Жанр: Боевик
(Инструктор Спецназа ГРУ 1-10)
...не смог: он
давнымдавно
не занимался оформительскими работами и, более того, был абсолютно уверен,
что вчера вечером не было никаких порезов. Или все-таки были?
Мало ли, где можно незаметно для себя порезать пальцы... Взялся за чтонибудь
острое - например, за открытое окошко в троллейбусе или за край стекла на
работе,
- вот тебе и порезы...
Это было логично, если не принимать в расчет того, что всю дорогу домой он
провисел в самом центре битком набитого салона, цепляясь за поручень левой
рукой,
а на работе даже близко не подходил ни к какому стеклу.
Может быть, дома? Он попытался восстановить в памяти вечер, но тот терялся
в
какой-то туманной дымке. Он помнил, что на ужин были его любимые блинчики, а
потом они с женой, кажется, смотрели телевизор, но что именно смотрели, Сергей
Дмитриевич припомнить не мог, не говоря уже о том, что было дальше.
"Господи, - подумал он, - как же я вымотался!
Скорее бы в отпуск! Буду лежать на диване и ничего не делать целый месяц,
и
пропади оно все пропадом! Надо же, до чего дожил: ничего не помню!"
Прихлебывая мелкими глотками утренний кофе и наслаждаясь неожиданным
перерывом в боевых действиях, он вдруг услышал доносившиеся с лестничной
площадки возбужденные голоса. Разговаривало несколько человек, и тон беседы все
время повышался, но о чем идет речь, было не разобрать. Когда собеседники
перешли
на крик, Сергей Дмитриевич досадливо поморщился и поставил, чашку на стол.
- Черт знает что, - сказал он жене. - Ты все-таки права. Как только получу
деньги, первым делом обобьем дверь. Орут, как на ярмарке, невозможно спокойно
кофе выпить.
- Правда, - согласилась жена, орудуя у плиты. - Что это они, как с цепи
сорвались?
- Пойду посмотрю, - решил Сергей Дмитриевич.
- Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, - рассмеявшись, напомнила
жена. - Сходи, сходи, мне тоже интересно, да боюсь, котлеты сгорят.
Шаркая по линолеуму домашними шлепанцами, Сергей Дмитриевич вышел в
прихожую, открыл дверь и выглянул на площадку.
На площадке было полно народу. Четыре из шести выходивших на нее дверей
были распахнуты настежь, и полуодетые жильцы что-то оживленно обсуждали,
собравшись в центре площадки. Помимо соседей по этажу Сергей Дмитриевич
углядел здесь же зловредную бабку Веронику Ивановну с тринадцатого, нагруженную
своеобычными авоськами с кефиром, хлебом и пустыми бутылками. Старушенция
была суеверной и всегда выходила из лифта то на двенадцатом, то на четырнадцатом
этаже, избегая нажимать кнопку своего. Она, как и следовало ожидать, разорялась
больше всех, так что пронзительное старушечье карканье перекрывало голоса
присутствующих, мешая разобраться, в чем дело.
Впрочем, Сергей Иванович понял, что к чему, очень быстро. Дверь квартиры
номер сто шестьдесят пять, расположенная как раз напротив и до сих пор
остававшаяся закрытой, объяснила ему все лучше всяких слов. Новенькая темновишневая
обивка свисала с нее неопрятными клочьями, беззастенчиво выставляя
напоказ белый волокнистый наполнитель. Невооруженным глазом было видно, что
кто-то основательно поработал над ней бритвенным лезвием или очень острым
ножом.
- А, Серега! - возбужденно приветствовал Шинкарева сплошь заросший
черным курчавым волосом Паша Иваницкий. - Ты видал, чего делают, суки! Во всем
подъезде двери пописали, говноеды!
- С жиру бесятся, подонки, - авторитетно заявила Анна Яковлевна из сто
семидесятой, возмущенно тряся всеми подбородками сразу.
- Факт! - прорычал Иваницкий. - Поймать бы, козлов, и шкуры ихние
поганые заместо обивки к дверям приколотить!
