Жанр: Боевик
(Инструктор Спецназа ГРУ 1-10)
Андрей Воронин
Инструктор 1-10:
1. инструктор спецназа ГРУ.
2. Время вспомнить все.
3. Над законом.
4. Тень прошлого.
5. Отражение удара.
6. Проводник смерти.
7. Последний аргумент закона.
8. Без единого высрела.
9. Тень каннибала.
10. Последний самурай.
Андрей ВОРОНИН
ИНСТРУКТОР СПЕЦНАЗА ГРУ
Приземистая и обтекаемая, созданная для скоростных шоссе и гладкого, как
стекло, асфальта, больше похожая на новейший образчик западной
военно-воздушной техники, чем на автомобиль среднего класса, темно-вишневая
"мазда" на пыльных улицах этого заштатного городишки бросалась в глаза
сильнее, чем бронетранспортер или даже танк. Поэтому четверо молодых,
спортивного вида парней, составлявшие экипаж этой сверкающей иноземной
роскошью ракеты, единогласно приняли решение припарковаться в глухом
переулке позади кинотеатра, называвшегося не то "Победа", не то "Москва".
Водитель приткнул машину вплотную за "москвичом", и остался за рулем, а трое
его попутчиков молча вышли из машины и, по-прежнему не говоря ни слова,
дружно зашагали по направлению к центральной площади городка.
Собственно, говорить было не о чем - все нужные слова были сказаны
давным-давно, а лишние разговоры не приветствовались. Водитель извлек из
кармана своего дорогого пиджака пачку "Мальборо лайт" и, прикурив от
никелированной "Зиппо", расслабленно откинулся на спинку сиденья, скользя
равнодушным взглядом по непрезентабельному заднему фасаду кинотеатра и
бревенчатым обиталищам аборигенов. На всякий случай он проверил, легко ли
выходит из наплечной кобуры безотказная "беретта", а затем развернул газету
и сделал вид, что полностью поглощен чтением, успевая в то же время
фиксировать и четверых замызганных аборигенов дошкольного возраста,
зачарованно уставившихся на невиданную диковинку с безопасного расстояния и
с диким треском пропылившего мимо мотоциклиста в танковом шлеме (из коляски
мотоцикла буйно выпирали какие-то туго набитые мешки, и еще один мешок был
привязан к заднему сиденью) и совершенно граблеподобного мужичонку в
засаленном кургузом пиджаке и не менее засаленной кепке, который сжимал в
скрюченных коричневых пальцах поллитровку какой-то яблочной дряни с явным и
недвусмысленным намерением прикончить ее, несмотря на сравнительно ранний
час... Все эти персонажи оставили человека за рулем новенькой "мазды"
абсолютно равнодушным. Он не испытывал к ним никаких чувств - даже
презрения. Для него они были существами низшего порядка.
Он вдавил окурок в пепельницу, продолжая скользить холодным взглядом по
убогим окрестностям, что не мешало ему с удовольствием вспоминать предыдущий
вечер, проведенный в теплой компании себе подобных.
- На месте, - сказал один из троих пассажиров "мазды", кивком указывая на
сиротливо приткнувшиеся у обочины зеленые "жигули" с залепленными грязью
номерами. На сером от пыли борту какой-то доморощенный юморист с большим
старанием вывел: "ТАНКИ ГРЯЗИ НЕ БОЯТСЯ!"
- Куда ж он денется с подводной лодки! - хохотнул второй.
- Не нравится мне это, - сказал третий, обводя взглядом площадь. - Куда
он, в самом деле, девался-то? Лысый где?
Теперь начали осматриваться все трое.
- Да вон он, Лысый, - заметил, наконец, один и широко осклабился, блеснув
золотой коронкой в правом углу рта. - Явился - не запылился.
Тот, кого называли Лысым, издали помахивая рукой, появился на
выщербленных ступеньках, которые вели в полуподвальное помещение. Над этой
норой была укреплена полинявшая от дождей и солнца вывеска, которая
сообщала, что в полуподвале расположено одно из тех местечек, куда аборигены
приходят на водопой, а именно - пивной бар "Парус". Из ближайшей подворотни
так разило аммиаком, что запах чувствовался даже на противоположном конце
площади, не оставляя ни малейшего сомнения в том, где завсегдатаи "Паруса"
избавляются от излишков потребленной влаги.
- Там он, - сообщил Лысый подходя, - в пивнухе. Притомился, надо думать.
- Странно, - сказал тот, что казался постарше, задумчиво трогая
интеллигентного вида бородку, обрамлявшую его худое лицо с мелкими лисьими
чертами. - До Москвы еще триста верст с гаком, а он - в пивнуху. Он вроде
торопился. Тебе это не странно, Лысый?
- Отстань, Серый, - ощерился тот. - Чего ты привязался, как мент: странно
- не странно, торопился - не торопился... Я почем знаю, странно или не
странно.
Мое дело телячье, вы меня высадили, сказали: следи. Я и следил. Вон он,
фраер ваш, в пивняке сидит, чего тебе еще?
- Я тебе, козел, не Серый, а Сергей Анатольевич, - рассеянно заметил
старший, продолжая задумчиво теребить бородку. - Зачем же ему, гаду, в
пивнуху приспичило? Может, у него там стрелка?
- Очень даже может быть, - поддакнул фиксатый. - Рандеву, так сказать.
Скинет, чего он там везет, и - гуляй, Вася. А что он, кстати, везет-то?
- А хрен его знает, - с досадой сказал старший. - У них ведь в простоте
ни слова, все тайны. Ну да, наше дело маленькое. Работу сделаем, а там хоть
трава не расти. Лысый и Митяй, ну-ка, гляньте, один он там?
- Чего там глядеть, - сказал Лысый. - Мужик с ним какой-то. На "опеле"
приехал - вон на том, серебристом.
- Точно, стрелка! воскликнул фиксатый Митяй.
- Не ори, урод, - одернул его Серый, - всех лохов распугаешь. Стрелка, не
стрелка - не нашего ума дело. Обслужим клиента и сваливаем, а дальше пусть
большие головы думают. Заслонов, ты сумку не потерял?
Бывший студент физмата, прозванный Заслоновым за недюжинный талант в
обращении со взрывчатыми веществами и великое хитроумие во всем, что
касалось всевозможных мелких диверсий, спокойно похлопал ладонью по висевшей
у него на боку спортивной сумке. Лысый и Митяй при этом заметно вздрогнули.
Лысый сделал неопределенное движение всем корпусом - не то побежать
собрался, не то вообще плашмя рухнуть на светло-серый пыльный асфальт,
который не ремонтировали со времен Николая Кровавого. Движение это не
ускользнуло от внимания Заслонова, но он промолчал и лишь усмехнулся
презрительно, отвернувшись в сторону: Лысого он не любил за природную
тупость и приверженность культу грубой физической силы, избытком которой сам
Заслонов похвастаться не мог.
Еще в бытность свою "рядовым необученным", едва начав стаптывать первую
пару корявых кирзовых говнодавов в забытом богом и людьми заволжском
гарнизоне, он усвоил незатейливую, как и весь солдатский (а впрочем, и не
солдатский тоже) фольклор, истину: студентов в армии не любят. Компания же,
в которую привели его природная лень и некоторые дорогостоящие привычки, в
интеллектуальном смысле мало чем отличалась от казарменной братии. Впрочем,
в который раз повторил себе Заслонов, деньги не пахнут, а пока ты умеешь
что-то, чего не умеют эти гориллы, ты всегда будешь на голову выше их.
И он снова хлопнул ладонью по сумке, на этот раз гораздо сильнее.
- Ты забрал, - не выдержал Лысый, - я в шоке. Иди к этому козлу в пивняк
и хлопай там, пока не обгадишься.
- Всегда со мной, - бодро сказал Заслонов Серому, не удостоив Лысого
вниманием. - Можно приступать?
- Лысый в пивняк, Митяй на входе, я остаюсь здесь, - распорядился Серый.
- Погнали!
Трое молодцов пересекли площадь. Лысый спустился в благоухающие недра
пив-бара. Митяй остался наверху - привалился широким задом к ограждавшим
спуск в полуподвал перилам и с индифферентным видом покуривал, кося одним
глазом вниз, на дверь бара, а другим - на Заслонова, который уже подошел к
зеленым "жигулям" и с самым деловитым и непринужденным выражением лица
взламывал дверцу со стороны водителя.
Как и следовало ожидать, замка хватило секунд на пятнадцать-двадцать,
после чего Заслонов как ни в чем не бывало открыл дверцу. Наблюдавший за ним
с другого конца площади Серый напрягся в ожидании воя и улюлюканья, но
сигнализации в машине не было - опять же, как и следовало ожидать.
А Заслонов уже вовсю шуровал под капотом, действуя с деловитой
обстоятельностью, которая, как он неоднократно убеждался, в ста случаях из
ста давала гарантию успеха и экономила время гораздо лучше любой суеты и
спешки.
Вся операция заняла не более двух минут. Заслонов спокойно опустил капот,
захлопнул и запер дверцу и неторопливо направился через площадь к скамейке,
на которой сидел Серый. Тот дал знак Митяю. Митяй ленивым жестом отшвырнул
недокуренную сигарету и, оторвав зад от перил, вразвалочку спустился по
выщербленным бетонным ступенькам в благоухающую полутьму, где Лысый, давясь
от отвращения, цедил сквозь зубы воняющее грязной тряпкой пиво, ухитряясь
одновременно наблюдать и за клиентом, и за входом. Заметив Митяя, он брякнул
недопитую кружку на прилавок и направился к выходу, окинув прощальным
взглядом красноглазого бедолагу, который все вертел в руках грязный бокал и,
похоже, так ни разу к нему и не приложился. Что ж, подумал Лысый, его вполне
можно понять.
Еще через три минуты вишневая "мазда", сверкнув лакированным боком,
неторопливо проехала через площадь и скрылась за поворотом.
Некоторое время спустя из бара вышел человек. Сильно сутулясь, он
поднялся по ступенькам и на секунду приостановился, чтобы прикурить
сигарету. Вид у него был помятый и затрапезный, а покрасневшие глаза с
воспаленными веками свидетельствовали не то о длительном запое, не то о не
менее длительном недосыпании. Со второго раза попав, зажигалкой в задний
карман светлых вельветовых брюк, он неторопливо зашагал к припаркованным у
обочины зеленым "жигулям", на ходу глубоко затягиваясь и выпуская дым через
ноздри.
Подойдя к машине, он долго шарил по карманам в поисках ключей, досадливо
морщась и зажав сигарету в уголке рта. Дым разъедал ему глаза, и от этого
человек морщился еще сильнее, так что со стороны могло показаться, будто он
готов заплакать. Наконец ключи нашлись. Почему-то они оказались в бумажнике.
Человек с некоторым недоумением пожал плечами и отпер дверцу.
Опустившись на водительское сиденье, он какое-то время сидел, безвольно
уронив руки вдоль тела и прикидывая, не вздремнуть ли ему часок-другой прямо
здесь, за рулем. Безумное напряжение последних суток постепенно покидало
его, стекая вдоль опущенных рук, и вскоре внутри не осталось ничего, кроме
огромной серой усталости. Он сделал все что мог и заслужил право на отдых.
Теперь все зависело от этого быстроглазого молодого капитана да еще,
пожалуй, от Господа Бога, или от Фортуны, или кто там еще заведует людскими
судьбами.
Он поймал себя на том, что уже начинает дремать, даже не захлопнув дверцу
и выставив одну ногу на проезжую часть. Энергично встряхнувшись, как
вылезшая из воды собака, он втянул забытую ногу в кабину и сильно хлопнул
дверцей: замок в последнее время что-то стал барахлить, как, впрочем, и все
остальное.
Изогнувшись, он запустил руку за спину и, вытащив из-за пояса пистолет,
затолкал его в набитый промасленной ветошью, отвертками и прочим хламом
бардачок.
"Все-таки надо ехать, - решил он - Выспаться можно и дома".
Ключи опять куда-то запропастились, и он некоторое время бессмысленно
шарил по карманам и по сиденью вокруг себя, пока взгляд его совершенно
случайно не упал на приборную доску. Конечно же, ключи были там, где им и
полагалось находиться, - ключ зажигания торчал в замке, а остальные мирно
покачивались на колечке вместе с брелком.
- Трах-тарарах, - сказал он без всякого выражения и повернул ключ.
Это и в самом деле был трах-тарарах.
Когда пожарникам удалось сбить пламя, а местные омоновцы в наспех вкривь
и вкось напяленных бронежилетах оттеснили, наконец, толпу любопытных
аборигенов всевозможных возрастов и степеней алкогольной прострации и
выставили некое подобие оцепления, сохраняя при этом полусонное выражение
лиц, а вдалеке раздался приближающийся вой сирены, знаменующий прибытие
органов следствия, из волнующейся массы заинтересованных наблюдателей
пятясь, спиной вперед выбрался человек лет тридцати пяти, одетый в выцветшие
голубые джинсы, белые кроссовки и светло-серую спортивную куртку. Очень
медленно, старательно сдерживая дрожь в руках, он закурил сигарету и, бросив
последний взгляд на сплошную стену окаменевших от любопытства спин,
неторопливо зашагал к припаркованному поодаль серебристому "опелю" самого
непрезентабельного вида.
Никто не обратил внимание на то, как ржавый "опель" отчалил от бровки
тротуара и, бренча железом на выбоинах, постепенно наращивая скорость,
покатил прочь из города. Даже роскошная вишневая "мазда" выпуска
позапрошлого года, медленно проплывшая через площадь, осталась не замеченной
всеми, не считая, конечно, двух-трех малолеток, не сумевших пробиться в
первые ряды зрителей и потому от нечего делать глазевших по сторонам.
- Грамотно, - сказал Заслонову Серый, когда автомобиль, миновав скопище
любопытных, выехал с площади. - Полагаю, государи мои, - обратился он уже ко
всем, - что помимо обещанной суммы нам причитается небольшая премия.
Не прошло, однако, и часа, как ему представилась великолепная возможность
убедиться в необоснованности такого предположения. Голос в телефонной трубке
резал, как битое стекло.
Поначалу все шло как положено. Голос, хозяина которого Серый никогда не
видел, да, откровенно говоря, и не стремился увидеть, был вполне
благожелателен до того самого момента, как Серый сообщил ему, что
интересующий того человек, к сожалению, погиб во время взрыва, - какие-то
подонки, сказал Серый, подложили бомбу в его автомобиль. Вот тут-то и
прорезались в голосе те самые режущие нотки, от которых по спине у Серого
пробежала волна озноба.
- То есть он выходил из машины? - спросил голос.
- Ясно даже и ежу, - не теряя присутствия духа, ответил Серый. - Как бы
он иначе мог подорваться?
- Так, - сказали на том конце провода и надолго замолчали. - Ну вот что,
дружок, - послышалось после паузы, - быстренько скажи мне, да не вздумай
что-нибудь напутать: долго его не было?
- Минут пятнадцать.
- И ты об этом так спокойно говоришь? Куда он заходил?
- В пивнуху. Есть там такая, "Парус" называется...
- Дальше, дальше, труп. С кем он разговаривал?
Серому не понравилось то, как его назвал голос. Несмотря на отсутствие
личных контактов, он был прекрасно осведомлен о том, что обладатель этого
переменчивого голоса слов на ветер не бросает. Удачно выполненный заказ
оборачивался несколько неожиданной и весьма неприятной стороной. Поэтому
Серый, до боли сжав зубы, чтобы не дрожал голос, предпринял осторожную
попытку перейти в контратаку.
- Послушайте, - начал он, - ведь такого уговора у нас не было. Работа
сделана, а за остальное мы не в ответе. Надо было, в конце концов,
предупреждать...
- Давай, давай, сынок, поучи меня, что я должен делать и чего не
должен...
Да ты понимаешь, сучий потрох, что ты натворил?! Ты меня убил, зарезали в
землю закопал. Только я ведь тебя и из-под земли достану, учти. Если то, что
этот жмурик вез, попадет не в те руки, много голов полетит, и твоя - первая.
Ну, что скажешь?
Серый облизал пересохшие губы и попытался что-то сказать, но из горла
вырвался только какой-то хриплый писк.
- Попробуй еще раз, - посоветовал голос.
Серый скрипнул зубами и, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, выдавил в
трубку:
- "Опель"... "опель-аскона", серебристый... Ржавый весь,
долбаный-передолбаный. Мужик в светлой куртке, в джинсах... брюнет, что ли,
или шатен... Если кто-то и взял, то он, точно.
- Номер машины? - быстро спросил голос.
Серый напрягся и, припомнив, продиктовал номер.
- Ладно, щенок, - сказали ему, - отсрочку ты заработал. Но только
отсрочку!
Если что-то не получится, если этот подонок прорвется... ну, в общем, ты
об этом узнаешь одним из первых.
- Да пошел ты, - с тихим отчаянием сказал Серый в короткие гудки отбоя.
Руки тряслись так, что повесить трубку на рычаг удалось лишь с третьей
попытки.
После этого он долго стоял в будке таксофона, прислонившись лбом к
грязному стеклу, борясь с подкатывающим к горлу тошнотворным животным ужасом
и проклиная тот день, когда, польстившись на высокий гонорар, впутался в
чужую игру по неизвестным правилам, а скорей всего - и без правил...
Он не заметил, как к будке подошел Лысый. Без церемоний потянув на себя
неподатливую дверь, он всунул в образовавшуюся щель плешивую башку и
спросил:
- Ну ты чего, Серый? Сколько тебя ждать-то?
- Да пошел ты в ж..., козел!!! - заорал Серый так, что разом запершило в
горле, и, оттолкнув с дороги опешившего подельника, опрометью бросился вон
из будки.
Грунтовка была узкая и, по всем приметам, малоезженая - лес вплотную
подступал к двум неглубоким, уже начавшим затягиваться худосочной травой
колеям, в которых было полно прошлогодней сосновой хвои и растопыривших
серые чешуйки мертвых шишек. Неподалеку от того места, где проселок упирался
в четырехполосное шоссе, сосновый бор сменялся непролазной мешаниной
лиственного молодняка - берез, осин, чахлого малинника и высокой, по колено,
серебристо-зеленой травы, надежно скрывавшей догнивающие на корню трухлявые
лапти невостребованных боровиков и россыпи невесть откуда взявшихся ржавых
консервных банок. Дорогу перегораживал сбитый из ошкуренных сосновых жердей
шлагбаум, украшенный помятым и облупившимся жестяным кругом, на некогда
красной поверхности которого с трудом угадывался белый прямоугольник
запретительного "кирпича". Тянувшаяся параллельно шоссе заросшая канава, по
дну которой лениво текла черная от торфяной взвеси вода, встречаясь с
грунтовкой, ныряла в забитый лесным мусором кульверт, почти совершенно
скрытый от глаз свисающими прядями травы.
За канавой кусты становились ниже, постепенно сходя на нет, словно душный
зной раскаленного асфальта и сизый туман выхлопных газов высасывали из них
жизненные силы. На желтой каменистой обочине, немного правее того места, где
грунтовка обессиленно выползала на шоссе, белел километровый столбик,
увенчанный синей табличкой, утверждавшей, что от этого всеми забытого места
до Москвы всего сто восемь километров. На противоположной стороне дороги
пейзаж оживлял большой фанерный щит с аляповатым рисунком и надписью
"БЕРЕГИТЕ ЛЕС ОТ ПОЖАРА!". Чуть ниже этого пламенного призыва чья-то
преступная рука вывела углем: "Палагушин - петух".
Два человека, полдня изнывавшие от зноя и безделья в раскаленной кабине
милицейского "уазика", скрытого кустами обочины в двух шагах от шлагбаума,
успели изучить надпись вдоль и поперек. Обе передние дверцы автомобиля были
распахнуты настежь, но это почти не помогало, и двое в милицейской форме
истекали потом, с растущим раздражением ощущая, какими скользкими и липкими
становятся их тела, и с надеждой поглядывая на тень которая тянулась и все
никак не могла дотянуться до них с противоположной стороны дороги.
Сидевший справа от водителя человек в форме лейтенанта ГАИ, изогнувшись,
извлек из кармана галифе смятый носовой платок и, невнятно помянув чью-то
мать, вытер взмокшее лицо. Дремавший за баранкой водитель встрепенулся.
- Чего? - спросил он, протирая заплывшие глаза.
- Ничего, - недовольно поводя длинным хрящеватым носом, ответил
лейтенант.
- Разит, говорю, от тебя, как от козла.
- Так ведь не от меня одного, - миролюбиво ответил водитель и,
перегнувшись через спинку сиденья, извлек откуда-то початую бутылку водки. -
Во, - сказал он, протягивая бутылку лейтенанту. - Дезодорант "Олд Спайс" -
только для настоящих мужчин.
- Мужчина... Ты и так уже за рулем спишь. Смотри, упустим клиента - мало
не покажется.
- Обижаешь, Петрович, - протянул водитель. - Ведь не ради пьянки
окаянной, а токмо здоровья для...
Лейтенант с деланной неохотой принял бутылку и, высоко запрокинув голову,
сделал несколько больших глотков. Лоб его моментально покрылся испариной,
глаза заслезились.
- Теплая... с-сука, - сдавленно пробормотал он, утирая глаза рукавом и
передавая бутылку сержанту.
- Занюхай, Петрович, занюхай, - сказал сержант, принимая бутылку и
вкладывая в слепо шарящую руку сухую горбушку. Лейтенант поднес горбушку к
носу и несколько раз с силой шумно втянул воздух. Взгляд его прояснился, и
он зашарил по карманам, ища сигареты. По кабине поплыл пронзительно-острый
запах свежего водочного перегара.
- Ну, за успех гнилого дела, - сказал сержант, раскрутил бутылку и в три
огромных глотка осушил ее до дна. - И вправду, теплая, - констатировал он,
переведя дыхание. - Надо будет в Думу написать: почему, мол, в ментовских
"луноходах" холодильников нету? Через этот недосмотр народ терпит великие
лишения... Пускай бы приняли закон, все равно им там делать нехрена... Даешь
портативный холодильник в каждую ПМГ!
- Ага, - саркастически подхватил лейтенант, - и по резиновой Зине каждому
сержанту.
- Я - за, причем всеми четырьмя конечностями, - заявил сержант,
примериваясь зашвырнуть бутылку в кусты.
Лейтенант перехватил его руку и отобрал бутылку.
- Баран ты, Степанов, - сказал он, тщательно обтирая бутылку носовым
платком, - обезьяна в погонах. Учишь вас, учишь... Ты бы уж прямо пошел и на
щите расписался: тут, мол, был Степанов по мокрому делу, и тоже петух... И
писал бы потом в Думу из зоны: даешь, блин, каждому пидору по мешку
гондонов...
- Да пошел ты... - обиделся Степанов. - Тоже мне, вождь и учитель
нарисовался - хрен сотрешь. Эксперт-криминалист...
- Ты, Леша, не бухти, - примирительно сказал лейтенант, самолично
отправляя начисто вытертую бутылку под ближайший куст. - Нам за это дело
хорошие бабки обещаны, и я из-за всякой лабуды на киче припухать не
намерен... да и тебе не советую. Тем более, что долго мы с тобой там не
протянем - сам ведь знаешь, как эти дела делаются. Так что соберись, дружок,
это тебе не на посту трешки стрелять. С МУРом шутки плохи, а с хозяином и
того хуже.
- Ладно, не лечи, - вздохнул Степанов, - считай, что осознал.
Некоторое время они молчали, дымя сигаретами и равнодушно провожая
глазами со свистом проносившиеся мимо машины. Потом Степанов беспокойно
завозился и, цепляясь автоматом, полез наружу.
- Ты куда? - спросил лейтенант.
- Отлить надо, - сказал Степанов. - Давление на клапан превышает
критическую отметку. Аида, я угощаю!
- Что эк, - хохотнул лейтенант, - на халяву можно и отлить.
Треща кустами, они продрались через подлесок и встали рядышком на краю
канавы, одинаковым движением задвинув за спину свои короткоствольные
автоматы.
Обоих слегка покачивало: жара и водка делали свое дело. Правда, жара уже
спала: дело шло к вечеру, и солнце наконец провалилось в тартарары где-то за
лесом, вплотную подступавшим к шоссе с запада.
- Сделал дело - гуляй смело, - глубокомысленно изрек лейтенант, сплевывая
окурок в канаву и застегивая галифе.
- Чего-то мне, Петрович, не по себе, - возясь с пуговицами, признался
Степанов. - Трясет меня чего-то. Это ведь и в самом деле - не трешки
стрелять.
Лейтенант круто развернулся и пристально посмотрел на напарника. Выглядел
тот и впрямь неважнецки, даже губы побелели. "Вот сука, - подумал лейтенант,
- только этого и не хватало. Ты еще заплачь, гнида". Вслух, однако, он
произнес совсем другое.
- Баксы, Леша, - проникновенно сказал он, - баксы. Знаешь, сколько за эти
деньги тебе надо на посту корячиться? Ты посчитай на досуге, подумай. И о
том еще подумай, падла, - зашипел он вдруг, схватив сержанта за портупею и
притянув его к себе вплотную, - что с тобой будет, если вздумаешь на
попятную. Я тебя сам схороню, в этой самой трубе, - кивнул он в сторону
смутно белевшего сквозь траву края кульверта, - вместе с клиентом схороню,
понял?!
Напоследок крепко встряхнув ни с того ни с сего раскисшего сержанта,
лейтенант отпустил портупею и, не оглядываясь, напролом двинулся к машине,
слыша, как Степанов тяжело вздыхает и трещит ветками позади. Он хотел было
остановиться и сказать сержанту что-то еще, но тут в машине пронзительно
запищал зуммер. В три прыжка добежав до автомобиля, лейтенант вскочил в
кабину и сорвал с подставки трубку радиотелефона.
- Шестой на связи, - успел бодро отрапортовать он, прежде чем до него
дошло, что зуммер продолжает пищать.
- Твою мать, - с чувством сказал лейтенант и, не глядя швырнув трубку на
сиденье, схватил лежавший на приборном щитке сотовый телефон. Некоторое
время он молча слушал, сузившимися глазами глядя в сторону видневшегося
сквозь занавес березовых ветвей шоссе. - Вас понял, - сказал он наконец. -
Приступаю.
В открытой дверце со стороны водителя вопросительно маячило лицо сержанта
Степанова, похожее в сгустившихся сумерках на бледную луну.
- Все, Леша, - сказал этому лицу лейтенант, - понеслась. Через десять
минут он будет здесь.
Перегнувшись назад, он достал с заднего сиденья фуражку и полосатый жезл
с подсветкой.
- Заводи, - скомандовал он, и патрульная машина, взревев изношенным
двигателем, выкатилась из кустов и замерла на обочине шоссе.
Двенадцатилетний "опель-аскона" явно просился на свалку. Сквозь
покрывавшую мятые крылья серебристую краску явственно проступали пятна
ржавчины, передний бампер бессильно отвисал книзу, как слюнявая губа идиота,
а изъеденный коррозией низ кузова напоминал причудливую бахрому. В правом
верхнем углу лобового стекла красовался большой "паук", и во время движения
вся эта конструкция натужно скрипела и дребезжала, грозя вот-вот развалиться
и остаться посреди шоссе грудой ржавого, ни на что более не годного железа.
Это самоходное некротическое явление неизменно вызывало у всех встречных и
поперечных улыбки, в которых были и жалость, и презрение. Иногда на него
показывали пальцем.
Тем не менее, двигатель этой развалюхи урчал ровно и мощно, и повороты
она брала, не снижая скорости. Процесс разложения явно не пошел дальше
кузова.
Человек, сидевший за рулем серебристого "опеля", был прекрасно осведомлен
о возможностях своего автомобиля и потому лишь кривовато усмехнулся, заметив
повисший на хвосте джип. Поначалу он решил, что позади просто очередной
любитель легких побед на шоссе, какой-нибудь бритоголовый недоумок, решивший
покрасоваться перед новой девкой. Если это был "хвост", то вел он себя до
неприличия нахально, просто лез в глаза своей наваренной на передний бампер
хромированной рамой, на которой красовались аж шесть дополнительных
противотуманных фар. Эти фары неотступно маячили в зеркале заднего вида, то
приближаясь, то вновь отставая - недалеко, впрочем.
Водитель "опеля" снова улыбнулся, в который уже раз припомнив
незабвенного Ремарка. Как же звали тот автомобиль в "Трех товарищах" - Карл?
Вроде бы да. А может быть, и нет. Надо же, забыл! Он честно попытался
припомнить вылетевшее из памяти имя и обескураженно покрутил головой, снова
поймав себя на том, что постепенно, совершенно незаметно для себя забывает
многое из того, что когда-то составляло, казалось, самую сущность его
натуры.
- Ремарка надобно перечитать, - вслух сказал он, зная, что наверняка не
дойдут до этого руки.
Между тем болтавшийся позади джип не отставал, несмотря на то, что
"опель" задал весьма высокий темп гонки. Это было подозрительно, тем более,
что в один из моментов, когда джип приблизился едва ли не на расстояние
вытянутой руки, водитель "опеля" разглядел сквозь тонированное лобовое
стекло двоих сидевших в кабине мужчин в солнцезащитных очках. И что
характерно, никаких крашеных телок!
- Паду ли я, стрелой пронзенный, иль мимо просвистит она? - спросил он у
зеркала заднего вида и вдавил педаль акселератора в покрытый потертым
резиновым ковриком пол кабины. Форсированный двигатель бархатно взревел,
принявшись с удвоенным аппетитом пить дорогой бензин, и утыканная дурацкими
противотуманными фарами хромированная рама начала быстро уменьшаться в
размерах.
Водитель "опеля" пошарил в бардачке и, наугад выбрав кассету, не глядя
сунул ее в щель магнитолы. Грохот рок-н-ролла заглушил скрип и дребезжание
дышащего на ладан кузова. Хромированная рама далеко позади сверкала бликами
заходящего солнца и вскоре совершенно пропала из виду. Хвост, если это был
он, безнадежно отстал.
- Гут, матка, - одобрительно сказал водитель своему автомобилю.
Он был даже отчасти благодарен тем двоим в джипе - сами того не ведая,
они помогли ему проснуться. Сказывалось безумное напряжение нескольких
последних дней, и на протяжении примерно двухсот километров он клевал носом,
то и дело отключаясь от действительности, то забегая мыслями вперед, то
возвращаясь назад, в полутемный, провонявший несвежим пивом и лежалой
селедкой полуподвал, где за покрытыми липким светлым пластиком столиками
гомонили, утоляя жажду, засаленные гуманоиды и где внешне совершенно
неотличимый от них курьер с красными от недосыпания глазами передал ему
безобидный с виду квадратик черной пластмассы - компьютерную дискету, сказав
при этом:
- Учти, капитан, штуковина эта похлеще динамита, и покуда она с тобой,
считай, что у тебя в кармане граната без чеки. Зазеваешься - мокрого места
от тебя не останется.
- Зевать не обучены, - ответил он тогда, небрежным жестом убирая дискету
во внутренний карман спортивной куртки, - доставим в лучшем виде, будь спок.
- Желаю удачи, - все так же серьезно сказал курьер и, не прощаясь,
поднялся и зашагал к выходу, сильно сутулясь и на ходу выковыривая из мятой
пачки сигарету...
А через две минуты снаружи громыхнуло, и в пивной посыпались стекла.
Галдящая толпа возбужденных гуманоидов вынесла его наверх как раз
вовремя, чтобы успеть во всех подробностях разглядеть заворачивающийся
чудовищным штопором столб багрово-черного дымного пламени...
Тряхнув головой, он постарался отогнать это воспоминание. Строго говоря,
подумал он, чего-нибудь в этом роде и следовало ожидать. Невозможно даже
представить, чтобы эта мразь сдалась без боя. Как же! Столько нахапано,
наворовано, а главное - власть, власть!..
Он вздохнул. Сама смерть курьера не слишком выбила его из колеи - он
прошел весь путь от Кабула до Грозного и навидался всякого, постепенно
приучив себя не отворачиваться при виде чужой агонии. Тем более, что
позволить себе малейшего проявления слабости он сейчас просто не мог - это
было равносильно самоубийству, о чем красноречиво свидетельствовала
незавидная судьба незнакомого курьера.
...Сила, думал он. Какую же огромную силу они набрали, сволочи! Огромную,
безжалостную, тупую. И реакция у них - будь здоров! Малейший укол, ничтожный
раздражитель - а зверь уже развернулся и - клыками... К черту, к черту!
Не об этом сейчас надо думать, а о том, как живым добраться до Москвы -
всего-то километров двести! - и передать то, что надежно спрятано в тайнике
под сиденьем...
- Ты не обязан, - говорил ему генерал, тяжело облокотившись о гранитный
парапет и глядя, как струится внизу Москва-река. - Это моя война, а я больше
не твой командир. Риск большой, а орденов, сам понимаешь, не предвидится.
- Какие уж тут ордена, - неловко усмехнулся он, уже зная, что не сможет
отказать этому человеку, какова бы ни была его просьба. - За участие в
гражданской войне ордена не полагаются, - процитировал он своего
собеседника, не принявшего когда-то звезду Героя России за чеченскую
кампанию.
Тот улыбнулся некрасивым, чересчур большим ртом и привычным жестом
поправил фуражку.
- Да, капитан, - сказал он, - смотри-ка, до чего дожили... Значит, не
жалко отпуска?
- Не жалко, товарищ генерал.
- Тогда слушай. Дело это для тебя, армейского разведчика, в общем-то,
плевое. Всего-то и надо, что встретить курьера и доставить посылочку мне. К
тебе обращаюсь потому, что посылочке этой цены нету, заднее большой кровью
плачено.
Коротко говоря, кое-кто на самом верху толкнул чеченам партию оружия -
само собой, не бесплатно, и думал, стервец, что все концы в воду спрятал. ан
кончик-то и отыскался! Тут большие деньги замешаны, говорю тебе сразу, и не
могу я это дело кому попало доверять. ФСБ, КГБ - все одно дерьмо, только
вывеска другая. Не верю я им, капитан.
- По-моему, товарищ генерал, они давно уже сами себе не верят.
- Да, брат, это ты точно... Жена-то есть у тебя?
- Да как-то не собрался... То некогда, то недосуг - сами знаете, как оно
бывает.
- Уже легче, - вздохнул генерал. - Запомни адрес и пароль...
Мотор успокаивающе, монотонно урчал, километровые столбы неслись
навстречу - 182, 181, 180... Близился вечер, и над дорогой толклась мошкара,
собираясь в прозрачные подвижные облачка, разбивалась о треснувшее лобовое
стекло, налипала на решетку радиатора. Капитан армейской разведки Алехин
поморщился, представив, каково ему завтра будет отдирать все это хозяйство.
И ведь до утра присохнет - зубами не оторвешь...
"Опель", не снижая скорости, проскочил пересечение со второстепенной
дорогой. Мелькнул пыльный проселок, кажущиеся с большого расстояния
белоснежными стены каких-то коровников или свинарников - в этих тонкостях
коренной москвич Алехин разбирался слабо. С проселка вдруг вылетели и
увязались следом двое мотоциклистов - сплошь в черной запыленной коже, лиц
не разглядеть за глухими непрозрачными забралами шлемов... рокеры, в общем.
Хотя нет, вспомнил Алехин, рокеры - это из древней истории, что-то времен
Очакова и покоренья Крыма. Теперь это зовется как-то по-другому - байкеры,
что ли? Под одним из этих чернокожаных кентавров ревел, надрываясь, весьма
ухоженный, изукрашенный, но вполне тривиальный "урал", зато другой, похоже,
являлся счастливым обладателем самого настоящего "харлея". Алехину ни к селу
ни к городу вспомнилось, что кто-то когда-то говорил ему, будто у "харлея"
заднее колесо закреплено в вилке жестко, безо всяких амортизаторов и прочих
нежностей - такие, мол, в ихней Америке дороги, что амортизаторы просто не
нужны. Его так и подмывало выяснить, правда это или нет, и в другой ситуации
он, несомненно, так бы и поступил, но сейчас эта затея представлялась ему
чересчур рискованной.
Алехин присмотрелся к мотоциклистам повнимательнее. "А ведь тяжеловаты
ребятки для тинейджеров, - решил он, - не та стать. Да и что им делать
здесь, в двух сотнях верст от Москвы? Ох, ведут они меня, ох, ведут!.. Хотя,
с другой стороны, чем мы хуже Америки? А там некоторые и в сорок знать
ничего не хотят, кроме своего мотоцикла да каски с рогами. А что до
расстояния, так ведь для дурной собаки сто верст - не крюк..."
Он немного снизил скорость, внутренне готовясь к самому худшему: сейчас,
вот сейчас тот, что на "харлее", а может, и другой, а может, и оба разом
достанут из-под своих курток пистолеты и надо будет, как тогда, в Чечне...
Мотоциклисты промчались мимо, ни разу не оглянувшись. У того, что ехал на
"Урале", поперек спины красовалась сделанная по трафарету надпись-"FUCK
YOU."
"Н-да. В другое время и при прочих равных условиях я бы тебе показал
фак..."
Словно надписи было мало, романтик шоссейных дорог сунул руку за спину и
показал Алехину кулак с отставленным средним пальцем. Козел. Впрочем, это
все-таки лучше, чем пистолет.
Алехин дал байкерам скрыться из виду и только после этого прибавил
скорость. Встреча оставила неприятный осадок, и, сколько он ни укорял себя
за мнительность, в глубине души Алехин не сомневался в том, что поступил
правильно.
Интуиция что-то такое нашептывала, да и непохоже было, чтобы ему так вот,
запросто позволили въехать в Москву с этой бомбой под сиденьем.
В сгущающихся сумерках, как призраки, мелькали белые километровые столбы.
"А вдоль дороги мертвые с косами стоят, - вспомнил он, включая фары. - И
тишина".
139. 138. 135. Неужели все-таки пронесет?
На сто тридцатом километре, прямо под столбиком, стояли, сцепившись
рогами, давешние мотоциклы. Немного поодаль Алехин заметил тлеющие оранжевые
огоньки сигарет. Когда ржавый "опель" на удивление тихо прошуршал мимо, один
из мотоциклистов вынул из нагрудного кармана своей кожанки сотовый телефон и
нажал кнопку вызова. Ему ответили не сразу, а когда ответили, он заговорил
не терпящим возражений тоном:
- Шестой, ты? Объект только что проехал сто тридцатый километр. Скорость
приличная, так что минут через десять наверняка будет у вас. Действуйте, как
договорились, только пусть сначала отдаст посылку - хозяин хочет лично
убедиться. Действуйте.
- Ну так как, Саня, - обернулся он ко второму мотоциклисту, убирая
телефон в карман, - как по-твоему: жив рок-н-ролл или уже помер?
- Еще маленько жив, - осклабился тот, проверяя, легко ли выходит из
кобуры пистолет со спиленным номером, - но вскорости непременно помрет. Как
по мне, так туда ему и дорога.
- Даже странно слышать такие твои речи, - сказал его товарищ. - Ты на
себя-то посмотри! Ведь вылитый рокер!
- Чего-то там у меня на спине написано, не прочтешь ли? - предложил
веселый Саня, и они, отсмеявшись, закурили еще по одной - на посошок. Они
едва успели докурить до половины, когда серебристый "опель" достиг сто
восьмого километра.
Фары выхватили из темноты квадратную корму патрульной машины с забранным
решеткой окошком. Стоп-сигналы "лунохода" кроваво сверкнули отраженным
светом.
Шагнувший на дорогу гаишник в белой портупее повелительно взмахнул
светящимся жезлом, приказывая остановиться. Повинуясь устоявшейся привычке,
за годы успевшей превратиться в условный рефлекс, Алехин принял к обочине и
остановился, но подумал, что, возможно, делает он это зря. Однако дебелый
детина в сержантских погонах с короткоствольным автоматом под мышкой уже
обнаружился прямо перед капотом, заслоняясь ладонью от режущего света фар.
Другая его рука лежала на автомате. Алехин выключил фары.
Второй гаишник, небрежно заткнув свой жезл за голенище, неторопливо
приблизился сзади. Этот, как успел заметить Алехин, был в чине лейтенанта. В
позах и поведении обоих гаишников было что-то странное. Алехин пригляделся
повнимательнее. "Да они же пьяные, - понял он вдруг. - Не "под газом" и не
"вдетые", а именно пьяные. Вот те на. Только этого не хватало".
Алехин медленно, с неохотой стал вылезать из машины навстречу нетвердо
ступающему лейтенанту, но тот вдруг ускорил шаг и на ходу, уже беря автомат
наизготовку, крикнул:
- Сидеть, падаль!
Внезапно оказавшийся рядом сержант грубо толкнул Алехина в плечо, силой
усаживая на место, и сунул в лицо воронкообразный раструб, которым
заканчивался ствол автомата.
- Ключи!
Скрипнув зубами, Алехин заглушил двигатель и отдал сержанту ключ
зажигания.
"Глупо-то как, господи, - думал он, - до чего же глупо..." На какую-то
долю секунды он представил, как хватает ствол автомата, резко дергает его в
сторону и на себя, а потом этот пьяный боров и опомниться не успеет, как
будет вверх ногами валяться в кювете... Но нет, сидя в машине, много не
навоюешь - низко, тесно, неудобно, да и второй уже был рядом.
Сержант уступил начальству место и снова переместился к капоту, продолжая
держать Алехина на мушке и время от времени коротко сотрясаясь всем телом -
похоже, его мучила икота.
Лейтенант наклонился к дверце, обдав Алехина волной густого перегара. В
лицо ударил слепящий свет мощного фонаря.
- Гля, Степанов, - сказал лейтенант, не поворачивая, впрочем, головы к
напарнику - опять они там, в управлении, нае...лись. Это ж русский!
- Это еще посмотреть надо, какой он русский, - мрачно отозвался Степанов
и громко икнул.
- В чем дело, лейтенант? - сухо спросил Алехин, стараясь подавить
начавшую шевелиться где-то в глубине души надежду, что все это - не более
чем досадная ошибка.
- Виноват, - сказал лейтенант. - Инспектор ГАИ лейтенант Дробов.
Предъявите документы.
- Пожалуйста, - Алехин вложил в протянутую руку документы. - В чем,
собственно, дело?
- Так, - протянул гаишник, светя фонариком в раскрытый военный билет
Алехина и игнорируя поставленный им вопрос. - Капитан Алехин, армейская
разведка... Слыхал, Степанов? Капитан армейской разведки! Вот тебе и чечен.
Развели бардак, козлы, сидят там ж... своими, из головы террористов
выдумывают. Машина ваша? - спросил он у Алехина.
- Техпаспорт у вас в руках.
- Ах, ну да, конечно... Так, "опель-аскона"... цвет... ага... номер...
так, владелец... ага. Все в порядке.
- Я могу ехать? - спросил Алехин, пряча документы в карман. - Видите ли,
я тороплюсь...
- Да как вам сказать, - неопределенно протянул гаишник, почему-то опять
направляя фонарь прямо Алехину в глаза. - С одной стороны - ну, явная же
ошибка, но вот с другой... Боюсь, нам придется вас задержать до выяснения
некоторых обстоятельств.
- Ну вот что, лейтенант, - сказал Алехин самым сварливым тоном, на какой
был способен, - или вы немедленно объяснитесь, или я буду вынужден подать
официальную жалобу. Будьте уверены, этот цирк вам даром не пройдет.
- А вы меня не пугайте, - оскорбился гаишник, - я, между прочим, на
службе.
Наша служба и опасна, и трудна - слыхали? Тут вот какая закавыка, товарищ
капитан. Дали нам ориентировочку на вашу машину: едет, мол, в Москву
гастролер из Чечни. В метро решил покататься, кино, там, посмотреть... ну,
вы понимаете.
Мало нам было урагана, так теперь еще этот лидер чернож...й.
- Бред какой-то, - сказал Алехин. - Я что, по-вашему, похож на чеченца?
- Да ну, какой вы чеченец. Однако ж на этих гадов кто только не работает,
а документики при нынешнем уровне техники, сами понимаете... Так что
придется прокатиться. Пересядьте на заднее сиденье.
Подкрепив свои слова повелительным движением автоматного ствола, гаишник,
хоть и был заметно пьян, предусмотрительно сделал два шага назад и навел
автомат прямо в живот выходящему из машины Алехину, которому все уже было
предельно ясно. Капитан прекрасно понимал, что угодил в ловушку, как
безмозглый кролик, и жив до сих пор только потому, что им нужна не столько
его жизнь, сколько дискета.
- Стоять, - скомандовал лейтенант. - Лицом к машине, руки на кабину, ноги
шире плеч! Степанов, обыскать!
