений Олег Петрович сидел, покачиваясь в кресле, неторопливо куря
сигарету, не обращая внимания на столбик пепла, который висел, грозя упасть на брюки.
- Игра стоит свеч, - произнес он довольно громко и внятно, не отводя глаз от полотна.
- Думаешь, стоила? - раздался за спиной Чернявского мужской голос.
Чернявский очень медленно обернулся: у окна, заслонив собой торшер, стоял мужчина в
серой куртке, в руках он держал пистолет.
- Ты все хорошо продумал, Олег Петрович, и все у тебя получилось. Плюс невероятное
везение.
- Вы кто? - быстро моргая, спросил Чернявский.
- Сиди, не шевелись, а то я нечаянно нажму на курок, и тогда пуля пробьет тебе голову.
И холст вновь придется отмывать, на этот раз не от темперы, от твоих мозгов.
- Ты кто?
- А ты как думаешь?
Чернявский пожал плечами, сигарета обожгла пальцы, и он, вздрогнув, принялся
медленно давить окурок в пепельнице.
- Давай по порядку, дружок. Рассказывай, как все было, и, может быть, этим ты спасешь
свою шкуру.
- Я свою шкуру? А зачем мне ее спасать? Незачем.
- Ты безгрешен, как ангел?
- У тебя ничего на меня нет.
- Ты уверен?
- Абсолютно, - отчетливо произнес Чернявский.
По лицу было заметно, что он не на шутку испугался. Один в пустой квартире, и какой-то
человек с пистолетом, и непонятно, какие у него намерения, ведь он в любой момент может
выстрелить. Чернявский четко видел палец, лежавший на курке пистолета.
- Мне нечего сказать, - выдавил он из себя. И тут мужчина бросился на него, повалил
вместе с креслом на пол, прижал коленом горло, а пистолет воткнул прямо в глаз, сбросив на
пол очки.
- Значит, так: ты убил мою подругу, отравил ее! Как ты это сделал? Если расскажешь, я
тебя не пристрелю!
- Какую подругу? - выдыхал, выкрикивал сдавленным голосом коллекционер.
- Софью Куприну. Софочку, мою Софочку... Быстро, быстро говори, как ты это сделал?
- Я оставил таблетку, я положил в ее аспирин... меня тогда в городе не было...
- Зачем ты это сделал? Я ее любил...
- Она знала... знала о картине, вот об этой картине. Хочешь, забери ее, она стоит десять
миллионов, как минимум... Десять миллионов долларов, слышишь? Они будут твои, только не
убивай! - Чернявский чувствовал, как ствол пистолета уперся в скулу, как этот ствол дрожит.
И Чернявский понял, вернее, почувствовал, что незнакомый мужчина именно сейчас готов
нажать на курок.
- Эта картина стоит десять лимонов? Софья о ней знала?
- Да! Да! Когда придурок Серж привез в галерею этот холст и попросил, чтобы я дал ему
документы на вывоз, я показал картину Софье.
- Зачем ты ей показал? - шипел Глеб. - Зачем ты, сволочь, втянул в это дело, ведь я ее
так любил?
- Ты ее любил? Извини...
- Ты ее трахал? Трахал? - кричал Глеб, пытаясь всунуть ствол пистолета в рот.
- Да, один раз.
- Она была хороша в постели, она тебя ласкала?
- Да... То есть, нет... получилось само собой...
- Ты к ней приехал специально? Ты знал о таблетках?
- Нет, я ничего не знал, она сама рассказала, что пьет аспирин, чтобы кровь не
загустевала...
- Что-что?
- Ну, я не знаю, - Чернявский не пытался дергаться. Он был до такой степени напуган,
раздавлен, что был уверен: перестань он говорить, в тот же момент может громыхнуть выстрел,
пуля размозжит голову.
- Быстро говори, кто убил Макса Фурье и Максимова?
- Макса Фурье убил Проханов... Слышите меня? Не убивайте... Проханов его застрелил.
- Какой Проханов?
- Капитан спецназа, капитан в отставке. Он бар держит за мои бабки... я могу дать
деньги, много денег, у меня есть деньги...
- Деньги, говоришь? Ты урод! Ты хоть это понимаешь, что ты конченый урод? Где
сейчас Проханов? Называй телефон, адрес, быстро! Я у него сам спрошу. Это не он убил, это
ты, гнусный садист!
- Нет, нет, это не я! Я француза не убивал, это все Проханов, это все он. Он картину
принес, я его не просил их убивать, я сказал картину забрать. Слышите? Только н
Закладка в соц.сетях