- Вот черт, - растерянно сказал Сергей Дмитриевич. У него вдруг заныли
порезанные пальцы. - А я, дурак, расстраивался, что не успел...
- Да, - согласился Иваницкий, - тебе, брат, повезло.
- А может, он и порезал, - вставила свои пять копеек карга с тринадцатого
этажа. - Чтоб, значит, ни себе, ни людям.
- Господь с вами, Вероника Ивановна, - пролепетал Сергей Дмитриевич,
непринужденно засовывая правую руку в карман, - что вы такое говорите, в самом
деле...
- Во дает старая кошелка! - восхищенно воскликнул Иваницкий. - Ты это
брось, Ивановна. Серега - наш человек. Он сам строитель, знает, что почем.
Может,
это ты ночью развлекалась? Сама же вечно жалуешься, что бессонница мучает...
- Глаза твои бесстыжие! - заверещала Вероника Ивановна, громыхая
стеклотарой, и пустилась в длинное перечисление недостатков Паши Иваницкого.
Сергей Дмитриевич вздохнул и аккуратно прикрыл дверь. Заперев замок на два
оборота, он вынул из кармана правую руку и некоторое время стоял в прихожей,
тупо
разглядывая параллельные неглубокие порезы на подушечках пальцев и тихо радуясь
тому, что не успел пожаловаться жене на неизвестно откуда взявшуюся травму.
Испуга не было - видимо, его время пока не приспело. Шинкарев просто не мог
поверить в реальность происходящего. Поверить можно было во что угодно: в самое
нелепое совпадение, в полтергейст, в колдовство и гипноз, но не в то, что он,
Сергей
Дмитриевич Шинкарев, мог полночи перебегать на цыпочках с этажа на этаж, кромсая
обивку чужих дверей. "Совпадение, - решил он наконец. - Это просто не может
быть правдой, и значит, это - дурацкое совпадение.
Порезаться можно было где угодно, а двери полосуют постоянно, особенно в
новых домах..."
Он тихо вернулся на кухню и сел на любимое место у окна. Кофе остыл и
казался
отвратительным на вкус.
Сделав глоток, Сергей Дмитриевич раздраженно оттолкнул чашку.
- Господи, - сказал он, - что за дрянь!
- Твой любимый сорт, - спокойно ответила жена. - Ну, что там стряслось?
- Какой-то идиот изрезал все двери в подъезде, - ответил Сергей
Дмитриевич,
снова придвигая к себе чашку. Кофе не лез в горло, но он решил, что не следует
акцентировать внимание Аллы Петровны на своем дурном настроении.
- Выходит, нам повезло, - сказала жена. Она по-прежнему стояла спиной, но
Сергей Дмитриевич готов был поклясться, что Алла улыбается. - Теперь у нас будет
самая красивая дверь в подъезде.
- Да, - согласился Шинкарев.
- Кстати, - сказала Алла Петровна, - куда это ты ходил ночью? Я
проснулась,
когда ты вставал, но почти сразу же уснула. Живот болел?
- Да, - с вымученной улыбкой кивнул Сергей Дмитриевич, - скрутило что-то.
Думал, мозги через зад выйдут.
- Сто раз тебе говорила: не пей сырой воды... В магазин сбегаешь?
- Непременно, - ответил он.
В магазин Сергей Дмитриевич ходить не любил, тем более, что на лестничной
площадке все еще кипели страсти, но сидеть под проницательным взглядом жены
было еще хуже. Он быстро оделся, сунул в карман кошелек и вышел из дома. Всю
дорогу до универсама Шинкарев уверял себя в том, что оказался жертвой
сумасшедшего совпадения, и весьма в этом преуспел. Настроение стало понемногу
подниматься и было вполне безоблачным до тех самых пор, пока он, уже стоя в
очереди в кассу, не полез в карман за кошельком. Кроме кошелька, в кармане было
еще что-то, и Сергей Дмитриевич почти не удивился, когда это "что-то" оказалось
початой пачкой бритвенных лезвий "жиллет"...