Подошедший Степанов двумя ударами тяжелого сапога раздвинул пошире
расставленные ноги Алехина.
- Не жмись, не жмись, чего ты, как целка, - почти добродушно приговаривал
сержант, деловито и вполне профессионально обыскивая капитана с головы до
ног. - Пустой, - слегка обескураженно доложил он, закончив обыск.
- Пустой так пустой, - миролюбиво сказал лейтенант. - В машину! Степанов,
за руль!
Серебристый "опель" задним ходом обогнул стоявшую с потушенными огнями
ПМГ.
Степанов с хрустом и скрежетом переключил передачу, и автомобиль, свернув
с шоссе, скатился на грунтовку. Перед самым шлагбаумом машина, судорожно
дернувшись, заглохла. Степанов выключил фары.
- Никак не привыкну к этим долбаным иномаркам, - сообщил он, ни к кому
конкретно не обращаясь.
- Ну вот, - сказал лейтенант, - здесь нам будет уютно. Такие дела,
капитан.
Непременно нужно, чтобы ты нам посылочку отдал. Я уж не знаю, что ты там
такое везешь, да и знать, поверь, не хочу, а только отдашь посылочку -
расстанемся друзьями, не отдашь - не обессудь. Место тут глухое, ни одна
падла не найдет.
Так какой будет твой положительный ответ?
- С кем-то вы меня, ребята, спутали, - сказал Алехин, - и путаница эта
вам еще ой как икнется.
Сидевший за рулем Степанов вдруг, не сдержавшись, громко икнул.
- Вот-вот, - сказал Алехин.
- В героя, значит, решил поиграть? - процедил лейтенант с излишним
драматизмом, который присущ пьяным людям. В иной ситуации это, пожалуй,
прозвучало бы смешно. - Давай поиграем. Выходи из машины, гондон!
Степанов уже стоял у дверцы с наведенным автоматом. Алехин медлил,
взявшись руками за раму распахнутой дверцы, пока сидевший рядом лейтенант не
ткнул его в поясницу твердым стволом автомата. Тогда он неторопливо полез
наружу.
Степанов икнул, содрогнувшись всем телом. В следующее мгновение он
обнаружил себя лежащим на спине. Нижняя челюсть, похоже, была вывихнута, а
свалившийся сверху автомат больно припечатал нос. Чисто рефлекторно он
наугад выбросил руку куда-то в сторону. Рефлексы сработали лучше сознания -
ладонь сержанта мертвой хваткой сомкнулась на чьей-то лодыжке (он даже не
понял, на чьей именно, он ничего сейчас не понимал, ослепленный болью), и
Алехин, издав неразборчивый возглас, с треском полетел головой в кусты.
Нога его при этом вырвалась из сержантского захвата, но, пока он возился,
ища опору в густом переплетении упругих тонких ветвей, подскочивший
лейтенант с хрустом ударил его сапогом в лицо. Удар отбросил Алехина назад,
на дорогу.
Упав на спину, Алехин выбросил ногу навстречу изготовившемуся для
следующего удара гаишнику. Лейтенант обхватил обеими руками промежность и
медленно сел на землю. Автомат, глухо брякнув, упал в пыль.
Терять было нечего. Капитан метнулся к автомату и уже коснулся пальцами
металла, когда мир вокруг ворвался ослепительно-белой вспышкой и навалилась
темнота.
Постепенно во мраке возникли две вещи: голоса и боль. Капитан армейской
разведки Алехин без особенной радости понял что все еще числится в списках
живущих. Боль сосредоточилась в затылке, который ломило со страшной силой.
"Чем же это он меня? - подумал Алехин. - Автоматом, не иначе. Да, капитан,
г... твое дело. Это ж кому рассказать: два пьяных мента укатали. Да как
укатали..."
Впрочем, приходя понемногу в себя, Алехин начал сознавать, что укатали
его не так, чтобы уж очень. Голова, конечно, раскалывалась, и, похоже, не
хватало парочки передних зубов, но все остальные части тела вроде бы были на
месте и в относительном порядке. Кроме того, в самом низу колоды у него был
припрятан козырный туз, о котором эти веселые парни не знали и знать не
могли. Успеть бы только сделать ход...
Закончив мысленно инспектировать свои внутренние органы и прочие
руки-ноги, капитан стал прислушиваться к голосам. Судя по всему, один из
ментов - вроде бы, сержант - нес при нем караульную службу, а другой как раз
завершал тщательный - и тщетный - обыск машины.
- Вот блин, надыбали мы с тобой работенку, Степанов, - сетовал он,
заканчивая потрошить заднее сиденье. - Сейчас бы домой, к теплой бабе под
бок, а тут болтайся, как хрен в проруби...
- К бабе - это дело, - согласился Степанов, - Как твое хозяйство-то,
цело?
Я уж было подумал, что больше тебе по бабам не ходить.
- Обижаешь, - хмыкнул лейтенант. - В школе милиции, чтоб ты знал, перед
выпуском всем будущим лейтенантам яйца покрывают скорлупой повышенной
прочности - для сохранности ценного генофонда, понял? Как там наш крестник -
жив еще?
- Да жив, куда он денется.
- Куда денется... Дурак ты, боцман, и шутки у тебя дурацкие. Вот замочил
бы ты его раньше времени, что бы тогда делал? Посылочки-то не видать, а без
нее возвращаться не ведено. У кого бы ты тогда про посылочку спросил?
Проверь-ка, кстати: может, он уже выспался?
Степанов ткнул Алехина сапогом под ребра. Капитан застонал и открыл
глаза.
- С добрым утречком, - приветствовал его сержант. - Милости просим
обратно в компанию. Скажешь, что у тебя спрашивают, или еще поиграем?
Алехин с трудом разлепил разбитые в лепешку губы.
- У тебя дети есть, Степанов? - прохрипел он.
- Нету, - растерялся тот. - На хрена они мне нужны, спиногрызы?
- Это хорошо, - сказал Алехин.
- Чего это?
- Мудаков на свете меньше.
Он попытался приподняться, и тут Степанов, сладострастно хэкнув, нанес
ему полновесный удар в живот. Алехин, корчась, пытался отползти к машине,
беспомощно скребя ногами по земле, а раскрасневшиеся, вошедшие в раж
гаишники азартно избивали его сапогами и прикладами автоматов.
- Гля, Петрович, ползет! - пропыхтел Степанов, деловито обрабатывая
правый бок своей жертвы остроносыми хромовыми сапожищами сорок пятого
размера.
- Пускай ползет, - отозвался лейтенант, трудясь над левым боком. - Земля
круглая, приползет обратно, как миленький. И ведь какой, пидорюга, упорный!
Ну, куда ты ползешь? Ползком от нас не уйдешь. Ни ползком, ни бегом, ни на
машине, потому как мы - органы охраны правопорядка! Правопорядка, ясно? А
ты, пидор гнутый, мешаешь нашей работе, колоться не хочешь. Где посылка,
паскуда? Где, говори!
Некоторое время возле шлагбаума слышались только глухие звуки ударов да
хриплое одышливое дыхание трех человек, затеявших в этом забытом месте
старую как мир игру. Постепенно Алехин почти перестал ощущать боль. На свете
не осталось ничего - ни боли, ни надежды, ни даже обиды. Ничего, кроме почти
инстинктивного стремления доползти до машины, забиться под обросшее грязью
днище, туда в душную темноту, где не достанут ни сапожища, ни приклады...
Ухватившись онемевшими руками за крошащийся под пальцами, изъеденный
ржавчиной нижний край кузова, он мучительно медленно стал подтягивать вперед
ставшее непомерно тяжелым тело, помогая себе непослушными ногами. Вот уже
пальцы нащупали карданный вал... еще немного...
- Куд-да, сучара? - с лютым весельем спросил лейтенант. - Ишь, какой
хитрец выискался! Степанов, ну-ка, верни его на место! Я с ним еще не
закончил.
Степанов с готовностью забросил автомат за спину и ухватился за торчащие
из-под машины ноги в кроссовках. В последний момент во всем этом ему
почудилось что-то до боли знакомое, но вспоминать было некогда, и он изо
всех сил потащил этого козла вонючего из-под его ржавой телеги. Это
оказалось неожиданно легко: козел, как видно, совсем спекся, и через
мгновение он уже был весь снаружи - распластанный, готовый к употреблению и
с каким-то белым свертком в руках.
- Эт-то еще что тако... - начал было лейтенант, но Степанов уже вспомнил.
Выпустив ноги этого придурка, который на деле оказался не таким уж
придурком, сержант столичной ГАИ Степанов попытался закрыть лицо руками и
каким-то чужим, тонким, как у персонажа мультфильма, голосом пискнул:
- Не на...
Был такой боевик - давненько уже. Американский, кажется.
Еще в застойные времена.
Сверкнули вспышки выстрелов - раз, два и еще раз, для верности, потому
что лейтенант еще стоял, медленно наклоняясь. Стало тихо, лишь звякнула,
откатившись, медная гильза.
Бывший инспектор ГАИ лейтенант Дробов мягко повалился на труп бывшего
сержанта Степанова, несколько раз судорожно подергал ногами в запылившихся
сапогах и умер, так и не успев понять, что же, собственно, произошло.
Алехин с трудом поднялся и встал, шатаясь, как пьяный, борясь с
подступающей к горлу тошнотой. Дыхание с хрипом и свистом вырывалось из
груди, перед глазами плыли разноцветные круги. Держась рукой за крышу
кабины, он наклонился, и его вырвало.
После этого стало немного полегче, и капитан сумел, превозмогая боль,
пронзавшую тело при каждом движении, кое-как, по частям разместиться на
распоротом сиденье своего "опеля". "Парабеллум", аккуратно завернутый в
сплошь залепленный дорожной грязью полиэтиленовый пакет, он положил на
переднее сиденье. Так-то, ребятки.
Он медленно, с трудом притянул к себе дверцу и захлопнул ее. Это движение
отозвалось такой болью в переломанных ребрах, что он не сдержал стон и
некоторое время сидел неподвижно, из последних сил стараясь не потерять
сознание.
Ничего еще не кончилось, твердил он себе. Ничего еще не кончилось.
..."Парабеллум" он, откровенно говоря, попросту стянул.
Не удержался. Были, оказывается, на территории Афганистана такие
интересные склады. Оставили их еще немцы в сорок каком-то году, да так и не
успели воспользоваться. До поры склады стояли невостребованными, а когда
приперла нужда, предприимчивые и богатые на выдумку "духи" расковыряли это
дело и с головы до ног экипировали несколько отрядов. Алехин помнил, как
оцепенел, когда из-за обломка скалы выскочила вдруг несуразная фигура в
угловатом гитлеровском шлеме поверх грязной чалмы, в пыльном френче мышиного
цвета, в широченных шароварах и со "шмайссером" в руках... Как в том
анекдоте: "Когда, говоришь, война кончилась? Неужто сорок лет назад? А я,
дурень старый, до сих пор поезда под откос пускаю..." В общем, когда "духов"
со складов выбили, там оставалось еще навалом всякой всячины...
Алехин тряхнул головой и посмотрел на часы. Несмотря на все испытания,
они нимало не пострадали и продолжали исправно тикать. Алехин не поверил
своим глазам. Получалось, что вся баталия, начиная с того момента, как он
увидел притаившийся у обочины "луноход", и до настоящего времени, заняла не
более пятнадцати минут. От силы двадцать, но это уже с запасом. Н-да,
государи мои, все-таки время - вещь сугубо субъективная... И, между прочим,
его всегда не хватает.
Кривясь от боли, Алехин проверил тайник. Дискета была на месте. Ключи,
слава создателю, тоже были на месте, и Алехин, сплюнув в открытое окошко
черный сгусток свернувшейся крови, вывел машину на шоссе.
Когда рубиновые габаритные огни "опеля" скрылись за ближайшим пригорком,
возле сиротливо стоявшего на обочине милицейского автомобиля затормозили два
мотоциклиста. Поставив мотоциклы так, чтобы от проезжающих по шоссе
запоздалых водителей их скрывал корпус "лунохода", оба стащили с голов
надоевшие шлемы.
- Никого, - сказал Саня, заглянув в темное нутро машины, где все еще
держался слабый, но вполне отчетливый запах водки и табачного дыма. Сотовый
телефон лежал на приборном щитке. - Вот козлы, телефон забыли. Припрятать,
что ли, для смеха?
- Что-то долго они с ним возятся, - с легким беспокойством сказал его
напарник. - Пора бы уже и закончить.
- А может, им герой попался, - предположил Саня. - Не в смысле Павлика
Морозова, а в смысле Олега, к примеру, Кошевого.
- Брось, брось, Санек, герои только в кино бывают да в художественной,
мать ее, литературе. Жить любому дураку охота. Вот ты бы жизнь за что-нибудь
отдал? За хозяина или за бабки, к примеру?
- Что я, мешком хлопнутый? Хозяин - он только тут хозяин, а на том свете
и он, и бабки мне без надобности.
- То-то и оно. Давай-ка посмотрим, чего они там копаются.
Держа наготове пистолеты, освещая дорогу карманным фонариком,
мотоциклисты осторожно двинулись туда, где смутно белела в темноте
перегороженная шлагбаумом грунтовка. Не дойдя до шлагбаума каких-нибудь трех
метров, Санек остановился, словно налетев на бетонную стену.
- Мать моя женщина, - тихо выдохнул он.
Дрожащий круг света плясал на вповалку лежавших друг на друге гаишниках.
Ни серебристого "опеля", ни его ушлого владельца поблизости не было видно.
- Вот сука, - чуть ли не с восхищением проговорил его напарник, убирая
пистолет. - Это ж надо, до чего скользкая тварь. Ну, держись, гнида.
Он вынул из кармана сотовый телефон и долго вел какие-то переговоры,
после чего без лишних церемоний свалив трупы в канаву и забрав оружие,
мотоциклисты отбыли в сторону Москвы.
"Ничего еще не кончилось, словно молитву, повторял капитан Алехин. -Все
еще только начинается, облава в самом разгаре. Не может быть, чтобы они
ограничились двумя пьяными гаишниками. Значит, в Москве делать нечего.
Генерал наверняка ночует на даче и в город приедет только утром, а до утра
дотянуть вряд ли удастся. Еще одна такая встреча, и деревянный бушлат
гарантирован - да и то, если тело найдут... Значит, решено: едем на дачу".
На ближайшей двухуровневой развязке Алехин решительно повернул на запад.
До генеральской дачи оставалось всего ничего - километра три-четыре,
когда мотор вдруг зачихал с явным намерением заглохнуть. Алехин бросил
быстрый взгляд на указатель расхода топлива и убедился, что бак был пуст.
Времени на раздумья не было. Алехин, зашипев от боли, резко крутанул
баранку вправо, направив машину на сплошную стену каких-то высоких кустов,
обильно припорошенных пылью. С треском проломившись сквозь кусты, автомобиль
тяжело ухнул в какую-то наполненную стоячей водой ямищу. Капот с бульканьем
погрузился в гнилую жижу, двигатель чихнул в последний раз и окончательно
заглох.
Капитан был без сознания не более двух минут. Придя в себя, он с
удивлением обнаружил, что вопреки всему еще жив и, более того, ухитрился
промочить ноги, не выходя из машины. Посмотрев вниз, он ничего не разобрал в
кромешной темноте, но, шевельнувшись, услышал тихий плеск - в кабине было
полно воды.
Выбравшись наружу, Алехин понял: то, что показалось ему наполненной водой
ямой, на самом деле было болотом, в которое он и сверзился с насыпи.
Взглянув наверх, он увидел, что кусты, сквозь которые он так лихо проскочил,
частично распрямились и более или менее скрыли машину от любопытных-взглядов
тех, кто мог проехать по дороге. Укрытие, конечно, было аховое, но до утра
сойдет, решил Алехин. Тем более, что больше и не надо - едва добравшись до
дачи, он попросит генерала отправить кого-нибудь на розыски. Есть же у него
там какая-то охрана.
Дискету он решил с собой не брать. На дороге могла поджидать засада, а
тайник в машине был достаточно надежен - менты это прекрасно
продемонстрировали, а уж кому, как не гаишнику, знать все укромные уголки
любого автомобиля?
Выбравшись из болота, он постоял немного, собираясь с силами, и медленно
заковылял по темной проселочной дороге, сильно перекосившись на бок и
заметно приволакивая левую ногу.
В полукилометре от дачного поселка ему навстречу шагнула из темноты
темная фигура.
- Капитан Алехин? - спросил незнакомец.
- Я, - ответил Алехин, только сейчас сообразив, что "парабеллум" остался
в машине.
Человек подошел к Алехину вплотную и сделал какое-то плохо различимое в
темноте движение правой рукой. Алехин попытался парировать удар, уклониться,
но больное, изломанное тело подвело, и широкое лезвие армейского штык-ножа
по самую рукоять погрузилось в его шею.
На дорогу вышли еще двое. Втроем они обшарили карманы капитана и
убедились, что, кроме документов, пачки сигарет и зажигалки, там ничего нет.
- Неужели успел разгрузиться? - с отчаянием в голосе спросил один.
- Либо так, либо отправил по почте. А может, спрятал где-нибудь в
условленном месте. Теперь-то уж не дознаешься. Что же мы доложим хозяину?
- А так и доложим. Этот козел, - говоривший сделал неопределенный жест в
сторону дачного поселка, - давно пулю просит. Хозяин не первый месяц к нему
примеривается, да все вроде повода не было. Вот он, повод, - и он легонько
поддел носком ботинка откинутую руку капитана армейской разведки Алехина.
Пока они возились, оттаскивая труп на обочину и наспех маскируя его
ветками, до половины ушедший в болото серебристый "опель" погрузился еще на
десять сантиметров.
- Так что же, молодой человек, мы договорились?
Илларион Забродов, пряча улыбку, упорно пытавшуюся оттянуть кверху уголки
его губ, с трудом оторвался от книги и посмотрел на своего собеседника.
Похожие на переспелые вишни старческие глазки последнего так и лучились
хитростью - легко угадываемой и потому совершенно безобидной. Старец едва не
подпрыгивал от сдерживаемого нетерпения.
- Увы, - мягко сказал Забродов, снова погружаясь в разглядывание
увесистого тома.
- Увы - да или увы - нет? - не унимался старикан.
- Увы, нет, - сказал Илларион, с сожалением закрывая толстый коленкоровый
переплет. Собственно, он готов был, не торгуясь, заплатить запрошенную цену,
но в каждом мире - свои законы. Поступи он так, старикан бы весь извелся,
гадая, не слишком ли мало он запросил. Кроме того, не следовало создавать
прецедент.
- Отчего же нет? - не сдавался его оппонент. - Вы только посмотрите - это
же мечта любого культурного человека! Роскошное издание, иллюстрации,
великолепная сохранность! Клянусь, вы горько пожалеете, юноша!
- Возможно, - согласился Забродов. - Тем не менее, почтеннейший, цена
непомерно высока. Несуразно высока, я бы сказал. Да вот у вас тут и переплет
надорван...
- Где? Где надорван? Что вы себе... Ну так что же - переплет? Если вам
нужны переплеты, накупите муляжей! У меня не переплетная мастерская! Стыдно,
молодой человек! Что вы, в самом деле, как на базаре? Это же не штаны!
Он вдруг совершенно волшебным образом успокоился, перестал по-петушиному
наскакивать на Забродова и, добыв из недр своего древнего клетчатого пиджака
огромный носовой платок, старательно промокнул совершенно сухую лысину.
- Бог с вами, у вас честное лицо. Вы мне нравитесь, право. Интеллигентные
люди должны идти друг другу навстречу. Я готов уступить десять процентов.
- Это совершенно меняет дело, - лучезарно улыбаясь старцу, сказал
Илларион.
- Тридцать.
Успокоившийся было букинист снова начал зловеще багроветь.
- Это разбой, - безапелляционно заявил он, - грабеж средь бела дня.
Стыдитесь, юноша! Двенадцать процентов.
- При всем моем глубоком уважении к вашему почтенному возрасту и
безусловно громадному опыту... ну, хорошо, двадцать восемь.
- Вот она, современная молодежь! - воскликнул старик, обращаясь к
полноватой, дорого и безвкусно одетой даме, перебиравшей в углу пожелтевшие
подшивки "Роман-газеты". - Как вам это понравится?
Дама сделала неопределенное движение плечом и поспешно отвернулась: она
вообще не понимала, как можно поднимать столько шума из-за потертого томика
"Малого Лярусса", да еще, похоже, и не русскоязычного. Впрочем, хозяин
букинистической лавки вовсе не нуждался в поддержке, как и его несговорчивый
клиент. Дама покинула лавку, так и не дождавшись, когда же наконец эти двое
сумасшедших закончат препираться.
Бывший инструктор ГРУ, капитан в отставке Илларион Забродов покинул лавку
полчаса спустя в отличном расположении духа. Книга, за которой он охотился
на протяжении трех последних месяцев, была приобретена по вполне приемлемой
цене с двадцатипроцентной скидкой. Вдобавок он завел весьма полезное
знакомство, а это было еще ценнее.
"Надо будет позвонить Пигулевскому, - думал он, усаживаясь за руль
припаркованного за углом видавшего виды "лендровера", - поблагодарить за
протекцию. Да и вообще, не мешает поболтать, справиться о здоровье - не
мальчик все-таки".
Пигулевский, однако, позвонил сам.
Звонок раздался, едва Забродов переступил порог своей квартиры на Малой
Грузинской. Илларион повалился в глубокое кресло и снял трубку.
- Забродов у телефона.
- Здравствуй, Илларион.
- А, Марат Иванович, здравствуй. Я как раз собирался тебе позвонить.
- А я, как видишь, легок на помине. Мне, видишь ли, позвонил Гершкович...
- И что же? - спросил Забродов с легким замиранием сердца, ибо речь шла о
старом букинисте, с которым он расстался полчаса назад. Илларион подумал, уж
не переусердствовал ли он, торгуясь со стариком. - Жаловался?
- Что ты, как раз напротив. Ты произвел на него самое благоприятное
впечатление. Он благодарил меня за то, что я направил к нему, как он
выразился, настоящего клиента. По-моему, его немного мучает совесть.
- В каком смысле?
- Ему кажется, что он много с тебя взял.
- Экий артист! - не удержался Илларион от восхищенного возгласа. - Это же
просто великий талант!
- Да, Матвей Исаакович - деловой человек, подтвердил Пигулевский. -Ты не
заедешь? Попили бы чайку, заодно ты бы рассказал, как там у вас все прошло с
Гершковичем. Ведь недели три уже не виделись.
- Не знаю, право, Марат Иванович. Я ведь только что из деревни, из
имения, так сказать. Собирался на недельку порыбачить, есть тут неподалеку
одно исключительное озерцо, да вот проездом заскочил в город осмотреться,
что и как.
Если что, я позвоню, чтобы не падать как снег на голову.
- На этот счет можешь не беспокоиться, тебе всегда рады.
Илларион подумал, что не худо было бы и в самом деле навестить старика,
поболтать о всякой всячине за чашкой крепкого чая в уютной задней комнатушке
антикварной лавки, что на Беговой, посмотреть, чем пополнилась за время его
отсутствия коллекция старинного приятеля. Прощаясь с антикваром, Забродов
мысленно дал себе слово непременно съездить на Беговую в ближайшие дни.
Положив трубку, он двинулся было в сторону кухни, устремляя помыслы к
аппетитному видению шипящей на сковороде яичницы, но телефон, словно только
и дожидался, когда к нему повернутся спиной, немедленно разразился
мелодичной трелью.
- Сговорились, честное слово, - пробормотал Забродов, беря трубку. -
Слушаю, - без излишней приветливости сказал он.
- Ты чего рычишь, Забродов? - немедленно отозвалась трубка голосом его
лучшего друга и бывшего начальника Андрея Мещерякова. - Зубы болят?
- Жрать охота, - честно признался он. - Привет, полковник.
- Привет, привет, капитан. Совсем ты разнежился на пенсионерских хлебах -
жрать ему, видите ли, охота. Назад еще не надумал? Ко мне под крылышко, а?
- Насиделся я уже у тебя под крылышком. Не самое, между прочим, уютное
место на свете. А ты еще не генерал?
- Да вроде нет пока. И, главное, не светит.
- Странно. Разведка-то работает, да еще как!
- Что ты имеешь в виду? - насторожился Мещеряков.
- Только то, что вот меня три недели дома не было, заскочил на минутку,
не успел порог переступить, а ты - вот он.
- Вон оно что... Ну, выходит, повезло.
- Да ладно, не скромничай. Выкладывай, зачем звонишь. Ты ведь просто так,
без надобности, номер набрать не сподобишься. Выпить, наверное, не с кем?
- Ну, на это опасное дело добровольцев всегда хоть отбавляй. Хотя-а...
Идея сама по себе стоит того, чтобы ее обдумать. Но звоню я по другому
поводу. Видишь ли, есть разговор.
- Так говори, что ты тянешь?
- Не хотелось бы по телефону.
- Все-таки тебе, полковник, выпить не с кем. Начальство с собой не зовет,
а с подчиненными сам не хочешь - субординацию блюдешь. Ну, приезжай, найду
граммов двадцать по старой дружбе.
- Дурак ты, Забродов, и не лечишься, - в сердцах сказал Мещеряков,
который никак не мог привыкнуть к забродовскому стилю общения.
- Медицина в данном случае бессильна, - бодро отрапортовал Забродов.
- Пора бы тебе повзрослеть.
- Пора бы тебе помереть, - вспомнив Хемингуэя, немедленно среагировал
Илларион.
- Тьфу на тебя, - сказал полковник ГРУ Мещеряков и от души грохнул
трубкой по аппарату.
Илларион Забродов ухмыльнулся - он любил дразнить Мещерякова. Несмотря на
то, что их знакомство насчитывало не один десяток лет, занятие это ему не
приедалось: уж очень благодарный был материал.
Впрочем, улыбка быстро сбежала с его лица. Уж кого-кого, а своего бывшего
начальника Илларион знал вдоль и поперек, и настроение его мог безошибочно
определить даже по телефону. И сейчас, несмотря на кажущуюся
непринужденность разговора, он мог поклясться, что Мещеряков чем-то очень
серьезно озабочен.
Гадать о причинах этой озабоченности, не имея никакой информации,
Илларион не собирался, и потому постарался до поры выбросить все это из
головы, сосредоточившись на своей яичнице. Фортуна была к нему благосклонна
- он успел зажарить яйца, приготовить салат и даже употребить все это
великолепие по прямому назначению до того, как в дверь постучали.
"Эк его припекло, - подумал он о Мещерякове, неторопливо направляясь в
прихожую. - На крыльях, что ли, летел?" Пока он шел, вежливый стук
превратился в настойчивую барабанную дробь, гулко отдававшуюся в пустом
колодце лестничной клетки.
- Да что ж тебя так разбирает-то, болезный? - пробормотал Илларион,
отпирая дверь.
За дверью, вопреки ожиданиям капитана, оказался вовсе не Мещеряков.
Совершенно незнакомый Забродову амбал, облаченный, несмотря на жару, в
удушливо-черный двубортный костюм и солнцезащитные очки, не говоря ни слова,
уверенным жестом вытянул перед собой внушительного вида верхнюю конечность и
попытался отодвинуть Забродова с дороги. За его спиной маячили еще какие-то
темные фигуры.
Осмысление ситуации Забродов оставил на потом. Аккуратно перехватив
упиравшуюся ему в грудь руку, Илларион отработанным движением завернул ее
амбалу за спину. Амбал при этом совершил изящное танцевальное па,
развернувшись на сто восемьдесят градусов вокруг собственной оси и поневоле
приняв слегка наклонное положение - нежничать с ним Забродову было недосуг.
Высвободив левую руку, Илларион несильно рубанул гостя ребром ладони по шее,
одновременно придав ему начальное ускорение коленом. Маячившие на площадке
личности едва успели посторониться. Когда щека амбала соприкоснулась с
выложенным кафельной плиткой полом, он был уже в отключке, а дверь
забродовской квартиры снова захлопнулась.
В нее немедленно постучали снова. Это уже не лезло ни в какие ворота.
- Кто там? - как ни в чем не бывало спросил Илларион, тут же из
предосторожности сделав два бесшумных шага в сторону на тот случай, если
визитеры надумают стрелять в дверь.
- Это квартира господина Забродова? - вежливо ушли от ответа с той
стороны.
- Я спросил, кто там.
- Мне необходимо срочно переговорить с вами по сугубо конфиденциальному
вопросу.
- А вам не кажется, что начать следовало именно с этого?
- Я приношу извинения за действия моего человека, но мне необходимо было
удостовериться, что вы именно тот, к кому мне рекомендовали обратиться.
- А, так это тело действовало не по собственной инициативе? А кто, если
не секрет, направил вас ко мне?
- Простите, но беседовать через дверь как-то... Этот разговор, повторяю,
не для посторонних ушей.
- Что ж, я открываю, но уберите своих обломов из-под дверей и
постарайтесь на этот раз войти по-человечески.
Когда Илларион Забродов во второй раз открыл дверь, перед ним предстал
мужчина средних лет. имевший презентабельную внешность не то крупного
бизнесмена, не то не менее крупного чиновника. В своем темно-сером костюме,
безупречном галстуке, крахмальной сорочке и глянцево отсвечивающих дорогих
туфлях, с холеным волевым лицом и уложенной волосок к волоску начинающей
седеть, но все еще богатой шевелюрой он должен был неплохо смотреться
где-нибудь на вощеном паркете банкетных залов, в обществе высокопоставленных
иностранцев, а то и в коридорах Кремля. Впрочем, решил Илларион Забродов,
весьма к месту он выглядел бы и на какой-нибудь воровской сходке средней
руки...
Забродов посторонился, пропуская гостя в квартиру, и напоследок еще раз
окинул взглядом площадку. Она была пуста, даже "тело" унесли от греха
подальше.
Илларион удовлетворенно кивнул, запер дверь я предложил гостю
располагаться.
- Прежде всего разрешите еще раз принести вам глубочайшие извинения по
поводу досадного инцидента, предварившего нагое знакомство, - сказал гость.
- Кстати, о знакомстве. Я так и не знаю, с кем имею честь, - напомнил
Илларион.
- Можете называть меня Петром Владимировичем. Я занимаю один из ключевых
постов в некой структуре, в ведении которой находится довольно широкий круг
вопросов...
- Не в Гидрометцентре случайно? - перебил гостя Илларион.
- Что за странная мысль, - растерялся тот. - Откуда вы взяли?
- Слишком много тумана, - пояснил Забродов. - Давайте-ка поближе к делу:
кто вы такой, кто назвал вам мое имя и зачем я вам понадобился?
- К делу так к делу, - Петр Владимирович хлопнул ладонями по коленям. -
Отвечаю по порядку: я - тот, кого некоторые - многие - называют хозяином
ваше имя и род занятий мне назвал тот, кому известно и то, и другое и,
наконец, целью моего визита является одно деловое предложение, которое может
принести выгоду нам обоим.
Илларион неторопливо закурил и некоторое время в открытую разглядывал
гостя, словно какого-то экзотического зверя. Последний выдержал осмотр, даже
не шевельнув бровью.
- Ладно, - медленно произнес Забродов, - я слушаю вас.
В мозгу его между тем лихорадочно билась одна-единственная мысль: не
может быть! Неужели Мещеряков, с которым съеден не один пуд соли, продал его
этому хлыщу? Возможно ли такое? Все вроде бы сходилось, и звонок Мещерякова
с обещанием зайти по какому-то неотложному делу вполне укладывался в общую
картину.
- Группа лиц, которую я представляю, - продолжал между тем гость, - в
последнее время сталкивается с активным противодействием, источником
которого, центром, если хотите, является некая весьма заметная фигура. Все
наши попытки как-то урезонить упомянутого деятеля, достичь разумного
компромисса на взаимоприемлемых условиях...
- Консенсуса, значит, - глубокомысленно вставил Забродов. Гость раздражал
его безумно, цель визита стала ясна с первых же слов, но Илларион решил все
же дослушать до конца, надеясь, что визитер как-нибудь проговорится и выдаст
имя своего информатора. То, что кто-то из сотрудников ГРУ - пусть даже и не
Мещеряков - работает на этого прощелыгу, его совершенно не радовало.
- А?.. - на секунду растерялся сбитый с мысли гость. - Ну да, если
угодно, консенсуса. Так вот, все наши попытки добиться взаимопонимания были
отвергнуты в самой оскорбительной форме. Активность упомянутого лица в конце
концов поставила нас в крайне щекотливое положение. Поймите, мы не по своей
воле приняли решение пойти на крайние меры, нас вынуждают к этому весьма
неблагоприятные обстоятельства. Я лично не считаю убийство методом борьбы.
Гораздо удобнее для всех было бы, если бы с упомянутым лицом произошел
несчастный случай. Ну, знаете, как это бывает: авария, неосторожное
обращение с оружием, пьяная драка... семейная ссора какая-нибудь...
ограбление, наконец.
- Так, - сказал Илларион Забродов. - И при чем же здесь я?
- У вас богатый опыт, - ответил гость, - огромные знания в весьма
специфической области. Мы были бы весьма и весьма признательны, получив
квалифицированную консультацию, не говоря уже о прямом содействии.
- И каковы же размеры вашей признательности? - иронически поинтересовался
Илларион.
- Вы можете определить их сами, - предложил гость.
- Заманчиво. Только что же это у вас, своих специалистов мало?
- Не скромничайте, господин Забродов, не надо. Мы с вами оба знаем, что
равных вам практически нет. Профессионалов везде предостаточно, но здесь
нужна выдумка, смелая импровизация, творческий подход, если можно так
выразиться... А это, согласитесь, редкие качества среди людей вашей
профессии. Мы можем дать вам возможность подумать, только, сами понимаете,
недолго.
- Не стоит, - сказал Илларион, - ответ все равно вас не удовлетворит. То
есть вы отказываетесь?
- Категорически.
- Можно узнать, почему?
- Несомненно. Дело в том, что вы либо ошиблись адресом, либо ваш
информатор ввел вас в заблуждение. Я не наемный убийца и становиться им не
намерен. Не спорю, я мог бы справиться с этой работой успешнее многих, но я
не собираюсь мараться в грязи, будь то политика или какие-то финансовые
махинации. А вашего информатора, - добавил он, помолчав, - я рано или поздно
вычислю и проведу с ним воспитательную работу. Так что убирайтесь-ка к
чертовой матери, вы мне надоели.
Разговор окончен.
- Не ершись, капитан, - процедил гость сквозь зубы. - Разговор закончится
тогда, когда я его закончу. И не петушись, дружок, а то как бы не пришлось
потом пожалеть.
- А вот я сейчас выбью из тебя дерьмо, - сказал Забродов, вставая, - и
посмотрю, буду ли я об этом жалеть.
- Грубо, - сказал гость, направляя на Иллариона пистолет, слишком
незаметно для непрофессионала оказавшийся у него в руке. - Совершенно
некорректно. А ну, сядь.
- Сейчас вы уберете пистолет и выйдете из квартиры, - сказал Илларион, -
после чего мы оба забудем этот разговор. Я не собираюсь ни помогать вам, ни
мешать, так что делить нам нечего. Могу дать бест, платный совет: попробуйте
все-таки договориться с вашим оппонентом. Но если вы и дальше будете
размахивать своим пугачом, я его отберу, а потом спущу вас с лестницы. И не
вздумайте путаться под ногами - от несчастных случаев не застрахован никто.
Проваливайте!
- Что ж, - сказал гость, неохотно убирая пистолет. Илларион заметил, что
это был "кольт" - 44. - Мне очень жаль, что наш разговор заканчивается на
такой ноте. -Вы выбрали незавидную судьбу, капитан Забродов.
- Всего хорошего, - сказал Илларион, закрывая за гостем дверь.
Он уселся в кресло и, выдвинув ящик письменного стола, взял в руки один
из своих ножей. Рассеянно поглаживая пальцами остро отточенную сталь,
Илларион Забродов погрузился в раздумья. Что бы это все могло означать? То,
что ему предлагали осуществить политическое убийство, не вызывало ни
малейшего сомнения.
Это однозначно, как любит выражаться один деятель. А кстати, не его ли
собираются убрать? Впрочем, куда там. Кому может мешать этот клоун? Да и не
обязательно убивать депутата Думы, чтобы придать убийству политическую
окраску.
Нынче даже алкаши возле пивной бьют друг другу морды по политическим
соображениям. Карманная кража в какой-то мере тоже влияет на политику.
И чем больше ты украл, тем выше твой политический статус... Чепуха это
все, решил он. Все это пустые домыслы. Ведь он, стервец, ухитрился в
получасовом разговоре и не назвать ни одного имени, не дать ни малейшей
зацепки... Тоже, между прочим, высокий политес, чудеса дипломатии, танец
языка... Единственное, что я сейчас могу сделать, - это вытрясти душу из
Мещерякова. Если это не он, то ему все равно есть о чем подумать. Этак скоро
каждая бабка в гастрономе будет знать мой послужной список, да и не только
бабка, и не только мой.
А вообще, Забродов, сказал он себе, жди неприятностей, больших и малых.
Может, не стоило насчет выбить дерьмо? Ерунда, сути дела это не меняет.
Так или иначе, я сейчас отношусь к категории тех, кто слишком много знает.
"Как говорил один мой знакомый - покойник: я слишком много знал"... И ведь
самое противное, что знаю-то я всего ничего, а именно, что кто-то кому-то
подставил ножку и его за это собираются отправить в лучший мир. Больно, надо
полагать, споткнулись.
К чертям собачьим, решил он, разберутся без меня. А сунутся выяснять
отношения - я им покажу творческий подход.
И тут раздался стук в дверь.
Ну вот, сказал он себе. До чего же все-таки неугомонные... Нерешительно
повертев в руках нож, Илларион бросил его в ящик стола и пошел открывать.
На этот раз за дверью оказался все-таки Мещеряков, вооруженный до зубов,
в полной боевой экипировке: в правой руке у него была бутылка коньяка, в
левой - бутылка водки, а под мышкой усматривался какой-то испускающий
аппетитные запахи пакет.
- Привет пенсионерам! - бодро приветствовал он Иллариона, входя в
квартиру.
- Чем занимаешься?
- А чем все, тем и я. Шашки, пиво, домино, голубей вот в парке кормлю...
- Ну, насчет голубей, это ты, брат, переборщил. Сгустил, так сказать,
краски. Голубей обычно старушки кормят. Давай, накрывай на стол, душа горит,
растравил ты меня. Давно мы с тобой как следует не сидели.
- Да, давненько... Только что-то долго ты до меня с горящей душой
добирался.
- Что, соскучился? То-то же! Я, понимаешь, на Кутузовском в пробку
угодил, да пока в магазин, то се... Черт, опять забыл, где у тебя рюмки?
- Рюмки в шкафчике над мойкой. И как тебя с таким склерозом до сих пор на
пенсию не выперли?
- Склероз - профессиональная болезнь разведчика. Всех на пенсию не
выпрешь!
- Ладно, разведчик, - сказал Илларион, разливая коньяк. - Ты по-прежнему
хочешь поговорить, или надобность уже отпала?
- Эх, кабы она отпала... - вздохнул полковник. - А почему ты
спрашиваешь?
Да еще таким странным тоном?
Вот что, Андрей. Не могу я с тобой в дипломатию играть, поэтому скажу
прямо. Хотя, возможно, впоследствии это мне дорого обойдется... - сказал
Илларион и замолчал, подбирая слова.
- Так-так, - наклонился вперед Мещеряков, - вступление интригующее. Давай
дальше.
- Дальше? Дальше будет так. Скажи, каким образом к совершенно посторонним
людям могла попасть информация о том, кто я такой, где живу и чем занимался
в недалеком прошлом?
- Что?! Этого просто не может быть! побледнел Мещеряков.
- Ты считаешь, что у меня мания преследования?
- Поверь, это было бы лучше. Но у тебя такой тон... Уж не решил ли ты,
что источник этой информации - я?
- Суди сам. Ты звонишь мне и предлагаешь встретиться. Я приглашаю тебя к
себе домой. То есть я нахожусь дома и никуда уходить не собираюсь. Через
десять-пятнадцать минут ко мне является какой-то вежливый хлыщ и делает
некое предложение. При этом он демонстрирует такой уровень осведомленности о
моей жизни, какого у него быть просто не должно. А сразу после него
являешься ты со своим коньяком и своим склерозом. Как это все тебе
нравится?
- Да, логика железная, - задумался Мещеряков. - И ты, значит, решил, что
главный злодей - это твой покорный слуга.
- Ну, если бы я и в самом деле так решил, разговор у нас был бы другой.
Но ведь не в газете же он все это про меня прочитал!
- Я этим займусь, - пообещал Мещеряков. - То-то я смотрю...
Он осекся, не желая посвящать Иллариона, который, как ни крути, был
теперь лицом сугубо штатским, в дела службы.
- Послушай, - вскинулся он вдруг, - так это же, наверное, была его
машина!
- Какая машина? Где? Ты видел его машину?
- Шестисотый "мере", не машина - песня, просто слюнки текут. Правда, фару
он себе в твоей подворотне все-таки раскокал. Я, грешным делом,
позлорадствовал: не мне одному такое счастье. А что он тебе предлагал?
- То, от чего я отказался. Ты лучше скажи: номер его ты не запомнил?
- Номер? Что-то такое вертится... Нет, так сразу не вспомню. Если
всплывет, я тебе сразу сообщу. Да что там номер, совсем в голове все
перепуталось, огорошил ты меня... Я тебе прямо имя владельца назову.
- Ладно. И вот что, Андрей. Есть еще одна зацепка, правда, слабенькая. У
этого типа пистолет не из простецких - "кольт" сорок четвертого калибра.
- Ого, - уважительно сказал Мещеряков и украдкой оглядел комнату, словно
искал следы разрушений, оставленных крупнокалиберной пулей.
- Вполне возможно и даже скорее всего что он носит оружие нелегально, но
чем черт не шутит...
- Понял. Проверю и позвоню.
- Ну и хватит об этом. У тебя ведь было ко мне какое-то дело?
- Дело... Давай-ка мы сначала все-таки выпьем, капитан. Насухую все это
трудновато проглотить.
Они выпили, не чокаясь, и Мещеряков снова наполнил рюмки. Забродов
закусил, искоса поглядывая на полковника. Да, тот явно был чем-то сильно
озабочен - брови сошлись к переносице, на скулах перекатываются желваки.
- Ты Алехина помнишь? - спросил он наконец.
- Алехина? Подожди, что-то знакомое...
- Кабул, - напомнил Мещеряков.
- Ну конечно! Алехин! Симпатичный такой парнишка из армейской разведки...
Лейтенант.
- Капитан. Был капитан.
- Что значит - был?
- Убили его.
- В Чечне?
- В Подмосковье. Ножевое ранение в горло. Кроме того, он был сильно
избит.
Сломано три ребра, гематома на затылке, выбиты зубы...
- Сволочи, - сказал Илларион и залпом опрокинул свою рюмку, не дожидаясь
тоста.
- Так вот, Илларион, дело это какое-то темное. Труп обнаружили грибники в
полукилометре от дачи генерал-лейтенанта Рахлина.
- Это который в Думе?
- Он самый. Тут вот какая штука получается: Алехин в Чечне служил под его
началом, они были лично знакомы. В Москву Алехин приехал в отпуск. Как попал
в окрестности дачи, непонятно: ни машины, ни мотоцикла поблизости не нашли,
а принадлежавший Алехину "опель", между прочим, исчез, как в воду канул.
- Интересно получается, - сказал Илларион. - Подчиненный навещает своего
бывшего командира, а потом его находят мертвым в полукилометре от дачи этого
самого командира. Выходит, били его на даче, а потом отвезли в сторонку и
зарезали. Судя по тому, что я слышал о Рахлине, на него это мало похоже.
- Сыскари эту версию уже отработали, - покачал головой Мещеряков. -
Соседи по даче ничего подозрительного не слышали, хотя и легли очень поздно
- говорят, соловьев слушали. На генеральской даче было темно и тихо, и
главное - никто оттуда не выходил, никто не входил.
- Получается, что шел он не оттуда, а туда?
- Именно! И кто-то очень не хотел, чтобы он дошел. Но есть и еще кое-что.
Машину, по описанию похожую на алехинскую, накануне видели в... черт,
опять из головы вылетело! В общем, городишко один километрах в трехстах с
небольшим к югу от Москвы. Там одному местному эфэсбэшнику кто-то сунул
бомбу под капот. Когда опрашивали свидетелей, кто-то и припомнил "опель" с
московскими номерами. А на сто восьмом километре обнаружили пустую ПМГ,
приписанную к одному из московских райотделов. А чуть в сторонке, в
кустиках, отыскались и гаишники. Убиты пулями калибра 9 миллиметров. Вокруг
полно крови, и знаешь, Илларион, кровь не их.
- Алехина, - с уверенностью сказал Забродов.
- Группа крови, во всяком случае, совпадает. Еще там нашли стреляные
гильзы немецкого производства...
- От "парабеллума", - сказал Илларион. - Был у Алехина "парабеллум", это
точно. Там, в Афгане, точно был. Хотя, возможно, это и совпадение. Чем же
это ему гаишники не потрафили?
- Кто знает. В ГАИ, между прочим, за головы берутся: за каким чертом их
на сто восьмой понесло? Да еще и пьяных...
- Пьяных?
- А ты что, пьяных гаишников не видел? Судя по содержанию алкоголя в
крови, незадолго до смерти они выпили как минимум бутылку водки на двоих.
- Кстати, а откуда тебе все это известно? Впрочем, можешь не отвечать.
Доблестная московская милиция обгадилась и прибежала к вам за помощью.
- У них это называется "обратиться за консультацией", - невесело
усмехнулся Мещеряков. - Наши решили провести служебное расследование...
- И поручили это гнилое дело тебе, - закончил за него Илларион.
- А я пришел к тебе. Может, подскажешь что-нибудь по старой дружбе? Ты
ведь его знал, - И вправду, какая-то каша... Куча данных, а получается
какая-то ерунда, скачка с препятствиями, боевик про Рэмбо. Стоило ехать в
отпуск, чтобы взрывать эфэсбэшников и расстреливать ментов...
- Кстати, оружие убитых гаишников пропало. Два автомата и два ПМ.
- Нашли?
- Нет. Ни оружия убитых, ни орудия убийства, ни машины Алехина - ничего.
- Выходит, был там кто-то еще, и вот этот "кто-то" тебе и нужен,
полковник.
Забродов привычно вывел "лендровер" из узкого жерла арки, бросив
мимолетный взгляд на выбоину в оштукатуренной стене, оставленную
"мерседесом" его вчерашнего гостя. Выбоина эта почти перекрывала две другие,
имевшие сходную форму и происхождение: Мещерякову пришлось дважды сменить
фару, пока он не оставил привычку с шиком въезжать во двор забродовского
дома на автомобиле.
Теперь полковник парковался исключительно на улице и требовал того же от
водителя своего служебной машины - пуганая ворона, как известно, куста
боится.
"Лендровер" влился в транспортный поток, в этот ранний час еще не
набравший полную силу. Асфальт мокро блестел, в выбоинах стояли лужи: ночью
опять лило как из ведра, да и сейчас в небе подозрительно клубились низкие
серые облака, в просветах между которыми лишь изредка мелькали клочки
ослепительной летней голубизны. Затормозив на светофоре, Илларион без
особого желания закурил первую в это утро сигарету, привычно подумав при
этом, что пора, давно пора бросать. В поле, на задании, он мог обходиться
без табака неделями - как, впрочем, и без многого другого, - но возвращаясь,
неизменно возобновлял свое пагубное пристрастие. Однажды кто-то из товарищей
сказал ему после тяжелого рейда по горам, во время которого им пришлось
питаться преимущественно змеями и ящерицами: "Ведь ты же две недели не
курил, Илларион. Может, стоит бросить?". На это Забродов ответил: "Мы с
тобой, Вася, две недели ящериц ели и нахваливали.
Так, может, стоит продолжить?" Любящего плотно, со вкусом закусить Васю
передернуло от воспоминаний, и больше он воспитательной работой не
занимался.
Хотя, подумал Илларион, Вася был, безусловно, прав, а я тогда сыграл не
по правилам. Про ящериц - это в тот момент был удар ниже пояса.
Мысли его опять невольно свернули в извилистое русло, проторенное в мозгу
событиями вчерашнего дня. Разговор с лощеным Петром Владимировичем долгий,
изрядно затуманенный алкогольными парами и совершенно, до безобразия
бесплодный разговор с Мещеряковым за ночь сплелись в сознании в какой-то
невообразимый клубок, из которого там и сям торчали несуразные, ни к чему не
привязанные, корявые занозы фактов.
"Черт бы вас всех побрал, - подумал Илларион, - я ведь не сыщик. Я ведь,
если разобраться, самый что ни на есть разбойник, и специальность моя - как
раз запутывать следы, а вовсе не распутывать то, что кто-то до меня напутал.
А напутано от души, со вкусом, хотя, если присмотреться, как-то уж очень
непрофессионально. Гаишники эти пьяные... Геройски погибли на посту, причем,
заметь, не на своем. Что у них там вышло с Алехиным? Если, конечно, кровь на
дороге его, а не чья-то еще. Гангстера какого-нибудь доморощенного,
страдающего сильными носовыми кровотечениями... И, главное, лежат они не
возле машины, а в сторонке, и, если верить Мещерякову, вся разборка
происходила тоже не около машины, а в сторонке, в двух шагах от канавы, в
которой их нашли".
Жалко Алехина, подумал он. Парень был дельный, способный. Капитан... За
эти годы стал, наверное, настоящим профессионалом, все к тому и шло. Как же
это он им дался? И что ему понадобилось возле генеральской дачи?
Здесь опять был тупик, и Илларион решил подойти к делу с другого конца.
Ну-с, что мы знаем про этого самого генерала? Депутат Думы, возглавляет
комиссию по борьбе с коррупцией или как она там у них правильно
называется...
Боевой офицер, за Чечню представленный к званию Героя России. От Звезды
отказался, заявив, что награждать за участие в гражданской войне аморально.
Правильно, между прочим, заявил, молодец, хотя, возможно, это был всего
лишь удобный случай сколотить политический капиталец. Зачем генералу Звезда?
Ему и без нее хорошо, зато вон как высоко залетел. Кто знал генерала
Рахлина? Многие знали, конечно, но не вся же страна. А теперь? Вот именно
вся...
Сзади, прерывая его размышления, раздраженно заголосили клаксоны.
Какой-то торопыга на "запорожце" сгоряча попытался объехать Забродова слева,
но там уже сплошняком шли машины, и торопыга наглухо застрял - ни вперед, ни
назад.
Оказывается, красный свет давно сменился зеленым, каковое обстоятельство
Илларион Забродов позорнейше проморгал. Он рывком тронулся с места и успел
проскочить перекресток до того, как на светофоре снова зажегся красный.
День понемногу вступал в свои права. Улицы запрудил транспорт, которого,
казалось, в Москве становилось больше с каждым днем. Забродов торопился как
можно скорее выбраться из закопченных ущелий городских улиц. Сидя в своем
недавно купленном "поместье", он изрядно соскучился по шумной, суетливой
столичной жизни, но вот поди ж ты - одного дня хватило с лихвой.
Ты это брось, капитан, твердо сказал он себе. Даже и не думай спрятаться
на лоне природы. Тоже мне, пейзанин выискался. Порыбачишь - и назад. К тому
времени Мещеряков, возможно, что-нибудь раскопает в своем любимом
компьютере. Недаром же он с ним нянчится круглые сутки, никак не нарадуется
новой игрушке... Этого Петра Владимировича необходимо прояснить в самое
ближайшее время, пока еще не поздно. Бояться его Илларион не боялся, но
прекрасно сознавал, что его вчерашний гость вполне может оказаться весьма
опасным человеком.
Вскоре город остался позади, и Илларион свернул с шоссе на проселочную
дорогу, а оттуда - на едва заметную лесную грунтовку. "Лендровер" Запрыгал
по выпирающим корням старых сосен, которые превращали дорогу в некое подобие
стиральной доски. Дождь прошел и здесь, сплошь изрыв песчаные колеи
миниатюрными кратерами. Забродов заметил, что после дождя по дороге уже
кто-то проехал, что означало лишь одно: его опередили и кто-то уже забросил
удочки в лесное озерцо, которое Забродов, посмеиваясь над собой, в последнее
время частенько именовал "своим". Вообще, в последний год он стал ловить
себя на том, что все охотнее и легче обзаводится привычками, традициями и
любимыми вещами. Говоря другими словами, пускает корни и обрастает мхом.
Свое озеро. Свой гастроном. Свое кафе.
Свой сорт сигарет и своя, черт возьми, скамейка в парке.
И - не замай. "Кто к нам с мечом придет, тот по мечу и получит".
Пр-р-рокля-тые годы, как сказал один литературный герой.
Впрочем, на поверку ничего страшного Иллариона Забродова на берегу озера
не поджидало. На своем обычном месте, спрятанный от солнца под нависающими
ветвями трех немолодых раскидистых берез стоял старенький ядовито-зеленый
"москвич".
Дверца его была по обыкновению беспечно распахнута настежь, а хозяин,
опять же по обыкновению, сонно дрейфовал посреди озера на одноместной
резиновой лодке, больше похожей на детский надувной матрас.
Остановив машину, Илларион выпрыгнул из кабины и приветственно помахал
рукой рыбаку, который в своем зеленом резиновом плаще армейского образца
напоминал диковинный плавающий островок, из самой середины которого лихо
торчало телескопическое удилище. Рыбак неторопливо поднял руку в ответном
приветствии - делать резкие движения, находясь на борту его дредноута, как
уже успел убедиться Илларион, было небезопасно.
Озерцо это Илларион Забродов обнаружил года два назад, немедленно внес
его в список "своих" объектов и пропадал тут неделями. Вода в озере из-за
множества гнивших на дне древесных стволов имела темно-коричневый оттенок
хорошо заваренного чая, а берега поражали воображение какой-то нездешней
дикой красотой. И, между прочим, рыба здесь водилась в изобилии - отчасти,
наверное, потому, что про озерцо мало кто знал и люди сюда наведывались
редко. Именно отсутствие жаждущих общения с природой москвичей нравилось
Иллариону Забродову больше всего, и потому он был искренне огорчен, впервые
столкнувшись здесь с незнакомцем на зеленом "москвиче" всеми забытого года
выпуска.
Впрочем, незнакомец вел себя вполне пристойно и довольно быстро
превратился если и не в приятеля, то уж в хорошего знакомого. Теперь,
встречаясь на озере, они вежливо приветствовали друг друга и частенько
забрасывали удочки рядом, пользуясь случаем поболтать о том о сем, когда
Виктору Быкову, так звали нового знакомого Иллариона, наскучивало неподвижно
торчать посреди озера на своем "броневике".
К немалому удивлению Иллариона выяснилось, что между ними довольно много
общего. Они были примерно одного возраста, и оба оказались страстными
библиофилами. Правда, как немного смущенно признался Быков, его скромные
доходы в последнее время не позволяли ему всерьез заниматься пополнением
своей библиотеки, но книги он любил, знал и понимал, что само по себе
являлось для Иллариона Забродова весьма неплохой рекомендацией.
Виктор Быков был высок и широк в плечах. Несмотря на неизменную
выгоревшую на солнце штормовку, старые джинсы и какие-то несерьезные
ярко-желтые резиновые сапоги с короткими голенищами, во всем его облике
чувствовалась выправка кадрового военного, которую не могла скрыть ни густая
русая борода, покрывавшая нижнюю часть его лица, ни заметная хромота - при
ходьбе он сильно припадал на правую ногу (в кабине его автомобиля Илларион
неоднократно замечал тяжелую трость, которой здесь, на озере, Быков не
пользовался). Над левой бровью Быкова был старый шрам, полускрытый
непослушными русыми волосами. Илларион, навидавшийся в своей жизни
всевозможных шрамов, готов был поклясться, что это - след пулевого ранения.
Впрочем, в отличие от Забродова, Быков ничего не скрывал.
Был он, по его словам, отставным офицером воздушно-десантных войск,
демобилизованным по ранению - осколок душманской гранаты раздробил коленную
чашечку. Ногу удалось спасти, но хромота осталась на всю жизнь. Не будучи
обремененным семейством, Быков довольствовался малым и существовал на
пенсию, деля свое время между книгами и рыбалкой.
Забродову нравился этот немногословный здоровяк, двигавшийся, несмотря на
хромоту, с плавной грацией большого сильного зверя. Похоже, что симпатия
была взаимной, но сближаться по-настоящему оба не торопились, хотя Илларион
затруднился бы назвать причину, которая удерживала его от этого.
Хотя... Был один штришок, малюсенькая загвоздка, незначительное
происшествие, заставившее загореться красную сигнальную лампочку в мозгу.
Однажды Быков как-то ни с того ни с сего и притом весьма горячо и с
великой убежденностью завел разговор о засилье мирового сионизма.
Впечатление было такое, будто вдруг по собственному почину включился мирно
пылившийся в углу дедовский патефон и зазвучала старая, заезженная
пластинка. В общем, если в кране нет воды...
Илларион тогда высказался по этому поводу достаточно резко и
недвусмысленно, и больше они к этому разговору не возвращались. Лишь
изредка, вспоминая этот случай, Забродов с легкой грустью думал о том,
насколько сильны еще в сознании человека инстинкты, полученные в наследство
от волосатых предков: чужака непременно нужно основательно забросать калом,
а то и вовсе взять к ногтю - во избежание... Впрочем, неизменно решал он,
пусть бросит камень, кто без греха.
Аминь.
Быков между тем неторопливо подгреб к берегу и, осторожно выбравшись на
сушу, протянул подошедшему Иллариону крепкую широкую ладонь. Они обменялись
рукопожатием.
- Как улов? - спросил Забродов, выполняя древний ритуал всех рыбаков.
- Так себе, - в рамках того же ритуала скромно ответствовал Быков и
продемонстрировал кукан с пятью или шестью вполне приличными лещами.
- Вот черт, - с острой завистью сказал Илларион, - везет же людям!
Сколько здесь ловлю, ни разу лещ не попадался, а тут вон какое богатство!
- А на что ловите? - спросил Быков.
- Обыкновенно, на червя.
- На мотыля попробуйте, И потом, я ведь на середине ловлю, а вы все с
берега. Одолжить лодку?
- Нет уж, благодарствуйте, - в шутливом ужасе замахал руками Илларион, -
плавали, знаем. Я уж как-нибудь с берега, по старинке.
Они немного посмеялись, вспомнив, как в самом начале их знакомства
Илларион поддался на уговоры Быкова половить с лодки и едва не утонул, резко
выдернув удочку из воды. Было это в начале апреля, и ледяная ванна
запомнилась надолго.
Забродову пришлось срочно мчаться домой, где он в профилактических целях
выпил бутылку водки и завалился в кровать, завернувшись в два одеяла.
- Что нового? - поинтересовался Быков, присаживаясь на корточки - земля
была еще сырая после ночного дождя - и забрасывая удочку подальше от берега.
- Приобрели что-нибудь интересное?
- Есть такое дело, - ответил Илларион, разбирая снасти. - Буквально вчера
отыскал, наконец, свой "Малый Лярусс" девятьсот третьего года.
- И вы еще говорите, что это мне везет! Где вы раскопали такую роскошь?
- Есть одно местечко, - признался Илларион. - Если хотите, могу дать
адресок.
- Буду весьма признателен. Хотя финансы у меня... Впрочем, если там
действительно обнаружится что-нибудь стоящее, можно будет и поднапрячься.
- Думаю, что обнаружится. Я своими глазами видел прижизненное издание
Байрона. Мне-то не нужно, у меня есть и получше, но вас это, возможно,
заинтересует.
- Еще бы! Такая роскошь... Неужели так прямо и лежит?
- Да нет, конечно. Матвей Исаакович - старик непростой, с книгами
расстается тяжело и очень не любит, когда они попадают к случайным людям.
Так что подход к нему нужен особый. Вы только прежде времени не пугайтесь, у
меня с ним вроде бы полное взаимопонимание, так что протекцию я вам
обеспечу. Просто сошлитесь на меня, передайте привет, и, надеюсь, все будет
в порядке.
- Матвей Исаакович, говорите?..
- Матвей Исаакович Гершкович. А вы что, все еще имеете что-нибудь
против?
- Да нет, что вы. Напрасно вы это так воспринимаете. Я ведь все прекрасно
понимаю, но вот не лежит у меня к ним душа, хоть убейте.
- Насильно мил не будешь, - кивнул Илларион. - Да вам ведь вовсе и не
обязательно с ним целоваться.
- Да уж, целоваться я с ним не стану, - усмехнулся Быков и сменил тему
разговора. - А скажите, Илларион, нет ли среди ваших знакомых хорошего
механика?
Я понимаю, как это звучит, но мне нужен такой, чтобы и работал хорошо, и
брал недорого. Что-то мой "броневик" в последнее время закапризничал.
Сдохнет - что я без него делать стану? Не на такси же мне сюда ездить...
- Однако, - покрутил головой Илларион. - Губа у вас не дура. Знаю я
одного оригинала, философа с гаечным ключом. Все, что ему требуется, это
литр водки и благодарный слушатель. Любит он, знаете ли, глаголом жечь
сердца людей. Но при этом работает так, что любо-дорого глянуть. Будет ваш
"броневик" бегать лучше, чем новый.
- То-то я гляжу, что вашему "лендроверу" все нипочем.
Быков сходил к машине за блокнотом и ручкой и под диктовку Забродова
записал адреса букинистической лавки и гаража, в котором трудился "философ".
В благодарность за ценную информацию он поделился с Илларионом своим
собственным, строго секретным способом засолки и вяления леща, дававшим, по
его словам, непревзойденные результаты. Да под пиво...
Забродов не ударил в грязь лицом и детально описал технологический
процесс доведения гадюки лесной обыкновенной до состояния пригодности к
внутреннему употреблению. Виктор Быков покосился на него с легким обалдением
во взгляде, но разговор уже окончательно свернул в гастрономическое русло.
Упоминались: соленые грузди, квашеная капуста, копченые окорока, даже
почему-то сациви и многое, многое другое. В конечном итоге Быков Плюнул,
махнул рукой и похромал к машине, откуда вернулся вскорости с бутылкой водки
в одной руке и парой пластмассовых стаканчиков в другой. Вздохнув, Илларион
Забродов подумал, что рыба сегодня может чувствовать себя в безопасности.
Быков уехал первым, сославшись на ожидавшие его в Москве неотложные дела.
Его "броневик", неровно тарахтя изношенным двигателем, перевалил через
поросший соснами пригорок, надежно скрывавший озеро от посторонних глаз, и
исчез из виду.
Илларион пытал удачу еще часа два, но клева сегодня не было, хоть плачь.
Забродов смотал удочки, выпустил на волю неосторожно попавшую к нему на
крючок мелочь и уже подходил к машине, когда в кабине раздался звонок
сотового телефона.
- Ты в городе? - едва поздоровавшись, спросил Мещеряков.
- Не совсем, - ответил Илларион, забрасывая удочки на заднее сиденье и
неловко закуривая одной рукой. - А ты что, соскучился?
- Трепло ты, Забродов, - прочувствованно сказал Мещеряков. - А трепаться
и зубоскалить тебе, боюсь, некогда. Надо встретиться. Я тут, знаешь ли, не
прохлаждался.
- И чем удивишь? - все тем же легким тоном спросил Илларион, хотя понимал
уже, что шутками тут и не пахнет - уж очень озабоченный голос был у
полковника.
- Удивлю, не сомневайся, - пообещал Мещеряков.
Они условились о месте и времени встречи, и полковник дал отбой.
Небо опять наглухо затянуло тучами, потянуло ветерком.
Илларион почувствовал на щеке каплю, а через мгновение поверхность озера
стала рябой от дождя. Дождь шуршал в ветвях и барабанил по капоту и крыше
"лендровера", стекая по ветровому стеклу извилистыми ручейками, пока большие
колеса автомобиля сматывали дорогу в обратном порядке: заросшая лесная
колея, проселок, петляющий среди полей, где уныло мокли на грядках какие-то
корнеплоды, и, наконец, глянцево поблескивающий, как шкура огромного
морского змея, асфальт.
Илларион Забродов возвращался в Москву, и по мере приближения к городу
тревожные вопросы возвращались, теснясь и толкаясь на входе, словно дачники,
штурмующие двери электрички.
Выпитая водка, как всегда, взбаламутила годами копившийся на дне сознания
осадок, сделала мир сумеречным и враждебным. Алкоголь действовал на Виктора
Быкова угнетающе, заставляя порой совершать поступки, которых потом,
протрезвев, приходилось стыдиться. Еще в выпускном классе средней школы,
выпив лишнего на дне рождения одноклассницы, Виктор учинил безобразную драку
по пустячному поводу, которого уже наутро не мог припомнить, и попытался
покинуть сборище через окно седьмого этажа. Его с трудом урезонили всей
компанией: он всегда выделялся среди сверстников ростом и физической силой.
Вечер был безнадежно испорчен. Утром Виктор купил цветы и шоколадку и долго
бормотал какие-то жалкие извинения, глядя в пол и мучительно переживая
унизительность своего положения.
Извинения были приняты с холодной вежливостью, а цветы и шоколад пришлось
украдкой швырнуть в ближайший мусорный контейнер.
Помнится, именинницу звали Мариной Штейнбок. Насколько было известно
Быкову, после школы она благополучно поступила в медицинский (не без
протекции, как подозревал он), благополучно же его закончила, вышла замуж за
соплеменника и все эти годы получала взятки, работая врачом в
стоматологической поликлинике.
Еще Быков знал, что она вместе со всем своим семейством собиралась
выехать на историческую родину, и выехала бы непременно, не случись с ней
перед самым отъездом некая неприятность. Говоря коротко, не вдаваясь в
излишние подробности, она пропала без вести, и обнаружить ее столичной
милиции не удалось ни живой, ни мертвой.
Что и требовалось доказать.
Это воспоминание немного подняло настроение Виктора. Все-таки какое-то
подобие справедливости достижимо. Пусть на это потребуются годы лишений,
опасности и упорного труда, пусть один человек не в силах радикально
изменить ситуацию, но что-то сделать можно. Как известно, капля камень
точит, а терпение и труд все перетрут.
Его отец, бывало, говорил, сидя на колченогом табурете перед
ополовиненной бутылкой водки и отчаянно дымя папиросой:
"Ты, Витька, будь готов. Тебе в жизни тяжело придется. Морда у тебя,
брат, уж очень российская. Не похож ты на них ни капельки. Не видать тебе
блата, как своих ушей. И ведь куда ни глянь - всюду они, пархатые!" Он
дрожащей рукой наполнял стакан и залпом опрокидывал его в широко открытую,
обрамленную седеющей недельной щетиной пасть. После смерти матери он сильно
пил. С шумом подышав через нос, глядя на сына увлажнившимися глазами, он
продолжал: "Мамку твою они угробили, сволочи. Христом-богом его, морду
жидовскую, молил, в ногах валялся: помоги! А он, гад, только головой качает:
медицина, мол, бессильна, мужайтесь, мол, делаем все, что можем... У-у,
мразь!"
Его тщедушное тело начинало сотрясаться от рыданий, он бормотал что-то о
деньгах, которых не было, и как он пытался вместо денег всучить "этому
пархатому" бутылку водки, и как мать все равно умерла, потому что "сам
понимаешь, нечем мне было ему заплатить..." Витька убегал в свою комнату,
борясь со слезами, которых стыдился, но голос отца продолжал звучать в ушах,
снова и снова повторяя одно и то же.
Отец умер, когда Быков-младший учился на третьем курсе военного училища.
Выбор профессии во многом определило полное отсутствие среди курсантов и
преподавателей училища "лиц некоренной национальности". Не то их туда не
принимали, не то сами они не слишком рвались рисковать своей драгоценной
шкурой, защищая страну, из которой вот уже сколько веков втихаря пили кровь,
наживаясь на бедах коренного населения.
В училище он неожиданно полюбил историю, к которой в школе относился
вполне равнодушно. Возможно, на этот раз ему просто повезло с
преподавателем. В изложении полковника Филонова сухие факты вдруг оживали, и
курсант Быков словно наяву слышал голоса давно умерших людей, которые
сделали Россию великой, видел их лица, вдыхал пороховой дым... В одной из
письменных работ Виктор написал:
"Основной и едва ли не единственной ошибкой организаторов Великой
Октябрьской Социалистической революции я считаю то, что к управлению
государством и армией были допущены лица некоренной национальности, агенты
международного сионизма..."
И так далее, на пяти с половиной страницах, исписанных убористым почерком
с наклоном влево.
Полковник Филонов после этого отвел его в сторонку и наедине устроил
страшный разнос за антисемитизм, "несовместимый с высоким званием советского
офицера", после чего, слегка понизив голос, сказал: "Нельзя так, молодой
человек. У вас еще все впереди, да и молоды вы для того, чтобы критиковать
партию. Вот вам пример из жизни: всем известно, что у начальника училища на
носу бородавка, но никто не кричит об этом. Хотя, повторяю, всем это
прекрасно известно и ни генерал-майора Сизова, ни вверенное ему училище не
украшает.
Подумайте об этом, курсант Быков. Надеюсь, что вы сделаете из нашей
беседы правильные выводы".
А потом был Афганистан, жара, грязь и бесконечные чужие горы, набитые
оружием, исходившие лютой ненавистью, стрелявшие, горевшие, взрывавшиеся...
Вокруг гибли русские, белорусы, украинцы, казахи, наконец - подрывались
на минах, корчились с распоротыми животами на пыльных чужих камнях, исходили
кровью в тени глинобитных дувалов, попадали в плен и умирали под страшными
пытками, мучились кровавым поносом, горели заживо, с матерной руганью жгли
кишлаки. А по прохладным, умытым дождиком прямым широким улицам столицы
ходили мальчики и девочки с библейскими глазами - смотрели кино, гуляли в
парках, смеялись, танцевали и совокуплялись на чистых простынях, заканчивали
институты, получали дипломы и начинали при поддержке и покровительстве себе
подобных карабкаться вверх по служебной лестнице, поближе к ключевым постам
государства. Эта мысль не давала ему покоя, и даже ночами, когда все, кто не
стоял на посту, не был в рейде и не сидел в нужнике, исходя кровавым
поносом, спали каменным сном смертельно усталых людей, мысль эта терзала
его, прогоняя сон.
Потом была контузия, когда пуля, отскочив от камня, за которым он
укрывался, рикошетом угодила в голову. Он сознавал, что с головой не все в
порядке - она часто кружилась и болела, перед глазами все плыло. Но главный
врач госпиталя носил полковничьи погоны и фамилию Эль, и, глядя сверху вниз
на обрамленную мелкими седыми кудряшками коричневую плешь и унылый горбатый
нос этой обезьяны в белом халате, старший лейтенант Быков деревянным от
ненависти голосом выдавил: "Жалоб нет". Военврач первого ранга Эль глянул на
него снизу вверх, в глазах его мелькнуло что-то - уж не понимание ли? - и он
сухо сказал:
"Что ж, молодой человек, вольному воля". И Быков вернулся в часть, а
ровно через месяц поймал тот самый осколок...
Гражданка встретила его свежим ветерком перемен. Оказалось, что не все
честные люди погибли в Афганистане, захлебнулись водкой или сели на иглу.
Снова взвился овеянный славой трехцветный флаг, и заходили по городу, не
скрываясь, люди в черных шинелях и лаково блестящих сапогах, при виде
которых инородцы бледнели и становились заметно меньше ростом. Они снова
начали бежать - семьями, пачками, тысячами, а Быков вместе с другими помогал
принять судьбоносное решение тем, кто еще колебался. Он обзавелся новенькой
черной формой и скрипящей портупеей, но в парадах "Памяти" не участвовал:
мешала хромота. Зато во всем остальном она нисколько не мешала, и однажды
полковник запаса Филонов, недавно сменивший мундир цвета хаки на такой же,
как у Быкова, снова сказал ему, как когда-то, отведя в сторонку: "Спокойнее,
Виктор, спокойнее. Нашу работу не сделаешь за один день. Не стоит торопиться
и усердствовать сверх меры - Уголовный Кодекс надо чтить, иначе мы вас
потеряем. А это будет весьма прискорбно".
И он старался следовать совету полковника, хотя видит Бог, который, как
известно, любит русских, порой это было нестерпимо трудно!
Теперь-то ясно, что полковник был не прав. Именно за один день и нужно
было сделать эту грязную работу, не откладывая на потом, не давая противнику
времени собраться с силами и нанести ответный удар. Но кто мог подумать, что
они способны на это? Надо было подумать. Надо было знать, что они никогда не
сдаются, ибо это о них сказано, что, будучи изгнанными через дверь, они
вернутся через окно. Что вы думаете об этом теперь, полковник? Теперь, когда
от "Памяти" не осталось и следа, а честные россияне снова ушли в подполье -
гонимые и слабые, как никогда, теперь, когда стоит лишь включить телевизор и
непременно глянет на тебя сытое семитское рыло - довольное, куражливое,
торжествующее. Как вам это нравится, пенсионер Филонов?
...Он немного снизил скорость, проезжая мимо поста ГАИ, зная, впрочем,
что никто не станет его останавливать. Его "броневик" вызывал у гаишников
интерес только во время техосмотров, во всех иных ситуациях он был для них
словно прозрачным.
Еще бы! Богатый полужидок, ворочающий миллионами долларов, в такую машину
не сядет. На таких ездят исключительно пенсионеры вроде него, а с таких
много не возьмешь. Лихоимство, как ни крути, черта типично русская, как и
пьянство, и инородцы пользуются этим без зазрения совести. Так и есть, даже
беглого взгляда не удостоили.
И это было хорошо.
Это со всей очевидностью означало, что Господь Бог всех православных
людей по-прежнему с ним, распростер длань над его головой, храня рядового
своего воинства от козней врагов и не правого суда земного.
Мимо неторопливо поплыли новостройки, глухие бетонные заборы каких-то не
то заводов, не то воинских частей, над головой возникли сдвоенные провода
троллейбусной линии, транспортный поток стал плотнее, гуще, и он постарался
сосредоточиться, хотя бы на время разогнать слоями плававший в мозгу
ядовитый туман. На Бога, как известно, надейся, но и сам не плошай.
Какой-нибудь несчастный случай сейчас был бы очень некстати - слишком многое
еще недоделано, слишком много утеснений терпит русский народ.
Взять хотя бы этого Забродова. Ведь он казался поначалу вполне приличным
человеком, способным понять и разделить его точку зрения. Виктор чуть было
не впустил его в святая святых, в сокровенный тайник своей души, чуть было
не предложил ему стать своим соратником в великой борьбе - видит Бог,
соратник так нужен порой! Вполне естественно, что враг не остается в долгу -
Виктор Быков давно объявлен законной дичью, и охота на него идет круглые
сутки. Пожалуй, стоит сказать спасибо тому, кто отправил его вместе с
другими сыновьями России подыхать в чужие враждебные горы, - он выжил и
набрался боевого опыта, так что голыми руками его теперь не возьмешь. Да и
Москва не Афган, здесь они не смогут действовать в открытую.
Но и сам он вынужден уклоняться от открытого боя, вести великую войну
подспудно, в одиночку - ведь разве можно быть уверенным, что вот этот, к
примеру, регулировщик не состоит на жаловании у жидо-масонской братии?
Светофор отключили, чтобы дезорганизовать уличное движение, а регулировщика
поставили специально для того, чтобы проследить за его, Виктора Быкова,
передвижениями. О, они тоже не лыком шиты, они знают, кто их враг, и не
упустят случая свести счеты. Этим можно гордиться - один и без оружия он
противостоит могущественной организации, опутавшей своими щупальцами весь
мир.
А Забродов... Ну что ж, однажды придет и его черед.
Такие юдофилы, они же жидолюбы, хуже любого инородца, потому что инородец
- он инородец и есть, таким он родился и другим быть не может. Другое дело -
все эти прихвостни, пятая колонна, которые женятся на пархатых, лебезят
перед ними, заискивают в надежде воспользоваться системой блата и протекций,
охватывающей все государство снизу доверху... Он неспроста спросил Забродова
про механика и, конечно же, оказался прав. "Могу составить протекцию..."
Так, кажется, он сказал? Благодарю вас, господин Забродов, нам ваша
протекция до одного места, мне проверить вас надо было, господин Забродов, и
проверку вы, надо прямо вам сказать, не выдержали. А значит,
глубокоуважаемый господин Забродов, подлежите внесению в некий списочек, где
и будете пребывать до поры до времени в ожидании своего часа.
А к этому вашему - как бишь его, Гершензон? ах, нет, простите, Гершкович
- так вот, к нему мы заглянем в ближайшее время. Книжечки посмотреть, то-се,
- в общем, как получится. Такими знакомствами, сами понимаете, пренебрегать
нельзя.
Да вы-то понимаете, сами ведь готовы душу прозакладывать за своих
пейсатых дружков.
Он свернул с Ленинградского шоссе во двор старой девятиэтажки, сложенной
из полуторного желтого кирпича. Старый уютный двор буйно зеленел и звенел
детскими голосами, словно не было в двух шагах оживленной магистрали.
Немолодые уже березы и липы о чем-то тихо шептались, доставая кронами до
окон четвертого этажа старушки, как обычно, несли бессменную вахту на
скамейках у подъездов, перемывая косточки всем подряд и бдительно покрикивая
на детей. Как всегда, глядя на них, Быков с трудом подавил искушение
подкрасться сзади и заглянуть под скамейку: он был почти уверен, что
обнаружит там мощные узловатые корневища, давно и прочно связавшие
морщинистые старушечьи задницы с матерью-сырой землей.
Гремя железом, Быков открыл металлический гараж и загнал туда машину. В
гараже чувствовался запашок - не так чтобы очень, но попахивало явственно, и
он отметил про себя, что это необходимо учесть на будущее. Хоть и дождливое,
но лето все-таки, а мясо в теплую погоду протухает быстро.
Почтовый ящик в подъезде, конечно же, был пуст. Писем ждать неоткуда,
газеты он перестал выписывать года три назад, а время счетов еще не пришло.
Тем не менее, проходя мимо, он заглянул в круглые дырочки - не белеет ли
что-нибудь внутри. Вполне логично было бы найти там анонимку с угрозами.
Анонимки почему-то упорно не приходили, и это само по себе уже было
тревожным признаком: враги понимали, что пугать его бессмысленно, не на
таковского напали, десантники не сдаются. А если враг не сдается - ну, сами
знаете, что с ним тогда делают.
Он дохромал до лифта, тяжело опираясь на трость, нажал кнопку вызова и
стал ждать, вдыхая специфический запах старого московского подъезда, глядя,
как с грохотом и лязгом змеятся в решетчатой шахте толстые лоснящиеся петли
кабелей.
Раньше здесь стояли другие двери, припомнил он. Их надо было открывать
самому - сначала металлическую, а потом двустворчатую дверь кабины с узкими
стеклянными окошками, через которые было видно, есть кто-нибудь внутри или
нет.
Металлические двери всегда ужасно громко лязгали, как бы аккуратно ни
старался ты их закрыть а плафон в потолке, помнится, был круглый, и было
очень интересно, выглядывая в узкое окошко, считать проплывающие мимо
перекрытия.
Добравшись до седьмого этажа, он двумя поворотами ключа открыл старенький
накладной замок производства Харьковского тракторного завода и, толкнув
обитую потертым дерматином дверь, вошел в свою пропахшую тяжелым холостяцким
духом однокомнатную квартиру. Голову уже начинало ломить, в висках зловеще
барабанил пульс. Он запер дверь и, треща рассохшимся затоптанным паркетом,
направился на кухню. В прихожей его качнуло, и он зацепился плечом за
вешалку, сшибив ее на пол вместе с висевшим на ней тряпьем. Выматерившись,
Быков переступил через образовавшуюся неопрятную груду и, попутно захлопнув
постоянно открывавшуюся дверь совмещенного санузла, вошел в кухню.
Здесь, по крайней мере, царили чистота и армейский порядок. Львиную долю
своего "домашнего" времени Виктор Быков проводил именно здесь, заходя в
комнату, только чтобы посмотреть телевизор да выбрать что-нибудь почитать на
сон грядущий. У него была действительно неплохая библиотека, состоявшая
процентов на семьдесят пять из роскошных подписных изданий пятидесятых
годов: мать когда-то занималась этим делом всерьез, прививая сыну любовь к
книгам. Эту комнату Быков не любил: слишком многое здесь напоминало о
матери, вызывая острую тоску пополам с раздражением. Слишком много было в
Анне Ивановне Быковой этого беспомощного толстовства, бесхребетного
всепрощения, вызывавшего порой - прости меня, Господи, - желание ударить.
А вот кухня - это был совершенно другой коленкор. Упираясь изголовьем в
древний холодильник марки "ЗиЛ", а изножьем - в двери, стояла узкая
односпальная тахта, застеленная серым солдатским одеялом. Отмытые до скрипа
тарелки по ранжиру выстроились в проволочной сушилке, а на поверхности
кухонного стола, выполнявшего в случае необходимости роль письменного, не
было ни соринки, ни пятнышка.
Стараясь не обращать внимания на набирающую обороты головную боль, Виктор
подошел к мойке и вывалил в нее рыбу, принесенную в пластиковом пакете. Один
лещ все еще судорожно разевал рот и пытался слабо шевелить хвостом. "Вот
ведь стервец, - с невольным уважением подумал Быков, - до чего живучий!
Окунуть того же Забродова башкой в воду, сколько он продержится - минуту,
две? А этому хоть бы что. Отпусти его сейчас в речку, через пару минут будет
как огурчик - только хвостом вильнет, и поминай как звали... А с рыбой он
меня ловко подловил.
Откуда, мол, в этом озере лещ? От верблюда, - с внезапным раздражением
подумал он, - вот откуда. Черт его упомнит, это озеро, какая в нем рыба
водится! Некогда мне было вспоминать, какая подвернулась, такую и купил.
Тоже мне, ихтиолог полупархатый!
Но-но, - сказал он себе, - полегче на поворотах. Этак ты в следующий раз
вообще хека какого-нибудь купишь. Мороженого. Или тушку кальмара. Забродов,
кем бы он ни был, далеко не дурак. Ох, неспроста он на озеро ездит. Уж не
следит ли?
"Очень даже может быть. Ну-ну, - решил он с кривой улыбкой, - милости
просим."
Быков достал из кухонного шкафчики остро отточенный нож и некоторое время
нерешительно стоял над лещами, рассеянно наблюдая за последними зевками
того, что еще был жив, и стараясь отключить сознание от наплывающей темными
волнами головной боли. Потом он не глядя швырнул нож в мойку и подошел к
холодильнику.
Присев на корточки, Виктор глубоко засунул руку в пыльное пространство
под днищем холодильника и, пошарив там, извлек на свет божий увесистый
полиэтиленовый пакет, крест-накрест перехваченный бечевкой. Внимательно
проверив узел и казавшиеся случайными, а на самом деле тщательно, в строгом
порядке заложенные складочки, он удовлетворенно вздохнул - похоже, пакет
никто не трогал. Хотя, если работал профессионал, то без специального
оборудования ничего не обнаружишь. Он давно уже подумывал обзавестись хотя
бы плохоньким дактилоскопическим набором, но эта затея требовала немалых
денег: в химии Быков был не силен, а в хозяйственных магазинах такие наборы,
увы, не продаются.
Оставалось полагаться на то, что Бог не выдаст и свинья, соответственно,
не съест. Придя к такому выводу, он развязал бечевку и развернул пакет.
Сначала Быков достал из пакета револьвер - старенький, обшарпанный наган
Тульского завода, любовно вычищенный, смазанный и отполированный мягкой
ветошью, с полным барабаном. Наган он отложил в сторону - его время еще не
пришло. Когда это время наступит, останется лишь одна проблема - где взять
необходимое количество патронов. Виктор Быков почему-то был уверен, что эту
проблему он как-нибудь решит.
За наганом последовал орден Красной Звезды в картонной коробочке. Виктор
откинул крышку и некоторое время смотрел на орден, стиснув зубы так, что на
скулах заиграли желваки. Эх, ребята... В сторону. Сначала - дела,
воспоминания оставим на потом.
Наконец он вынул из пакета искомое - общую тетрадь в блекло-голубом
коленкоровом переплете с изображением двух не поделивших шайбу хоккеистов с
толстенными икрами. Тетрадь была пуста за исключением первой страницы.
Ничего, сказал себе Виктор, это дело поправимое. С миру по нитке - голому
рубашка.
Так-то вот, господа жидо-масоны.
Первая страница тетради была сверху донизу исписана фамилиями и адресами.
Иногда вместо адреса можно было прочесть что-нибудь вроде "Измайловск,
парк, по утрам" или "Яр. вокз., коммерч. киоск". Напротив большинства
фамилий стояли аккуратно выведенные крестики. Аккуратность была вторым после
любви к печатному слову качеством, которое сумела привить Виктору его мать,
умершая от рака двенадцатиперстной кишки, когда ему (Виктору, разумеется, а
не раку) едва исполнилось двенадцать.
Быков вынул из кармана блокнот и ручку, отыскал в блокноте нужный адрес и
переписал его в тетрадь, подчеркнув двумя жирными линиями фамилию и имя:
"Гершкович Матвей Исаакович". Места на странице не осталось, и он
перевернул ее, дописав на обороте: "Забродов Илларион. На озере".
Он хотел было переписать сюда же фамилию и адрес "философа с гаечным
ключом", но передумал - механик вполне мог оказаться ни при чем. Во всяком
случае, его следовало навестить и присмотреться.
Он снова вернулся к исписанной странице, отыскал нужную фамилию и
аккуратно (как учила мама) вывел напротив крестик.
Под этой фамилией значился полный адрес и даже телефон.
Еще бы! Серега Климов был очень рад, случайно столкнувшись в метро с
однокашником по Рязанскому училищу. В училище они были не разлей вода,
развела их только служба - известно, как оно бывает у людей военных. Серега
служил в Витебской дивизии, участвовал едва ли не в самом первом выбросе и
рассказывал про те времена совершенно страшные, ни с чем вообще не
сообразные вещи. Быков, попавший в Афганистан позже и в составе другого
подразделения, с трудом мог этому поверить, хотя, казалось бы, уж он-то
навидался всякого.
Они засиделись тогда допоздна за одинокой бутылкой водки, вспоминая
однокашников и былые дни. Так хорошо и тепло Виктору не было уже очень
давно.
Жена Сергея, красивая длинноногая блондинка Валентина, Сидела с краю
стола, слушала, не притрагиваясь к рюмке, курила сигарету за сигаретой,
нервно давя окурки в переполненной пепельнице, смотрела то на мужа, то на
Быкова огромными потемневшими глазами и вдруг сказала, горько кривя
красивые, густо накрашенные губы: "Мне страшно, Сережа. Этой страной правят
воры и сумасшедшие. Дядя Яков опять прислал письмо, зовет. Давай уедем..."
Виктор моментально почувствовал себя так, словно за шиворот ему вылили
ведро ледяной воды. Только теперь увидел он то, чего не заметил вначале,
опьяненный радостью неожиданной встречи: немного восточный разрез
выразительных глаз, чуть длинноватый нос с едва заметной, но очень
характерной горбинкой, по-особому вырезанные ноздри... А за тонкой гипсовой
перегородкой сопели, видя свои вонючие сны про фаршированную рыбу, два
полужидка - полупархатый мальчик семи лет и полупархатая трехлетняя девочка.
Он сумел сдержаться тогда, не подать виду, несмотря на страшную боль,
мгновенно запустившую стальные когти в левую половину головы, и даже
заставил себя улыбнуться, когда Климов, видимо, углядевший что-то ре то в
его лице, с деланной, ненатуральной шутливостью сказал жене: "Брось,
Валюшка, перемелется - мука будет. Я теперь человек штатский, воевать не
пойду, а с остальным как-нибудь справимся. Ну что ты выдумала, в самом деле,
гляди - Витька напугала..."
Он отшутился, ляпнул что-то невпопад, почти ничего не слыша и не
соображая из-за шума в голове, а она залпом выпила водку, даже не заметив,
похоже, что это была не вода - даже бровью не повела, шалава, - странно
посмотрела на гостя и ушла из кухни, перебирая красивыми сильными ногами.
Он поспешно распрощался, ощущая, как накатывает ревущая темнота и очень
боясь сорваться не вовремя и все испортить. Серега Климов не стал его
задерживать, сконфуженный странной выходкой своей супруги. Пожимая на
прощание руку, Серега сказал ему, понизив голос, чтобы не услышала жена: "Ты
ее не слушай. Устала она очень. Никуда мы не поедем".