Сергей Дмитриевич вынул из пачки новое лезвие и вставил его в станок. Зря
я
это, подумал он, снимая со щеки полоску пены и ополаскивая бритву под струей
горячей воды. Зря я ворошу старое. Все равно ничего не изменишь и не поправишь,
да
и дело, увы, не только в искромсанных дверях...
Осененный внезапно мелькнувшей мыслью, он положил станок на полочку и
внимательно осмотрел руки: все-таки это был первый случай за два с половиной
месяца.., первый случай на новом месте. Может быть, и здесь все начинается так
же,
как там?
Руки были как руки - ни порезов, ни царапин. -Возобновив бритье, Сергей
Дмитриевич легонько пожал плечами: в конце концов, будь что будет.., как
говаривали в старину, двум смертям не бывать, а одной не миновать.
Он бодрился, все еще надеясь, что амнезия вызвана элементарным похмельем.
Честно говоря, такой грех за ним водился: он частенько не успевал уследить за
собой
и превышал обычную норму, которая составляла ровно стакан, не больше и не
меньше.
Проколы случались с ним, как правило, в компании, когда веселый самозванный
тамада наполнял рюмку за рюмкой под дружеский безответственный треп, и
кончалось все это, тоже как правило, дикими выходками, о которых наутро хулигана
подробно информировала жена или кто-нибудь из друзей - сам он ничего не помнил
и подолгу отказывался верить этим рассказам, полагая их гнусной клеветой и
вообще
воспитательной работой. Закончилось все это тем, что он выбросил с балкона
новенький телевизор и пытался выпрыгнуть следом. Друзья и знакомые, не успевшие
спасти дорогостоящий прибор, успели спасти Сергея Дмитриевича, в буквальном
смысле слова схватив за штаны и не дав сигануть с двенадцатого этажа навстречу
горевшим далеко внизу огонькам умирающей деревни. Если верить их рассказам,
спасаемый в это время косноязычно и очень громко распевал что-то про полет к
новым мирам и поливал своих спасителей площадной бранью.
Тот случай окончательно убедил Сергея Дмитриевича в том, что где-то за
темными кулисами его сознания прячется злобная, хитрая и совершенно безмозглая
тварь, берущая на себя управление его телом всякий раз, как сам он по тем или
иным
причинам выпускал рычаги из ослабевших рук. Это можно было объяснять как угодно:
усталостью, долго и тщательно подавляемым недовольством, которое находило выход
в таких вот разрушительных вспышках, или просто дурной наследственностью, - но
суть от этого не менялась: пить Сергею Дмитриевичу было категорически нельзя.
Пить он бросил, и досадные происшествия прекратились совершенно.., до тех
пор, пока не произошел случай с бритвенными лезвиями. Помнится, накануне того
случая он не выпил ни капли, и именно это обстоятельство напугало его больше
всего:
похоже было на то, что его чокнутого двойника не удовлетворяло такое положение
вещей, и он нашел себе новую лазейку. Вечером того дня он улегся в постель с
большой опаской и долго ворочался, сбивая под собой простыню, в надежде уловить
момент, когда его второе я потянет на приключения В конце концов он уснул, как в
полынью провалился. и до утра вскрикивал во сне от мучивших его кошмаров.
Утром, однако же, оказалось, что все в порядке, если не считать того, что
жена
из-за его метаний не спала всю ночь и потом сутки мучилась жестокой мигренью.
Кошмары постепенно прекратились, и жизнь вошла в обычную колею. Так
прошел месяц, а потом, как гром с ясного неба, грянула история с Барсиком.
Барсик был, разумеется, котом, причем не каким попало, а роскошным зверем
персидской породы. Жил он у Иваницких - язык не поворачивался сказать, что этот
похожий на легкое облачко черепаховой масти красавец кому-то принадлежал. Он
именно жил - в смысле, проживал, - у соседей Сергея Дмитриевича. Каким образом
он к ним попал, было не вполне ясно, но в том, что кот достался Иваницким
бесплатно
или, как любил выражаться Паша, на халяву, сомневаться не приходилось:
баснословно дорогое животное вело точно такой же образ жизни, как какой-нибудь
приблудный Пушок или Васька, львиную долю своего времени проводя во дворе.