Он заставил себя пожать эту руку, руку предателя, а по дороге домой, едва
не воя от душившей его ярости, ловко вильнув колесами, сшиб и размазал по
асфальту выбежавшую на проезжую часть собаку. Старая жидовка, хозяйка
собаки, что-то кричала ему вслед, размахивая ненужным теперь поводком. В
темноте он не видел ее лица, но это, Конечно же, была именно жидовка, иначе
разве стала бы она так вопить из-за какого-то пархатого пса? И тогда он
остановил машину и дал задний ход, а когда поравнялся с продолжающей вопить
старухой, снова затормозил и сказал, открывая дверцу: "Пардон, мадам. Я,
кажется, ушиб вашу собачку?"
Старая кошелка подскочила к нему, шипя и плюясь, как выкипающий чайник,
по-прежнему воинственно размахивая своим дурацким поводком, так что утром
ему волей-неволей пришлось ехать на озеро, хотя он никогда не любил зимнюю
рыбалку, да и снега в лесу было навалом, так что дважды пришлось изрядно
попотеть, вытаскивая "москвич" из сугробов. Собаку он, само собой, оставил
на дороге.
А Серега Климов сдержал обещание. Он никуда не уехал и, надо полагать,
уже не уедет.
В темноте морозильной камеры живучий лещ в последний раз широко разинул
рот и наконец заснул. А немного погодя заснул и старший лейтенант запаса
Виктор Быков, уронив голову на двенадцатый том тридцатитомного собрания
сочинений Диккенса - темно-зеленый с черным и золотым.
- Ну, не томи, полковник, - сказал Илларион Забродов, подсаживаясь за
угловой столик у окна. - Рассказывай, что накопал. Поделись пророчествами
своего электронного оракула.
Подошедший официант с легким недоумением покосился на клиента, одетого в
поношенную камуфляжную куртку и такие же бриджи, заправленные в высокие
ботинки со шнуровкой. Его собеседник, казалось, был одет вполне прилично, но
этот... И ни тени смущения, неловкости - сидит, как у себя дома, развалясь,
и покачивает носком ботинка, закинувши ногу на ногу... Только сигареты в
зубах не хватает. А впрочем, вот и сигарета.
- Где тебя черти носят? - недовольно спросил Мещеряков, бросая взгляд на
часы. - Битый час тебя здесь дожидаюсь.
Досадливо хмурясь, он пробежал глазами протянутое официантом меню и
раздраженно перебросил его Иллариону.
- Мне пятьдесят коньяка, - сказал он.
- Мне тоже, - невнятно промычал Илларион, прикуривая сигарету.
- Опять пьянствуешь за рулем? - спросил Мещеряков. - У меня-то хоть
водитель, мне можно.
- Пьянствую я за столом, - резонно заметил Забродов, - а за рулем я рулю.
Управляю, так сказать, транспортным средством.
- Что - так сказать? Так сказать, управляешь или это транспортное
средство у тебя - "так сказать"?
- У меня все - "так сказать". В том смысле, что как скажу, так и будет.
- Болтун.
- Вот я и говорю, хватит болтать, давай к делу. Что твоя гадалка
нагадала?
- Гадалка? А, ты про компьютер... - Мещеряков закатил глаза и вдруг
затянул гнусавым речитативом, на удивление точно подражая выговору старой
цыганки:
- А будут тебе, брильянтовый, пустые хлопоты, ночлег в казенном доме и
дальняя дорога... вперед ногами.
Илларион искренне похлопал в ладоши.
- Браво, полковник. Ты растешь на глазах. Еще год-другой позанимаешься и
смело можешь записываться в драмкружок дома престарелых на характерные роли.
Ты только забыл попросить позолотить ручку. Без этого образ получился
какой-то неубедительный.
- От тебя дождешься... Сломать ручку - это ты умеешь, а вот насчет чего
другого...
- Так ты ж не пробовал! Вот станцуешь - глядишь, и раскошелюсь. Да и не я
один - гляди, народу сколько!
- Ладно, ладно, повело кота за салом. Ты слушать будешь или нет?
- А чего ты придуриваешься? Тоже мне, полковник. Ладно, не надувайся,
извини. Тяжело было?
- Не так тяжело, как муторно. Много механической работы. Механика - это
раздел физики, изучающий взаимодействие физических тел, а механическая
работа - это когда мешки таскаешь или, к примеру, морды бьешь. Хотя, пардон,
мордобой - это уже творчество. Ты номер "мерседеса" вспомнил?
- Нет, не вспомнил.
- Разведчик, - скривился Илларион.
- Нельзя вспомнить то, чего не видел, - оставив без внимания замечание
Иллариона, сказал Мещеряков. - Я долго себя насиловал, пробовал применять
разную твою психологическую ерунду: ну, там, облака в небе, воду,
березки-елочки...
- И что?
- И ничего! - вызверился Мещеряков. - Выпить мне захотелось, вот что! На
природе, у водички, да под шашлычок...
- Да, - сказал Забродов. - Это аутотренинг.
- Ага, - не стал спорить полковник, - он самый. И вот открываю я сейф...
- Погоди, у тебя компьютер в сейфе, что ли?
- Коньяк у меня там, а не компьютер. Не перебивай. Так вот, открываю я
сейф...
- А там коньяк!
- Там коньяк, а здесь дурак. Кстати, а где наш коньяк?
- Разбавление коньячных изделий суть сложный технологический процесс. Не
отвлекайся. Ты остановился на том, что хранишь в служебном сейфе
неположенный коньяк и злоупотребляешь им в рабочее время.
- Так я же в меру... Короче, полез я за коньяком, и тут меня как ударило.
Как наяву его увидел, с фарой его раскоканной. Не было на нем номеров,
понял? Я тогда мимо прошел и оглянулся: может, хоть сзади есть? Нету.
- Та-а-ак, - протянул Илларион. - Отсутствие результата - тоже результат,
но вот отсутствие номера... это, черт побери, полное отсутствие результата!
- Да? - переспросил Мещеряков.
- Да.
- Ну так вот нет. Здесь тебе не Чикаго, штат Иллинойс. Нашим гаишникам,
сам знаешь, палец в рот не клади. Это они угнанную машину найти не могут, а
все остальные у них на учете - и с номерами, и без номеров. Номера могут
снять сами гаишники, их могут украсть... Да может быть, он эту машину вчера
купил! Кроме того, не забывай, есть еще пистолет...
- Я-то помню, мне просто было интересно, не забыл ли ты.
- Не забыл. В общем, стал я проверять владельцев зарегистрированного
личного оружия...
- Ворованный "мерседес" без номеров и незарегистрированный пистолет, -
вдруг мечтательно произнес Илларион Забродов, закатывая глаза к потолку. -
Лично я так бы и поступил. Машину потом бросил бы за углом, а пистолет
зашвырнул в какую-нибудь канаву. Только так и не иначе.
- Может, конечно, и так. Только это рассуждения киллера, бандита, у
которого ни кола, ни двора и который привык сам обеспечивать свою
безопасность.
Тебя же, судя по твоим словам, посетил какой-то туз, бугор на ровном
месте. Что он стал бы говорить, попадись в ворованной машине вместе со
своими мордоворотами?
- Я бы сказал, что эти негодяи взяли меня в заложники, и, пока менты
клали бы их на асфальт, дал тягу. И вообще, я бы не попался.
- Ты опять за свое? И когда за ум возьмешься... Так вот, я составил два
списка: список владельцев - шестисотых "мерседесов" и список владельцев
зарегистрированных в законном порядке пистолетов системы Кольта. "Кольт",
заметь, это не ТТ и не "вальтер", его на Рижском рынке не купишь. А потом я
эти два списочка сопоставил и получил всего-навсего четыре фамилии.
- О, - с уважением сказал Илларион.
- Вот тебе и "о", - передразнил Мещеряков. - Ты думаешь, я зря тебе
говорил про пустые хлопоты, ночевку в казенном доме и путешествие вперед
ногами? Ты бы видел эти фамилии!
- Так покажи. Что ты меня путаешь, как барышню? Все равно я к тебе
прижиматься не стану - ты совершенно не в моем вкусе.
- Не зарекайся, дружок. Вполне возможно, что станешь. Фамилии я тебе
называть не буду. У меня, ты знаешь, и вправду хороший компьютер. Я тут
распечатал их фотографии...
- И до сих пор молчишь! Инквизитор.
- Вот посмотри, - сказал Мещеряков, раскладывая на скатерти четыре
нечетких отпечатка, - может быть, узнаешь знакомое лицо.
Иллариону не потребовалось и трех секунд, чтобы опознать на одной из
фотографий своего вчерашнего гостя.
- Вот он, - сказал Забродов, ногтем подталкивая снимок в сторону
Мещерякова.
- Черт бы тебя побрал, Забродов, - с тихой тоской промолвил тот. - Так я
и знал. Надо же так вляпаться!
Он сгреб фотографии в кучу и запихал в карман пиджака, не заботясь о том,
что они могут помяться. Тут же, словно дождавшись условного сигнала, как
из-под! земли вырос официант и брякнул на стол две рюмки с коньяком. На лице
его, предупреждая возможные упреки, застыло недовольное выражение.
Когда официант ушел, Илларион Забродов прикурил еще одну сигарету,
пригубил коньяк и внимательно посмотрел на Мещерякова сквозь табачный дым.
- Ну, - сказал он.
- Хрен гну, - откликнулся полковник. - Ты знаешь, кто это? Ты хоть
представляешь, во что ты влип?
- Знал бы - не спрашивал, - тихо сказал Забродов. - Не тяни, Андрей.
- Торопишься? - спросил Мещеряков и со свистом втянул в себя воздух
сквозь плотно сжатые оскаленные зубы. - Так вот, гость твой вчерашний, из
которого ты обещался, как я понял, вытрясти дерьмо, - некто Северцев Дмитрий
Антонович.
Полковник Северцев. Референт и правая рука генерала армии Драчева,
бывшего министра обороны. По некоторым непроверенным пока данным, у него
свои люди и в армии, и в ФСБ, и в милиции...
- И в ГРУ, - подхватил Илларион. - Откуда, интересно, поступили такие
разнообразные сведения?
- По линии ОСС, - ответил Мещеряков. - Одна-сволочь-сказала. Я ведь тоже
не даром свой хлеб ем. А этого стукача, который у нас завелся, я, будь
спокоен, вычислю!
Он в сердцах грохнул кулаком по столу, но тут же притих, заметив, что на
него стали оборачиваться.
- Я ему пару ловушек уже расставил, - понизив голос, признался он, - и
наживку положил - объеденье.
- Смотри, как бы в твои ловушки половина управления не попала, -
предостерег Илларион. - Не будешь потом знать, что с добычей делать.
- Что правда, то правда, - вздохнул Мещеряков. - Тяжело без тебя,
Илларион"
- признался вдруг он. - На полигоне бардак, и вообще... Может, вернешься?
Тем более, будешь под моим присмотром, да и ребята, в случае чего, в обиду
не дадут.
- Ты что же, друг Андрюша, "крышу" мне предлагаешь? Нет уж, спасибо. Да и
протекает твоя "крыша".
Глядя на загрустившего Мещерякова, Илларион вдруг дурашливо подмигнул и,
имитируя голос деревенской дурочки, тоненько пропищал:
- Нэ журыться, дядьку, нэ журыться, любы. Пидэмо до хмызу - поцилую в
губы.
- Сам сочинил? - вяло поинтересовался Мещеряков.
- Так точно.
- Оно и чувствуется. Только вот "в губы" - это как-то сомнительно
получилось. И потом, с каких это пор ты у нас хохлом заделался?
- А я, как ты знаешь, воин-интернационалист.
- Да, - медленно произнес Мещеряков. - А помнишь Кабул?
- Помню, - ответил Илларион, решив про себя, что полковник, должно быть,
перед встречей все-таки основательно проинспектировал нелегальное содержимое
своего сейфа.
Но тот вдруг сел очень прямо и, низко наклонившись над столиком, тихо и
раздельно сказал:
- Так вот, капитан, это тебе не Кабул. Сглотнут и косточек не выплюнут,
понял?
- Понял, - сказал Илларион, но Мещеряков уже одним движением, как
лекарство, выплеснул в рот коньяк и, бросив на скатерть мятую бумажку,
поднялся из-за стола.
- Будет нужда - звони, - сказал он. - Чем смогу, помогу.
- Подожди, Андрей, - окликнул его Забродов. - А как твое расследование?
- Пока ничего нового. Извини, брат, спешу. Потом как-нибудь обсудим. Я
твою помощь ценю.
- Я твою тоже. Спасибо тебе, полковник.
- Не за что, капитан. Смотри в оба.
Мещеряков вышел, а Илларион Забродов еще долго сидел за угловым столиком,
задумчиво глядя, как за темными стеклами падает на Москву кажущийся
серебряным в свете фонарей дождь.
Илларион Забродов уже вернулся со своей ежедневной пробежки, неизменно
сопровождавшейся физическими упражнениями и боем с тенью у расположенного в
ближнем скверике фонтана, принял душ и только-только сел за стол с
намерением плотно позавтракать, как в замке входной двери провернулся ключ.
Забродова словно ветром сдуло с кухонного табурета и, только прижавшись
спиной к выступу стены, отделявшей прихожую от кухни, он сообразил, что
сегодня пятница и это, скорее всего, пришла пожилая женщина из соседнего
подъезда, которая раз в неделю за небольшую плату наводила порядок в его
логове.
Его догадка подтвердилась немедленно.
Как всегда, когда не была уверена, дома ли хозяин, Вера Гавриловна
постучала в открытую дверь и с порога спросила: " - Есть кто дома, или нет
никого? Принимайте гостей!
Забродов расслабился, только сейчас заметив, что инстинктивно принял
боевую стойку. Хорош бы он был, заломав пришедшую помочь с уборкой старуху
прямо на пороге собственной кухни! Вера Гавриловна - женщина хорошая, но
весьма и весьма разговорчивая и в подругах числит целый квартал - это не
считая просто хороших знакомых, которых у нее чуть ли не пол-Москвы.
Словечко обронит, и уже пошла гулять по городу страшная легенда о
сексуальном маньяке с Малой Грузинской.
Потом хоть из дома не выходи, честное слово.
- Я здесь, Вера Гавриловна, - откликнулся он, выходя из кухни. - Как раз
завтракать сажусь. Не составите компанию одинокому мужчине с обилием вредных
привычек?
- Спасибо, я только что из-за стола. Вы пока завтракайте, а я в комнате
приберусь.
- Напугали вы меня, Вера Гавриловна.
- Ну да? - не поверила та. - Это как же меня угораздило?
- Забыл, что сегодня пятница, думал - воры лезут.
- Ишь ты, - поразилась старуха. - Ну, вам ли воров бояться! Слыхали мы,
как вы с ворами управляетесь, соседка ваша рассказывала. А ведь это Катькин
пацан накаркал, глаза его бесстыжие!
- Что накаркал, Вера Гавриловна?
- Да вот, что вы меня за вора-то приняли. Ведь что вышло-то, - говорила
она, успевая в то же время ловко передвигать мебель, беспощадно искореняя
малейший намек на пыль. - Приехала ко мне вчера племянница. Она в Черемушках
живет, сынишка у ней, а мужа нету. У вас, у молодых, нынче мода такая - без
мужиков рожать, от одной сырости.
- Я не рожал, - серьезно сказал Илларион, - честное слово, ни разу.
- Ну и зря, - без всякой логики сказала вдруг Вера Гавриловна. - Такой
мужик пропадает! Эх, будь я помоложе!
- Вы и сейчас очень даже ничего, - сказал Илларион. - Так бы и откусил
кусочек.
- Вы вон лучше яичницу свою кусайте, - посоветовала старуха, - а то
совсем простынет. Стара я уже с молодыми забавляться - не ровен час,
рассыплюсь. Да я и в молодости не больно-то любила, чтобы кусались - очень я
щекотки боюсь.
Она постояла немного, видимо, что-то такое припомнив, спохватилась,
махнула в сторону Иллариона тряпкой и продолжала прерванный рассказ.
- В общем, оставила она мне постреленка этого, Вовку, значит, своего, а
сама куда-то ускакала - известно, дело молодое. Вот он меня, паршивец, и
спрашивает: ты, говорит, баба, где работаешь? Известно где, говорю, по
квартирам хожу, прибираться помогаю, кому недосуг. А, говорит, бабуля, так
ты домушница!
Илларион расхохотался.
- Вера Гавриловна, - воскликнул он, - вы-то откуда знаете, кто такие
домушники?
- А как же, - с достоинством отвечала пожилая женщина, - я детективы
очень даже уважаю, да и телевизор смотрю опять же. Да что телевизор! -
воскликнула она, воодушевившись. - Ты посмотри, милок, что кругом-то
творится! Я уж про воров, про домушников этих, да про хулиганов всяких и не
говорю. Люди ведь пропадают, и ни следа от них, ни весточки!
- Все-то вы ужасы рассказываете. Вера Гавриловна, - не меняя легкого
тона, отмахнулся Илларион. - Что там ваши подружки опять выдумали?
- Зря вы так, - поджала губы домработница. - Позавчера из новых домов
один пропал... да что я говорю - один, с дочкой он вышел погулять, три
годика девочке, так оба и пропали.
- Что значит - пропали? - спросил Илларион, не донеся до рта вилку с
куском яичницы.
- Вот и пропали, - сказала старуха. - Да убили их, конечно, только найти
не могут, вот и говорят - пропали, мол. Давеча милиция приезжала - не
видали? Опять душегуб какой-то в городе завелся. То там слышишь, то тут:
пропал человек, как и не было. До сих пор все эти пропадали, которые не
нашей национальности.
- Кавказцы, что ли?
- Да какие кавказцы! Евреи, вот кто. А этот, который по соседству, тот
русский. Военный в отставке, вот вроде вас. Жена у него, правда, еврейских
кровей, так ведь ее не тронули. Убивается, бедная. Шутка ли - в одночасье и
мужа, и дочку потерять! Сынок, правда, при ней остался, семь годиков ему, в
школу идти пора. Вот горе-то!
- Постойте, Вера Гавриловна, - взмолился Илларион. - Вы что же, знакомы с
ними?
- Знакома не знакома, а видеть приходилось. То в магазине столкнешься, то
в сквере, у фонтанчика, где вы зарядку делаете, - они там любили с детишками
гулять. Теперь-то уж не погуляют...
- А милиция что?
- А что милиция? Приехали с собакой, протокол составили, собака
нюхала-нюхала чего-то, да надоело ей, видно, за кошкой побежала, насилу
оттащили. Известное дело, чего она вынюхает, собака-то, когда уж сутки
прошли.
Не лес ведь кругом - Москва.
За окном шумел сосновый лес, потревоженный внезапно налетевшим ветром.
Heбо опять начинало стремительно темнеть, удушливая влажная жара становилась
просто невыносимой. Сидевший за широким столом полированного дуба человек,
раздраженно вертя головой, ослабил тугой узел неброского, но очень дорогого
галстука и расстегнул верхнюю пуговку своей белоснежной цивильной рубашки,
недовольно покосившись на кондиционер, который эти олухи из АХЧ не могли
исправить уже третий день.
- Чертово пекло, - пробормотал он, глядя в окно, за которым уже упали
первые капли надвигающейся грозы.
Снаружи не было ничего интересного - просто, когда он не смотрел туда,
взгляд его, как магнитом, притягивало к молчащему телефону. Пока телефон
молчал, он был подобен дремлющей под тонким слоем песка противопехотной
мине. Когда он зазвонит, это может быть равносильно взрыву - прямо здесь, на
столе, под носом.
Результаты, по крайней мере, будут те же, разве что стол не пострадает.
Телефонов, строго говоря, было три, но взорваться мог любой из них или
все сразу - тут уж как получится, да это и не имело ровным счетом никакого
значения.
- Вот срань, - громко сказал человек за столом.
В самом деле, какой смысл иметь в своем распоряжении целую армию
преданных тебе людей, если все они - бездари и тупицы, умеющие только
набивать свои карманы за его широкой спиной и не способные выполнить самое
элементарное поручение! Казалось бы, чего проще - перехватить курьера,
забрать посылку и заставить засранца замолчать. Так нет же! И здесь
обгадились, проворонили, упустили. Замочить-то они его замочили, да что
толку? Посылку он где-то сбыл или потерял, а может, спрятал. Сиди теперь,
гадай на кофейной гуще, вздрагивай от каждого телефонного звонка... Дошла
посылка до адресата или не дошла? Любит - не любит... тьфу ты, дерьмо!
Потревоженный его возгласом холуй в гражданском бесшумно приоткрыл дверь
и так же бесшумно просунул в кабинет свое холеное розовое лицо.
- Вы звали, товарищ генерал?
- Нет... да! Когда кондиционер почините?
- Ждем техников из Москвы. Должны прибыть с минуты на минуту. Разрешите
идти?
- Идите...
В Чечню бы тебя, подумал он, под пули. Ты бы жирок-то быстро порастряс.
Камуфляж, небось, и не примерял ни разу... товарищ майор, мать твою так и
разэдак, раздолбай...
Он с силой провел ладонью от лба к подбородку, искажая свое вечно
недовольное лицо с маленькими, неопределенного цвета глазами и крючковатым
острым носом. Ожидание было хуже всего. Как настоящий военный, он предпочел
бы открытый бой, кровавую схватку без правил, но его соперник все тянул,
выжидал чего-то, хотя, судя по всему, имел на руках все козыри. Или все-таки
не имел?
Что-то он притих - после такой-то активности! Ведь вздохнуть же не давал.
Ни вздохнуть, ни это самое...
Возможно, конечно, что этот его капитан, так ловко обставивший всех этих
доморощенных киллеров, навербованных Северцевым, все-таки не успел передать
дискету своему хозяину. Тогда где она, черт бы ее побрал? Не под куст же он
ее бросил, в самом-то деле. Если бросил, то это еще полбеды. Найти ее тогда
могут разве что случайно, и будет это, конечно, совершенно случайный
человек, который вряд ли сможет взломать защиту, не зная пароля. Но. Вот
именно - но!
Слишком много неизвестных. Чересчур многое оставлено на волю случая, а
это - верная дорога не в тюрьму даже, а гораздо дальше. Поэтому исходить
надо из того, что дискета попала по назначению, и действовать
соответственно... Где этот Северцев, мать его?..
Северцев, Северцев... Что-то заноситься стал в последнее время наш
товарищ полковник. Силу почувствовал, властью запахло, о которой раньше и
мечтать не мог, деньжата в кармане зашевелились. Слышно, хозяином стал себя
величать, и идиоты эти его, у которых руки из задницы растут, а мозгов сроду
не было, - те его так и называют: хозяин. Ну-ну. Все, однако, под богом
ходим. Вот разберемся с этим делом - я тебе покажу, кто здесь хозяин,
вонючка ты штабная.
- Майор! - крикнул он. В дверях снова бесшумно возник давешний холуй.
- Организуйте-ка мне кофе, майор, - сказал он, и холуй исчез, а через
несколько минут возник снова, поставив перед ним подносик с дымящейся
чашкой.
Генерал сидел, маленькими глоточками прихлебывая кофе и разглядывая уныло
мокнущие за окном сосны. В отдалении, полускрытый сосновыми стволами, смутно
серел бетонный забор, окружавший дачу с трех сторон и на три метра
вдававшийся в реку. Дождь разошелся не на шутку, сверкнула молния, а через
несколько минут раздался приглушенный удар грома.
И тут зазвенел телефон.
Рука дрогнула, и горячий кофе выплеснулся на рубашку.
- А, ч-черт! - в сердцах воскликнул генерал и, поставив чашку на стол,
взял трубку. - Слушаю. А, Северцев, легок на помине. Докладывай. Посылку
нашли?
- Никак нет, товарищ генерал.
- Хреново, полковник. Что думаешь делать? Учти, на этой дискетке не
только про меня, там и про тебя много интересного, да и еще мало ли про
кого. Суд у нас, конечно, гуманный, но до него ведь еще дожить надо.
- Я в курсе, товарищ генерал. А что делать... Виноват, товарищ генерал,
звонят по другому телефону - возможно, мои люди что-нибудь нашли. Разрешите
ответить?
- Валяй, я подожду.
В разговоре возникла пауза, во время которой генерал с невольным
интересом прислушивался к тому, как его референт жестким, хозяйским тоном
разговаривает с кем-то по другому телефону. Наконец Северцев снова взял
трубку.
- Есть новости, товарищ генерал.
- Докладывай.
- Мои люди думают, что нашли машину курьера.
- Что значит - "думают"? Нашли или не нашли?
- В трех с половиной километрах от дачи интересующего нас лица есть
болото.
Дорога там проходит по насыпи, склон и края насыпи заросли кустарником...
- Постой, что ты мне тут клуб путешественников разводишь? Ты Северцев или
Сенкевич? Докладывай толком: где машина?
- Похоже, что в болоте. В одном месте кусты на насыпи изломаны, словно
что-то тяжелое прокатили по направлению к болоту. Обнаружены также следы
протекторов. Они совпадают с теми, что остались на месте... ну, в общем,
там, где курьера остановили в первый раз.
- Это менты твои, что ли?
- Так точно. Удалось нащупать что-то твердое на глубине около метра. По
размерам вроде бы похоже на задний борт автомобиля.
- Что думаешь предпринять?
- Я хотел посоветоваться, товарищ генерал. Извлекать машину из болота в
непосредственной близости от дачного поселка опасно: можно привлечь внимание
объекта, да и помимо него в этом поселке кто только не живет.
- А нырнуть туда как-нибудь нельзя? С аквалангом, например?
- Невозможно, товарищ генерал. Там двадцать сантиметров воды, а остальное
- трясина, каша. И потом, во время первой остановки машину наверняка
обыскали - на том месте осталась всякая мелочь, которая обычно хранится в
салоне. Значит, если дискета в машине, то спрятана надежно, и найти ее
можно, только разобрав автомобиль по винтику. Никакому аквалангисту с этим
не справиться.
- Да, Северцев, наколбасили твои орлы, ничего не скажешь. Значит,
поступим вот как. Машина пусть лежит, где лежала. Если посылка там, то
лучшего места, пожалуй, и не придумаешь. Ты говоришь, трясина там? Так,
может, эта чертова машина нашими молитвами вообще до центра земли
провалится... С дороги это место сильно заметно?
- Никак нет, товарищ генерал. Кусты частично распрямились, так что... В
общем, похоже, как будто корова там прошла или лошадь...
- Корова... Ладно, полковник. Пусть там аккуратненько наведут порядок:
кустики подправят, следы уберут... ну, не мне тебя учить, сам знаешь, что к
чему.
- Так точно, знаю. Товарищ генерал... а как все-таки быть... ну, вообще.
Ведь гарантий, что посылка именно в машине, никаких.
- Знаю, что никаких. От вас дождешься гарантий... Пожалуй, ждать нам
больше нечего. Нужно что-то радикальное, вроде...
- Вроде несчастного случая, - подсказал Северцев.
- В несчастный случай могут просто не поверить. Ты не торопись, подумай.
- В семье у него нелады.
- Это уже лучше. Это даже очень хорошо. Ты человека нашел? Лучше будет,
если делом займется кто-то со стороны.
- Ищу, товарищ генерал. Есть тут один...
- Кто такой?
- Бывший инструктор ГРУ. Профессионал высокого класса, кличка - Ас.
- И что?
- Упирается пока. Придется нажать.
- Давай побыстрее. Времени у нас, сам понимаешь... Этот Рахлин давно на
тот свет просится. Надо уважить человека.
- Разрешите приступать?
- Действуй, полковник, да поживее. Как бы он нас с тобой не опередил.
- Есть, товарищ генерал.
- Экий ты уставной, полковник. Ну, будь здоров.
- Здравия желаю.
Генерал положил трубку и некоторое время сидел, неопределенно улыбаясь.
Решено... Что ж, давно пора. Это разом решит все проблемы.
Он вспомнил о пролитом кофе и встал из-за стола, чтобы переменить
рубашку.
На другом конце телефонного провода его референт и ближайшее доверенное
лицо полковник Дмитрий Антонович Северцев отключил подсоединенный к
телефонному аппарату миниатюрный диктофон и, вынув кассету, спрятал ее во
внутренний карман пиджака. Товарища генерала давно пора было поставить на
место. Указать ему рамки полномочий, так сказать. Убирать его пока рано, а
вот слегка одернуть не помешает. Ох, как не помешает!
Северцев едва удержался, чтобы не потереть руки от удовольствия. Но
праздновать было рано. Впереди предстояла большая работа.
Вечером в пятницу Виктор Быков решил нанести короткий визит знакомому
Иллариона Забродова Матвею Исааковичу Гершковичу. Он не любил откладывать
дела на потом: они имели тенденцию накапливаться, и в результате можно было
упустить что-нибудь важное. Кто-нибудь из фигурантов его списка мог
ускользнуть в свой вонючий Израиль или вдруг стать богатым и заметным,
отгородиться от Виктора Быкова тройной колючей проволокой больших денег,
милицейской охраны и личных бодигардов, стать недосягаемым. На время,
подумал Быков. Все придет свое время, всему свой черед.
По телевизору показывали "Поле чудес". С экрана, как всегда, кривлялся и
глумился над русскими людьми инородец - пил привезенную этими недоумками
водку, закусывал ими же привезенными огурчиками, отпускал шуточки, что-то
такое примерял... По случаю летнего времени передача шла в записи - народный
кумир не утруждал себя работой в разгар курортного сезона. Укатил, небось,
на какие-нибудь Канары...
Хотя вполне могло статься, что и не укатил - в его семействе вроде бы
появилось прибавление. Все равно, к знакомству со знаменитостью Виктор готов
не был. Пока не был. Хотя то, что эти твари размножаются, ему весьма и
весьма не нравилось. Как тараканы, честное слово. Это ж подумать только:
каждую минуту на свет появляется еврей! И не один, наверное...
В ванне, на четверть наполненной водой, вяло бултыхалась рыба. На этот
раз Виктор подготовился к рыбалке более тщательно - это была плотва. Хотя,
если разобраться, с этим Забродовым давно пора решать. Сколько можно играть
в эти игры... Руки Виктора напряглись, сжав ободранные подлокотники кресла
так, что побелели костяшки пальцев.
Пора было ехать, а то как бы букинист не ушел домой.
...Он позвонил Гершковичу еще утром, отрекомендовавшись знакомым
Забродова.
Как он и ожидал, фамилия последнего произвела магическое воздействие.
Вначале старик говорил осторожно, с интонацией, заставившей Виктора
почувствовать к нему чуть ли не симпатию: этот был еще из старых, которые
знали свое место и боялись собственной тени, не то что нынешние. Те
чувствуют себя хозяевами, царями природы, во всем стараются подчеркнуть свое
мнимое превосходство: вы, мол, все дураки, а вот мы умные. "Где вы видели
еврея с лопатой?.." То-то и оно.
Но Гершкович был не из тех. Похоже, он многое повидал и, что еще важнее,
хорошо запомнил. Услышав по телефону этот шелестящий голос, Быков едва
справился с искушением прикрыть трубку носовым платком и, как в добрые
старые времена, произнести хриплым зловещим голосом что-нибудь вроде: "Ты
готов, пархатый? Мы идем за тобой..." Время от времени он еще развлекался
подобным образом, но теперь все реже. С этим вообще пора было кончать -
кругом развелось столько телефонов с определителем номера, что такие шутки
стали здорово напоминать русскую рулетку, тем более, что милиция смотрела на
подобные вещи несколько иначе. Не стоило из-за минутного удовольствия
рисковать делом своей жизни.
Поэтому он изо всех сил постарался придать своему голосу любезность.
- Добрый день. Это букинистический? Мне Матвея Исааковича, пожалуйста.
- Гершкович у телефона. Что вам угодно? "Открутить тебе башку", - чуть не
выпалил Виктор, но взял себя в руки и вежливо, изображая легкое смущение
пользующегося протекцией интеллигента, заговорил в трубку:
- Мне порекомендовал обратиться к вам некто Забродов...
- Как же, как же! - обрадовался старик. - Достойнейший юноша и настоящий
знаток. Весьма приятно было иметь с ним дело. Польщен тем, что он меня не
забыл.
- Как можно! Кстати, он просил вас кланяться.
- Благодарю вас. Передайте ему от меня привет.
- Непременно. Он сказал, что у вас неплохой выбор старых книг. Я не могу
назвать себя специалистом в этой области и даже на серьезного коллекционера
я, пожалуй, не тяну, но книги - моя единственная страсть.
- Я буду очень рад познакомиться с вами, молодой человек. Нас, любителей
книги, осталось так мало! Сейчас ведь почти никто не читает, а если и
читают, то непременно какую-нибудь чепуху. А молодежь вообще не берет книгу
в руки. У них кино, дискотеки, видео-шмидео... Так что приезжайте,
уважаемый, э...
- Простите, я не представился. Виктор Быков.
- А по батюшке?
- Ну, какие мои годы... Просто Виктор.
- Что ж, Виктор, буду рад увидеть вас в своем магазине. Адрес вам
известен?
- Да, Илларион мне дал. Я заскочу ближе к вечеру. Дела, знаете ли. Вы в
котором часу закрываетесь?
- Я работаю до девяти вечера. А домой ухожу около десяти - пока порядок
наведешь, полистаешь книги... Иногда до полуночи засиживаюсь.
- Так поздно?
- А что делать одинокому старику в пустой квартире? Жена моя умерла, дети
уехали, а я вот остался - не могу бросить книги, а все с собой не увезешь.
Да и что я там не видел, в этом их Израиле? Но я что-то заболтался, вы уж
извините старика.
- Так я загляну к вам вечерком.
- Милости прошу. Буду ждать.
- "Жди, жди", - думал Виктор, осторожно выводя машину из темного двора на
запруженное автомобилями Ленинградское шоссе. Закат догорал где-то за
дождевыми тучами, а здесь, в городе, уже наступила ночь. Знаменуя это
событие, на улицах вовсю горели фонари, а дорога превратилась в сплошной
поток рубиновых огоньков, слегка размытых стекавшими по ветровому стеклу
каплями дождя. На крышах и фасадах зданий переливалось неоновое разноцветье
рекламы. Виктор любил ночную Москву. Ночью центральные магистрали столицы
утрачивали сухую, будничную дневную деловитость, превращаясь в волшебные
дороги какой-то сказочной страны, в которой было возможно все что угодно.
Даже победа.
Он посмотрел на часы - половина десятого. Старик еще, наверное, на месте,
хотя большинство мелких частных магазинчиков уже закрыто - окна и двери
надежно заперты, наглухо перекрыты решетками и стальными пластинами роллет,
сигнализация включена, охрана бдит. В сказочной стране возможно все что
угодно, и чудеса здесь не всегда добрые. Впрочем, чего бояться старому
сморчку, торгующему еще более старыми книгами? Надо быть полным идиотом,
чтобы сунуться грабить букинистический магазин. Старик прав, книги не тот
товар, на котором можно быстро разбогатеть, а вот засыпаться на них проще
пареной репы. Нет, грабителей старику бояться не стоит. В худшем случае -
отберут дневную выручку. Было бы что отбирать...
Лавка старика оказалась расположенной так, что лучше не придумаешь.
Улочка была тихая, узкая, сплошь зеленая, да вдобавок какой-то водила
поставил на ночь свою разрисованную иностранными надписями фуру как раз
напротив магазинчика, начисто заслонив витрину от любопытных взглядов.
Он остановил машину впритык к забрызганному грязью заднему борту фургона.
Старенький "москвич" почти растворился в его тени. Заглянув в витрину,
Виктор увидел пробивавшийся откуда-то из глубины помещения желтоватый свет
электрической лампочки. Гершкович был на месте.
Дверь, конечно, оказалась заперта. Виктор негромко постучал костяшками
пальцев по стеклу с оттрафареченным на нем расписанием работы магазина,
номером лицензии и тому подобной чепухой. Не дождавшись ответа, он нашарил в
кармане монетку и постучал ею по дюралевой окантовке двери. Звук получился
хороший - сухой и отчетливый. Уж его-то старик должен услышать.
Так и есть. Вон он, ползет, как муха по патоке.
За стеклом замаячила темная сутулая фигура, и старческий голос спросил:
- Кто там? Магазин уже закрыт.
- Простите, Матвей Исаакович, это я, Быков.
- Сейчас открою.
Загремели ключи, какие-то засовы и даже, кажется, цепочка. "Вот потеха, -
подумал Виктор. - Это ж надо - цепочка!"
- Заходите, - сказал Гершкович, пропуская его в помещение. - Что-то вы
припозднились, молодой человек.
- Работа такая. Простите еще раз великодушно. Никак не мог вырваться.
Честно говоря, я уже не надеялся вас сегодня застать. Так, заскочил
наудачу. Я вас не очень отвлекаю?
- Нет, что вы. Какие у меня дела. Сижу, пью чай, листаю кое-что... Чаю
хотите?
- Благодарю вас, не стоит, - сказал Быков, внутренне содрогаясь при одной
мысли о том, чтобы взять в рот что-то, к чему прикасался старый еврей. - С
вашего позволения я бы хотел взглянуть на книги.
- Да, книги... - сказал старик, направляясь впереди Виктора к источнику
света. - На них сколько ни смотри - все равно не насмотришься. Вам никогда
не приходило в голову, что они совсем как люди? У каждой своя внешность,
свой характер, свое внутреннее содержание, своя судьба, наконец.
- Признаться, я сам часто об этом думаю, - кивнул Виктор, осматриваясь в
маленьком помещении, куда привел его старик.
Оно представляло собой некую смесь подсобки и кабинета. Окон здесь не
было.
Прямо напротив двери у стены стоял заслуженный, едва ли не довоенный
письменный стол с облезлой крышкой и исцарапанными тумбами. На нем
громоздились какие-то пожелтевшие от времени подшивки, грязные картонные
папки с неряшливо торчащими из них исписанными листами, кривые, грозящие
обрушиться от первого же сквозняка стопки книг, какие-то скоросшиватели,
ручки, сломанные карандаши и прочий хлам.
На отвоеванном у всего этого мусора уголке стола стоял миниатюрный
электрический самовар, рядом с которым пристроились недопитая чашка чая и
вазочка с засахарившимся вареньем - насколько видел Виктор, вишневым. К
этому углу стола был придвинут совершенно уже неработоспособного вида
дряхлый полумягкий стул с протертым клеенчатым сиденьем. Из прорех в
коричневой клеенке торчали клочья серой ваты.
По стенам комнаты в совершеннейшем беспорядке - на полках, на крышке
древнего несгораемого шкафа, в котором, по всей видимости, старик хранил
выручку, на верхней плоскости какого-то страховидного гардероба, прямо на
полу громоздились книги. Среди прочей макулатуры Виктор наметанным взглядом
сразу приметил несколько довольно ценных экземпляров.
- Прошу прощения за беспорядок, - говорил тем временем Гершкович. - Все
руки не доходят разгрести эти завалы. Я ведь один, персонала у меня
никакого.
Пожарник каждый месяц грозится оштрафовать, приходится все время держать
под рукой бутылку водки и шоколадку для его дочки. Да вы садитесь, Виктор,
садитесь, не стесняйтесь.
- Да нет, - сказал Быков. - Время позднее, чего уж тут рассиживаться.
Простите за нескромный вопрос: вы верующий?
- Вот уж, действительно, удивили... Да пожалуй, что и нет. Я, молодой
человек, видел такое, что будь я сто раз верующим, все равно засомневался бы
в существовании Бога. А к чему это вы?
- А к тому, что, раз неверующий, то молиться не будем. Оно и к лучшему -
быстрее будет.
- Что... - начал было старик, но Быков не дал ему договорить. Быстро
шагнув вперед, он схватил Гершковича одной рукой за затылок, другой за
подбородок и резко крутанул его голову влево. Хрустнули шейные позвонки, и
старик обмяк. - Падая, он зацепился за стол, увлекая за собой самовар.
Курящийся паром кипяток разлился по груди его поношенного пиджака, мгновенно
пропитав ткань насквозь и добравшись до тела, но Гершкович этого уже не
почувствовал. Вазочка с вареньем, падая, ударила его по лбу и отскочила в
сторону, оставив часть своего содержимого на лице убитого. Густой
темно-красный сироп медленно пополз по щеке, собираясь в глазной впадине, из
которой с застывшим выражением недоумения смотрел прямо в засиженный мухами
потолок постепенно стекленеющий глаз.
- Вот... так, - пробормотал Быков и с гадливостью вытер руки о джинсы, но
омерзительное ощущение, словно прикипевшее к ладоням, не исчезло. Ощущение
липкой старческой испарины, жесткой, несмотря на старость, курчавой поросли
на прохладном потном затылке...
Виктор содрогнулся от отвращения и еще раз оглядел помещение. Возможно,
кое-какие книги стоит забрать себе: старику они наверняка больше не
понадобятся.
Но нет, до мелкого воровства он не унизится - не за книги же, в конце
концов, он его убил. Нельзя пачкать большую идею мелочной алчностью, нельзя
опошлять борьбу мародерством. Сражаться нужно чистыми руками.
Вспомнив о руках, он еще раз провел дрожащими ладонями по бедрам, с силой
прижимая их к шероховатой ткани. Ощущение липкого прикосновения стало
слабее, но до конца все равно не исчезло. Перешагнув через откинутую в
сторону старческую руку, похожую на птичью лапу, Виктор вышел в темный
торговый зал, направляясь к выходу, - нужно было принести пленку.
Пленку, двойной полиэтиленовый рукав, он купил в хозяйственном в прошлом
году. Купил сразу целый рулон, двести метров. На вопрос не в меру любопытной
продавщицы он тогда ответил, что строит дачу. Продавщица, конечно, была
агентом противника, иначе и быть не могло. Но пока Виктор был занят другими
делами, эта вертлявая сучка успела уволиться из магазина, и больше он ее не
встречал, хотя, помнится, какое-то время специально колесил по Москве,
заходя подряд во все хозяйственные магазины. Это лишний раз доказывало, что
он был прав в своих подозрениях - человек, чья совесть чиста, не стал бы
Скрываться.
Пленка расходовалась не то чтобы очень быстро (Виктор был бы не против
истратить весь рулон по назначению в течение одного дня), но все-таки с
прошлого года рулон изрядно похудел. Перед каждой поездкой на озеро Быков
отматывал от стоявшего в гараже рулона по два с лишним метра - так, чтобы
после упаковки груза оставались свободные концы, которые можно было бы
перевязать веревкой.
Кроме того, взявшись за эти хвосты, пакет было удобнее носить, да и груз
привязывать тоже было сподручнее.
Он подошел к дверям и немного постоял, выглядывая наружу и прислушиваясь
к доносившимся с улицы звукам. Мимо простучал каблуками случайный прохожий -
простучал неровно, оступаясь на выбоинах в асфальте, спотыкаясь и чуть ли не
падая. До притаившегося за дверью Быкова донеслось какое-то
нечленораздельное мычание. Виктор не сразу догадался, что прохожий пытается
петь.
Наконец шаги пьяного затихли вдали. Быков тенью выскользнул на улицу,
стараясь не шуметь и в то же время выглядеть как можно естественнее, чтобы
случайно заметивший его свидетель, буде таковой сыщется, ничего не
заподозрил.
Аккуратно свернутая в квадратный пакет полиэтиленовая пленка лежала на
переднем сиденье, рядом с водительским местом. Он сел за руль и прикрыл
дверцу, чтобы минутку посидеть, собираясь с мыслями и уточняя план
предстоящих действий. В общем-то, уточнять было нечего, эта акция ничем не
отличалась от множества предыдущих. До утра труп переночует в гараже, прямо
в багажнике "броневика", а утром они вместе поедут на рыбалку. И - концы в
воду.
Он уже взял в правую руку свернутую пленку, а левой приготовился открыть
дверцу, когда зеркальце заднего вида вдруг наполнилось ярким светом - сзади
приближался какой-то автомобиль. Быков застыл на месте, дожидаясь, когда
машина скроется за утлом.
Но машина и не подумала никуда скрываться. Притормаживая, она проехала
мимо быковского "броневика", обогнула стоявший впереди трейлер и
остановилась по другую его сторону. Когда она неторопливо прокатилась мимо,
Быков похолодел: это была милицейская "лада" со всеми полагающимися
причиндалами: с мигалкой и громкоговорителем на крыше, с гербом и номером на
дверце и как минимум с двумя ментами внутри.
Когда она остановилась впереди трейлера, Виктор почувствовал себя
загнанной в угол крысой. Обливаясь холодным потом, он упал на сиденье,
лихорадочно пытаясь сообразить, как ему быть дальше. Но мысли разбегались,
как тараканы с кухонного стола, когда ночью внезапно включаешь свет, и ему
никак не удавалось поймать за хвост хоть что-нибудь стоящее. Что делать?
Завести машину и рвануть с места в карьер - авось, не догонят? Как же,
рванешь. Угораздило его припарковаться впритык к этому бегемоту... Да и
потом, смешно это: убегать на "броневике" от "девятки". Догонят и спросят: а
что же это ты, братец, от нас бегаешь, куда торопишься? 'Или натворил чего?
А пожалуй-ка в машину... И главное, откуда они взялись? Кто вызвал? Неужели
кто-то подсмотрел, как я его?..
Чепуха. Тогда бы они прикатили с мигалками, с сиренами, целым стадом.
Нет, это случайность какая-то, совпадение...
Между тем дверцы милицейской машины открылись и два человека в форме
вышли под дождь. Пригибаясь, стараясь как можно меньше вымокнуть, они
перебежали под навес над дверью букинистического магазина, и один из них
уверенно потянул дверную ручку.
- Да не туда, придурок, - услышал помертвевший от ужаса Быков, - от себя,
от себя ее толкай. Да там, наверное, закрыто, стучать надо...
- Ни хрена не закрыто, - с легким удивлением сказал второй. - Заходи.
Они вели себя совсем не так, как, по мнению Быкова, должны действовать
прибывшие на место преступления представители закона. Похоже, они и в самом
деле еще ничего не знали. Возможно, это были какие-нибудь знакомые
Гершковича.
Менты-библиофилы. Виктор едва сдержал истерический смешок, до того
нелепым было последнее предположение. Но так или иначе, отсюда надо было
уходить, и чем скорее, тем лучше.
Едва дверь букинистической лавки Гершковича закрылась за вошедшими,
Виктор бесшумно вылез из машины с правой стороны и направился вниз по улице
к замеченной им по дороге сюда стоянке такси, стараясь, чтобы фургон как
можно дольше скрывал его от людей, которые могли остаться в милицейской
машине.
Вызов по сотовому телефону раздался в самое неподходящее время. Ковалев
на заднем сиденье как раз закатал Зойкину юбку до подмышек и готовился
перейти к самому интересному, а Губин, перевесившись через спинку сиденья, с
живым интересом наблюдал за происходящим. И тут лежавшая на приборном щитке
черная пластмассовая трубка разразилась отвратительным пиликаньем.
Зойку они подобрали возле Казанского вокзала, где она по своему
обыкновению прохаживалась, вертя задом, плотно обтянутым блестящей короткой
юбкой, и высматривая клиентов. Долгих уговоров не потребовалось: Зойка была
баба сговорчивая и, в отличие от многих представительниц своей профессии,
искренне любила это дело. Или умело притворялась, что любит, а это, в
сущности, одно и то же - по крайней мере, для мужика. Так или иначе, дама
она была весьма практичная и, встретив старых знакомых, вполне резонно
предпочла кратковременные неудобства секса на заднем сиденье милицейской
машины ночевке на сухих и чистых нарах без перспективы заработать хоть
что-нибудь до наступления утра. Кроме того, как подозревал проницательный
Ковалев, в ее сумочке вполне мог обнаружиться клофелинчик или что-нибудь еще
в этом роде. Пошла в последнее время такая мода у девочек, чтобы чистить
случайного клиента до копеечки, не давая тому даже кончик обмакнуть, да что
там кончик - даже расстегнуться. Оно, конечно, удобно, ничего не скажешь.
Главное, всем удобно: Зойке удобно, а уж Ковалеву и подавно. При таком
раскладе она нипочем не откажет, чего ни попроси. Она, правда, и так никогда
не отказывала...
И вот теперь, когда Зойка была полностью готова к употреблению и уже
начала коротко вздыхать и постанывать, талантливо разыгрывая пламенную
страсть, когда голос у нее сделался каким-то густым, низким и тягучим, а
глаза полузакрылись и затуманились, вот именно теперь, а не пятью минутами
позже, зазвонил этот трижды трахнутый телефон!
- С-с-сс... - в сердцах прошипел прерванный на самом интересном месте
Ковалев и отпустил резинку Зойкиных кружевных трусиков. Резинка хлопнула
Зойку по животу, на котором отчетливо темнел шрам, оставленный хирургом,
который когда-то вырезал ей аппендикс, нимало не заботясь о том, что может
подпортить внешность будущей вокзальной шлюхи. Зойка перестала стонать и
открыла глаза, но тут же снова закатила их, продолжая совершать некие
телодвижения, долженствующие означать неукротимую страсть - что ни говори,
она была профессионалкой. Телефон продолжал пищать.
- Хрена ли ты на меня вылупился! --вызверился Ковалев на напарника. -
Трубку возьми, звездюк, это же сверху!
Губин, вздохнув, отвернулся и взял трубку. Пока он бестолково вертел ее в
руках, ища, на что нажать, телефон замолчал.
- Вздрючат теперь, - сказал Ковалев. - Сам разъеб...ться будешь, дубина
лимитная.
Соскучившаяся Зойка засунула его указательный палец в рот, плотно
обхватив полными, как у куклы Барби, густо намазанными рубами. Другую руку
сержанта она настойчиво потащила туда, где та пребывала до звонка.
И телефон, конечно же, зазвонил снова.
- Да погоди ты, шалава, - сказал Ковалев, отталкивая проститутку и тряся
головой, чтобы немного прийти в себя. - Дай мне трубку, - сказал он Губину.
Губин с готовностью протянул ему телефон. Стараясь не смотреть на
торчавшие прямо перед носом голые Зойкины ноги, Ковалев ответил на вызов.
- Опять баб топчете, мудозвоны? - грозно спросила трубка голосом капитана
Рябцева. - Почему не отвечаете, раздолбай?
- Извини, Сергеич, - показывая Губину кулак, сказал Ковалев. - Я тут
отлить отлучился, а Губин, блин, не знает, как этой хренотенью пользоваться.
Зойкины пальцы зашарили по ширинке его форменных брюк, и Ковалев
почувствовал, что его увядший от начальственного рыка цветочек снова
поднимает голову.
- Набрали лимиты на мою голову, - уже смягчаясь, проворчал капитан. - Не
отделение, а стадо баранов. Сено-солома... Где вы?
- Возле Казанского, - соврал Ковалев. Машина стояла на пустыре, где никто
не мог помешать им развлекаться, а до Казанского было минимум двадцать минут
езды на приличной скорости. Соврал он, впрочем, неудачно, потому что Рябцев
мигом сообразил, что к чему.
- А какого хрена вы там делаете? - спросил он. - Вы где должны
патрулировать, мать вашу? Опять весь салон изгадите с Зойкой своей
трипперной!
- Обижаешь, Сергеич, - загундел в трубку Ковалев, в то же время невольно
подвигаясь так, чтобы Зойке было удобнее делать то, что она делала. - Мы тут
службу несем, а ты про Зойку какую-то...
Зойка, услышав свое имя, потянулась к трубке свободной рукой, явно желая
пообщаться с Сергеичем, да не как-нибудь, а по сотовому телефону. Но Ковалев
отпихнул ее локтем и плотнее прижал трубку к уху, прикрывая микрофон ладонью
на тот случай, если пьяная шалава вздумает передать капитану привет. Зойка
обиделась и убрала руку.
- Ладно, - сказал капитан, - я с вами потом разберусь. Запомни адрес... -
он продиктовал адрес магазина Герщковича. - Дуйте туда прямо сейчас, хозяин
должен быть на месте. Припугните хорошенько, придумайте что-нибудь:
нарушение правил торговли, санитарное состояние... ну, это вы сами
как-нибудь сообразите, не впервой. Помнете маленько, только аккуратно -
старый он, не откинул бы копыта.
- Опасно, Сергеич, - сказал Ковалев, сразу забыв про Зойку. - Как бы не
накапал.
- Попросите хорошенько, чтоб не капал. Что ты, в самом деле, как дите
малое? Накапает... Ну и накапает, так дело-то все равно ко мне придет.
Схлопочете, в крайнем случае, по строгачу, так, по-моему, дело того
стоит.
- Оплата обычная? - оживился сержант.
- Даже с надбавкой, - успокоил его Рябцев. - За срочность. И самое
главное.
В конце скажешь: пусть передаст Забродову, чтобы не выкобенивался.
Забродову, запомнишь?
- Уже запомнил. Чтобы не выкобенивался.
- Вот именно. Привет, мол, от Петра Владимировича, и пусть не
выкобенивается.
- Ага. А Петр Владимирович - это кто?
- Конь в пальто. Не твое собачье дело. Ты делай, что тебе сказано, и
поменьше спрашивай - дольше проживешь.
В трубке раздались короткие гудки. Ковалев деловито передал телефон
Губину и, перегнувшись через надувшуюся Зойку, распахнул дверцу с ее
стороны.
- Давай отсюда, - скомандовал он, - ясиво!
- Ты чего это? - не поняла та. - Вы же обещали обратно подбросить. Дождь
же на дворе, ты что, охренел? У меня же денег нету!
- Давай, давай, - торопил сержант. - Да вали ты отсюда, сука! - заорал
вдруг он, видя, что Зойка не трогается с места, и вытолкнул ее из машины.
Зойка потеряла равновесие и боком упала в раскисшее от многодневных
дождей глинистое месиво, из которого тут и там уныло торчали почерневшие
прошлогодние стебли бурьяна. Рядом шлепнулась в грязь ее сумочка. Падая, она
открылась, и по вязкой глине рассыпались какие-то ключи, пакетики с
презервативами, пара сменных сережек и ампула со снотворным. Она еще
возилась, дрожащими от ярости руками собирая свое имущество, а дверь
"девятки" уже с треском захлопнулась, и машина, пробуксовав, сорвалась с
места и умчалась, обдав ее густой вонью отработанного бензина.
- Суки легавые! Козлы! Мусора паршивые, менты! - бессильно закричала она
вслед удаляющимся габаритным огням.
На мгновение вспыхнули рубиновые глаза стоп-сигналов, когда машина
притормозила перед перекрестком, а потом вокруг не осталось ничего, кроме
дождя, грязи и бурьяна. Зойка вздохнула, поднялась на ноги, оправила
задранную юбку и попыталась ладонью стереть налипшую на платье глину, но
только размазала грязь и испачкала ладонь. Тогда она вздохнула и пошла в ту
сторону, откуда временами доносился характерный вой набирающих скорость
троллейбусов, поминутно оступаясь на высоких каблуках, зябко ежась и
испуганно оглядываясь по сторонам.
Следуя указанию Ковалева, Губин остановил машину перед громоздким
трейлером, позади которого стоял зеленый "москвич". Судя по всему, на этой
машине Петр I инспектировал свои войска перед началом Полтавской битвы. Все
это хозяйство стояло на левой стороне дороги, что, впрочем, не возбранялось,
поскольку движение здесь было одностороннее.
- Ты все понял? - спросил своего младшего напарника Ковалев, укрепляя в
специальной петле на поясе резиновую дубинку.
- Что ж тут непонятного, - ответил Губин, доставая с заднего сиденья свой
"демократизатор" и тоже прицепляя его к поясу. - Мне почудилось или в том
"броневике" кто-то есть?
- Есть на ж... шерсть, вот что есть, - ответствовал Ковалев. - Обмочился,
салабон? Ничего, привыкнешь. Это тебе не баб в служебное время тискать. Нет
там никого.
- На нет и суда нет, - не стал спорить Губин.
Они вышли из машины и перебежали тротуар, ежась от падавших за шиворот
капель. Над дверью, слава богу, был бетонный козырек. Губин решительно
схватился за ручку и потянул дверь на себя.
- Да не туда, придурок, - сказал наблюдавший за ним Ковалев. - От себя,
от себя ее толкай. Да там, наверное, закрыто, стучать надо.
Губин толкнул дверь от себя, и та неожиданно легко открылась.
- Ни хрена не закрыто, - удивился он. - Заходи.
В магазине было темно, тихо, и пахло чем-то незнакомым. Запах был сухой и
немного пыльный. Пахло книгами, но сержанты этого не знали. В
противоположном конце помещения из открытой двери падал на пол прямоугольник
тусклого электрического света.
- Хозяин! - зычно, с привычной властной интонацией позвал Ковалев. - Есть
тут кто живой? Отзовись! Милиция!
- Спит он, что ли? - немного обескураженно спросил Губин, когда Ковалеву
никто не ответил.
- Разбудим, - пообещал Ковалев и, уверенно стуча сапогами, направился в
подсобку.
На пороге подсобки он остановился так резко, что шедший следом Губин
ткнулся носом в его портупею.
- Трах-тарарах, - сказал Ковалев. -И трах, и тарарах.
- Чего там, Паш, а? - полюбопытствовал Губин, выглядывая из-за его плеча.
Он служил в столичной милиции недавно и еще никогда не видел "живого"
трупа, поэтому представшая перед ним картина произвела неизгладимое
впечатление.
Хозяин лавки, которого они с Ковалевым должны были слегка поучить
уму-разуму, лежал на полу подсобки в луже воды, вытекшей из опрокинутого
электрического самовара, а лицо его наполовину залила темно-красная
жидкость, которую легко можно было принять за кровь.
Губин издал неопределенный звук. Ковалев, не оборачиваясь, сказал:
- Заблюешь пол - языком заставлю вылизывать. Осмотри помещение.
Угроза возымела благотворное действие. С трудом загнав на место
подкатившее к горлу содержимое желудка, Губин зажег карманный фонарь и
обошел темный торговый зал. Спрятаться здесь было негде, и сержант очень
быстро убедился, что в магазине, кроме них и трупа, никого нет.
После этого он заставил себя снова подойти к дверям подсобки. Стараясь не
смотреть на труп, Губин сказал:
- Никого. Кровищи-то, а? Как из кабана.
- Хренищи, - ответил Ковалев, сидевший на корточках над трупом. - Варенье
это. Вишневое вроде. Чай он тут пил. Н-да. Через этого привет уже не
передашь.
- Чего же делать-то теперь? Теплый еще совсем, - сообщил он.
прикоснувшись к руке покойника, и брезгливо отер пальцы о штанину. - И вода
еще не остыла. Пяти минут, наверное, не прошло, как он копыта отбросил.
- Кто ж его так, интересно?
- Погоди... Ты говоришь, видел кого-то?
- Где?
- В Караганде! В машине, в "москвиче". Пошли, посмотрим.
Он первым бросился к выходу, на ходу вынимая из кобуры пистолет. Губин
поспешил за ним, напоследок окинув труп испуганным взглядом.
В "москвиче", конечно же, никого не оказалось.
- Дерьмо, - сплюнул под ноги Ковалев, пряча фонарик в карман. - Станет он
тебя дожидаться...
- Что же он - машину бросил?
- Да не было тут никого, - отмахнулся Ковалев, - показалось тебе. Ушел
он, педрила, перед самым нашим приездом ушел. Если бы он в машине сидел,
когда мы подъехали, он бы, пока мы там топтались, сто раз успел уехать.
Какой ему интерес машину свою здесь бросать? Машина - она как паспорт, по
ней человека в два счета найти можно. Что он. больной?
Они подошли к своей машине, и Ковалев взял из салона телефон. Тихо
матерясь, когда палец попадал не на те кнопки, набрал номер Рябцева. Капитан
ответил сразу.
- Ты, Ковалев? Ну, что там у вас?
- Старик-то задницу прищурил, Сергеич.
- То есть как... Да что ж вы, волки, делаете! Я же просил аккуратно!
- Ты не понял, Сергеич. Его без нас кто-то замочил. Не поспели мы чуток.
Еще тепленький.
- А это точно мокруха? Может, у него просто сердце отказало? Старый ведь
он был.
- Я, конечно, не доктор, Сергеич, да и дырок в нем вроде нету, но я этих
жмуров столько перевидал - и старых, и всяких... По-моему, шею ему свернули.
Голова так повернута, как у людей не бывает. Чистая работа, между прочим.
Наверное, и пикнуть не успел.
- Поня-а-атно, - протянул капитан. - Вы вот что, ребята. Запритесь-ка
внутри и ждите моего звонка. Мне тут посоветоваться надо, что нам с этим
жмуриком делать. Да не трогайте там ничего, обломы тамбовские!
Заперевшись в магазине, они перекурили, стряхивая пепел в пустой
спичечный коробок, обнаружившийся в кармане предусмотрительного Ковалева.
Держа сигарету по-солдатски, огоньком в ладонь, чтобы не заметили с улицы,
Ковалев поучал все еще дрожавшего мелкой дрожью Губина:
- Ты запомни, Колян, на них нельзя, как на людей, смотреть. Не человек
это уже, понял, а кусок мяса - говядины там или, скажем, свинины. Ты курицу
дохлую, ощипанную, в кулинарии покупаешь - на пол ведь не блюешь? Вот и
здесь то же самое. Мясо на прилавке - это тоже труп, причем расчлененный,
да так, как ни одному Джеку-Потрошителю не снилось. Коровий только. А тут -
человеческий. Ну и какая разница? Жмурик - он и есть жмурик. Ты это, Колян,
прочувствуй, без этого в нашей работе нельзя.
Его разглагольствования прервал писк телефона. Торопливо раздавив бычок в
спичечном коробке, Ковалев прижал трубку к уху. Выслушав инструкции, он
ухмыльнулся.
- Понял, Сергеич, все понял. Нет, не перепутаю. Вот так, значит, наверху
решили... Знаю, что не мое дело. Все, понял, приступаем, да. Отбой.
Ковалев посмотрел на часы. Было без чего-то одиннадцать - время детское,
Впереди ждала куча работы, но часов до двух вполне можно было управиться и
снова махнуть на Казанский - помириться с Зойкой, а если та все еще не в
настроении или ее вообще не окажется на месте, то можно будет поговорить с
кем-нибудь из ее коллег, кто почище. В общем, все понемногу входило в колею,
надо было только разделаться с поручением Рябцева.
Осторожно, стараясь как можно меньше наследить, сержанты взяли, что было
велено, после чего многоопытный Ковалев выключил свет в подсобке концом
дубинки, и, светя себе фонариком, вышли из магазина. Сев в машину, они
покинули тихую улочку с односторонним движением и через несколько минут
милицейская "девятка" уже пересекала Крымский мост в сплошном потоке
автомобилей, лаково блестевших в свете уличных фонарей. Съехав с моста,
Губин лихо развернулся посреди проезжей части и остановил машину позади
припаркованного рядом с подземным переходом красного "ситроена".
Ковалев вышел из машины и подошел к "ситроену". Дверца справа от водителя
открылась, и сержант поспешно нырнул в салон. Губин закурил, выбросив спичку
в приоткрытое окошко, и стал лениво глазеть по сторонам, дожидаясь
возвращения напарника. Смотреть было особенно не на что: слева, через
дорогу, темнел за высокой чугунной оградой какой-то парк, а справа, в
отдалении, громоздилась застекленная глыба выставочного зала, все
пространство перед которым занимали решетчатые конструкции, на которых в
дневное время художники развешивали свою мазню. Губин никогда не бывал здесь
раньше, но понаслышке знал, что это место принято называть вернисажем. "На
вернисаже как-то раз случайно встретила я вас..." Это здесь, что ли, она его
встретила? Что-то непохоже...
Сержант поудобнее устроился на сиденье, от нечего делать немного поиграл
педалями. Ковалев все не шел. Губин вдруг представил, как старик лежит там в
темноте со сломанной шеей и вишневое варенье густеет вокруг открытого
глаза...
Его передернуло, и пепел с сигареты упал на колени. Вот ведь дрянь какая.
А Ковалеву хоть бы что. Железный мужик!
К своему опытному напарнику Губин относился с большим уважением. Как же,
десять лет в милиции, от одних его рассказов в дрожь бросает, а ему все
трын-трава. И при этом не задается, не корчит из себя начальника, как
некоторые.
И заработать дает, между прочим. Ну, за это, положим, спасибо капитану,
но и капитан не про все знает. Да и незачем ему про все знать, он сам всегда
говорит: меньше знаешь - дольше проживешь. Он свой процент с навара имеет,
вот ему и хорошо. И ему хорошо, и всем хорошо. Нет, за Ковалева надо
держаться, за ним не пропадешь. Взять хотя бы Зойку. Да сам он, Губин, к ней
и подойти бы побоялся, уж больно красивая, ноги прямо от зубов, да и все
прочее... Он-то, дурак, решил сперва, что это актриса какая-нибудь или
фотомодель, а Паша без лишних разговоров: садись, мол, Зойка, покатаемся.
В тот первый раз покатались они очень даже неплохо, Коле Губину тоже
перепало, да и потом Ковалев его не забывал.
Думать про Зойку было приятнее, чем про мертвого старика, и Губин даже
заерзал от удовольствия, но тут дверца "ситроена" снова открылась, и
появился Ковалев. На ходу засовывая что-то в карман галифе, перебежал к
своей машине и плюхнулся на сиденье рядом с напарником. "Ситроен" оторвался
от бровки и укатил.
- Ну, Колян, поехали, - скомандовал Ковалев, усаживаясь поглубже и
забрасывая мокрую фуражку на заднее сиденье. - Давай пока прямо, а потом я
покажу. Рули, рули. Знакомься с географией.
Ехать пришлось довольно долго. Губин совершенно запутался в поворотах и
проездах и вскоре уже не пытался сообразить, где они находятся, во всем
положившись на напарника, который командовал, куда свернуть и где
притормозить.
Наконец Ковалев велел остановить машину.
Они оказались во дворе старого, сталинской постройки дома. Когда Губин
выключил фары, во дворе стало темно, как у негра под мышкой.
- Пошли, Колян, - сказал Ковалев. - Познакомишься с одним интересным
человечком.
Вслед за напарником Губин вышел из машины и, не сделав и двух шагов,
оступился, угодив правым сапогом в глубокую, по самую щиколотку, выбоину в
асфальте, до краев наполненную грязной водой.
- Блин, - сказал он в сердцах, - как они тут живут? Шею же можно
свернуть.
Сказавши про шею, он немедленно вспомнил убитого букиниста. Ему стало не
по себе в этой кромешной темноте, и он ускорил шаг, догоняя напарника.
Они вошли в тускло освещенный, насквозь провонявший кошками подъезд и
поднялись на третий этаж. На площадке между вторым и третьим этажами из-под
ног заполошно метнулся облезлый серый в полосочку кот, до этого грызший в
углу селедочную голову.
- Пошел на хрен, срань вонючая, - Дружески напутствовал кота Ковалев и
попытался поддеть его сапогом, но промахнулся. Добравшись до третьего этажа,
они долго трезвонили в дверь. Наконец из недр квартиры донеслись шаркающие
шаги, и дребезжащий старушечий голос спросил:
- Кто там?
- Открывай, Максимовна, - сказал Ковалев. - Милиция.
Залязгали древние замки, и в приоткрытую щель выглянуло сморщенное личико
в венчике растрепанных седых волос. Увидев форму, старуха откинула цепочку и
посторонилась, пропуская сержантов в квартиру.
- Носит вас... - бормотала она, запирая дверь. - Чего он опять учудил,
аспид этот?
- А может, это не он, - осклабился Ковалев. - Может, это ты учудила. А,
Максимовна? Ты как, сразу колоться будешь или в отделение поедем?
Самогоночку-то гонишь помаленьку, а, старая? Может, нацедишь по стопарику?
Продолжая недовольно бормотать и поминать разными словами и отделение, и
Ковалева с Губиным, и какого-то незнакомого Губину аспида, из-за которого
нормальным людям не дают спать по ночам, старуха, шаркая войлочными
шлепанцами, исчезла в глубине квартиры, и оттуда вскоре донеслось
приглушенное звяканье стекла о стекло и аппетитное бульканье. Потом старая
карга возникла вновь, неся две щербатые чашки, распространявшие весьма
недвусмысленный запах.
- Из чего гонишь-то, Максимовна? - подозрительно принюхиваясь к
содержимому своей чашки, спросил Ковалев.
- Из чего, из чего, - передразнила его старуха. - Из кефира, вот из чего.
- Ну да? - поразился сержант. - Ну-ка, ну-ка...
Губин опасливо заглянул в свою чашку. Самогон, вопреки его ожиданиям,
оказался прозрачным, как слеза, и пах вполне терпимо.
Ковалев между тем уже опрокинул свою порцию, крякнул, занюхал рукавом и с
шумом выдохнул воздух.
- Спасибо, старая, не дала засохнуть. Вилька у себя?
- У себя, где ему быть, аспиду несытому. Нажрался с вечерами спит без
задних ног с шалавой своей.
- Это с которой же?
- Да кто их, б...й, разберет, они у него все на одно лицо - синие,
опухшие, как покойники, прости ты меня, господи. Лизка вроде бы у него
сегодня.
- Ладно, это нам без разницы. Ты, Максимовна, спать ложись, мы тут сами
разберемся, что к чему.
Продолжая недовольно бормотать и шаркать, старуха удалилась в свою
комнату и закрыла за собой дверь.
Ковалев направился к комнате напротив и толкнул дверь.
- Надо же, - удивился он, - заперто. Значит, не совсем пьяные были, когда
ложились.
И он без тени смущения забарабанил в дверь кулаком. Стучать пришлось
долго.
Уставший Ковалев уступил место Губину, потом они сменились снова, и лишь
минут через двадцать в замке повернулся ключ, и на пороге комнаты возник
тщедушный, совершенно раскисший со сна мужичонка в мятых семейных трусах,
надетых, видимо, впопыхах, шиворот-навыворот. Щуплое тело с дряблой обвисшей
кожей покрывала корявая вязь татуировки, на бледных щеках с фиолетовыми
прожилками топорщилась трехдневная щетина, а давно нуждавшиеся в стрижке
волосы стояли дыбом вокруг желтоватой лысины.
- А, сержант, - промямлил Виля, с трудом двигая непослушными губами. Из
темноты за его спиной доносилось чье-то тяжелое сонное дыхание, и волнами
накатывала жуткая вонь, в которой легко различался водочный перегар,
застоявшийея табачный дым, нечистые испарения давно не мытых тел и бог знает
какая еще дрянь.
- Гуляешь, Виля? - спросил Ковалев, разглядывая мужичонку с любопытством
энтомолога, изловившего неизвестное науке насекомое.
- Натурально, - буркнул Виля, разминая ладонью заспанную физиономию. -
Сделал дело - гуляй смело.
- Знаем мы твои дела, - сказал Ковалев. - Поговорить надо, Виля.
Впустишь?
- Отчего не впустить, - пожал плечами тот. - Правда, Светка у меня. Спит
она вроде, да кто ее, корову, разберет. Я ж так понимаю, что ты по делу?
- По делу, по делу. Так и будем здесь торчать, как три тополя на
Плющихе?
- Аида на кухню, - сказал хозяин, в еще с трудом ворочая языком, и, не
сдержавшись, широко зевнул, показав гнилые зубы.
Следуя за Вилей, которого заметно качало, сержанты попали на замусоренную
кухню и уселись на скрипучих, норовящих рассыпаться табуретах у
заставленного грязной посудой стола. В незанавешенное окно заглядывала ночь.
Виля бесцельно подвигал на столе пустые стаканы, заглядывая в них со
слабой надеждой, погремел стеклотарой в углу за ободранным холодильником и,
буркнув: "Я щас", удалился из кухни, для верности придерживаясь :за стену.
Вскоре стало слышно, как он ломится к старухе, требуя выпивку. Старуха
что-то невнятно и не слишком ласково скрипела в ответ сквозь запертую дверь.
- Он что, ее сын? - негромко спросил Губин, кивая в сторону прихожей,
откуда доносились глухие удары кулаком по двери и матерная перебранка.
- Какой, на хрен, сын, - отмахнулся Ковалев. - Сосед он ей, коммуналка
здесь, понял? Компания блатных и нищих.
- Повезло старухе, - сочувственно вздохнул Губин. - Как же она с ним
живет, с алконавтом этим?
- Это еще вопрос, кому больше повезло, - ухмыльнулся Ковалев. -
Максимовна, чтоб ты знал, три срока отмотала от звонка до звонка. И не
маленьких, заметь.
Первейшая в свое время б...ь-наводчица была, по всей Москве о ней слава
ходила.
Она и сейчас еще - ого-го!.. Сама, конечно, уже не работает, стара стала,
вывеска не та. Думаешь, зря наш Виля двери на ночь запирает? Ведь пьяный же,
как зонтик, а граница на замке. Ты бы слышал, как они тут отношения выясняют
- кто у кого чего попятил. Чистый цирк, никакого телевизора не надо.
- Да я слышу, - кивнул Губин в сторону прихожей.
- Это? Это у них самая что ни на есть мирная беседа, все равно как мы с
тобой о погоде разговариваем.
- Ну да? - поразился Губин. - Во дают, блин. А Виля - это что, кличка
такая?
- Не, - покрутил головой Ковалев. - Это ему мама с папой так удружили. Он
у нас Вильгельм Афанасьевич, не хрен собачий. С таким имечком любая кликуха
за счастье покажется.
Впечатленный обилием новой информации Губин хотел еще о чем-то спросить,
но тут в кухне, по-прежнему качаясь, возник Вильгельм Афанасьевич. В
трясущейся руке он судорожно сжимал полулитровую банку, закрытую пожелтевшей
полиэтиленовой крышкой, в чертах его помятого лица сквозила
целеустремленность.
- Отвоевал, - сообщил он, плюхаясь на свободный табурет. - Сейчас голову
поправлю, тогда поговорим. А то я никак понять не могу - не то ты с
напарником, не то у меня в глазах двоится.
Он пошарил глазами по столу, ища, во что бы налить, не нашел и, сорвав
крышку зубами, сделал богатырский глоток прямо из банки. Его перекосило, он
содрогнулся всем телом и зашелся в надсадном кашле, щедро расплескивая
самогон из открытой банки.
- Ну и отрава, - просипел он, перестав кашлять и утирая заслезившиеся
глаза тыльной стороной ладони.
- А по мне, так и ничего, - заметил Ковалев. - А, Колян?
- Нормально, - искренне подтвердил Губин, давно уже скучавший по продукту
домашней выделки.
- Так вам-то она, небось, первача поднесла, а мне того, который на
продажу, - пожаловался Виля. - Отравит она меня когда-нибудь, подстилка
трухлявая. Не веришь, попробуй, - протянул он банку Ковалеву.
- Я, пожалуй, воздержусь, - отказался тот, - да и тебе советую. Ты уже
прояснился?
- Мне, чтобы до конца проясниться, считай, неделю в проруби просидеть
надо, - проинформировал Виля. - А может, и месяц.
- Да где ж ты летом прорубь-то найдешь?
- Так а я ж тебе про что... Первую помощь получил - и ладно. Говори,
зачем пришел.
- Дело есть, Виля.
- Это понятно, что дело есть. Не на свидание же вы сюда приперлись. А то,
может, Светку разбудить?
- Нет уж, Светку ты как-нибудь сам... Вообще, не пойму я, как тебя еще на
баб хватает? Я бы помер давно.
- А это, начальник, секрет фирмы. Я, может, эликсир изобрел.
- Ложку ты, небось, куда надо, привязываешь, вот и весь твой эликсир, -
хохотнул Ковалев и внезапно сделался серьезным. -Ладно, Виля, шутки в
сторону.
Привет тебе от папаши.
- Это от Рябцева, что ли? Чего ему опять?
- Привет он тебе передает. И еще кое-что.
Ковалев, изогнувшись, глубоко запустил руку в бездонный карман галифе,
достал Оттуда что-то и положил перед Вилей, для пущей убедительности
подтолкнув это пальцем поближе к Вилиной руке. Губин разглядел, что это было
обыкновенное колечко с двумя ключами - от квартиры, наверное.
- Пойдешь в одно место, - инструктировал Вилю Ковалев. - Хозяина по утрам
дома не бывает - зарядку он в парке делает. Обычно час, а когда, говорят, и
полтора. Зайдешь в квартиру...
- Погоди, - прервал его Виля. - А если дождик?
- А он в любую погоду зарядку делает, - успокоил его Ковалев. -
Закаленный.
- Во дурной, - поразился Виля, но от дальнейших комментариев воздержался.
- Зайдешь в квартиру, - невозмутимо продолжал Ковалев, - надыбаешь
укромное местечко - такое, чтоб он сразу не нашел, - и положишь вот это.
Он поднял с пола принесенный с собой пластиковый пакет и передал его
Виле.
Виля немедленно сунул нос в пакет. Лицо его вытянулось, выражая крайнюю
степень изумления.
- Это ж книжки, - растерянно констатировал он. - Ты что, начальник, в
общество книголюбов записался?
- Записался, записался... Значит, положишь пакет и ходу оттуда. И не
вздумай там по углам шарить. Узнаю - ноги вырву и другим концом в задницу
вставлю. Дверь запрешь, ключи - мне или вот Коле. Ты все понял?
- Понял, понял, - сказал Виля. - Улики подбрасываем, начальнички?
- Не твоего ума дело. Делай, что говорят, и не вякай. И имей в виду:
завалишь дело - ну, проспишь там или решишь, что погода неподходящая, -
молись, козел. Не найдут книжки у него - найдут у тебя, не эти, так другие,
и загремишь ты, Виля, далеко и надолго. А следом за тобой в зону весточка
полетит: ссучился наш Виля, скурвился совсем, стучит он, падла, капитану
Рябцеву, за денежку малую корешей продает - и этого он заложил, и этого, и
вон того... И закопают тебя, Виля, в вечную мерзлоту, как мамонта. Живьем
ведь закопают, Виля.
- Ладно, не пугай, пуганый уже, - буркнул Виля, отводя глаза. - Ну, чего
ты наехал, как самосвал с дерьмом? Делов то на две минуты, все равно, что
два пальца... это... обсморкать, а разговоров... Сделаем в лучшем виде,
комар носа не подточит.
- Вот и хорошо. А дальше, значит, обычным порядком: звоночек по 02 и -
как водится: имею, мол, сведения, что такой и сякой, проживающий по
растакому адресу, замочил из корыстных побуждений старика букиниста
Гершковича. Фамилию свою не называю, опасаясь, что вышеуказанный такой-сякой
оборвет мне за это дело яйца... Кстати, забыл тебе сказать: если он тебя у
себя на хате прихватит, он тебе не только яйца оборвет. Очень, говорят,
серьезный мужчина.
- Эх, начальнички, - протяжно вздохнул Виля и надолго припал к своей
банке, гулко глотая и двигая большим волосатым кадыком. Самогон тек по
заросшим щетиной щекам, оставляя мокрые дорожки. - Вот смотрю я на вас, -
продолжал он, отдышавшись, - и никак не пойму: чем вы от паханов
отличаетесь?
- Формой одежды, - не задумываясь, ответил Ковалев, ничуть при этом не
обидевшись.
- Ладно, - сказал Виля, со стуком ставя опустевшую банку на стол. -
Адрес-то есть у этого серьезного мужчины или мне с этими ключами всю Москву
обойти?
Ковалев сказал адрес и заставил Вилю трижды повторить его, пока не
убедился, что тот ничего не перепутает и сделает все как надо. Виля выпросил
у Ковалева несколько сигарет и проводил сержантов до дверей. Заперев за ними
замок и набросив цепочку, Виля вставил "Мальборо" в угол волосатого рта и,
процедив:
"Козлы, блин", - пошел на кухню искать спички. Ему до смерти хотелось
добавить, но его кредит у Максимовны был давно превышен. Кроме того, он
сильно подозревал, что, выпив еще немного, наверняка проспит предстоящее
дело, подписав себе тем самым приговор: в том, что Ковалев говорил серьезно,
стукач Виля не сомневался.
Расставшись с Вилей, сержанты спустились по загаженной лестнице, вторично
спугнув давешнего кота, и сели в машину. Напоследок мазнув светом фар по
исписанной стене и мокрым кустам, милицейская "девятка" вырулила со двора и
покатилась в сторону Казанского вокзала - Ковалев и Губин рассчитывали до
конца дежурства еще немного побороться с язвой проституции. Ковалев
поудобнее откинулся на сиденье и, закурив, напевал: "Сын поварихи и
лекальщика, я с детства был примерным мальчиком...", глядя из-под
полуопущенных век на пролетающие мимо огни ночного города.
Забродов проснулся и сразу понял, что дождь, поливавший город всю ночь, и
не думает униматься. Для того чтобы убедиться в этом, вовсе не обязательно
было подходить к окну - хватило тупого монотонного стука капель по жестяному
карнизу и этого особенного реденького полусвета, лениво сочившегося в
квартиру с потемневшего, набрякшего влагой неба. Когда просыпаешься в такое
утро, рука сама собой начинает шарить в изголовье кровати, нащупывая
сигареты и спички, а вылезти из кровати труднее, чем совершить ночной прыжок
с парашютом на невидимый в кромешной темноте лес. В такое утро только и
остается, что поставить пепельницу на грудь поверх одеяла и лежать, лениво
пуская дым в потолок и мечтая о солнечных днях, в то время как разум тщетно
пытается вставить слово, в сотый раз твердя о том, что курить натощак не
просто вредно, а очень вредно. Это происходит потому, решил Илларион, что
такая вот погода в середине лета не имеет ничего общего с разумным порядком
вещей. Вот потому-то разум и бессилен перед слепыми силами природы... В
самом деле, что же это такое? Наказание какое-то, честное слово. Кара божья.
Семь чаш гнева и семь казней египетских. Льет и льет, и ни конца этому, ни
края.
Тут он понял, что попросту тянет время, и, рывком отшвырнув одеяло, одним
движением выпрыгнул из постели. Настроение сразу заметно улучшилось.
- То ли еще будет, - громко пообещал он неизвестно кому и стал одеваться.
По лестнице Забродов, как обычно, спустился бегом. Дождь, словно
смирившись перед лицом его решимости, поутих, и теперь в воздухе висела
какая-то неопределенная морось, обещавшая, впрочем, вскорости опять плавно
перейти в полновесный ливень.
Разбрызгивая ботинками лужи, Илларион пробежал мимо сиротливо стоявшего
на своем обычном месте "лендровера" и нырнул в жерло арки. Здесь он
разминулся с каким-то тщедушным гуманоидом, чья неровная походка сильно
напоминала неуправляемый дрейф без руля и ветрил. Этот несущийся по воле
ветра и волн зачарованный странник заметно кренился вправо - пластиковый
пакет в его правой руке явно мешал мужичонке сохранять равновесие, вкупе с
земным тяготением норовя уложить бедолагу боком на асфальт. Похоже,
мужичонка плохо представлял, где находится, куда и зачем идет. Дождевая вода
беспрепятственно стекала с голой желтоватой плеши на небритую физиономию и
дальше, за поднятый воротник вытертой дерматиновой курточки образца
семидесятых годов.
Гуманоид курил, пряча сигарету от дождя в синем от наколок кулаке.
Пробегая мимо, Илларион с удивлением уловил аромат вирджинского табака и
явно диссонирующий с ним здоровый дух самогонного перегара.
При виде полоумного бегуна в камуфляже мужичонка не проявил никаких
эмоций - просто скользнул по фигуре Забродова пустым взглядом мутных,
розовых с перепоя глаз и кособоко ввинтился во двор. Илларион же, мысленно
пожав плечами, продолжал пробежку.
Он был далек от того, чтобы осуждать этого мужичонку с его явно
аморальным образом жизни и стопроцентно сомнительными источниками дохода.
Все мы пришли на эту землю не просто так, каждый играет свою маленькую
партию в большом оркестре.
И, быть может, без кривой извилистой дорожки, протоптанной заплетающимися
ногами этого вот гуманоида, развалится, не сложится какой-то большой и очень
важный, невиданной красоты и сложности узор.
По случаю выходного дня людей в сквере было мало. Даже пенсионеры,
выгуливающие собак, встречались редко - каждый стремился побыстрее попасть
домой, с трудом дождавшись, когда же его питомец наконец сделает все свои
дела.
Время для прогулок и впрямь было не самое лучшее.
Тем сильнее удивился Илларион, когда увидел у фонтана одинокую женскую
фигуру. Она стояла, как-то странно понурившись, с непокрытой головой, и
слипшиеся от дождя пряди пепельных волос в беспорядке падали на высокий
чистый лоб. Илларион довольно часто встречал ее здесь: обычно она гуляла с
детьми, иногда к ним присоединялся мужчина - по всей видимости, муж.
"Красивая женщина", - привычно подумал Забродов.
Но сегодня с ней явно было что-то не так. Она неподвижно стояла, не
замечая дождя, который опять усилился, прогоняя из сквера последних
собачников. Судя по тому, что ее матерчатый плащ промок до нитки, она
провела на этом месте довольно много времени. Лицо ее было пустым и белым,
как у манекена в витрине, и по нему одна за другой сбегали капли. Илларион
почему-то засомневался, что капли эти - дождь.
Его так и подмывало подойти и спросить, не может ли он чем-нибудь помочь.
Приставать на улице к замужней женщине, да еще вдобавок и сильно чем-то
расстроенной, было неловко, но Илларион рассудил, что так он, может быть,
хоть немного отвлечет ее от невеселых мыслей, и уже открыл было рот, но тут
до него вдруг дошло, кто она такая.
Он вспомнил вчерашний разговор с домработницей. Скорее всего, это и есть
та самая женщина, у которой на днях пропали муж и дочь. И, если верить Вере
Гавриловне, произошло это, похоже, именно здесь, в скверике у фонтана. Может
быть, это и не она, но уж очень все совпадает.
Настроение у Иллариона сразу испортилось. Понятно, когда на войне
погибают солдаты. Приятного в этом мало, но они, по крайней мере, знают, за
что умирают.
Во всяком случае, это их работа, они дали присягу и держат в руках оружие
- причем это не водяные пистолеты и деревянные сабельки. А за что убили мужа
этой женщины? Ладно, ладно, пускай - у мужчины могли быть враги. Кто это
сказал, что о человеке следует судить по его врагам? В общем, тут все
понятно, хотя тоже очень и очень паршиво. Но как быть с трехлетней девочкой?
Кому она помешала?
Ведь убийца должен был понимать, что она даже опознать его не сможет.
Маньяк?
Илларион так и не решился подойти к неподвижно стоящей у фонтана женщине.
Он даже решил сегодня изменить маршрут пробежки - несмотря на отсутствие
комплексов, он и подумать не мог о том, чтобы прыгать вокруг этой одинокой
потерянной фигуры, боксируя с невидимым противником.
"И, главное, ведь ничем же не поможешь, - думал он, механически нанося и
отражая удары, со всех сторон обрабатывая воображаемого противника. - Если
бы эта сволочь попала ко мне в руки, тогда... тогда да. А так... И Мещеряков
куда-то провалился - ни слуху ни духу. Что-то скис мой полковник. Не
понравилось мне, как он со мной в последний раз разговаривал. Неужели
испугался? И Петр мой Владимирович, он же Дмитрий Антонович, признаков жизни
не подает. Хотя должен бы - непохоже, чтобы он просто так взял да и оставил
бы меня в покое. И Алехин...
Черт, что-то уж очень много всего сразу на меня свалилось. Как
сговорились все, ей-богу".
В самом мрачном расположении духа он закончил свои упражнения и побежал
обратно. Светловолосая женщина все еще стояла у фонтана. Илларион пробежал
мимо, старательно отводя глаза.
Когда он перебегал дорогу, направляясь к своему дому, его окликнул
знакомый голос:
- Эй, блаженный! Забродов, стой! Обернувшись на голос, Илларион увидел
стоявшую поодаль черную "волгу". Из открытой дверцы выглядывал Мещеряков.
- А, полковник! - приветствовал его Илларион. - Легок на помине. А я-то
думаю, куда это мой полковник подевался? То ли занят он, то ли просто
осторожничает...
- Дурак ты, Забродов. Ты почему на звонки не отвечаешь?
- На какие еще звонки?
- Я тебе весь вчерашний день названивал - и ни ответа, ни привета. Сиди и
думай: бродишь ты где-нибудь по своему обыкновению или тебя уже шлепнули
втихаря.
- Все под Богом ходим, - смиренно ответил Илларион.
- Святоша... Ты почему трубку не берешь?
- Погоди, что ты привязался. Какую трубку?
- Телефонную, какую же еще. Я же говорю, целый день звоню, и никто не
отвечает.
- Я вчера целый день просидел дома. Ты по какому телефону звонил?
- Да по обоим - и по сотовому, и по обыкновенному.
- Интересное кино... Постой, постой... Ну, конечно! Я же оставил сотовый
телефон в машине! Вот ведь угораздило.
- Пусть так. А квартирный?
- Черт его знает, Андрей. Может, испортился? Я вчера к нему не подходил.
- Что ж ты делал целый день?
- Читал. Ты знаешь, у скандинавов есть одно интереснейшее предание...
Он осекся, так как Мещеряков отчаянно замахал на него руками.
- Уволь, уволь, Илларион. Некогда мне твои байки слушать. Меня работа
ждет.
- Ладно, работник. Говори, чего тебе надобно, старче, а то у меня скоро
жабры вырастут при такой погоде.