Жена Паши Иваницкого Ольга была женщиной простой, иначе говоря - сугубо
деревенской, и десять лет жизни в столице так и не смогли до конца вытравить из
нее
крепкую крестьянскую закваску. Одна мысль о том, что кот, пускай себе и очень
породистый, может справлять свои пахучие делишки на территории ее квартиры,
приводила Ольгу в состояние шумного негодования, и потому всякий раз, когда
Барсик начинал проявлять беспокойство, дверь жилища Иваницких распахивалась, и
черепахового перса без церемоний выставляли на площадку. Барсик ничего не имел
против прогулок, но лифтом пользоваться не умел, а путь с двенадцатого этажа
неблизкий, так что сплошь и рядом пушистый красавец оправлялся по дороге, а если
быть точным, то прямо на коврике под дверью Шинкаревых. Почему он облюбовал
именно это место, навсегда осталось загадкой, но шинкаревский коврик во все
времена года источал трудно переносимое благоухание, а сами супруги Шинкаревы
неоднократно пачкали подошвы о результаты Барсиковых прогулок.
Жалобы и разбирательства, как водится, не помогали: Паша Иваницкий шумно
извинялся, бил себя в волосатую грудь волосатым кулаком и долго объяснял, что
кот
- он и есть кот, а не собака и не морская свинка, и, тем более, не человек. Ему
же,
гаду, ни хрена не объяснишь, говорил Паша, дыша перегаром. Он же, зверюга, все
равно сделает, как захочет. Что же касается супруги Иваницкого, то она со второй
фразы переходила на крик, из которого следовало, что если кот нагадил, то с ним
и
следует разбираться.
Она как в воду глядела: в конце концов с котом разобрались. Рано утром в
начале
марта Барсика обнаружили приколоченным к двери подъезда десятисантиметровыми
гвоздями. Гвоздей было пять: четыре удерживали растопыренные лапы, а пятый был
вбит прямо в мучительно оскаленную пасть.
В том, как жестоко расправились с котом, была какая-то мистическая жуть.
Ольга
Иваницкая немедленно решила, что без соседей тут не обошлось, и ринулась
выяснять
отношения, сломив слабое сопротивление супруга. Впрочем, карательная экспедиция
закончилась пшиком: дверь открыла Алла Петровна и, с трудом вникнув в суть
предъявляемых претензий, выдала Иваницкой по первое число. Ольга сникла и с
позором удалилась: в самом деле, надо было окончательно сойти с ума, чтобы
подозревать таких интеллигентных людей, как Шинкаревы, в средневековом зверстве.
Сергей Дмитриевич, который наблюдал за скандалом, стоя в дверях кухни с
недоеденной сосиской на вилке, почти не слышал разговора: он изо всех сил
боролся с
подступающим обмороком, стараясь сохранять безразличное выражение лица. В его
памяти опять зиял огромный черный провал, на дне которого, судя по содержанию
происходившей в данный момент беседы, скрывалась масса интересных вещей. Он
очень надеялся, что амнезия на поверку окажется не связанной с мученической
гибелью соседского кота, но сосущее предчувствие беды не оставляло Шинкарева
весь
день, и вечером, вернувшись с работы, он отважился предпринять собственное
расследование. Жена к тому времени уже отправилась в свое казино, и Сергей
Дмитриевич на свободе без помех проинспектировал содержимое шкафа с одеждой.
Он не знал, что именно надеется найти, а точнее, не найти в этом шкафу, но все
его
сомнения развеялись, когда в руках у него оказалась старая брезентовая куртка,
весь
перед которой был густо забрызган какой-то бурой жидкостью. В кармане куртки
обнаружились рабочие рукавицы из толстой замши, испачканные тем же веществом.
Рукавицы окончательно добили Сергея Дмитриевича, поскольку исчерпывающе
отвечали на вопрос, в котором заключалась его последняя надежда: каким образом
можно насмерть замучить крупного и, несомненно, очень сильного кота, не получив
при этом ни единой царапины?
Сергей Дмитриевич затолкал рукавицы обратно в карман, скатал податливый,
ветхий от старости брезент в тугой ком, засунул его в пластиковый пакет и вышел
из
дома, Барсика, естественно, уже сняли с двери, но на крашеном дереве отчетливо
белели следы гвоздей и виднелись темные потеки, от одного взгляда на которые
Сергея Дмитриевича затошнило. Он всегда боялся вида крови, особенно чужой. Эта
боязнь была сродни страху высоты или морской болезни, и до сегодняшнего дня
Сергей Дмитриевич был уверен, что она неизлечима. Торопливо проскакивая мимо
места ночной казни, он подумал, что ему, скорее всего, предстоит узнать о себе
много
нового.
Он выбросил пакет в мусоропровод, но не в своем доме, а в одной из
девятиэтажек на соседней улице. Захлопывая тяжелый люк мусоропровода, он поймал
себя на том, что действует, как закоренелый преступник, заметающий следы по всем
правилам криминологии. Эта мысль вызвала на его одутловатом лице бледную тень
улыбки: а почему, собственно, "как"? Конечно, убийство кота - это не совсем
преступление, но кто может знать, что выкинет поселившийся в нем монстр на
следующий раз?
Именно тогда, в марте, Сергей Дмитриевич впервые обратился к психиатру.
Сделать это оказалось не так-то просто: нужно было ухитриться провернуть дело
так,
чтобы жена ни о чем не догадалась. Сергею Дмитриевичу и без того казалось, что
Алла Петровна в последнее время стала косо на него посматривать, и ему очень не
хотелось укреплять ее подозрения. В конце концов он попал-таки на прием к
довольно
известному специалисту.
Специалист, вопреки ожиданиям Сергея Дмитриевича, оказался вовсе не
седобородым старичком с добрыми подслеповатыми глазками за толстыми линзами
очков, а сорокалетним амбалом с боксерской челюстью, синеватой от
просвечивающей сквозь кожу щетины, и огромными волосатыми ручищами,
угрожающе торчавшими из закатанных рукавов халата. Эти самые рукава разве что
только не трещали на могучих бицепсах восходящего светила медицинской науки.
Глаза у светила были маленькие, серо-стальные и какие-то недобрые, на коротко
подстриженных висках серебрилась ранняя седина, а выражение лица сразу заставило
Сергея Дмитриевича вспомнить бородатый анекдот про то, как группенфюрер
Мюллер определял возраст египетской мумии.
Впрочем, доктор не стал выкручивать Сергею Дмитриевичу руки и бить в
солнечное сплетение пудовым кулаком. Он внимательно выслушал жалобы пациента
на провалы в памяти (разумеется, о том, что происходило во время этих отключений
сознания, Сергей Дмитриевич умолчал), задал ряд вопросов, из которых Сергей
Дмитриевич сделал вывод, что доктор не прочь подогнать его случай под какую-то
свою теорию, в каковую он (случай) никак не желал вписываться, и в конце концов
спросил, чем, собственно, пациент недоволен.
- Конечно, - сказал этот мордоворот, - ситуационный психоз у вас налицо.
Сейчас очень нервное время, знаете ли... Но провалы в памяти... Не знаю. Я,
например,
тоже никогда не помню, что делаю по ночам, потому что по ночам я, как правило,
сплю, да и вы, как я понял, тоже. Попробуйте гулять по вечерам и вообще побольше
бывать на свежем воздухе. Можно попринимать какое-нибудь слабенькое
успокоительное.., но это в крайнем случае.
Выйдя из кабинета, Сергей Дмитриевич, не удержавшись, смачно плюнул на
пол.
Гулять по вечерам!
Как будто ему мало ночных прогулок...
Впрочем, доктор был не виноват, и Сергей Дмитриевич отлично это понимал.
Врачей, как и адвокатов, нельзя обманывать, но признаться в своих, с позволения
сказать, проделках, Шинкарев не отваживался. По дороге домой он зашел в аптеку и
основательно запасся валерьянкой - и настойкой, и таблетками, - и стал тайком от
жены накачиваться этой дрянью каждый вечер. Спал он теперь, как убитый, но как
раз
на бессонницу он никогда не жаловался.