- Кто ж тебя в такую погоду на улицу гнал? Ничего мне от тебя не надо. Я
просто хотел узнать, как ты.
- Как трогательно. Я что, тяжелобольной?
- Иногда мне кажется, что так оно и есть. Ты понимаешь, во что ты
впутался?
- Я, Андрей, ни во что не впутывался. Меня впутали - это да.
- Будь осторожен, Илларион. Помощь нужна?
- Да пока что нет, но все равно спасибо. Как твое расследование?
Мещеряков выразительно покосился в сторону шофера и незаметно для
последнего постучал себя согнутым пальцем по лбу. Подумав, вздохнул и полез
из машины под дождь.
- Пойдем. Только давай хотя бы в твою подворотню спрячемся, что ли.
Капает ведь.
- Я тебе уже полчаса об этом толкую. Пошли.
Очутившись в арке, Мещеряков достал сигареты и протянул открытую пачку
Забродову.
- Я натощак не... Впрочем, давай. Правила хороши, если их время от
времени нарушаешь. Что-то я сегодня в миноре.
- Погода, - понимающе сказал Мещеряков и дал Иллариону прикурить.
- Да нет, Андрей, погода тут ни при чем. Просто подумалось вдруг, сколько
на свете всякой сволочи. Ты представь, что все, чем живет обычный,
нормальный человек, это тоненькая пленка на поверхности громадного болота.
Вот он живет, любит, на работу ходит, а под ним - трясина, бездна. Не так
шагнул - и по уши в дерьме...
- Опять философствуешь, Илларион.
- Да при чем тут философия? Ты погляди вокруг! Ведь все, что ты видишь, -
всего-навсего картонный фасад, декорация. А за ней - огромное темное
пространство, где кто только не бродит и чего только не творится.
- И что? Ты-то всю жизнь за этим фасадом прожил. По ту сторону декорации.
Хотя, пожалуй, не совсем. На границе света и тьмы, так сказать. Тьфу,
Забродов, заразил ты меня своей мерихлюндией. Что это с тобой?
- Встретил я сегодня одного человека. У нее на днях пропал муж вместе с
трехлетней дочкой.
- Как так пропал? В бега подался, что ли?
- Да нет, просто пропал. Убили, скорее всего.
- Да, печально. Да что ж тут поделаешь, люди каждый день гибнут.
- Да? Вон там, в сквере, у фонтана, стоит женщина. Пойди и расскажи это
ей.
- Да что ты ко мне привязался! Я-то здесь при чем?
- Все мы ни при чем. Ладно, полковник, замнем это дело. Что там у тебя с
Алехиным?
- Полный тупик, Илларион. Все ниточки в этом деле оборваны, все концы
отрублены. ФСБ и милиция землю роют, аж комья во все стороны летят, и
никаких результатов. Что в первый день знали, то и сейчас, с той поправкой,
что все следы, которые еще могли там оставаться, теперь дождем смыло.
Очередной ментовский "глухарь". Мы по своей линии отрабатываем связи
Алехина, но пока тоже безуспешно. Удалось выяснить, что Алехин незадолго до
смерти встречался с генералом Рахлиным, под началом которого служил в Чечне.
- С Рахлиным говорили?
- А как же. Факт разговора он не отрицает. Говорит, что встретились
случайно, разговорились.
- Это уже что-то. И о чем, по словам генерала, был разговор?
- Да ни о чем. О том, как вместе служили, о том, что сейчас в Чечне
делается...
- Стрелки вспоминают минувшие дни... По-моему, Андрей, наврал вам товарищ
генерал-лейтенант .
- Генералы не врут, капитан. Но жизненно важную для следствия информацию
он наверняка скрыл. Хотя фактом смерти Алехина был заметно огорчен.
- Похоже, Андрей, что Алехин выполнял какое-то поручение генерала.
Секретное какое-то поручение, которое тот только ему мог доверить. Может
быть, это как-то связано с нынешней деятельностью Рахлина в Думе?
- Это все домыслы, Илларион. Хотя такая версия тоже отрабатывается. И с
тем же успехом. На мой взгляд, это очень похоже на правду, но фактов у нас
нет, а генерал молчит.
- Может быть, не доверяет?
- Может, и не доверяет. На его месте я бы тоже никому не доверял.
Независимо от того, честный он человек или ворюга, дело ему приходится
иметь с такими акулами, что меня просто в дрожь бросает.
- Жаль Алехина, - сказал Илларион. - Ввязался в битву динозавров, вот и
затоптали. Таково мое мнение. Надо бы этим динозаврам малость шкуру
подпалить.
Ты как считаешь, полковник?
- Я считаю, что тебя сейчас должна больше волновать твоя собственная
шкура.
Сдается мне, что ты как раз сейчас путаешься под ногами у одного из этих
динозавров.
- Ты полагаешь, что дело Алехина и визит Северцева как-то связаны? -
быстро спросил Илларион.
- Не исключено. Мне это раньше не приходило в голову, но теперь... Над
этим стоит подумать.
- Но ведь когда Северцев приходил ко мне, Алехин уже был убит. Пусть
коряво грязно, непрофессионально, но убит. Не мог же Северцев этого не
знать?
- Не мог. Хотя, если капитана убили случайно какие-нибудь посторонние
ханыги - с целью ограбления, например... Да нет чушь собачья. Таких
совпадений не бывает.
- Постой, полковник... Если тут действительно есть какая-то связь, то
есть если допустить ее существование, то получается, что метят они в...
- В Рахлина? Ч-черт, а ведь вполне возможно, что так оно и есть. Если,
конечно, визит Северцева и смерть Алехина как-то связаны. Узнать бы, о чем
генерал говорил с Алехиным... Он, между прочим, недавно заявил на заседании
Думы, что на него готовится покушение, но никаких фамилий не называл.
- Может быть, он использовал Алехина в качестве курьера? Тогда
объясняется и эта его непонятная поездка черт знает куда, и его смерть на
обратном пути.
Причем погиб он в двух шагах от генеральской дачи.
- Вроде бы все логично. Хотя, сам понимаешь, вся эта логика строится на
сплошных гипотезах. Но ты дал мне хороший толчок. Надо бы приглядеть за этим
Северцевым. Темная фигура. И если наши с тобой построения верны, то ты,
Забродов, ходишь по лезвию ножа.
- Не впервой. Займись этим делом вплотную, Андрей. Давай-ка покажем этим
динозаврам, где раки зимуют.
- Оптимист. Ну, будь здоров. Меня ждут мои бумажки, а тебя - твои книги.
Не надоели они тебе еще?
- И не надоедят. Давай, полковник, действуй.
Они распрощались. Мещеряков сел в свою "волгу", и та немедленно
оторвалась от тротуара, в мгновение ока скрывшись за углом. Илларион
неторопливо дошел до своего подъезда. Проходя мимо "лендровера", он
вспомнил, что надо бы забрать оттуда телефон, но ключи от машины остались
наверху. "Потом заберу, - решил Илларион. - Никуда он пока что не денется.
Так даже лучше. Надо посидеть и подумать, а телефон имеет привычку звонить
как раз тогда, когда тебе это меньше всего улыбается".
Поднявшись к себе, Забродов первым делом решил проверить, что случилось с
квартирным телефоном. Подняв трубку, он убедился, что телефон молчит, как
булыжник. Внимательно исследовав розетку и вилку, он не обнаружил никаких
неисправностей и стал последовательно осматривать провод, тянувшийся по
плинтусу и исчезавший в отверстии, просверленном в дверной коробке. Внутри
квартиры все было в порядке, и Забродов, открыв дверь, выглянул на площадку.
Провод был перерезан над самой дверью - не оборван, а именно перерезан.
Илларион решил, что это опять развлекались совершенно одуревшие от
безделья и плохой погоды подростки, хотя раньше за ними такого не водилось.
В свете последних событий перерезанный телефонный провод выглядел довольно
зловеще. "Что ж, - подумал Забродов, - если это все на что способен
гражданин Северцев, то Мещеряков зря беспокоится о моем здоровье". Он
вернулся в квартиру за ножом и изолентой и на скорую руку срастил провода.
И немедленно из квартиры донесся заполошный трезвон. Илларион испытал
сильнейшее искушение одним движением руки привести провод в исходное
состояние, но поборол этот недостойный порыв и мужественно снял трубку. Ему
немедленно пришлось об этом пожалеть, потому что звонил Пигулевский, и голос
у старика был такой, словно, придя на работу, он обнаружил, что и его лавка,
и находившееся в подвале книгохранилище начисто затоплены прорвавшейся
канализацией.
- Илларион... Боже, какой ужас!
- Что случилось, Марат Иванович? Да вы успокойтесь, объясните, в чем
дело.
Трубы прорвало?
- Что? Трубы? Какие трубы? Ах, трубы... Нет, трубы целы.
- Тогда что же?
- Илларион, о боже... Я только что узнал, что Гершкович убит.
- Матвей Исаакович? Не может быть. Тут какая-то ошибка. С чего вы взяли?
Кто вам сказал?
- Я позвонил к нему домой. Мне нужно было узнать... впрочем, это неважно.
Телефон не отвечал, и я на всякий случай пот звонил в магазину хотя было
еще рано. Мне ответил незнакомый мужчина и сказал, что Матвей Исаакович не
может подойти. Он спросил, кто говорит. Вы знаете, я не люблю этого
телефонного хамства, когда, не назвавшись, вас начинают допрашивать. Я ему
прямо об этом сказал. Тогда он сказал, что его фамилия Рябцев, он капитан
милиции. Мне пришлось назвать себя, и тогда он сообщил, что Матвей Исаакович
убит... Это такой ужас, Илларион...
- Тише, тише, успокойтесь. Еще что-нибудь он сказал?
- Нет. Впрочем, да. Сказал, что ведется расследование, и еще что-то
такое... Честно говоря, я был так взволнован, что почти ничего не услышал.
Что-то насчет того, что у них есть подозреваемый... нет, не помню. Это
какой-то кошмар. Как я понял его ограбили.
- Ограбили? Он что, держал в лавке что-то ценное?
- Ничего, кроме книг. Впрочем, откуда мне знать? Вы ведь придете
проститься с ним, Илларион?
- Непременно, Марат Иванович. Вы не расстраивайтесь так...
- А что же мне еще делать, Илларион? Я ведь только и могу, что
расстраиваться.
- Простите, это я, конечно, глупость сморозил. Просто растерялся. Даже не
знаю, что сказать.
- И не надо ничего говорить. Словами его не вернешь. Ах, Матвей
Исаакович, Матвей Исаакович... Пережить сталинские лагеря и вот так
погибнуть... Что это делается на свете, Илларион?
- Не знаю, Марат Иванович.
- Ну до свидания, Илларион. Прости, что испортил тебе день.
- О чем вы... До свидания.
Илларион положил трубку и долго смотрел на телефон, борясь с желанием
разбить ни в чем не повинный аппарат о стену. "Что-то много смертей в
последнее время, - подумал он. - Люди вокруг гибнут, как на войне. А меня ни
тут, ни там ничего не берет. И, как и там, бесит ощущение собственного
бессилия. Не спас, не уберег, не оказался вовремя рядом..." Забродов вдруг
заметил, что, придя с улицы, забыл переобуться и теперь оставляет за собой
грязные следы. Он пошел обратно в прихожую, по дороге рассеянно отметив, что
как-то уж очень сильно наследил. Конечно, он осматривал розетку, провод,
возвращался за ножом, искал изоленту, но все равно, следов было многовато.
И, похоже, не все следы были его.
Он замер на пороге прихожей, лихорадочно пытаясь сообразить, что бы это
могло значить. Дверь была заперта, это он помнил четко. Впрочем, подобрать
ключи - не проблема. Особенно для специалиста. Опять не сменил замки,
дубина, мимоходом обругал он себя. Учат тебя, учат... Очередная кража?
Он осмотрелся. Квартира выглядела нетронутой. Воры обычно не церемонятся,
Северцев? А какого дьявола ему тут могло понадобиться? Компромат искал? Или
хотел убрать человека, который слишком много знает?
Илларион метнулся к столу, в тумбе которого хранился бельгийский
револьвер.
Оружие оказалось на месте. Откинув барабан, Илларион убедился, что
револьвер по-прежнему заряжен. Так. А теперь посмотрим, кто здесь есть...
Он быстро обошел квартиру, держа наготове взведенный револьвер -
церемониться о-киллером, который считает возможным оставлять в квартире
предполагаемой жертвы отпечатки грязных подошв, он не собирался. Но квартира
была пуста. Оставалось осмотреть ванную. Илларион шел туда только для
порядка - надо быть полным идиотом, чтобы прятаться в таком самоочевидном
месте, - и тут постучали в дверь.
- Кто там? - спросил он.
- Телеграмма, - ответил из-за двери мужской голос.
- Придумай что-нибудь поумнее, - посоветовал Илларион. Мужчин-почтальонов
он видел только в кино. - Мистер постмен, - не сдержавшись, добавил он.
- Откройте, милиция.
- С каких это пор милиция разносит телеграммы? - поинтересовался
Илларион, засовывая револьвер за пояс брюк сзади.
- Откройте, или мы выломаем дверь.
- На каком основании?
- У нас ордер на обыск, - сказали за дверью.
"Так, - подумал Илларион. - Вот, значит, что это за следы. Вот суки.
Найти то, что они подбросили, я уже не успею - высадят дверь. Меня заберут,
книги разворуют... Нет, надо открывать".
- С кем я разговариваю?
- Старший группы капитан Рябцев.
- Какой еще группы?
- Ломайте дверь!
- Стоп, капитан. Сейчас я приоткрою дверь. Вы просунете в щель свое
удостоверение и ордер на обыск. Предупреждаю: если, кроме бумаг, в щель
просунется еще что-нибудь, я это что-нибудь просто отломлю.
- Открывайте.
Илларион приоткрыл дверь, и в образовавшуюся щель протиснулось
милицейское удостоверение и ордер: капитан Рябцев явно внял предупреждению и
не желал рисковать своими конечностями. Илларион внимательнейшим образом
изучил оба документа и убедился в том, что они были подлинными. Конечно,
будь в его распоряжении специальная аппаратура или хотя бы слабенький
школьный микроскоп, он сумел бы провести более детальное исследование, но
что-то настойчиво подсказывало ему, что и капитан милиции, и ордер на обыск
настоящие, и подвох следует искать где-то в другом месте.
Илларион отпер дверь, закрытую им сразу же после того, как в щель были
просунуты документы, и впустил милиционеров в квартиру.
Капитан Рябцев прибыл в сопровождении четырех сержантов в обычной
милицейской форме - правда, вооруженных короткоствольными автоматами.
Илларион внутренне усмехнулся: не было ни деловитых оперов в штатском, ни
бочкообразных омоновцев в бронежилетах - ничего из джентльменского набора,
который сопровождает задержание опасного преступника. Забродов сразу
перестал уважать капитана.
За спинами сержантов смущенно жались понятые - мятого вида полузнакомый
мужчина, который все время то надевал, то сдергивал с головы бейсбольную
шапочку, сшитую из камуфляжного материала, и немолодая женщина, в которой
Илларион без труда узнал соседку, жившую этажом ниже.
- Здравствуйте, Ольга Ивановна, - поздоровался Илларион. Женщина
торопливо, едва заметно кивнула и поспешно отвела глаза.
- Ну, капитан, - сказал Илларион, глядя прямо в худое желтоватое лицо
Ряб-цева, самой примечательной деталью которого был длинный и какой-то
извилистый нос, - может быть, теперь вы объясните цель своего визита?
И он первым уселся в свое любимое кресло, чувствуя, как упирается в
поясницу револьвер.
- Приступайте, - сказал сержантам Рябцев, ища глазами, куда бы сесть.
Поскольку с утра пятницы уже прошли целые сутки, в течение которых
Илларион Забродов копался в своей домашней библиотеке, от порядка,
наведенного бесценной Верой Гавриловной, не осталось и следа - книги
громоздились повсюду, в том числе и на сиденье второго кресла.
- С вашего позволения, - сказал капитан, перекладывая книги на стол и
усаживаясь. - Гражданин Забродов, если не ошибаюсь?
- Разумеется, - сказал Илларион. - Или вы рассчитывали застать здесь
кого-то еще?
Капитан принял это не моргнув глазом. А из него мог бы выйти толк, решил
Илларион. Если бы он не был такой продажной шкурой, из него определенно
могло бы получиться что-нибудь стоящее.
- Гражданин Забродов, - продолжал между тем капитан, - вы подозреваетесь
в совершении убийства с целью ограбления.
Ольга Ивановна тихо охнула, а второй понятой снова сдернул с головы свою
кепку.
- Чепуха, капитан, - лениво сказал Илларион, краем глаза наблюдая за
шарившими по углам сержантами.
Сержанты, как и следовало ожидать, не церемонились - вокруг стоял треск и
грохот, из-за которого Иллариону было трудно сосредоточиться на капитане.
Здоровенный детина с лицом, как две капли воды похожим на те, что лежат
обычно на прилавках мясных отделов любого гастронома, когда в продажу
поступают свиные головы, зацепил прикладом автомата любимую вазу Иллариона,
и та, ударившись о паркет, с сухим треском разлетелась вдребезги. Несчастная
Ольга Ивановна вздрогнула, словно ее ударило током.
- Это японская ваза, - вежливо пояснил Илларион Рябцеву, - очень старая.
Одиннадцатый век. Я не в курсе теперешних рыночных цен, но думаю, что
тысячей долларов дело вряд ли ограничится.
Капитан только хмыкнул. Он явно чего-то дожидался, и Илларион полагал,
что знает, чего именно.
- Ну же, капитан, - все тем же непринужденным тоном сказал Забродов, - не
томите. Право, это невежливо как по отношению ко мне, так и к вашим понятым,
которым не терпится узнать, чего ради их сюда притащили.
Рябцев не спеша достал из пачки сигарету и прикурил от одноразовой
зажигалки неприличного розового цвета, - Не валяй дурака, Забродов, - сказав
он, картинно выпуская дым в потолок.
- Нам все известно. Имеются свидетели, которые видели, как ты свернул шею
букинисту Гершковичу.
Понятая Ольга Ивановна снова охнула и закатила глаза, словно намеревалась
потерять сознание. Ее коллега и товарищ по несчастью выронил свою кепку и,
проявив неожиданную галантность, подхватил женщину, не давая упасть.
Илларион разглядывал капитана Рябцева, с безразличным видом пускавшего
дым в потолок, и думал о том, какое впечатление весь этот цирк произвел бы
на него, будь он простым инженером или, скажем, учителем. Словесником,
например. Убойное получилось бы впечатление, решил он. То есть просто
наповал. Ни с того ни с сего вдруг врываются ребята в форме, с автоматами
наперевес, шмонают квартиру и говорят: колись.
И - в морду. Ну, это у нас еще впереди, сначала они найдут, что надо,
отпустят понятых, а потом уж будет разговор. Поговорим, решил он. Ох, как
поговорим. Сержанты - мебель, они, возможно, и не в курсе, чем именно
занимаются. Но ты, капитан... Ты-то точно знаешь, что делаешь. Ох, смотри,
капитан.
- Капитан, - сказал он, - пока понятые здесь, у тебя есть шанс ничего не
найти и благопристойно удалиться туда, откуда пришел. Подумай, капитан.
Потом будет поздно. Нехорошее дело ты затеял. Плохо может кончиться, учти.
Мужик в кепке выпустил Ольгу Ивановну и смотрел во все глаза - впитывал
впечатления. Сержанты двигали мебель, безбожно царапая паркет. Капитан
невозмутимо курил.
- Есть, Сергеич, - донесся из ванной голос одного из сержантов.
- Давай сюда, - приказал капитан и зашарил глазами по столу, ища
пепельницу.
Илларион быстро выдернул пепельницу из-под пухлого тома исландских саг и
поставил ее перед Рябцевым.
- Мерси, - сказал Рябцев.
- Угу, - ответил Илларион, глядя в сторону ванной.
Оттуда появился давешний сержант со свиной физиономией, неся черный
пластиковый пакет со стилизованным изображением Эйфелевой башни. В пакете
угадывалось что-то увесистое, имевшее прямоугольные очертания. Илларион
припомнил, что этот пакет он сегодня уже видел. Именно этот или точно такой
же пакет был в руке встреченного им утром алкаша.
- Это ваше? - спросил Рябцев.
- Нет, - ответил Илларион, - ваше.
- Понятых прошу подойти к столу, - сказал Рябцев, доставая из кейса бланк
протокола.
Сержант водрузил пакет на стол и торжественно извлек на свет божий четыре
потрепанных книги и Тощую пачку денег, перетянутую черной аптекарской
резинкой.
Капитан посмотрел на книги и едва заметно нахмурился. Илларион, проследив
за его взглядом, искренне развеселился: правая рука капитана Рябцева явно не
вполне представляла себе, чем занимается левая. На столе лежали "Два
капитана"
Каверина, изданные в 1949 году, перепечатка "Молота ведьм" восемьдесят
девятого года, очень потрепанный экземпляр Джеральда Даррелла и роскошно
изданный, но тоже знававший лучшие времена "Конек-горбунок". Илларион едва
сдержал улыбку при виде всего этого великолепия, а Рябцев крякнул и полез за
новой сигаретой.
Пока капитан заполнял бланк протокола и давал расписаться понятым,
Илларион хранил молчание. Он тоже закурил и с интересом наблюдал за
развитием событий, гадая, как носатый капитан будет выкручиваться из этой
ситуации.
Наконец понятых отпустили. Гражданин в бейсбольной кепке по дороге к
дверям бережно поддерживал Ольгу Ивановну под руку, приговаривая:
"Осторожно, угол" и "Не споткнитесь, здесь порожек". Когда дверь за ними
закрылась, все четыре сержанта собрались в комнате и привольно расселись кто
где, картинно поигрывая автоматами. Илларион понял, что все они полностью в
курсе, и успокоился: все были свои и можно было не стесняться.
- Ну что, гражданин Забродов, - начал капитан, - колоться будем или как?
- Дурень, - сказал ему Илларион, - кончай эту бодягу. Ты же влип по самое
некуда, тебе бежать надо, спасаться, а не в сыщиков играть. Ты посмотри, что
твои уроды мне подбросили. Да тебя любой следователь прокуратуры засмеет с
такими вещдоками, даже малограмотный. Не умеешь - не берись.
Капитан помолчал, играя желваками.
- Ладно, - сказал он наконец. - Кончай так кончай. Давай так: покойного
ты знал? Знал. Был у него накануне, покупал что-то. Дальше. Профессия твоя
нам известна, а убит покойничек, между прочим, голыми руками - шею ему
свернули, причем одним махом, он даже, наверное, и сообразить не успел, что
ему башку откручивают. Тоже, между прочим, без специальной подготовки не
сделаешь. Алиби у тебя нету - это нам известно. Деньжата из стариковом кассы
у тебя - копейка в копейку его дневная выручка. Он, жидок этот, записи вел
очень, между прочим, кстати. Что там остается - книжки? Книжки, не спорю,
знатные, за такие человека порешить разве что с похмелья можно, да и то,
если в голове две извилины. Так ведь их и поменять можно, как в библиотеке,
понял? Дело техники. И потом, знаешь, сколько на одном моем отделении
"висячек"? Все на тебя повешу, хотя тебе и половины хватит. Ты не
сомневайся, мы их тебе хорошо пришьем, аккуратно - зубами не оторвешь. Ясна
ситуация?
- Дерьмо ты, капитан, - сказал Илларион. - Вешал бы свои "висячки", зачем
же было старика убивать?
- Ты полегче, - обиделся капитан. - Старика твоего никто из моих ребят
пальцем не тронул. Кто его грохнул - теперь до второго пришествия не
дознаешься.
Но всем удобнее считать, что это сделал ты.
- Хорошо, - сказал Илларион, оглядывая комнату. - Ты ведь пришел, чтобы
что-то предложить. Давай, выкладывай.
Капитан сидел в кресле у дальней стены. Рядом с Илларионом, смяв
массивным задом книги, прямо на столе устроился все тот же свинорылый
сержант. Упираясь одной ногой в пол, а другой болтая в воздухе, он нависал
над Забродовым горой потного мяса - видимо, по замыслу это должно было
выводить Иллариона из равновесия. Еще один сержант разместился на
подоконнике. Он безучастно покуривал, время от времени сплевывая в открытое
окно и провожая каждый плевок задумчивым взглядом. Автомат он держал под
мышкой и, насколько мог разглядеть Забродов, тот стоял на предохранителе.
Третий, длинный и худой, настоящая жердь, скучая, подпирал косяк двери,
которая вела в прихожую. На лице его застыла вселенская тоска, и он
периодически чисто рефлекторно начинал ковырять в носу мизинцем. Четвертый
сержант, что-то тихо насвистывая сквозь зубы, изучал содержимое
развороченных книжных полок.
Руки его были едва ли не по локоть засунуты в глубокие карманы галифе.
- Предложить? - переспросил Рябцев, имитируя удивление. - с чего ты взял,
мразь, мокр ушник, что я, капитан милиции, буду тебе что-то предлагать?
Таким, как ты, место на нарах, возле параши! Тамошние пидоры тебе что-нибудь
предложат, не сомневайся!
Сидевший на столе сержант сыто хохотнул. Его воняющий гуталином сапог
мерно раскачивался на уровне груди Иллариона. Илларион молча ждал
продолжения.
- Впрочем, - выдержав паузу, продолжал Рябцев, - есть другой путь. Хоть
ты и законченный уголовник, представляющий опасность для общества, один мой
знакомый просил подойти к твоему делу... э... индивидуально. Петр
Владимирович его зовут, не слыхал?
- Отчего же, - вежливо сказал Илларион, - приходилось.
- Так что у тебя из этой комнаты два пути: или за проволоку, или... Ну,
сам понимаешь, не вчера родился.
- Ошибаешься, Рябцев, - сказал Илларион. - Помнишь, что сказал Ильич? Мы
пойдем другим путем. Точнее, третьим...
Он ухватился за маячащий перед носом сапог и резко дернул, одновременно
ударом тяжелого ботинка выбив из-под сержанта опорную ногу. Сержант в полном
соответствии с законом всемирного тяготения плашмя рухнул на паркет, крепко
приложившись затылком к тумбе стола. Илларион поймал его автомат на лету и
немедленно швырнул его в лицо сержанту, сидевшему на подоконнике, -
открывать автоматный огонь в собственной квартире у него и в мыслях не было.
Тот успел лишь резко податься назад, пытаясь уклониться от летящей прямо в
глаза пятикилограммовой железяки, и вывалился в окно, так и не издав ни
звука. Это уже напоминало водевиль.
Мент, который до этого интересовался содержимым Илларионовой библиотеки,
успел развернуться и выдернуть руки из карманов, но и только - обрушив две
книжные полки, он успокоился в углу.
Шурша расправленными страницами, как крыльями, в сторону стоявшего в
дверях милиционера полетела книга. У Иллариона облилось кровью сердце,
потому что это был драгоценный Брем. События разворачивались слишком быстро
для нетренированной реакции милицейских сержантов, больше привыкших
обрабатывать дубинками пьяных, чем воевать со спецназом. Поэтому подпиравший
косяк жердяй успел лишь вынуть мизинец из носа и отбить рукой летящую книгу,
пока Забродов, перевернув попутно капитана Рябцева вместе с креслом, не
добрался до него.
Все кончилось в считанные секунды. Сержант под столом еще только пытался
сообразить, что с ним произошло, а Илларион уже пошел по второму кругу,
методично "выключая" своих противников. Ситуация была более чем серьезная, в
любой момент в квартире могли раздаться автоматные очереди, и потому
Забродов торопился, работая четко и с наибольшей эффективностью, как на
полигоне, заботясь лишь о том, чтобы не наносить тяжелых увечий и, тем
более, не убивать.
Его немного беспокоила судьба курильщика, так неловко вывалившегося в
окно пятого этажа, но, сказал себе Илларион, на войне как на войне. Они бы
со мной церемониться не стали. Тем более, что, когда он смог наконец
остановиться и перевести дыхание, до его слуха донеслись истошные вопли о
помощи, раздававшиеся откуда-то снизу, но явно не с земли.
Остановился Илларион над капитаном Рябцевым. Три сержанта отдыхали в
разных углах разгромленной квартиры, четвертый голосил за окном, а капитан
лежал на паркете и смотрел снизу вверх взглядом затравленного зверя.
Илларион ботинком придавил руку Рябцева, сжимавшую бесполезный пистолет.
Потом нагнулся и, поочередно разжав вспотевшие пальцы, вынул из ладони
капитана пистолет и отшвырнул его в угол.
- Пистолет достать успел, - похвалил он, - реакция неплохая. Тебе бы у
меня в группе поучиться, может, что-то путное и вышло бы. Впрочем, дураков я
старался выявлять и отчислять сразу, пока они еще не сделались опасными. Так
вот, хоть ты и дурак, но, надеюсь, запомнишь то, что я тебе скажу, - не
попадайся мне больше.
Это гораздо сильнее повредит твоему здоровью, чем многолетнее курение. И
передай своему хозяину, что третий путь есть всегда. Пусть на досуге
перечитает "Приключения барона Мюнхгаузена". Тебе, кстати, тоже усиленно
рекомендую. Там на этот счет все сказано.
С этими словами Илларион склонился над Рябцевым, и капитан быстро и почти
безболезненно уснул.
Забродов огляделся, прикидывая, что к чему. Вынул из ящика стола всю
имевшуюся в доме наличность, подержав в руках, с сожалением положил на место
ножи и, прихватив с крючка в прихожей ключи от машины, вышел из квартиры,
аккуратно прикрыв за собой дверь.
Вырулив из арки, Илларион остановил машину позади милицейского "уазика".
Водитель, задрав голову, стоял на газоне и беспомощно наблюдал за все еще
висевшим на уровне третьего этажа сержантом. Бедолага как-то успел
извернуться и ухватиться за прямоугольный короб из фигурно выгнутой
арматуры, в котором соседка Иллариона по подъезду когда-то держала ящики с
цветами. Короб опасно накренился, да и сержант заметно устал: его вопли
сделались тише, и он больше не дергал ногами, пытаясь найти опору там, где
ее не было.
Илларион ожидал увидеть на месте происшествия толпу, но тротуар был пуст.
Случайные прохожие, бросив быстрый взгляд наверх, поспешно отводили глаза
и торопились по своим делам. Все спешат, подумал Илларион, все торопятся,
никто не желает вмешиваться или хотя бы остановиться и поглазеть. Да и
отношение к милиции теперь другое. Никогда не знаешь, кто перед тобой -
защитник или бандит в мундире.
Он подошел к водителю и, остановившись рядом, сказал:
- Сильные кисти. Но надо прыгать, а то рухнет вместе со всем этим
железом.
Внизу клумба. В худшем случае, сломает ногу.
Бросив на Иллариона дикий взгляд через плечо, водитель кивнул и, сложив
зачем-то ладони рупором, заорал так, словно его товарищ находился не на
третьем этаже, а под самой крышей небоскреба:
- Женя! Прыгай, Женя! Внизу клумба! Прыгай!
Дождавшись, когда он перестанет орать, Илларион тщательно прицелился и
несильно ударил его по шее точно в намеченное место. Подхватив обмякшее
тело, он оттащил его в кабину "уазика", затем немного поколдовал над
автомобильной рацией и уже собрался уходить, когда позади раздался последний
отчаянный вопль и глухой шум. Женя все-таки отважился на прыжок, а может
быть, просто не выдержали уставшие пальцы. Илларион быстро приблизился к
нему и, убедившись, что тот жив и с виду почти не пострадал, коротким
движением руки послал его в отключку.
После этого он сел в машину и поспешно покинул место баталии, не без
оснований полагая, что кто-нибудь из соседей наверняка уже накручивает диск
телефона, пытаясь дозвониться в милицию.
Преодолевая естественное побуждение гнать изо всех сил куда глаза глядят,
Илларион вел машину спокойно, старательно соблюдая все правила и точно
следуя указаниям дорожных знаков: ему вовсе не улыбались сейчас
препирательства с гаишниками. Через несколько минут за ним будет охотиться
вся московская милиция.
Конечно, он может дать себя задержать, он может даже сам явиться в
милицию и поведать там свою не правдоподобную историю. Вполне возможно и
даже весьма вероятно, что в таком случае он будет иметь дело с кем-то, кто
не состоит на жаловании у Северцева, но на разбирательство все равно
потребуется время, а время сейчас работает против него. Кроме того, пока он
будет сидеть в каталажке, дожидаясь того или иного исхода дела, до него
доберутся те, от кого он только что ускользнул. Вечно быть настороже нельзя
- когда-нибудь ему придется уснуть, и тогда...
Он поймал себя на том, что ведет машину в сторону Беговой. Суетишься,
Забродов, сказал он себе, нервничаешь. Куда это ты наладился? Уж не к
Пигулевскому ли?
Старик-антиквар два года назад продал свой "запорожец" и был так утомлен
этой процедурой, что до гаража у него просто не дошли руки. "Буду владеть
недвижимостью, - посмеиваясь, говорил он, - а когда окончательно надоест,
продам". Гараж так и стоял пустой - сдавать его в аренду Марат Иванович не
торопился, не желая связывать себя деловыми отношениями с незнакомыми
людьми.
Он, конечно, не отказал бы Иллариону, попроси тот у него временного
пристанища для своей машины, но...
"Вот именно, - подумал Илларион, - "но". Машину, конечно, необходимо
где-то оставить - этот защитного цвета монстр с укрепленным поверх капота
запасным колесом слишком бросается в глаза, а ориентировка на него будет у
каждого гаишника в самое ближайшее время. Но не у Пигулевского же его
оставлять! И вообще, не у знакомых. Люди Северцева наверняка хорошо изучили
его, Иллариона, ближайшее окружение, а если не изучили, то наверняка изучат.
И уме Пигулевского-то они не пропустят, раз смогли узнать про Гершковича, с
которым Илларион едва успел познакомиться.
Илларион резко свернул в переулок: впереди у обочины стояла милицейская
"волга", и два гаишника проверяли документы у водителя какого-то джипа.
"Началось, - подумал он. - Но, похоже, точного описания машины у них еще
нет.
Видимо, Но, похоже, точного звонила какая-нибудь пенсионерка, слабо
разбирающаяся в марках автомобилей".
Он долго колесил по городу, окольными путями пробираясь к автомобильной
стоянке, где работал охранником его бывший курсант. Добрался он туда без
неприятностей - видимо, охотники в первую очередь блокировали выезды из
города.
Слава Родин был очень рад встрече и моментально отыскал на переполненной
стоянке "резервное" место. Он явно был не прочь поговорить со своим
инструктором, а то и усидеть бутылочку-другую, но Илларион отказался,
сославшись на спешку.
Внимательно посмотрев на него, Родин нахмурился и вдруг спросил:
- Проблемы, капитан? Помощь не требуется?
- Пока не требуется, Слава, но за предложение спасибо. И вот что: ты меня
не видел.
- Ну, это само собой. Если понадоблюсь, вы знаете, где меня найти.
Распрощавшись с охранником, Илларион легким шагом покинул стоянку. Из
кафетерия гастронома он позвонил Мещерякову. Тот снял трубку сразу, словно
дожидался звонка.
- Мещеряков слушает. Кто у телефона?
- Забродов. Здравствуй, полковник.
- Здравия желаю, товарищ генерал.
- Ты что, Мещеряков, белены объелся? Или с самого утра успел в свой сейф
наныряться?
- Никак нет, товарищ генерал. Документы еще не готовы. Работаем.
- У тебя что, в кабинете кто-то сидит?
- Так точно, товарищ генерал. Как только будет готово, я вам перезвоню.
И он положил трубку. Илларион пожал плечами, заказал себе вторую чашку
кофе и пачку сигарет и, положив телефон на столик перед собой, стал ждать
звонка, чередуя глотки с затяжками и продумывая план своих действий.
Мещеряков позвонил минут через сорок и коротко сказал:
- Надо встретиться.
- Надо так надо. Давай так... Илларион объяснил, где его найти.
- Далеко, - сказал Мещеряков.
- Я без машины, - объяснил Илларион. - Кстати, ты не мог бы одолжить
свою?
- Вертолет не нужен?
- Нет, спасибо. Уж очень заметный. И постарайся не привести за собой
"хвост".
- Не учи ученого.
- Так я буду ждать.
- Пока.
Мещеряков явно уже был в курсе всех дел. Иллариона это радовало,
поскольку избавляло от необходимости пересказывать свои приключения и
выслушивать при этом неизбежные матерные комментарии.
Через полчаса перед кафетерием остановилась машина Мещерякова. Полковник
остался в салоне. "Молодец, - подумал Забродов, - сообразил". Однако тут же
выяснилось, что хвалил он полковника рано - только такой кабинетный
разведчик, каким стал в последние годы Мещеряков, мог не заметить красный
"ситроен", скромно припарковавшийся неподалеку. В "ситроене", насколько мог
разглядеть Илларион, сидели двое, причем ни один из них не вышел из машины.
Илларион набрал номер сотового телефона Мещерякова и, когда тот поднял
трубку, сказал:
- Тебя пасут. Сиди спокойно, не дергайся. Красный "ситроен" через две
машины позади тебя. Когда они отвлекутся, объедешь квартал и вернешься сюда,
только не торопясь.
- Чего это они станут отвлекаться?
- Отвлекутся, я что-нибудь придумаю. Ты все понял?
- Я-то понял, а вот ты...
- Ладно, ладно, это потом. Я пошел. Илларион вышел из кафетерия в
торговый зал гастронома и с предельно деловым видом решительно вошел в дверь
с табличкой "Посторонним вход воспрещен". Его никто не остановил, и он
беспрепятственно пересек обширные полутемные подсобные помещения. Коридор
вывел его прямиком на бетонную рампу, к которой подъезжали для разгрузки
продуктовые фургоны. Как он и ожидал, на заднем дворе гастронома уныло
слонялись какие-то потертые ребята, лениво подпиравшие стволы чахлых лип и
стрелявшие друг у друга бычки.
Илларион спрыгнул с рампы и подошел к ним. Это была обычная
великовозрастная шпана, целыми днями отиравшаяся во дворах гастрономов в
ожидании поживы или какой-нибудь "левой" разгрузки, за которую можно было
получить расчет дешевым вином.
- Дело есть, отцы, - сказал Илларион.
- Плати бабки, будет дело, - лениво ответил плечистый, но какой-то
помятый и словно бы опущенный парень лет тридцати, одетый в строгом
соответствии с молодежной модой десятилетней давности.
Со всех сторон начали подтягиваться заинтересованные слушатели,
постепенно беря Иллариона в кольцо.
- Полета зеленых хватит? - спросил Забродов.
- Это смотря за что, - ответил его собеседник.
- Надо с одними ребятами переговорить - там, на улице.
- И много ребят?
- Двое.
- Двое? - парень о чем-то напряженно думал. - Слушай, дядя, - сказал он
наконец, - а может, ты нам просто так деньги отдашь? В долг, а? Пойми,
братуха, трубы горят!
- Нет, - сказал Илларион, - так не получится. Удовольствие только тогда
чего-нибудь стоит, когда оно заработано честным трудом.
- Ты чего, козел, - вылез откуда-то сбоку тощий тип в грязной джинсовой
куртке, - тебе бабок жалко, что ли? Ответь, животное, тебе бабок своих
вонючих жалко?
- Не советую, мужики, - предупредил Илларион. - Вы заработать хотите или
нет? Если хотите, кончайте этот концерт.
Что-то было в его тоне и фигуре, а может быть, и в выражении лица, что
заставило их отступить. Через минуту Илларион уже объяснил, чего он от них
хочет, и его волонтеры двинулись на улицу. Забродов же вернулся в кафетерий
и, заказав еще кофе, удобно устроился у окна.
Красный "ситроен", как и машина Мещерякова, по-прежнему стоял у тротуара.
Вскоре к нему, двигаясь разболтанной вялой походкой, приблизился давешний
мозгляк в джинсовке и о чем-то заговорил с сидевшими в машине, фамильярно
облокотившись на крышу. Видимо, ход разговора его не устроил, потому что
через минуту он изменил позу: снял локоть с крыши, пониже нагнулся к
приоткрытому окошку и стал что-то объяснять, оживленно жестикулируя, причем
далеко не все его жесты были пристойными. Сидевшие в машине мужественно
терпели все это на протяжении добрых трех минут, но в конце концов дверца
открылась и из нее неторопливо вылез крепкий, спортивного вида мужчина
средних лет. Все так же неторопливо он взял надоедливого собеседника за
лацканы куртки и потянул на себя, но тут как из-под земли возникли еще два
аборигена и стали отдирать мужчину от своего товарища.
Водитель, до сих пор пассивно наблюдавший за происходящим, поспешно вылез
из машины и, обежав ее крутом, принял горячее участие в обсуждении спорного
вопроса. От стены гастронома оторвались еще две потертые фигуры, и через
минуту красный "ситроен" уже было трудно разглядеть за спинами митингующих.
Вскоре в этой мини-толпе возникло какое-то сложное внутреннее движение, и
оттуда кто-то вылетел спиной вперед.
Мещеряков плавно тронул машину с места и на малой скорости покинул театр
военных действий. Сидевший у окна кафетерия Илларион закурил сигарету.
Увидев это, недавний его собеседник, вислоплечий здоровяк, подошел к тяжело
топтавшейся у машины куче народа и что-то негромко сказал. Куча рассосалась
в мгновение ока, оставив экипаж машины считать раны. Надо отдать им должное,
отсутствие Мещерякова они заметили почти сразу и немедленно уселись в
машину. Красный "ситроен" взревел мотором и бросился в погоню.
Илларион Забродов вышел во двор гастронома и расплатился со своими
"волонтерами". Намеки на то, что надо бы надбавить, он оставил без внимания
и вернулся на улицу, став на бровку тротуара. Через минуту возле него
остановилась машина Мещерякова, и Илларион, заранее улыбаясь, забрался в
салон. Андрей молча покосился на него и отъехал от тротуара, сразу
перестроившись во второй ряд.
- Ну, - сказал он, - рассказывай, Аника-воин.
- Что же рассказывать, - развел руками Илларион. - Ты, я вижу, и так все
знаешь.
- Знаешь... - передразнил Мещеряков. - Ты зачем ментов повоевал? Книги
какие-то украл...
- Совершенно верно, - подтвердил Илларион, - украл. Только сначала
пришлось убить хозяина книг, а то он с "Коньком-горбунком" расставаться не
хотел. Они мне привет от Северцева передали, Андрей.
Мещеряков опасно "подрезал" троллейбус и болезненно сморщился, когда
сзади загудел мощный клаксон.
- Вот оно что... То-то я смотрю, Сорокин какой-то не такой ко мне явился.
- Это который милицейский полковник?
- Он самый. Пришел узнать, бешеный ты или, может, действуешь по
секретному заданию правительства и лично господина Президента...
Объезжая небольшую выбоину в асфальте, он едва не угодил колесом в
открытый канализационный люк, резко крутанул руль и чуть не врезался в
бордюр.
- Слушай, давай где-нибудь остановимся и спокойно поговорим, - попросил
Илларион. - По-моему, ты волнуешься, а я еще пожить хочу.
- Ты? - задрал брови Мещеряков. - Кто бы мог подумать.
Тем не менее, машину он остановил. Оглядевшись, Илларион с некоторым
удивлением заметил в двух шагах от места их парковки хорошо знакомый ему
уютный ресторанчик, где они любили посидеть с Мещеряковым и Левой Штурминым,
когда тот еще был жив.
- Хорошо ориентируешься на местности, - похвалил он. - Прямо Дерсу Узала.
- А ты думал, - хмыкнул Мещеряков, запирая машину.
Они сели за столик и заказали коньяк.
- Так это Сорокин у тебя сидел, когда я звонил? - спросил Илларион, когда
их заказ появился на столе, а официант ушел.
- Сорокин, Сорокин, - закивал Андрей, пробуя коньяк.
С полковником Сорокиным Иллариону приходилось сталкиваться дважды.
Впервые тот возник на горизонте Забродова, когда расследовалось дело двух
его бывших курсантов, которые по пьяному делу убили омоновца и захватили
микроавтобус с детьми. Вторично они встретились, когда Москву терроризировал
полусумасшедший скульптор Хоботов, получивший в народе прозвище Удав за
неприятную привычку душить людей голыми руками. И вот теперь тот же Сорокин
расследует его, Иллариона Забродова, собственное уголовное дело. С одной
стороны, это было неплохо: Илларион уважал в Сорокине стопроцентного
профессионала - умного, цепкого, никогда не бросающего дело на полпути. С
другой стороны, это было паршиво, и по тем же причинам. Этот, если уж сядет
на хвост, легко не отцепится.