Валерьянка помогала, как мертвому припарки, но без нее было бы гораздо
хуже.
Теперь Сергей Дмитриевич жил в постоянном тревожном ожидании новых бед и
каждое утро придирчиво инспектировал свою память, свое тело и одежду в поисках
следов ночных похождений. Время от времени он их находил: порой его куртка
оказывалась влажной от прошедшего ночью дождя, а вычищенные с вечера до
зеркального блеска ботинки к утру непостижимым образом покрывались рыжей
коркой засохшей глины. На руках Сергея Дмитриевича то и дело появлялись царапины
и пятна. Пятна были самые разнообразные: ржавчина, обыкновенная грязь и даже
масляная краска. С замиранием сердца он ждал, когда к этому списку добавится
кровь,
но крови не было, как не было и новых скандалов. Однажды Сергей Дмитриевич
проснулся и обнаружил, что смотрит на мир одним глазом. Второй глаз заплыл и не
открывался, и, заглянув в зеркало, Сергей Дмитриевич ужаснулся: на месте глаза
зловеще переливался всеми цветами радуги здоровенный синяк. Такое приобретение
было совершенно невозможно скрыть от окружающих, и он прямо на ходу с
дьявольской изворотливостью, удивившей его самого, сочинил байку о том, как,
выйдя
ночью по нужде, спросонья запутался ногами в шлепанцах и гвозданулся лицом о
дверную ручку.
- Гм, - ответила на это Алла Петровна, критически разглядывая сомнительное
украшение, за ночь возникшее на лице супруга. - Помню, была у меня одна
знакомая.
Муж у нее был алкоголик, напивался до белой горячки и лупил ее нещадно, а она
потом всем рассказывала, что на дверь в темноте наскочила, или что на нее
велосипед
со стены упал.
- И что? - без особого интереса спросил Сергей Дмитриевич.
- Да убил он ее в конце концов, - рассеянно ответила Алла Петровна,
вынимая
из холодильника несколько кубиков льда и заворачивая их в чистую тряпицу. -
Возьми, приложи к глазу. Конечно, нужно было сделать это сразу, но лучше поздно,
чем никогда. Надо было меня разбудить, если у самого ума не хватило.
- Да ну, - сказал Сергей Дмитриевич, прикладывая лед к пораженному месту,
- глупости какие. Я думал, само пройдет.
- Конечно, пройдет, - усмехнулась Алла Петровна, - но далеко не сразу.
Недельки две будешь "светить всегда, светить везде"...
- Вот черт, - с досадой сказал Сергей Дмитриевич, очень довольный тем
обстоятельством, что разговор как бы между прочим свернул со скользкой темы
самопадающих велосипедов и внезапно открывающихся дверей.
Неделю он проходил в темных очках. Было ужасно неудобно: они мешали
смотреть, и Сергей Дмитриевич искренне сочувствовал героям боевиков и шпионских
фильмов, которые носили такие очки, не снимая. Дважды он едва не попал под
машину, а потом очки пропали. Просто пропали, и все. Ложась вечером спать, он
положил очки на тумбочку, а утром их там не оказалось. Сергей Дмитриевич
удивился, но удивило его не исчезновение очков, а тот факт, что он до сих пор не
сошел с ума...
...Сергей Дмитриевич аккуратно прополоскал бритву, вымыл помазок и щедро
опрыскался одеколоном из пульверизатора со старой, потемневшей от времени
резиновой грушей. Вдруг захотелось закурить, и он привычным усилием воли задавил
это крамольное желание в зародыше - курить он бросил десять лет назад и за это
время ни разу не сорвался, хотя это и стоило ему буквально нечеловеческих
усилий. В
последнее время он начал подозревать, что насилие над организмом не прошло
даром:
возможно, ночные прогулки были просто реакцией на стресс, своеобразным
предохранительным клапаном, через который подсознание выпускало накопившиеся
отрицательные эмоции.
- Ты еще поплачь, - негромко, но очень язвительно сказал он отражению в
зеркале и вздрогнул: раньше он сам с собой не разговаривал, считая подобные
отклонения от нормы признаком психического расстройства.
Впрочем, подумал он, это далеко не первый и, к сожалению, не самый грозный
из
симптомов...
"К черту, - подумал он, выходя из ванной и придавая лицу приличествующее
случаю бодрое выражение, - к чертям собачьим. Что это еще за вечер воспоминаний
с утра пораньше? Не было ничего, и точка! Так ведь и в самом деле до психушки
недалеко..."
На ходу приглаживая ладонью остатки волос, он прошаркал на кухню и
опустился на табуретку. На столе уже аппетитно дымилась тарелка с омлетом и
исходила ароматным паром большая фаянсовая кружка с кофе. Алла Петровна, как
всегда по утрам, подтянутая, деловитая и не правдоподобно красивая для своих
сорока
двух лет, намазывала бутерброды.
- Ешь, пьянчужка, - с ласковой насмешкой сказала она, подвигая к мужу
тарелку, - налегай. Да поторапливайся, не то на работу опоздаешь.
- Вот еще. Сроду я на работу не опаздывал, - проворчал он, но на всякий
случай взглянул на часы.
У него перехватило дыхание, и мир перед глазами потемнел, словно мгновенно
подернувшись частой сеткой, сотканной из толстых угольно-черных нитей: стекло на
его часах треснуло и запотело, а стрелки остановились на двенадцати минутах
второго.
Глава 3
Дело было в мае прошлого года, почти через два месяца после кровавой
расправы
над пушистым любимцем мадам Иваницкой. Позже, оглядываясь на этот период своей
жизни, супруги Иваницкие в один голос утверждали, что это была самая тяжелая
весна
в их жизни.
Паша Иваницкий, как и его супруга, не мог похвастаться коренным московским
происхождением. Он приехал в столицу по лимиту и восемь лет колесил по ее
сумасшедшим улицам за рулем троллейбуса. Это был нелегкий хлеб, и временами
Паше начинало казаться, что цена, которую приходится платить за право называться
москвичом, непомерно высока. Тысячу раз он подумывал о том, чтобы бросить к
чертовой матери эту каторгу и податься домой, в Саратов, но поворачивать назад,
дойдя до середины дороги, было жаль, и он продолжал в жару и в стужу затемно
выходить из общежития, чтобы к половине пятого утра быть в депо. Нужно было
получить инструментальный ящик и маршрутную карту, пройти медицинский
контроль, отыскать в бесконечном лабиринте выстроенных рядами троллейбусов свою
машину и подготовить к рейсу... Он привык выдерживать график движения, почти не
глядя на часы: часы тикали у него в голове, отсчитывая минуты и секунды, потому
что
круг, сделанный всего лишь на две минуты медленней или быстрее, чем это
полагалось по графику, не шел в зачет и, следовательно, не оплачивался. Он
привык
питаться помоями в столовых на конечных станциях, сидя за столом с незнакомыми и
полузнакомыми людьми, а потом, если оставалось время, до конца обеденного
перерыва резался с ними же в домино в прокуренной комнате отдыха под бормотание
старенького телевизора. Часто он не знал даже имен, но было известно главное:
все
они были коллегами и собратьями по несчастью.
Вторую смену он любил больше, но это тоже был не сахар, так что, получив,
наконец, обещанную кооперативную квартиру, Паша Иваницкий уволился из
троллейбусного депо и ударился в малый бизнес. Дела у него пошли неожиданно
бойко, и менее чем через два месяца после похорон безвременно почившего Барсика
Паша подогнал к подъезду похожую на елочную игрушку "мазду-шесть-два-шесть"
совершенно неприличного розового цвета с металлическим отливом. Он так и называл
ее: "мазда-шесть-два-шесть", делая в слове "мазда" ударение на последнем слоге,
и
жутко гордился приобретением.
К Сергею Дмитриевичу Шинкареву Паша Иваницкий испытывал необъяснимую
нежность и перв
...Поділитися у соцмережах