- И что думает наш полковник по поводу этого дела? - поинтересовался
Илларион, тоже попивая коньяк, оказавшийся, кстати, весьма неплохим.
- Полковнику это дело не шибко нравится, - проинформировал Мещеряков. -
По-моему, он в легком обалдении. Тебя он знает и не может понять, как
похищение четырех имеющих практически нулевую стоимость книг и дневной
выручки старика букиниста - не говоря уже об убийстве - соотносится с тем,
что ты из себя представляешь. Он, конечно, далек от того, чтобы с места в
карьер брать в оборот своих ментов, но никак не может понять, почему вместо
группы захвата к тебе на дом поехал какой-то начальник отделения с четырьмя
сержантами. Теперь на бытовые драки омоновцы выезжают, а эти приперлись, как
к теще на блины. Я ему в общих чертах обрисовал ситуацию. Поверил он мне или
нет, не знаю, но к этому капитану...
- Рябцеву, - подсказал Илларион.
- Да, кажется, так. Так вот, полковник к нему обещал повнимательнее
присмотреться. Но, сам понимаешь, не пойман - не вор. Сколько ты ни тверди,
что Рябцев этот - шкура, все равно будет твое слово против его. Одна
надежда, что найдут настоящего убийцу.
- Слабая надежда.
- Отчего же. Утром после убийства свидетели видели около лавки Гершковича
припаркованную машину. Да что свидетели! Как я понял, даже эти обалдуи из
районной прокуратуры, которые осматривали место происшествия, ее видели.
Внимания, естественно, на нее не обратили: мало ли машин на улицах
ночует. Но вот интересная штука: вдруг выяснилось, что вечером ее там никто
не видел.
Вечером не было, в пять утра была, а в восемь уже исчезла, и никто не
заметил, куда. Это, конечно, ерунда, но ты же Сорокина знаешь, он в тылу
ничего не оставляет. Вот его ребята и выяснили, что никому из жильцов
близлежащих домов эта машина не принадлежит и в гости ни к кому на таком
"броневике" не приезжали... Опросили, конечно, не всех, но это не так важно.
Сам знаешь, соседи всегда в курсе, у кого что в холодильнике и тем более,
кто на чем ездит.
- Оперативно работают, - похвалил милицию Илларион. - Постой, ты сказал
"броневик"?
- Ну, знаешь, так в народе первую модель "москвича" называют-такой
носатый, с фарами по бокам.
- Зеленый, - сказал Илларион упавшим голосом.
- Зеленый, - подтвердил Мещеряков. - Ты что-то знаешь?
- Может, да, а может, нет. Проверить надо. Так ты мне дашь машину?
- Я-то надеялся, что ты про это забудешь...
- Жалко, полковник?
- Конечно, жалко. Знаю я тебя.
- Ну, езжу я, пожалуй, все-таки получше, чем ты.
- Не спорю. Но где? Для тебя же что дорога, что поле, что стена - все
едино.
- Не хнычь. В следующий раз замочу ювелира и куплю тебе "кадиллак".
- Идиот.
- Бронированный. Я имею в виду "кадиллак". Дашь машину?
- Свою не дам, тем более, что за мной благодаря тебе теперь тоже следят.
Бери машину жены, она все равно на курорт укатила молодым бездельникам
мозги крутить. Из гаража я ее уже выгнал, подойдешь и возьмешь. Вот ключи. И
учти: помнешь машину, ремонт за твой счет.
- Это если я жив буду.
- Ты-то? Думаю, будешь. А нет, так жена тебя из-под земли достанет, а я
ей помогу. Выкопаем мы тебя и спросим...
- Тихо, полковник, - сказал вдруг Илларион. - Спасибо тебе за машину, а
теперь вставай и иди.
- Ты чего? Обиделся, что ли?
- Я на тебя, друг Андрюша, сроду не обижался. Просто "хвост" твой тебя
наконец нашел. Не надо, чтоб они нас вместе видели.
Мещеряков выглянул в окно и увидел красный "ситроен", возле которого
стоял все тот же спортивного вида здоровяк и вовсю вертел головой, ища
кого-то.
- Видишь, люди волнуются, - сказал Илларион. - Давай, иди. Удачи тебе.
- Мне-то что. Тебе она нужнее.
- Ну, мы с ней друзья до гроба, - сказал Илларион.
В то самое время, когда посланные полковником Сорокиным оперативники
заканчивали опрос жильцов прилегающих к букинистической лавке Гершковича
домов, а Илларион Забродов внимательно изучал просунутое в щель служебное
удостоверение капитана Рябцева, Василий Дубовец, печально известный
населению пяти окрестных деревень под кличкой Васька Дуб, со стоном открыл
глаза.
Это был мучительный процесс, и Ваське так и не удалось довести его до
конца - левый глаз почему-то ни в какую не желал открываться. С трудом
поднеся к нему дрожащую руку, Дубовец нащупал большую опухоль, отозвавшуюся
на прикосновение тупой ноющей болью. "Это мне кто-то с правой засветил, - со
знанием дела решил он. - Вот суки".
Вечер тонул в тумане, из которого, хорошенько порывшись в памяти, Васька
смог выудить только видение чьего-то некрашеного штакетника, от которого он
с пьяным упорством пытался отодрать планку. Помнится, по ту сторону
штакетника хрипло надрывался невидимый в темноте кобель, а со всех концов
деревни ему вторили коллеги и соплеменники. Чей это был штакетник и кого он
собирался приласкать планкой, Васька, как ни пытался, вспомнить не мог.
Похмелье было чудовищным - впрочем, не хуже, чем вчера, позавчера или
неделю назад. Васька хотел было снова заснуть, но вдруг ощутил настоятельную
необходимость выйти во двор по малой нужде. Некоторое время он размышлял,
что лучше: попытаться сейчас встать или сделать дело прямо так, не вставая.
Получалось, что вставать все-таки надо - Васька не хотел подмачивать свою
мужскую репутацию.
Медленно приподняв голову, он ощутил, что наша планета, чтоб ей пусто
было, все-таки вертится, причем почему-то сразу во все стороны. Он тряхнул
головой.
Стало очень больно, но вращение замедлилось, и он кое-как, придерживаясь
за спинку кровати, сумел встать.
Кровать вроде бы была его. Несколько мучительных минут ушло на то, чтобы
разыскать сапоги, которые обнаружились почему-то у него на ногах - грязные
до самого верха, с налипшей на подошвы уже засохшей глиной и, кажется - ну
да, блин, точно! - навозом. Некоторое время он тупо смотрел на них, тяжело
ворочая в голове мысли о том, что Верка, стерва, совсем от рук отбилась, не
могла разуть уставшего после работы мужа, так в говняных сапогах и оставила,
шалава. Потом природа во весь голос заявила о себе, и Васька, на ходу
лихорадочно ковыряясь в ширинке, заспешил на улицу, по дороге с грохотом
опрокинув стоявшие на лавке в сенях пустые ведра. Хрипло выматерившись, он
выбрался на крыльцо, повернулся спиной к улице и долго стоял, привалившись
плечом к столбику крыльца, обильно поливая начавший уже желтеть от
ежеутреннего употребления куст сирени.
Вернувшись в дом, Васька Дуб, шатаясь, остановился посреди комнаты,
прислушиваясь к разнообразным ощущениям, переполнявшим организм. Ощущения
были еще те. Голова, само собой, трещала по всем швам, в глазах плыло и
двоилось.
Вдобавок ко всему он чувствовал, что у него разбито колено, а кисть
правой руки опухла, став похожей на надутую резиновую перчатку. И это все,
не считая подбитого глаза.
Но главные мучения доставляла, конечно, голова. Нужно было срочно что-то
предпринимать, вот только что именно, Васька не знал.
- Верка! - хрипло пискнул он не своим голосом и, прокашлявшись, повторил:
- Верка!
Никто не отозвался, только разбуженный хозяйским голосом кот Моряк
прилетел, задравши хвост, и хрипло завопил, требуя кормежки.
- Мышей лови, падла, - посоветовал коту Васька, но тот заткнулся только
после того, как схлопотал сапогом по ребрам. Жены, конечно, дома не было. Об
этом можно было догадаться сразу, не надрывая горло, - шалава опять сбежала
ночевать к теще. То есть это она говорит, что к теще, а поди проверь.
- Делать мне больше нехрена, - сообщил Васька Моряку, который зализывал
ушибленный бок, осторожно кося на хозяина желтым недоверчивым глазом. - Ты
не знаешь, у нас водяры не осталось?
Моряк дернул хвостом и куда-то удалился с гордым и независимым видом,
скорее всего, опять в соседний курятник - душить цыплят.
Васька пошарил по углам, ища заначку, но только весь обвешался пыльной
паутиной. На столе обнаружилась банка из-под огурцов, до половины
наполненная мутным рассолом, и он пил из нее, пока в рот не полез укроп
пополам со смородиновым листом и прочий хрен. Ему немного полегчало, и
Васька вспомнил, что еще не заглядывал под печку. Вообще-то, водке под
печкой быть не полагалось, но чего не учудишь с пьяных глаз?
Он заметил Митяя, только когда споткнулся о его ногу. Сначала он тупо
уставился на эту ногу в рабочем кирзовом башмаке, гадая, откуда здесь могла
взяться какая-то нога, когда обе его, Васькины, ноги при нем, и лишь потом
заметил прикрепленного к этой ноге Митяя. Друг Митяй лежал уткнувшись мордой
в просыпавшуюся из печки золу, и не подавал признаков жизни.
- Во, блин, - сказал Васька. - Неуж-то я по пьяни Митяя замочил?
Честно говоря, он давно подозревал, что когда-нибудь этим кончится. И сам
подозревал, и Верка предупреждала. Она и накаркала, шалава, решил Дуб и уже
начал прикидывать, что ему взять с собой в бега и в какую сторону податься,
когда Митяй вдруг нечленораздельно замычал и подтянул под себя ту самую
ногу, о которую споткнулся Васька.
- С-с-сука, - дрожащим голосом выдохнул Васька и принялся трясти
собутыльника, пытаясь привести его в чувство.
С Митяем они сошлись давно и были, что называется, два сапога пара:
вместе пили, вместе приворовывали на складе, где Митяй занимал почетную
должность грузчика и ночного сторожа, вместе портили девок, когда были
помоложе и еще представляли для последних какой-то интерес, вместе же
судились по хулиганке и, отсидев свое, вернулись в родной колхоз с разницей
в полгода - Дубу дали больше, да он и не спорил: какая, блин, разница... Они
так сдружились, что шалава Верка иногда кричала ему, когда была надежда на
то, что он ее еще слышит: "На Митяе своем женись и живи с ним, и с...сь с
ним, алкоголик!". А какой-то умник из подрастающего поколения написал мелом
на доске объявлений перед клубом: "Дуб с Митяем - раздолбай". Они тогда
провели целое следствие, но так и не узнали имени автора. А жаль, они бы ему
расписали задницу, да так, что потом не отмоешь: талантливый Митяй, загорая
на зоне, освоил азы сложного и популярного в народе искусства татуировки,
так что надпись могла получиться на славу.
То, что друг Митяй оказался все-таки жив, радовало несмотря на то, что
он-то как раз подмочил свою мужскую репутацию, о чем свидетельствовало
большое мокрое пятно, расплывшееся по грязным доскам пола.
- Э, Митяй, - снова начиная трясти друга, хрипел Васька, - вставай, весь
пол обос...л, захлебнешься!
Немного позже они сидели во дворе, щурясь на серенький свет непогожего
утра. Рядом, разложенные на поленнице, подсыхали Митяевы штаны, уже начавшие
издавать характерный запах. Денег не было.
- Слышь, Митяй, - подал голос Дуб, - а давай бизнес сделаем.
- Какой такой бизнес? - не понял Митяй. - Ты че, в петухи подался?
- Темный ты, Митяй, - не обиделся Дуб. - Бизнес - это когда толкнул
чего-нибудь, а бабки на карман.
- А чего толкать-то будем? Моряка твоего, что ли?
- Не. Мы рыбы наловим и Людке, продавщице, толкнем. И ей навар, и нам на
опохмелку.
- Какая рыба, - простонал Митяй, придерживая обеими руками голову. -
Смотри, чтоб рыба тебя не поймала. Ты как хочешь, а я сейчас удочку не
подниму.
- Какая, на хрен, удочка! Мы ее того... ну, ты в курсе.
- Это гранатой твоей, что ли? В нашем пруду? Ты че, блин, по зоне
соскучился?
- На Белое поедем, - не сдавался Дуб. - Там место глухое, ни одна б... не
услышит, и рыбы прорва, хоть ж... ешь.
- Далеко же! - взмолился Митяй. - Двадцать верст в один конец!
- За полчаса доедем, - кивнул Дуб в сторону сиротливо торчавшего посреди
двора "Днепра". Митяй заметил, что переднее сиденье уже успела обгадить
какая-то предприимчивая курица. - Полчаса на озере, полчаса обратно, всего
будет полтора.
И сразу к Людке за пол-литрой. Ты прикинь: полтора часа, и ты в порядке.
А так ведь целый день промаемся.
- Может, Сидоровна нальет? - с надеждой предположил Митяй.
- Ага, - сказал Дуб, - нальет. Беги, разевай хлебало. Кто ее позавчера
перед магазином за вымя хватал, молочка просил?
- Кто? - с интересом спросил Митяй, дивясь, как это он пропустил такой
цирк и в то же время терзаясь смутными подозрениями. Подозре1й1я немедленно
подтвердились.
- Во дает, блин! - восхитился Дуб. - Я думал, ты помнишь. Я ж тебе,
козлу, говорил: не жри ты этот денатурат, на кой хрен он тебе сдался...
- Я, что ли?..
- А то кто! Я думал, пришибет она тебя, насилу отобрал.
- Да, - опечалился Митяй. - Не нальет. Надо ехать, блин. У тебя штанов
лишних нету?
Через полчаса, громко тарахтя ржавым глушителем, старый "днепр" с
коляской лихо выскочил на верхушку поросшего соснами бугра, при этом едва не
перевернувшись! Дубовец резко затормозил, и Митяй, судорожно цеплявшийся за
него всю дорогу, со всего размаха воткнулся носом в спину приятеля.
- Да полегче ты, гондон одноглазый!
- Ты, кстати, не помнишь, кто мне вчера в глаз запузырил? Хорошо
запузырил, гад, не видать ни хрена...
- Ты бы в зеркало на себя посмотрел. Вылитый Кутузов после Куликовской
битвы.
- После Бородинской, тундра. В Бородинской битве ему глаз выбили.
- А кто выбил? - спросил Митяй, впечатленный глубокими познаниями
ко-реша.
- Да хрен его знает. Немцы какие-нибудь. Псы-рыцари.
- Значит, и тебе тоже - псы-рыцари! - заржал немного отошедший на свежем
встречном ветерке Митяй.
Внизу тот же ветерок легко морщил гладь озера, поднимая микроскопическую
волну. Друзья извлекли из коляски заблаговременно надутую камеру от заднего
колеса трактора и обломок доски, прихваченный запасливым Митяем в качестве
весла. Следом они достали два больших прозрачных мешка, в которых когда-то
хранились минеральные удобрения, и какой-то небольшой, но увесистый предмет,
старательно завернутый в мешковину.
- Ну че, прям сразу и рванем? - спросил Митяй, наблюдая за тем, как Дуб
осторожно разворачивает тряпку, постепенно обнажая что-то цилиндрическое.
- Не, - мотнул головой Дуб. - Подождем делегацию из ООН, чтоб, значит,
все по правилам...
Он отбросил тряпку в сторону и взвесил на ладони гранату, примеряясь, как
бы зашвырнуть ее подальше.
- Слышь, Вась, а она взорвется? Старая ведь...
Граната и вправду была старая и больше всего походила на консервную банку
с ручкой, торчащей из торца.
- Старый бух лучше новых двух, - авторитетно заявил Дуб и выдернул чеку.
Упав на обильно посыпанный сухой прошлогодней хвоей и шишками песок, они
смотрели, как граната, кувыркаясь в воздухе, по крутой дуге ушла вверх и
упала в воду метрах в двадцати от берега. Затем озеро извергло из себя
фонтан воды пополам с илом и какими-то темными клочьями. От взрыва заложило
уши, а сверху на головы приятелям посыпались шишки и мелкий мусор.
- А ты говоришь... - снисходительно протянул Дуб, вставая и отряхивая
колени. - Иди, собирай.
Сверху было хорошо видно, как на волнах, поднятых взрывом, белея
животами, во множестве покачивается рыба. Гикая и свистя, окончательно
оживший Митяй бросился к берегу, катя перед собой большой черный бублик
тракторной шины.
Сдернув одолженные Дубом штаны, он погрузился на свое импровизированное
судно и, энергично загребая доской, устремился к середине озера, где, как
ему казалось, рыба была покрупнее. Между коленями он зажимал мешок из-под
удобрений.
Дуб тоже разделся и вошел в воду по грудь, собирая оглушенную рыбу и
брезгливо морщась, когда холодные рыбьи тела касались живота и груди. Мешки
споро наполнялись, и бизнес, похоже, удался на славу. Одной пол-литрой она
от нас не отделается, подумал Митяй о продавщице Людке. Тут, поди, литра на
полтора потянет, если не на все два.
Он взглянул на Митяя, чтобы проверить, как у того идут дела, и увидел,
что его напарник, подваживая доской, тянет из воды что-то непонятное.
Зацепив это что-то рукой, Митяй вгляделся и тут же бросил эту непонятную
хреновину, и не просто бросил, а оттолкнул изо всех сил, словно она его
укусила. Выронив мешок с рыбой, он начал с лихорадочной скоростью и
совершенно бестолково загребать воду доской, отчего волчком закрутился на
месте, но быстро сориентировался и направил камеру к берегу, работая своей
дубиной, как чемпион мира по гребле на каноэ.
- Эй, мудила, рыбу потерял! - закричал ему удивленный Дуб, но осекся,
разглядев лицо приятеля.
Лица, как такового, не было. Вместо него на Дуба глянуло бледное пятно,
на котором только и можно было разобрать, что глаза, вытаращенные так, что,
казалось, они вот-вот выскочат из орбит и двумя пулями полетят прямо в него,
Дуба, да перекошенный от ужаса рот, который, похоже, пытался и не мог что-то
выкрикнуть. Это было так жутко, что Дуб, не успев даже сообразить, что к
чему, круто развернулся и ринулся к берегу, с брезгливым ужасом отпихивая в
сторону попадавшуюся по пути дохлую рыбу. Однако, когда воды стало по колено
и угроза, исходившая из темных глубин озера, теоретически миновала, он
остановился и немного пришел в себя. У него мелькнула мысль, что на Митяя
напало какое-нибудь водяное чудо-юдо или, по крайней мере, сом, но Митяй уже
был тут как тут и, не говоря ни слова, метнулся мимо Дуба к берегу.
Дуб, которому все это надоело и было до смерти жаль потерянной рыбы - он
все еще видел медленно дрейфовавший посреди озера полузатопленный мешок, -
поймал Митяя за холодную скользкую руку, рывком развернул его к себе и
заорал прямо в перекошенную белую физиономию:
- Да опомнись ты, урод! Что там такое?
Митяй несколько раз судорожно хватанул ртом воздух, совсем как вытащенная
из воды рыба, потом глаза его немного прояснились, и он заголосил, срываясь
временами на совершенно неприличный бабий визг: | - Мертвяк. Там мертвяк в
целлофане! Линяем отсюда. | - П... в целлофане! Ты что, на белого коня сел?
Какой мертвяк?
- А я у него фамилию не спрашивал, - постепенно приходя в себя, но все
еще конвульсивно вздрагивая, сказал Митяй. - Охота тебе, так сплавай,
спроси. Вроде мужик. Я на него как глянул, думал, тут мне и конец. Синий
весь, раздутый...
Слушай, Дуб, а может, это мы его... гранатой?
- А в целлофан он сам завернулся? Так там точно жмурик?
- Век воли не видать.
- Твоя правда, Митяй. Хрен с ним, с мешком. Рвем когти.
Егерь местного лесничества Иннокентий Андреевич Лопатин, в обиходе
именуемый не иначе, как дядя Кеша или просто Кеша, обходя свой участок,
услышал приглушенный расстоянием и стволами деревьев взрыв. Поначалу он
решил, что это начинается гроза, но небо, хоть и было пасмурным, на грозовое
никак не походило.
Он пожал плечами и продолжил было свой обход, но тут до него дошло, что
звук, похоже, был со стороны Белого озера, а коли так, то наверняка кто-то
там баловался со взрывчаткой.
Дядя Кеша был егерем старой закваски, и хоть ангелом себя назвать не мог,
баловство такого рода не любил и баловников таких ущучивал со всей
строгостью.
Одно дело спустить налево несколько стволов, которым все равно уже давно
пора на дрова, а деньжата вместо государственного кармана положить в
собственный - кто в наше время без греха! Другое же дело - губить тварь
живую смеха ради, из-за пьяного куража. Или вот как сейчас - шарахнули,
наверное, в реку килограмм-другой взрывчатки, потом соберут то, что
покрупнее, и поминай как звали. А озеро - оно озеро и есть. Не море и даже
не река. И не Байкал какой-нибудь, между прочим. Маленькое оно, Белое озеро.
Когда-то в нем снова рыба разведется?
Так что дядя Кеша, хоть и трудновато ему было на старости лет, бегом
кинулся туда, где оставил свой "Урал". Мотоцикл тоже был не первой
молодости, но завелся с пол-оборота, словно разделял он дяди Кешины чувства
и готов был всячески содействовать...
Прибыв на Белое озеро, дядя Кеша браконьеров на месте преступления,
конечно, уже не застал, хотя и очень на это рассчитывал. Было это странно,
поскольку с момента взрыва прошло минут двадцать и никак не больше. На
песчаной косе, отделявшей озеро от дороги, старый егерь без труда обнаружил
следы мотоцикла с коляской, отпечатки босых и обутых ног, пару оброненных
плотвичек и, что было уже совсем странно, потерянный, как видно в большой
спешке, корявый, весь в засохшей грязи, кирзовый рабочий ботинок без
шнурков.
В учиненном безобразии местный старожил дядя Кеша немедленно заподозрил
закадычных дружков-алкоголиков из деревни Бор - Ваську Дубовца и его
приятеля Митяя Лаптева. О том, что браконьеры были не из приезжих,
красноречиво свидетельствовал обнаруженный дядей Кешей башмак. У Дубовца был
мотоцикл, каким-то чудом еще не пропитый и даже сохранивший способность
передвигаться без посторонней помощи. Кроме того, Дубовец часто хвастался по
пьяной лавочке якобы припрятанной где-то гранатой, угрожая взорвать
сельсовет. Правда, участковый сержант Комаров, сколько ни тряс Ваську,
гранаты этой так и не нашел, и решено тогда было, что Дубовец просто
куражится. Теперь же выходило, что граната все-таки была.
Вспомнив про Комарова, дядя Кеша припомнил кое-что еще, а именно пришла
ему на ум рация, все это время мирно пролежавшая на сиденье в коляске
мотоцикла. К этому нововведению дядя Кеша еще не вполне привык, так что в
суматохе забыл про него напрочь. Обругав себя старым пнем, он откинул полог
коляски и, взявши рацию, вызвал Комарова.
Пока дядя Кеша ждал ответа, ему на ум пришло, что он здорово рисковал,
примчавшись сюда один. Народ нынче пошел злой, а уж Дуб с Митяем, да еще с
похмелья... Вот утопили бы в озере старого дурака, сказал себе дядя Кеша - и
всего делов. Ищи потом ветра в поле.
Комаров откликнулся почти сразу, и дядя Кеша изложил ему суть дела,
попросив заодно позвонить в рыбнадзор. Комаров позвонить обещал и сказал,
что выезжает и чтобы дядя Кеша, как он выразился, "не трогал улики". С тем
он и отключился, а дядя Кеша, чтобы убить время и вообще не слоняться без
дела, неторопливо спустился с откоса на берег и стал на глаз прикидывать
нанесенный Дубом и Митяем ущерб - в том, что это были они, старик почти не
сомневался.
Перед тем как уйти от мотоцикла, он повесил через плечо рацию на тонком
кожаном ремешке да прихватил на всякий случай старенькую свою "тулку"
двенадцатого калибра вместе с патронташем: без нее он ощущал себя как бы не
совсем одетым.
Берег был уже белым от прибитой волной дохлой рыбы, и еще больше плавало
в воде. Некоторые рыбины уже начали слабо шевелить хвостами, и дядя Кеша
порадовался - эти, может быть, еще отойдут. Пройдя берегом метров пятьдесят,
он натолкнулся на брошенную добычу - мешок из-под удобрений сел на мель в
полуметре от берега, вывалив в воду половину своего содержимого. Тут дядя
Кеша ненадолго задумался. Ну ладно, потеряли в спешке ботинок, это еще
понять можно, но это?
Что ж тут такое приключилось, что браконьеры рыбу бросили? Может, класть
уже некуда было?
Ответ на этот вопрос маячил неподалеку, зацепившись за полузатопленный
куст - из-за обильных и непрерывных дождей вода в озере сильно поднялась,
захватив уже добрых два метра береговой полосы. Поначалу дядя Кеша решил,
что это еще один мешок с рыбой. Да это и был мешок, но вот внутри оказалась
совсем не рыба.
Слава богу, на сердце дядя Кеша никогда не жаловался, не то лежать бы ему
на берегу рядом с глушеной рыбой и с этим незнакомым, упакованным в
полиэтилен мужиком, это уж как пить дать. Теперь-то он понял, почему сломя
голову бежали Митяй с Дубовцом. Дядя Кеша представил себе как они плескались
в озере, собирая рыбу, и вдруг наткнулись на это... Его передернуло. Так
ведь и помереть можно.
Тут, на дяди Кешино счастье, прикатил на своем ободранном "козле" Комаров
вместе с инспектором рыбнадзора и с ходу приступил к осмотру места
происшествия.
И так он деловито все осматривал, что дядя Кеша опечалился было - что же
это за молодежь такая подросла, но тут как раз сержант вдруг бросил все свои
дела, отбежал в сторонку, и там его тихонечко вырвало под кустик, так что
старый егерь малость успокоился: человек как человек, не робот в погонах.
Комаров же, утерев рот, перестал заниматься ерундой и вызвал по рации
подмогу.
После этого он осмотр свой возобновлять не стал - он и поначалу-то,
наверное, изображал из себя сыщика только с перепугу, - а сели они втроем на
песочек и стали ждать. Выпить дяде Кеше по этому случаю хотелось неимоверно,
да и Комаров с рыбнадзоровцем, похоже, были не против. И чуть было они не
отправили Комарова в магазин, но тот вдруг спохватился - приедут же,
наверное, из самой Москвы, а они тут все трое вполсвиста.
Так что выпивать не стали, а стали гадать, кто был покойник и почему в
озере оказался.
Рыбнадзоровец доказывал, что это какой-то московский мафиози не поделил
чего-то с дружками, и предлагал посмотреть, нет ли у того на ногах тазика с
цементом. Комаров на это отвечал, что с цементным тазиком мертвец бы нипочем
не всплыл. Он считал убитого чеченцем и указывал на его черные волосы,
которые можно было разглядеть даже с того места где они сидели.
Дяде Кеше слушать это быстро надоело - не любил он переливать из пустого
в порожнее, с самого малолетства не любил, - и пошел он прогуляться по
бережку, махнувши рукою в ответ на комаровское предупреждение насчет того,
чтобы не затаптывать следы. И - вот ведь черт его дернул, не сиделось ему на
месте! - нашелся второй покойник, метрах в ста - ста пятидесяти от первого,
и тоже упакованный, как в городском гастрономе.
Больше уж дядя Кеша по берегу не гулял - сидел тихонько на песочке,
слушал Комарова и рыбнадзоровца и глазел себе по сторонам, избегая, впрочем,
смотреть направо. Чего он там, справа, не видал?
Потом наехала из Москвы целая бригада. Дядя Кеша даже полковника углядел
и тихо, про себя порадовался, что отговорил их Комаров за бутылкой ехать.
Эти по кустам не блевали, а сразу вытащили обе дяди Кешины находки на
бережок, стали их щупать да вертеть - ни дать ни взять, бабка Дарья, когда в
сельмаге хлеб выбирает. Вечно ей, старой, что-нибудь не так... Сняли с дяди
Кеши показания, в протокол записали, все чин чином, потом за Комарова с
рыбнадзоровцем взялись.
Двое надели костюмы резиновые, баллоны за спину прицепили и полезли в
озеро.
Дядю Кешу даже перекосило, как подумал он, что они там, на дне, найти
хотят, и как оно там, на дне, может выглядеть. Воды дядя Кеша, честно
говоря, всю жизнь побаивался, вечно ему там утопленники мерещились, и вот,
поди ж ты, сподобился на старости лет.
А уж когда вылезли эти двое из воды с целлофановым свертком в руках, тут
дядя Кеша совсем загрустил и подался от греха подальше к своему мотоциклу.
Так они и лазили в озеро (дядя Кеша с Комаровым и еще с двумя московскими
успели в Бор смотаться: Людку-продавщицу на продаже левой рыбы за руку
схватили Дуба с Митяем тепленьких взяли за бутылкой водки, оформили, как
положено) - а они все ныряли и ныряли и ни разу, между прочим, с пустыми
руками не вернулись. Комаров потом говорил, что восемнадцать трупов из озера
выудили. Двенадцать мужиков, пять баб и девчоночку лет трех.
Дядя Кеша запил на неделю, а когда неделя прошла, повинился перед
начальством и снова вышел на работу - следить, чтобы в лесу никто не
безобразничал. А Белое озеро он с тех пор обходил стороной, благо было оно
не на его участке.
Взять машину оказалось действительно просто. Белая "шестерка" жены
Мещерякова стояла на обочине неподалеку от ворот гаражного кооператива.
Илларион с хозяйским видом подошел к автомобилю, нащупывая в кармане куртки
ключи. Он так и остался в камуфляже и спортивных ботинках: переодеться было
некогда, а теперь уже и просто не во что и негде, но его это не смущало.
Конечно, человек, одетый в камуфляж, выделяется на фоне городской толпы, но
не так сильно, как это было, скажем, лет десять-пятнадцать назад. Впрочем, в
те времена человек, одетый подобным образом, бросался в глаза даже на
территории большинства воинских частей, не говоря уж о мирном городе и тем
более - столице. Теперь все изменилось. Временами даже кажется, что половина
населения страны - спецназовцы.
Особенно когда садишься в электричку в разгар дачного или грибного
сезона.
Пожалуй, будь на нем бронежилет, и то вряд ли обратили бы внимание. Разве
что кто-нибудь удивился, почему в жилете и без автомата. Да что там!
Москвичей уже и танками не удивишь, не говоря о бронетранспортерах. Конечно,
хорошего в этом мало, но в данном случае подобное положение вещей играло на
руку Иллариону.
Он завел двигатель и бросил взгляд на указатель расхода топлива. Бензина
в баке было больше половины, что избавляло от необходимости искать заправку,
но вот кардан отчетливо постукивал.
"А ты хитрец, полковник, - подумал Илларион. - Решил за мой счет
отремонтировать к приезду супруги ее тележку. Ладно, живы будем - починим".
Он не спеша пробирался запутанным лабиринтом улочек и тупиков, под стук
кардана и мерный, почти неслышный рокот двигателя в который уже раз
проигрывая в мозгу ситуацию. Северцев, конечно, поспешил, выскочив со своим
недвусмысленным предложением. Вполне возможно, что на него сильно давят
откуда-то сверху - тот же генерал Драчев, к примеру. "Никогда он мне не
нравился, этот генерал, и войну он прогадил благополучнейшим образом, -
решил Илларион. - Интересно только, от общей своей бездарности или в силу
каких-то особых причин? И не перечень ли этих самых причин вез Алехин
Рахлину? Очень даже может быть. Тогда вполне понятно, отчего весь этот
гадючник так активно зашевелился. Настолько активно, что наш полковник
Северцев напрочь забыл об осторожности. Теперь у него только два выхода:
заставить меня взяться за предложенное им дело или вывести меня из игры.
Первый выход, конечно, предпочтительнее: и дело будет сделано, и я
повязан намертво, словечка не пророню. Вот он на меня и давит...
Сильно же, однако, давит, - подумал он, - Даже чересчур. Это все равно,
что убеждать ребенка не воровать из буфета сахар, пользуясь при этом
топором. Вот так, без предисловия, взяли и свернули старику шею. Как-то это
чересчур непрофессионально. На что они, интересно знать, рассчитывали? Что я
испугаюсь?
Вряд ли. Кстати, если бы они, скажем, просто припугнули Гершковича,
избили, что ли, я бы еще подумал. Не согласился бы, конечно, но задумался бы
непременно - старик, в конце концов, не виноват, что же он за меня страдает?
Пришлось бы задуматься. А так - прямо противоположный ожидаемому эффект.
Может быть, они так и хотели? Просто какой-то идиот перестарался. Много
ли надо старику? Кости старые, хрупкие, сердце слабое. Ударь чуть посильнее,
и все.
Или все-таки это кто-то еще? Кто-то, кто ездит на зеленом "москвиче"
самой первой модели? Кто-то, кому я как раз накануне дал адрес и телефон
Гершковича? И кто, между прочим, относится к евреям, мягко говоря, с
предубеждением.
А еще этот кто-то - бывший десантник, - вспомнил он. - Само по себе это,
конечно, ни о чем не говорит. Сломать шею можно и споткнувшись, но все
вместе как-то само собой складывается в картинку. Поневоле приходят в голову
разные сценарии. Что-нибудь наподобие этого: "Добрый вечер, я от Иллариона.
У вас есть старые книги? - Да. - Сколько стоит эта? - Столько-то. - А эта? -
Столько-то. - А почему так дорого? - Что же вы хотели, молодой человек? Это
вам не колбаса. - Ах ты, кровопийца, жидовская морда..." Ну и так далее.
Только что же это он машину свою там бросил? Очухался, испугался и убежал
без памяти? Это десантник-то, афганец, кавалер чего-то там, уж не помню,
чего именно - Красной Звезды, что ли? Он, что ли, трупа испугался? Или его
спугнули?
И кто же, интересно, мог его оттуда спугнуть? Убийство, как я понял,
произошло не то ночью, не то поздним вечером, так что случайный посетитель
исключается: старик закрывался в двадцать один ноль-ноль. Из чего, между
прочим, следует, что какой-нибудь незнакомый старику киллер просто так в
лавку попасть не мог - не впустил бы его Гершкович, он был воробей
стреляный. Пришлось бы двери ломать. Говорил Мещеряков что-нибудь про двери
или нет? А Рябцев? Ничего они про дверь не говорили. Была бы сломана -
сказали бы, наверное. Что же получается? Кто мог туда войти после закрытия,
не ломая дверей? Знакомый - раз.
Рябцевские дуболомы в форме - два. Кто еще? Кто-нибудь, представившийся
старику знакомым его знакомого. Мог его Гершкович впустить? Да пожалуй, что
и мог, особенно при наличии заблаговременной телефонной договоренности.
Телефончик Матвея Исааковича я своему десантнику, кстати, тоже дал. Так что
это у нас будет - три.
Что-то много ниточек сходится на этом Быкове, - подумал он. - Хотя
врываться к нему и укладывать мордой в пол, пожалуй, рановато. Все это может
оказаться простым совпадением, помноженным на мой инстинкт самосохранения,
каковой инстинкт настоятельно требует найти убийцу, потому что без этого мне
хана. Я встречал людей, которые утверждали, что совпадений не бывает. И все
они, эти люди, были просто самонадеянные дураки. Все бывает: и совпадения, и
судьба, она же карма... Только в данном случае совпадений как-то уж очень
много. Словно стоит толпа, и все показывают пальцами - вот, мол, кто украл
варенье. Сроду я толпе не доверял...
Но Быков сейчас - моя единственная зацепка, единственный шанс на то, что
хотя бы официальный закон от меня отстанет. Этого Быкова необходимо
разъяснить в ближайшее время. Как это сделать? Элементарно, Ватсон. Вы
встречаете его на улице и спрашиваете: "Это не вы, случайно, убили
Гершковича?" Звучит, как фраза из еврейского анекдота. Что? Почему я
встречаю его на улице? Да потому, что не знаю, где он живет.
Или знаю? Что-то он такое говорил... Что же именно? Ага, нашел. Хвалил он
свое местожительство очень. Перешел дорогу - и в парке. И, опять же, Водный
стадион. Вид из окна хороший - деревья, как в лесу, водичка... И: "Штормовка
у вас какая серьезная. Настоящий брезент, давно таких не видел". -
"Американская".
- "Привез кто-нибудь?" - "Ну, что вы. У нас в соседнем доме универмаг,
"Водник" называется, там по дешевке продавали. За три дня размели. Дачников
сейчас много.
Каждый второй". - "Да, дачников стало много..." Вот так. Так что шанс
встретить товарища Быкова на улице все-таки есть. И что? Начни приставать к
нему с наводящими вопросами, и он насторожится. Если, конечно, у него рыльце
в пушку. А если он тут ни при чем и все это только домыслы? Хорошо бы, кабы
так, да что-то не верится!
Илларион выбрался, наконец, из паутины переулков и, попав на оживленную
улицу, свернул направо и прибавил газу, вливаясь в транспортный поток. Ехать
предстояло через пол-Москвы, мимо Белорусского вокзала и Военно-Воздушной
Академии - на Ленинградское шоссе, отыскивать неизвестный ему универмаг
"Водник". И, кстати, не мешало бы перекусить, напомнил он себе.
Он загнал машину на стоянку рядом с кафе, которого, насколько он помнил,
раньше здесь не было. Называлось кафе "Алена" и было новеньким, с иголочки,
что вселяло надежду на качественную пищу и приличное обслуживание -
как-никак, а рекламу делать надо. Молоденькая официантка с выражением
"смотри-но-не-трогай" на симпатичной курносой физиономии принесла заказ и
удалилась, ловко лавируя между столиками.
Илларион вооружился вилкой. Содержимое тарелки выглядело весьма
заманчиво, да и запах был соответствующий. Он налил себе минеральной и
сделал пару глотков.
Вода .была ледяная, и пузырьки углекислого газа взрывались на
поверхности, обдавая лицо микроскопическими брызгами. "Хорошо", - подумал
Илларион.
Тут кто-то деликатно подергал его сзади за рукав. Он обернулся и
встретился глазами с молодым симпатичным парнем лет семнадцати-восемнадцати,
сидевшим за соседним столиком.
- Извините, - сказал парень, но я подумал, что будет лучше, если вы
спрячете револьвер. Он у вас из-под куртки торчит. Это, конечно, не мое
дело, но я жду девушку...
Ай-яй-яй, подумал Илларион, как же это я? Экая вышла неловкость... А если
бы это был какой-нибудь омоновец? Револьвер-то зарегистрирован, но
размахивать своими документами мне сейчас не стоит. Вооружен и очень опасен.
Вонтид энд листед. Ай-яй-яй...
- Благодарю вас, - сказал он пареньку, одергивая куртку. - Все в порядке,
я не бандит.
- А я ничего подобного не имел в вид" - сказал парень. - Просто у меня
свидание, а она...
- Все ясно, - сказал Илларион. - Благодарю вас.
Он быстро прикончил свой обед, расплатился и покинул кафе. Настроение
было испорчено. Тот факт, что он позволил себе пусть мелкий, но вполне
очевидный для первого встречного прокол, отнюдь не добавлял бодрости.
Слишком много всего сразу навалилось на него сегодня. Вот и увлекся
логическими построениями, забыв об осторожности...
Илларион вдруг почувствовал себя одиноким и всеми покинутым. Это было
новое ощущение, и он с интересом прислушался к себе. Ему часто приходилось
действовать в одиночку, подвергаясь при этом гораздо большей опасности, чем
сейчас. Горы жестоки, и спрятаться там не так просто, как кажется некоторым
диванным стратегам, теоретикам с бутылкой пива. Это застывший в вечной
неподвижности мир, в котором движутся только облака и ты. В горах было
труднее.
В чем же дело? Вокруг - многомиллионный людской муравейник, в котором
ничего не стоит затеряться без следа. Нырнул в толпу - и нет тебя. Выследить
в городе человека, который знает, что за ним охотятся, не так-то просто, да
вот поди ж ты...
В этом-то и фокус, решил Илларион. Слишком много вокруг людей. Это
создает иллюзию принадлежности к какой-то группе, все время хочется с кем-то
поделиться, переложить часть своего груза на чужие плечи, да просто
поговорить, в конце концов. В обыденной жизни то, что до тебя, по сути,
никому нет дела, воспринимается как должное - у тебя есть твой дом, твои
книги, твои друзья... твои метательные ножи, наконец. Или, скажем, твоя
машина. Отбери у горожанина все это, и что ему останется? И плевать на то,
что в горах он может неделями жить на полном самообеспечении и до
бесконечности дурачить бородатых восточных крестьян, вооруженных лучшими
образцами отечественного и зарубежного оружия.
Ему, бедолаге, и заночевать-то негде: в гостиницу с местной пропиской не
пустят, и даже на вокзалах завели моду - пускать в зал ожидания только по
билетам... А если еще направить по его следам гончих, да расставить на
каждом шагу капканы...
Только и останется, что дать ему немного свободного времени, и, глядишь,
он уже твой - бери его, тепленького, голыми руками. Сам придет.
"Черта с два, - подумал Илларион. - То есть, я приду, конечно, но как бы
вам об этом не пожалеть".
Он хотел позвонить Мещерякову, но решил подождать - сказать ему было пока
нечего, а если бы у полковника появилось что-то новенькое, он позвонил бы
сам.
Поэтому Забродов решительно выкинул из головы невеселые мысли и
кратчайшим из известных ему путей отправился на Ленинградское шоссе, имея
твердое намерение выследить Виктора Быкова и все-таки задать ему пару
вопросов. По крайней мере, это было какое-то реальное дело, альтернативой
которому мог служить разве что ответный визит к Северцеву в стиле
Терминатора: "Аста ла виста, бэби..."
Картинка рисовалась заманчивая, но спешить не стоило: этак и впрямь
придется бежать в какую-нибудь Фергану и дальше, в горы, где все просто и
понятно. Бороду отрастить...
Спустя некоторое время Илларион припарковался напротив универмага
"Водник", оказавшегося малозаметным магазинчиком, расположенным на первом
этаже желто-кирпичной девятиэтажки достославных хрущевских времен. Район был
и вправду какой-то очень уютный, несмотря на грохочущее и воняющее
широченное шоссе.
Рядом, за чугунной оградой, буйно зеленел парк, да и точечные
девятиэтажки напротив по пояс утопали в зелени. Произрастающую в городе
флору Илларион не только любил, но и безгранично уважал за неистребимую
жизнестойкость, позволявшую ей расти, зеленеть и плодоносить в совершенно
невыносимых, казалось бы, условиях.
Илларион закурил и откинулся на спинку сиденья, сетуя на то, что в
"жигулях", как, впрочем, и во всех отечественных автомобилях, совершенно
некуда вытянуть ноги. Но повод для радости можно было найти и здесь:
все-таки не "запорожец". Он внимательно наблюдал за районом предполагаемого
обитания бывшего офицера воздушно-десантных войск, а ныне страстного
рыболова Виктора Быкова.
Вечерело. Вожделенный Быков упорно не появлялся на горизонте ни за рулем
своего зеленого "броневика", ни в пешем строю. Иллариона это не смущало - он
и не надеялся заарканить добычу так скоро, вот только очень хотелось спать.
Когда часы на руке показали час пополуночи, Илларион решил, что на сегодня с
него хватит. В конце концов, если это Быков убил старика, с его стороны было
бы вполне логично на день-другой затаиться в своей норе и посмотреть, что
будет.
Или вообще на время исчезнуть из города. На рыбалку, к примеру. "Если и
завтра не появится, - решил Забродов, - поеду на озеро. Будет у нас пикничок
с подтекстом".
Он заехал в ночной гастроном и купил бутылку водки, после чего без
приключений добрался до автомобильной стоянки, на которой остался его
осиротевший "лендровер". Проезжая вдоль забора из проволочной сетки,
Илларион заметил, что его машина заботливо укрыта от любопытных глаз
каким-то здоровенным линялым брезентовым полотнищем, и мысленно поблагодарил
своего бывшего курсанта за сообразительность и расторопность.
Родин, казалось, совсем не удивился его возвращению. Он кивнул на
стоявший в углу сторожки деревянный топчан, выстланный какими-то
телогрейками.
- Ночуй, командир. Какие могут быть вопросы?
Водка была выпита, закуска съедена, сигареты выкурены, и Илларион улегся
на топчан. Это было не самое удобное ложе на свете, но через минуту Забродов
уже спал сном невинного младенца, вызывая тем самым острую зависть Родина,
вынужденного бдить по двум веским причинам: во-первых, такова была его
работа, а во-вторых, единственное спальное место в сторожке занял Забродов.
Утром Илларион вновь прибыл на свой наблюдательный пост.
Небо затянуло насморочными тучами, и сеявшийся сверху мелкий дождик
ухудшал видимость, но Иллариона такая погода вполне устраивала: будь она
солнечной, уже к десяти часам утра машина превратилась бы в раскаленную
духовку. Он решил пока не форсировать события и постараться выследить Быкова
путем пассивного наблюдения: что-то подсказывало ему, что визит к
рыбаку-книголюбу на дом мало что даст. В самом деле, что ему сказать?
Но уже к полудню деятельная натура Забродова начала бунтовать. Он теряет
время, сидя здесь и глазея по сторонам, а между тем его ищут по всей Москве.
А вдруг Быков не преступник, а очередная жертва, намеченная людьми
Северцева? Если им было известно о Гершковиче, то и о Быкове они могли
знать, и стоявший в ту ночь у магазина зеленый "москвич" мог быть попыткой,
во-первых, подставить следствию "резервного" подозреваемого, а во-вторых,
выманить Забродова из норы, если тот вдруг как-нибудь ускользнет от капитана
Рябцева. Если так, то план их сработал в полной мере - вот он, Забродов,
второй день сидит и ждет, когда его сцапают.
А может, Быков уже мертв? Или уехал-таки на рыбалку? Ближайший гастроном
находился в поле зрения Иллариона. Не святым же духом он там у себя
питается?
Ну, положим, гастроном - это не самое главное, в гастроном и сам Илларион
мог не ходить неделями, особенно когда бывал сильно чем-нибудь занят. Но
вдруг его просто нет дома? Что тогда?
А вот тогда посмотрим, решил Илларион. Тогда можно будет, к примеру,
встретиться с Рябцевым. В неофициальной дружеской обстановке. Или даже с
самим полковником Северцевым. Пока же следует разобраться с Быковым.
Или не стоит? Роль самозванного сыщика претила Иллариону и была для него
непривычна. Он пытался припомнить все прочитанные им детективы, которых,
увы, оказалось не слишком много. Единственное, что это ему дало, было
воспоминание о том, что знаменитые сыщики пытались поставить себя на место
преступника. Ну и что? Илларион не видел причины, по которой Быков мог бы
убить Гершковича.
Антисемитизм? Деньги? Ерунда какая-то.
Он все еще раздумывал, когда в машине зазвонил телефон. Забродов поднял
трубку, запоздало подумав, что это может оказаться кто-нибудь из банды
Северцева. Но это был Мещеряков.
- Где ты? - спросил он.
- Это неважно. Что нового?
- О, новости есть. В твоем деле появились новые обстоятельства.
Обстоятельства эти такого рода, что ты объявлен во всероссийский розыск.
Наши "меньшие братья" роют землю. Сорокина отстранили от дела под каким-то
смехотворным предлогом, так что теперь главный подозреваемый - ты.
- На основании найденных у меня в квартире книг?
- Не только. Дело в том, что ты теперь опасный маньяк.
- Не понял. Поясни, если не трудно.
- Меня сегодня допрашивали с пристрастием. Они подозревают, что я могу
знать, где ты прячешься.
- Но ты ведь не знаешь, так что не волнуйся.
- Не волноваться?! А ты знаешь, что на тебя теперь вешают еще
восемнадцать трупов, не считая твоего Гершковича?
- Опять не понял. Какие трупы?
- Обнаружено массовое захоронение. Восемнадцать трупов, находящихся на
разных стадиях разложения. Способ убийства везде одинаковый - свернута шея.
В точности, как у твоего знакомого. Часть убитых удалось опознать. Все они
числятся в розыске как пропавшие без вести. Милиция подозревает, что и
остальные тоже, но опознать их трудно из-за... ну, сам понимаешь. Среди
опознанных есть некто Климов и его трехлетняя дочь. Они жили в двух шагах от
тебя, на Малой Грузинской. Дело дрянь, Илларион, причем настолько, что я
даже не знаю, что тебе посоветовать.
- Подожди, полковник, не впадай в истерику. Где, ты говоришь, обнаружены
трупы?
- Не впадай в истерику... Слушай, а это правда не ты?
- У тебя крыша поехала, Мещеряков. Что за странный вопрос?
- Крыша? Сейчас и у тебя поедет. Ты помнишь озерцо, на которое ты меня в
прошлом году возил порыбачить? Как бишь его...
- Белое, - подсказал Илларион, уже догадываясь, что последует дальше.
- Вот-вот, Белое. Трупы упакованы в полиэтиленовую пленку, к ногам
привязан груз. Два каких-то местных отморозка глушили на озере рыбу. От
взрыва груз как-то отвязался или веревка лопнула... не знаю, я в это не
вникал. В общем, два трупа всплыли. Егерь, прибежавший на взрыв, вызвал...
- Стоп, Андрей. У меня тут появилось одно цело. Я тебе потом перезвоню.
- Что случилось? - еще больше встревожился Мещеряков.
- Не мечи икру, полковник. Ты мне здорово помог, коньяк за мной.
- Погоди, ты что задумал? Но Илларион уже отключил телефон. В голове все
встало на свои места, и ждать было больше нечего. Да, все эти люди убиты
маньяком, и Илларион теперь точно знал, как зовут этого маньяка.
Он запер машину и решительно направился к маячившему поблизости
стеклянному павильончику подземного перехода, закуривая на ходу. Он уже не
думал о том, что скажет Быкову, когда тот откроет дверь. Теперь у него было,
что сказать.
Каждая деталь мозаики стала на свое место. Сюда прекрасно укладывались
даже волшебным образом выловленные лещи. Девятиэтажки стояли в ряд,
разделенные узкими проездами, которые вели в зеленые сумрачные дворы. Как и
ожидал Илларион, даже дождь не изгнал со двора вечных московских старушек.
Конечно, лавочки перед подъездами были пусты и мокро поблескивали, но
любительницы подышать свежим воздухом перенесли свой штаб в старую,
покосившуюся беседку, полускрытую разросшейся сиренью.
Илларион подошел к беседке и изобразил самую очаровательную из своих
улыбок.
- Здравствуйте, девушки. Вы мне не поможете знакомого разыскать? Виктора
Быкова вы не знаете? Хромой такой, бородатый, на зеленом "москвиче" ездит.
Где-то здесь он живет, только не помню где.
- А зачем он тебе понадобился, милок? - поинтересовалась самая молодая из
"девушек", подозрительно разглядывая Иллариона сквозь сильные очки в черной
пластмассовой оправе, на переносице скрепленной лейкопластырем. - Ты, часом,
не из этих?
- Это из каких же?
- Да всякие бывают. Придут, поулыбаются, а у человека потом в доме одни
стены остаются.
- Ну, что вы! Просто мы служили вместе когда-то. Встретились, выпили, как
водится. Он меня к себе домой привел, посидели хорошо... В общем, забыл я у
него свою записную книжку, а я без нее, как без рук, работа такая.
- Это .что же за работа? - не унималась зловредная бабка.
- Да двери я людям утепляю. У меня в блокноте адреса заказчиков. На месяц
вперед заказов, а я их все потерял. И, главное, помню, что где-то здесь он
живет, беседку вот эту помню, гаражи... А номер дома, квартиру - вот хоть
убейте, не вспомню. Помню только, что шестой этаж.
- Седьмой, - поправила старуха. - Хорошо вы, милок, посидели. Жена-то,
небось, показала, где раки зимуют?
- Да не женат я, - с притворным смущением сказал Илларион, оборачиваясь
на шум подъехавшей к соседнему дому машины.
Это было такси. Оно остановилось у первого со стороны Иллариона подъезда,
высадило пассажирку и укатило, спугнув клаксоном перебегавшего дорогу
черного кота. Пассажирка показалась Иллариону знакомой. Где-то он видел эту
стройную спортивную фигуру и пепельные волосы.
- Незнакомая какая-то дамочка прикатила, - констатировала его
собеседница, и остальные старушки вразнобой подтвердили, что да, дамочка
посторонняя, и высказали несколько предположений о том, к кому она могла
приехать.
- В том подъезде как раз ваш друг и живет, - продолжала бабка, - на
седьмом этаже. Сорок третья квартира, от лифта направо. А жениться надо. Что
же вы, потом ведь поздно будет.
- Спасибо вам большое, - сказал Илларион и поспешил к подъезду, в который
минуту назад вошла молодая женщина.
Он торопился, потому что вдруг вспомнил, кто она такая.
Валентина Климова не находила себе места. Сергей не появлялся со среды, и
она уже перестала надеяться на то, что он и трехлетняя Леночка живы. Она
доверяла мужу, хотя и рассматривала каждую встречную бабу как возможную
соперницу. Знала, что доставляет ему этим много неприятных минут, но ничего
не могла с собой поделать, дура ревнивая... И вот он пропал. У женщины?
Чушь, чушь, это же надо совсем из ума выжить, чтобы такое подумать, с ним же
дочка. У кого-нибудь из друзей он быть не мог по той же причине. Нет,
случилось что-то ужасное, это она теперь знала твердо.
Только бы он был жив... Она поймала себя на том, что пережила бы смерть
дочери, если бы Сергей был с ней, и разрыдалась в голос, уткнувшись лбом в
раму окна, у которого провела весь вчерашний день и половину сегодняшнего.
То, что она могла так подумать, было ужасно. Она и раньше знала, что любит
его больше, чем детей. Дети были как бы частью его, частью того, что она
ощущала как свою семью. Он и был ее семьей, включая в себя дочь и сына точно
так же, как мужской род включает в себя женский. Пропади бесследно их дочь
или сын - и она точно так же металась бы по квартире, не находя себе места,
не зная, чем заполнить образовавшуюся внутри вопящую от горя и ужаса
пустоту, но Сергей, будь он рядом, помог бы ей справиться с этим, вытащил бы
ее. Семья была бы цела... почти цела.
Теперь же от нее остались обломки. Она да Антошка - два черепка разбитой
чашки.
Она оторвалась от окна и бросилась в прихожую - ей показалось, что
позвонили в дверь. Валентина живо представила, как он войдет, пропустив
вперед дочь, глянет смущенно и виновато и примется что-то объяснять. Пусть
это будет самое наглое вранье, пусть он скажет, что их похитили инопланетяне
или что они заблудились в сквере у фонтана и блуждали четыре дня без пищи,
утоляя жажду водой из луж, - она поверит и тут же обо всем забудет, лишь бы
это были они.
Уже на полпути она поняла, что звонок ей просто почудился, но все же
добежала до двери и распахнула ее настежь. Разумеется, замусоренная
лестничная клетка была пуста. Закрывая дверь, она вспомнила, что сегодня ее
очередь подметать лестницу. Это было хоть какое-то дело: не стоять же опять
целый день столбом у окна в ожидании звонка.
Она умылась холодной водой и взялась за веник, но тот вывалился из
непослушных пальцев. Из рук вообще все валилось. Вчера она разбила любимую
Леночкину тарелку с медвежонком на донышке. Когда дочь капризничала, ее
уговаривали побыстрее съесть кашу, чтобы найти спрятавшегося внизу мишку.
Делал это обычно муж -Валентину дочь в качестве авторитета признавала далеко
не всегда, в свои три года прекрасно зная, что с мамой можно поторговаться.
А теперь их обоих нет, и тарелка разбилась...
Забыв о венике, Валентина медленно прошла в гостиную и села перед мертвым
серым экраном. На журнальном столике нашла в ворохе газет и детских рисунков
полупустую пачку сигарет. Это были сигареты мужа - ее кончились вчера
вечером, а она так и не собралась выйти в магазин. Кстати, и хлеба тоже
нет...
Она прикурила, с трудом поймав огонек кончиком прыгавшей в трясущихся
губах сигареты. Неживая тишина пустой квартиры физическим грузом давила на
плечи, в углах что-то шуршало, краем глаза она улавливала какое-то быстрое,
почти незаметное движение то за правым, то за левым плечом. "Схожу с ума, -
подумала Валентина. - Зря я отправила Антошку к маме, он так не хотел. А
неплохо было бы сойти с ума. А еще лучше просто умереть".
Валентина нашла пульт дистанционного управления и включила телевизор,
чтобы хоть чем-то заполнить ставшую нестерпимой тишину опустевшего дома.
Передавали новости. Опять кого-то убили - какого-то генерала и депутата. Над
головой диктора красовалось изображение пистолета - видимо, того самого, из
которого застрелили генерала. Валентина слушала невнимательно: звуки
доносились до нее как сквозь вату.
В убийстве призналась жена... Бывают же такие жены.
"А что тебе не нравится? - спросила она себя. - Ты ведь тоже убила мужа.
Мужа и дочь. Они оба не хотели идти на улицу: Сережа хотел дочитать
главу, а дочь требовала, чтобы папа научил ее рисовать собачку. А ты
сказала, что нужно погулять. И еще тебе срочно требовалось молоко, молока в
доме не было..."
Снова защипало глаза. Интересно, сколько в человеке слез? Четвертые
сутки, а они не кончаются... Где же их столько умещается?
Она выключила телевизор: показывали суету вокруг генеральской дачи:
машины, погоны, следователи в штатском...
К ней приехали два милиционера. Один из них был с собакой. Собака
показалась Валентине полной дурой: облаяла Антошку, погналась за соседским
котом, а потом вообще принялась исследовать содержимое мусорной урны.
Милиционеры были не лучше: тот, который без собаки, никак не желал
принимать у нее заявление о пропаже мужа и дочери. Оно и понятно: зачем
портить статистику?
Нет заявления - нет и преступления. Не генерал все-таки...
Сигарета обожгла губы. Она вздрогнула и стряхнула с коленей пепел. В
пепельнице все еще лежали окурки сигарет, выкуренных мужем. Она все время
пыталась отучить его курить в комнате. Вот и отучила.
Она пыталась разыскать их сама. Обзвонила все больницы, все морги. Мама,
глядя на нее, растрепанную, со страшным, опухшим от слез лицом, в
распахнувшемся халате, молча забрала Антошку и увезла к себе в Тушино. Потом
позвонила и спросила, не нужно ли приехать. Она сказала - нет. Я хочу побыть
одна.
И снова принялась терзать телефон. Она обзвонила всех знакомых и
полузнакомых, номера которых помнила. Никто ничего не знал, и всем было до
ужаса интересно: а что, собственно, произошло? Пропал? Шерше ля фам,
подруга. Я же тебя предупреждала... Ах, вместе с дочкой? Ну, тогда я не
знаю. Да ты не волнуйся, придет. Ну и что, что с дочкой? Она ж маленькая,
ничего не понимает.
Ты разве не в курсе, чего Катькин-то учудил? Ну, как хочешь. Пока.
Сергей? Нет, не знаю. Неделю уже не виделись, вот как он в отпуск ушел,
так и не виделись. Нет, не звонил. Не собирался, нет. А что случилось?
Климов? Это который же Климов? Ах, у Баранова... Как же, припоминаю.
Что?
Да нет не был. Не звонил, нет. А что?..
Она обзвонила всех. Бегала по окрестностям, высматривала, даже звала,
обращая на себя внимание. Один раз к ней пристали два каких-то подонка со
стеклянными глазами наркоманов. Она не испугалась - на это уже не было сил.
Расцарапала слюнявую рожу ногтями и убежала, но бродить по вечерам
перестала: она была нужна Антошке. Мама уже старенькая. Именно поэтому она
ничего с собой не сделала - она была нужна Антошке, а мама уже старенькая.
Мама не слишком жаловала ее мужа. Она лелеяла надежду, что дочь выйдет за
"своего" и уедет, наконец, из этой страны, прихватив и ее. Она мечтала
сидеть на берегу моря в шезлонге и нянчить кудрявых внуков. Именно в
шезлонге и именно кудрявых. А море должно быть непременно Средиземное.
Сергей боя не принимал: уважал тещу издалека и исподволь приручал, никогда
не забывая о дне ее рождения. И, конечно же, неизменные гвоздики к Восьмому
марта. Постепенно она смягчилась, и, когда зять пропал вместе с обожаемой
внучкой, немедленно приехала. Она не заламывала рук - мама была сильная
женщина и помогала, как могла. Но Валентина прекрасно видела, что она уже
прикидывает, кто бы мог составить Дочери выгодную партию. Иногда Валентине
казалось, что мама чересчур сильная.
Валентина понимала, что несправедлива к матери. В конце концов, в том,
что случилось, ее вины нет. Какой-то мерзавец пришел и что-то сделал с ее
любимыми людьми. С работой Сергея это не могло быть связано: уволившись из
армии, он закончил, по его собственному выражению, "компьютерный ликбез" и
работал в газете. Дело свое любил и в течение года сумел стать техническим
редактором, отвечающим за компьютерный набор и выпуск газеты в свет. Вряд ли
у себя на работе он мог стать свидетелем чего-то такого, из-за чего его
следовало бы убить.
А может быть, он что-то увидел на улице? Увидел и вмешался - он всегда
вмешивался, когда видел, что кто-то нуждается в помощи. Они и
познакомились-то, когда он, отчаявшись добиться чего-то с помощью слов,
расшвырял по ночной улице дружков ее чересчур ревнивого ухажера. Ухажер
тогда удрал без памяти и больше не появлялся: звонил пару раз, просил
прощения, угрожал, но она про него уже начисто забыла - у нее был Климов.
Был. То-то и оно.
"Ты не бойся, глупая, - говорил он ей каждый раз после очередной драки, -
нас, десантников, плевком не сшибешь". Вспомнив о десантниках, она вспомнила
еще кое-что. Был еще один человек, которому она не звонила. Бывший не то
сослуживец, не то однокашник мужа. Сергей привел его домой в самом начале
минувшей зимы. Как же его звали? Быков... Да, Виктор Быков.
Надежда была слабенькая, но она разыскала блокнот, в который они оба
заносили адреса и телефоны знакомых. Да, так и есть, вот он: Виктор Быков,
Ленинградское шоссе... телефон... ага.
Она сняла трубку и решительно набрала номер. Он ее, конечно, уже не
помнит, придется представляться, долго объяснять, кто она и что ей от него
нужно... При мысли о всех этих, скорее всего, бесплодных усилиях к горлу
подкатила тошнота.
Но это была соломинка, а Валентина не могла пренебрегать даже соломинкой.
Трубку сняли после третьего гудка.
- Слушаю, - сказал осторожный мужской голос.
- Здравствуйте. Я говорю с Виктором Быковым?
- Да. Кто это?
- Моя фамилия Климова. Валентина Климова. Вы меня, наверное, не
помните...
- С чего вы взяли? Я вас прекрасно помню. Вы жена Сергея, так ведь?
- Да, я...
- Как он там? Что-то он опять пропал, не звонит, не заходит... Скажите
хоть вы ему, что так не годится. Я ему, черту полосатому, бока намну.
- Видите ли... - слезы опять начали душить ее, голос дрогнул и исказился.
- Видите ли, он пропал. В самом деле пропал. Вышел погулять с дочерью и не
вернулся.
- Не может быть! Как пропал? Это чепуха какая-то, ошибка. Не мог Серега
просто так взять и пропасть!
- Значит, вы ничего не знаете. Простите за беспокойство, я должна...
- Постойте, постойте, не кладите трубку! Что вы, в самом деле, нельзя же
так. Когда это случилось?
- В среду. А какое это имеет для вас...
- Я хочу вам помочь, Валя. Сергей был... Сергей мой друг, и я хочу помочь
вам найти его. Поймите, я спросил не из праздного любопытства. Мне кажется,
я знаю, куда он мог пойти. В среду, говорите?
- В среду. Что вы знаете? Скажите, умоляю вас!
- Мне не хотелось бы обсуждать это по телефону. Боюсь, он встал кое-кому
поперек дороги.
- Его убили? Их убили?
- Надеюсь, что еще нет. Но, повторяю, это не телефонный разговор. Нужно
встретиться.
- Может быть, стоит позвонить в милицию?
- Что вы! Они же все испортят. У них обе ноги левые, вы же знаете.
- Да, - с горечью сказала она, припомнив двоих с собакой, - да. Когда вы
сможете приехать?
- Приехать придется вам. Подозреваю, что за мной следят. Не хотелось бы
привести их к вам домой. Эти люди способны на все. У вас есть мой адрес?
- Да, у меня тут записано. Но...
- Никаких "но". Приезжайте немедленно. Им же грозит опасность, вы что, не
понимаете? Я жду.
Быков положил трубку. Она заметалась по квартире, лихорадочно и
бестолково отыскивая ключи, сумочку, деньги...
На миг остановилась перед зеркалом. Господи, ну и чучело... Волосы
копной, под глазами мешки, да и глаза, как у кролика - красные,
зареванные... Хоть сейчас в фильм ужасов на главную роль. Ну, с глазами
ничего не поделаешь, придется потерпеть, а остальное можно поправить. Надо
поправить, а то дочка испугается.
Господи, взмолилась она, только бы они были живы! Ничего мне не надо,
только бы они были живы. Уж я их как-нибудь выручу, любые деньги соберу, на
панель пойду... Катька давно зовет, между прочим. Быков поможет. Он сильный,
он тоже десантник. Он, хоть и хромой, им всем еще покажет... Ни к селу ни к
городу в голову полезли старые фильмы перестроечных времен: неустрашимые
афганцы возвращаются домой и вступают в неравный бой со всевозможной мафией.
И, конечно, побеждают. А как же иначе? Так и надо, чтобы побеждали...
Это уже был бред. Тряхнув головой, она выбросила из головы все лишнее,
наспех причесалась, припудрила щеки и нос и уже взялась за барашек замка,
когда заметила, что собралась к Быкову в халате и тапочках. Вот те раз...
Оделась, второпях безжалостно выворачивая на пол содержимое шкафа. Что
надеть? Джинсы, конечно. Плевать, что мятые - не на танцы. Блузка. Зонтик.
Где сумочка? А, вот она, на столе...
Только выскочив на улицу, сообразила, что такси можно было вызвать по
телефону. Стоянка в трех кварталах от дома, конечно же, пустовала.
Добираться на перекладных? Это долго, а Быков сказал - немедленно. На минуту
ей стало интересно: а что это за спешка? Если он что-то знает, то почему не
позвонил сам?
Но тут из-за угла вывернулась машина с зеленым огоньком, и она бросилась
наперерез.
- Такси!
У машины уже был какой-то длинноногий субъект с букетом, большим тортом и
бутылкой шампанского в руках. Неловко изогнувшись, он пытался открыть дверцу
кончиками пальцев занятой руки. На подбежавшую дамочку субъект посмотрел с
улыбкой - ничего, мать, доедешь на троллейбусе, - но она, не вступая в
переговоры, оттолкнула его в сторону и запрыгнула на заднее сиденье.
Длинноногому было не до пререканий: он ловил ускользающую бутылку.
- На Ленинградское и побыстрее, пожалуйста!
Таксист попался пожилой и философски настроенный. В газете, где работал
Сергей, однажды напечатали статью о московских таксистах. Статья называлась
"Продавцы скорости", но этот таксист, видимо, ее не читал - он никуда не
торопился. На приборном щитке болтался выцветший до грязно-розового цвета
треугольный вымпелок с желтой надписью: "За работу без аварий". Провожая
глазами со свистом проносившиеся мимо автомобили, водитель беззлобно
говорил, нимало, похоже, не заботясь о том, слушают ли его:
- Летят... Куда летят? От смерти не убежишь, всех денег не заработаешь.
Вчера на дороге в Шереметьево один тоже... И что от него осталось? Куча
горелого железа, вот и все. Торопиться надо не спеша. Я двадцать лет езжу, и
ни одной аварии.
И он кивал на вымпелок, не отрывая рук от баранки и вглядываясь вдаль,
как капитан дальнего плаванья. Валентина прекрасно понимала, что лишние
десять-пятнадцать минут ничего не решат, но с трудом преодолевала искушение
схватить сумочку и начать колотить этого философа по загривку, погоняя, как
старую обленившуюся клячу. Слова бородатого Быкова вселили в нее надежду, и
малейшее промедление выводило Валентину из себя. Наконец такси свернуло в
заросший буйной зеленью двор с гаражами, беседками, перекладинами для
выбивания ковров, квадратами "классиков" на мокром асфальте и неизменными
старушками, которые по случаю ненастья переместились со скамеек у подъездов
в одну из беседок. Валентина скользнула по ним невидящим взглядом, мельком
удивившись тому, что одна из старушек одета в камуфляж но тут же забыв об
этом - в конце концов это мог быть и старичок, а они почему-то очень любят
одеваться в военное...
Торопливо расплатившись с таксистом она вбежала в нужный подъезд. Лифт
очень кстати оказался на первом этаже, словно поджидал ее. Поднявшись на
седьмой, она с силой придавила кнопку звонка сорок третьей квартиры. За
дверью раздался мелодичный перезвон. Когда там послышались шаги, Валентина
отпустила кнопку.
Дверь открылась. На пороге стоял Быков - странно бледный, взъерошенный, с
бегающими по сторонам глазами.
- Хвоста за вами нет? - спросил он первым делом.
- Чего? - не поняла Валентина.
- Хвоста... Ну, слежки.
- Н-не знаю. По-моему, нет.
- Ладно, заходите, не стойте в дверях. Не надо, чтобы нас видели вместе.
Он посторонился, пропуская ее в квартиру. Здесь пахло застоявшимся
табачным дымом и почему-то свежей рыбой - скорее всего, речной. Это
сочетание запахов чем-то не понравилось ей, но чем именно, она понять не
успела.
Быков вдруг надвинулся на нее и схватил левой рукой за горло. Правая
нашарила ее грудь и больно сдавила.
- Ну, пархатая, - сказал Быков, - снимай штаны, знакомиться будем.
Прижатая спиной к двери, Валентина попыталась вырваться и крикнуть, все
еще не в силах осознать и поверить в происходящее, но Быков был сильнее-Его
левая рука не пускала наружу рвущийся из горла крик, а правая продолжала
жадно шарить и мять, причиняя боль, забираясь под блузку.
- Долго же ты добиралась, - низким, странно тягучим, словно пьяным
голосом сказал Быков и укусил ее в губы - не поцеловал, а именно укусил, как
собака, до крови. Она замычала от боли и ужаса, и тогда он отпустил ее грудь
и, схватив освободившейся рукой за волосы, поволок в кухню и швырнул на
аккуратно застеленную серым шерстяным одеялом кушетку.
Она больно ударилась спиной о край кушетки. Что-то хрустнуло - не то
спина, не то рассохшееся дерево. Валентина попыталась отползти, забиться в
угол. Горло жутко болело и было каким-то чужим - она не могла крикнуть, как
ни старалась.
Казалось, гортань сузилась до размеров игольного ушка и оттуда исходил
только слабый свистящий хрип. Левая грудь будет вся в синяках, мелькнула
абсурдная мысль.
- Только пикни, жидовская морда, - сказал Быков, - сверну шею, как твоему
Климову.
Он шагнул к кушетке, и тут позвонили в дверь.
Вернувшись домой на метро, Виктор так и не смог заснуть до самого утра.
Он ворочался на скрипучей кушетке, жгутом скручивая простыню, то и дело
вставал, пил из-под крана отдающую хлоркой воду, курил, меряя кухню шагами,
пока не кончились сигареты. Включая свет, видел, что дым повис в кухне, как
облако, заполняя собой все пространство. В темноте он, казалось, душил еще
сильнее, но держать свет включенным подолгу Виктор боялся: за ним могли
следить. А уж о том, чтобы открыть форточку, не могло быть и речи...
В ванне брюхом кверху плавала дохлая плотва. Как ни странно, хотелось
есть, но плотва вызывала отвращение - есть эту рыбу было бы почти
каннибализмом. Все равно, что жевать этого старого жида.
От волнения и от неимоверного количества выкуренных сигарет опять начала
разламываться голова. Лучшее средство от головной боли - это гильотина,
вспомнилось вдруг не к месту. Гильотиной сейчас не пользуются. Интересно,
как в наше время расстреливают? Или уже не расстреливают? Не помню, черт...
Неужели все-таки попался? Нет, не может быть. Отпечатков пальцев он там
не оставлял, а на машину они, кажется, не обратили внимания. А если
обратили?
Машину нужно будет непременно забрать, только не сейчас. Сейчас там
наверняка полно народу - весь квартал, наверное, перебудили. Было бы, из-за
чего... Машину надо забрать утром. Если что - возвращался из гостей, под
банкой, естественно, понял, что не доеду, поставил машину и поехал на такси.
Таксист может подтвердить.
А у кого был в гостях? Н-да... В баре я был. Какой там бар поблизости?
Или на рыбалке. Вон и рыба. Да, выпил. Люблю, знаете ли, на природе выпить.
Перебрал, сам не помню, как меня туда занесло... Понимаю, что нельзя, так
что ж мне было - в лесу под елкой ночевать? Я, знаете ли, инвалид. Воин,
блин, интернационалист. Контуженный и отмороженный. Могу справку показать. А
Гершковича вашего я знать не знаю и знать не хочу - есть грех, не люблю я
эту породу.
За окнами начинало сереть, и скоро предметы в кухне стали приобретать
привычные очертания. К этому времени Виктор почти успокоился: в конце
концов, визит ментов в лавку мог быть чистой случайностью, никак не
связанной с ним, Виктором Быковым. Но, случайность это или нет, не заметить
труп они не могли, так что расслабляться не стоило.
Уже в половине восьмого утра Быков был у магазинчика. Здесь все еще
стояли милицейские машины, в которых безмятежно дремали водители - то ли
совесть У них была чиста, то ли не было ее вовсе. На крылечке маячил
скучающий сержант с автоматом под мышкой. Сержант Виктору не понравился, и
он стал с преувеличенным вниманием изучать фонарный столб, облепленный
объявлениями, налепленными так густо и многослойно, что его поверхность
напоминала шелушащийся древесный ствол - березовый, пожалуй. Виктор уже
собрался было для вида оторвать пару бумажек с телефонами, но тут сержант,
которого, видимо, окликнули изнутри, встрепенулся, придал своей сонной
физиономии деловой служебный вид и скрылся в магазине.
Стараясь не торопиться, Быков пересек улицу и сел за руль своего
"москвича". Свернутая в квадрат пленка по-прежнему лежала на сиденье. Мотор,
чихнув, завелся, и Виктор, неторопливо отъехав от обочины, медленно
прокатился мимо милицейских машин. Водители по-прежнему дремали. Он выехал
на улицу с двухсторонним движением и направил "броневик" к дому. По дороге
он заехал на заправку, а заодно купил водки и сигарет нанеся тем самым
чувствительный удар по своему бюджету - до пенсии оставалась неделя.
Все-таки это было не правильно. Оставшийся лежать на полу труп старика
каким-то образом разрушал стройную, налаженную систему, мешал, вот именно,
как крошка под простыней. И не в том дело, что Виктора могли арестовать - в
конце концов, на войне как на войне. За идею надо не только сражаться, за
идею надо быть готовым умереть. Именно мученичество делает идею бессмертной.
Взять хотя бы христианство. Получило бы оно такое широкое распространение,
не предай Иуда Христа? Вряд ли. Получается, что и от евреев на свете бывает
польза.
Нет, оборвал он себя. Совсем не это должно получаться. Получается совсем
другое. Идея нуждается в мучениках, требует полива и удобрения. Кровью и
прахом... И чем величественнее идея, тем больших жертв она должна требовать.
Гитлер это хорошо понимал, но он был псих и сифилитик и, естественно, все
изгадил и испортил со своими вечными истериками и дурацкой челкой.
"Готт мит унс", - вспомнил Виктор. Так они писали на пряжках солдатских
ремней. "С нами бог". Вот тут-то они и просчитались. Высоковато занеслись.
Бог испокон веков был, есть и будет с русскими. Бог не выдаст. Виктор,
конечно, в диктаторы не метит. Нам бы свое дело делать потихонечку, мы не
гордые. А из искры, как известно, возгорится пламя... Во глубине сибирских
руд. Во глубине сибирских руд недаром слышится кряхтенье. Не пропадет ваш
скорбный труд - дерьмо пойдет на удобренье. Классика бессмертна, господа
жидомасоны. А В. Быков, хоть и не бессмертен, но пока что жив и ни в тюрьму,
ни на тот свет не собирается. Мы с вами еще споем. И съездим на рыбалку.
Остаток дня он провел дома, никуда не выходя и методично напиваясь. Он
крутил на стареньком проигрывателе пластинки Высоцкого и на всякий случай
готовился к худшему, но за ним все не приходили. Иногда он вспоминал
Валентину Климову - ее длинные ноги никак не шли из головы, сколько он ни
обзывал себя зоофилом и извращенцем. Он решил выждать неделю, а потом
нанести вдовушке визит.
В конце концов, женщина нуждается в утешении, так что откладывать это
дело в долгий ящик не стоило. И потом, там ведь остался еще один
полужидок...
Эта идея настолько завладела его воображением, что он открыл вторую
бутылку водки, несмотря на то, что закуски в доме не осталось никакой, если
не считать пресловутой плотвы, которая уже начала попахивать - он так и не
удосужился вынуть ее из ванны. Шатаясь, Быков добрел до ванной, выпустил
воду, выгреб проклятую рыбу и, не откладывая, выкинул в мусоропровод.
К шести часам вечера он уже подпевал Высоцкому не лишенным приятности
голосом, а в восемь нацепил орден и долго чистил наган непослушными руками.
Он так и уснул, сидя за столом и уронив голову на полуразобранный
револьвер, с куском промасленной ветоши в руке. Проснулся он в пять утра от
того, что затекла спина, выключил на кухне свет, перебрался на топчан и
проспал до половины одиннадцатого.
Его разбудил орден, немилосердно впившийся в грудь своими лучами. Кроме
того, болела голова, во рту творилось черт знает что - смесь пустыни Сахары
с солдатским нужником, и вдобавок необходимо было облегчиться.
Выйдя из своего совмещенного санузла, он с недоумением уставился на
лежащий посреди стола разобранный наган. Подойдя, пересчитал патроны: слава
богу, все были на месте. Значит, стрельбы вечером не было. Зато в памяти
ощущался огромный провал, в котором, черт возьми, могло скрываться что
угодно - от танцев голышом на балконе до убийства. Виктор пощупал все еще
висящий на груди орден. Да, перебор налицо. Как же это его так угораздило?
Он отвинтил орден и положил в коробочку, потом занялся револьвером.
Голова трещала безбожно. В бутылке на столе оставалось еще с полстакана
водки, и он жадно высосал ее прямо из горлышка. Головная боль понемногу
отступала.
Быков собрал наган и открыл тетрадь с хоккеистами на обложке. Гершковича
можно вычеркнуть, хотя дело прошло негладко и может оказаться для него
последним. Он поставил напротив фамилии старого еврея крестик. Крестик
получился тоже негладкий, кривой и дрожащий, как и вся эта вонючая история.
Следующим в списке стоял Забродов. Виктор сжал кулаки, испытывая привычный
прилив ненависти.
Если бы не Забродов, ничего этого не было бы. Да, старый гриб остался бы
в живых и еще какое-то время коптил бы небо, но недолго. Он ведь и вправду
был очень старый и вскоре благополучно ушел бы на два метра под землю и без
посторонней помощи. А Виктор нашел бы кого-нибудь помоложе, и все было бы,
как всегда.
Погоди, сказал он себе, а уж не сам ли Забродов все это организовал? Обо
всем догадался, выследил его, навел на старого букиниста и позвонил в
милицию. И ведь они почти взяли меня с поличным, с содроганием понял он.
Если бы я сразу принес пакет с собой... А теперь-дудки. Адреса моего
Забродов не знает.
Конечно, все остальное ему известно, и найти меня для милиции раз
плюнуть, но улик у них никаких. Хорошо, что я тогда книги не взял. Уберег
господь.
Он истово перекрестился на дешевую иконку, висевшую в углу кухни.
Ревностным христианином Быков сделался в "Памяти" - там это весьма
приветствовалось, но не в этом же, черт побери, дело! Просто там он увидел
свет истинной православной веры и понял, что без этого русскому народу с
инородцами не справиться.
Он покосился на наган. Да, похоже, что настало время им воспользоваться.
Забродов был пониже Быкова и поуже в плечах, но Виктор, как профессионал,
прекрасно понимал, что рост и ширина плеч не всегда имеют первостепенное
значение. Иногда они вообще ничего не значат. Интуитивно он угадывал в
Забродове что-то, что заставляло его настораживаться. Да стоит ли лукавить
перед самим собой - он его откровенно побаивался, так что наган будет в
самый раз. Остается только выследить дичь. Климова подождет, тем более, что
визит к ней он решил отложить до конца будущей недели. А до конца недели
многое может измениться.
Например, кое-кто умрет.
Он обнаружил, что, несмотря на похмелье, испытывает зверский голод. Еды в
доме не оказалось никакой, даже в хлебнице было пусто. Он закурил, чтобы
отбить аппетит, и пересчитал деньги в бумажнике. Денег было не густо. Тем не
менее, умирать голодной смертью Быков не собирался. В конце концов, до
пенсии можно будет перехватить у кого-нибудь из тех старушек, что вечно
торчат у подъезда. Не впервой.
Он совсем уже было собрался идти в гастроном, но тут зазвонил телефон.
Быков быстро прикинул, отвечать на звонок или нет, и решил, что это, в
общем, все равно.
Но оказалось, что это совсем не все равно, потому что звонила Валентина
Климова собственной персоной. Слушая ее охрипший, срывающийся голос, Виктор
испытал такое возбуждение, что вынужден был сильно прикусить кончик языка,
чтобы прийти в себя и говорить с ней спокойно. Планы менялись: она сама шла
в руки и упускать такой случай было нельзя. Когда он намекнул, что знает,
где Климов с дочерью, эта глупая курица обо всем забыла и готова была бежать
на край света.
Что ж, решил он, пусть поторопится. Ей совсем не обязательно знать, что
бежать придется гораздо дальше, чем на край света. Гораздо дальше.
Положив трубку, Быков принялся расхаживать взад-вперед по кухне. Ходить
там было особенно негде, поэтому со стороны это выглядело так, словно он
раскачивается на месте, подобно маятнику. Взгляд его упал на стол. Орден,
револьвер и тетрадь с хоккеистами все еще лежали там. Орден и тетрадь
значения не имели, а вот револьвер следовало убрать от греха подальше: он
мог забыться и дать Климовой шанс проделать в его шкуре лишнюю дырку. Быков
небрежно схватил наган трясущейся от дикого возбуждения рукой и не глядя
швырнул его в пустое нутро холодильника - пусть полежит пока. Это место
ничуть не хуже любого другого. В этом даже усматривалась некая аллегория, но
он не успел понять, какая именно - позвонили в дверь.
Быков поспешил в прихожую встречать дорогую гостью. Ноздри его хищно
раздувались от предвкушения жестокой потехи.
Но это оказалась соседка. Виктору понадобилось некоторое время на то,
чтобы сообразить, кто это и что ей, черт побери, от него нужно. Был момент,
когда он уже почти решил, что между этой растолстевшей сорокалетней коровой
с пятого этажа Валентиной Климовой нет никакой существенной разницы, а если
и есть, то ее можно смело проигнорировать. В конце концов, подумал он, дело
это новое и небольшая репетиция не помешает.
На свое счастье, соседка позавтракала салатом из зеленого лука. Запах
лука Виктор не переносил с детства - его от этого мутило. Его мать, умирая,
пахла луком: какая-то идиотка из числа ее подружек рекомендовала ей лук в
качестве чудодейственного средства. Он отворачивался, не в силах преодолеть
отвращение.
Мать видела это и плакала, но лук ела до самого конца. Она очень хотела
жить, хотя уже тогда молодой Быков не мог понять, зачем ей это нужно.
Соседку спас лук. Втянув ноздрями едва уловимый, но от этого не менее
отвратительный запах, Быков несколько увял и сумел уяснить, что эта дура,
оказывается, месяц назад брала у него пятилитровую кастрюлю и вот теперь
решила вернуть. С великим трудом заставив себя быть вежливым, он принял
дурацкую кастрюлю, о которой давно забыл, и запер дверь.
Проклятая кастрюля болталась в руке, как гиря. Некоторое время Быков
пытался сообразить, что ему с ней делать, потом отнес на кухню и с грохотом
свалил в посудный шкафчик.
Он заставил себя сесть и закурить. Что толку метаться, как дикий зверь в
клетке? Она придет сама, придет скоро, и он ее убьет. Но не сразу. Надо
сделать так, чтобы она не кричала, иначе кто-нибудь непременно вызовет
милицию - да вот хотя бы эта корова, которая только что заходила. Зазвонил
телефон, Конечно, это она. Что-то заподозрила и сейчас скажет, что не может
прийти.
Но это была не она. Просто кто-то ошибся номером.
Снова позвонили в дверь. "Мир просто сошел с ума", - сказал он себе и
пошел открывать с твердым намерением свернуть шею всякому, кто окажется за
порогом.
Это все-таки пришла Климова. Он вдруг стал спокойным и собранным. Она
пришла, и волноваться больше не о чем.
Он напал на нее прямо под дверью - просто не мог больше сдерживаться. Он
и так сдерживал себя слишком долго. Ноги были спрятаны в джинсы - жаль,
много лишней возни. Надо было сказать, чтобы приходила в платье. Она бы
послушалась.
Он сказал бы-так надо, и она бы послушалась. Зря. Надо было сказать.
Зато блузка была тонкая и почти не мешала. Губы - как он помнил: пухлые и
мягкие, красивые даже без помады. Нижнюю он прокусил - а почему бы и нет?
Какая разница, будет у трупа со свернутой шеей прокушена губа или не будет?
Тут как со сроками заключения: меньшее поглощается большим.
Ее горло лежало в ладони так, словно для этого и было создано. Волосы
были густые и тяжелые, ни один волосок не вырвался, когда он запустил
пятерню в эту гриву и сильно дернул, отрывая ее от двери.
Он швырнул ее на кушетку и шагнул вперед. Все было так, как в его мечтах,
только вместо халата на ней оказались джинсы, а вместо помады по подбородку
текла кровь из прокушенной губы. Не стоит расстраиваться из-за губы, хотел
сказать он. Прежде, чем мы закончим, кровь потечет не только оттуда.
Он услышал надоедливую трель дверного звонка и решил не реагировать -
позвонят и успокоятся. В конце концов, мой дом - моя крепость, не так ли? Но
звонивший не унимался. Он начал бить в дверь ногами - не беспорядочно
барабанить, а целенаправленно и очень сильно лупить по двери около замка.
После второго удара косяк захрустел и дал трещину.
Виктор понял, что кто-то всерьез вознамерился ему помешать. Это было уже
чересчур.
Он открыл холодильник и выхватил оттуда наган. Большим пальцем взвел
курок и, когда после очередного удара дверь распахнулась настежь, выстрелил
в возникшую на пороге фигуру в пятнистом костюме.
Илларион не догнал светловолосую девушку в подъезде. Он вызвал лифт и,
пока тот мучительно медленно тащился откуда-то сверху - скорее всего, с
седьмого этажа, - вдруг вспомнил фамилию девицы, а точнее, ее мужа.
Мещеряков сказал, что один из убитых - его сосед по фамилии Климов. Значит,
и она Климова.
Интересно, думал Илларион, стоя в медленно поднимающемся лифте, а как ее
зовут? И что ей здесь понадобилось? Уж не сообщники ли они? Впрочем, убрать
мужа ценой жизни трехлетней дочери... Если бы в семье были нелады такого
масштаба, то уж кто-кто а Вера Гавриловна была бы полностью в курсе и не
преминула бы изложить историю во всех подробностях. Тогда как это все
понять? Неужели эта девчонка что-то разнюхала самостоятельно и теперь хочет
снять с Быкова скальп?
В добрый час, подумал он, вынимая из-за пояса револьвер и подходя к двери
сорок третьей квартиры. Препятствовать не буду.
Он позвонил и, выждав какое-то время, коротко и мощно ударил ногой по
замку. Дверь содрогнулась, но устояла.
- При Хрущеве делали, - с уважением сказал Илларион и ударил еще раз. В
двери что-то хрустнуло, и она немного подалась.
- Ага, - сказал Илларион. - Довольно, витязь, вразумила меня твоей
десницы сила. Это, государи мои, Пушкин Александр Сергеевич. Жил когда-то на
Руси такой талантливый мулат.
После третьего удара полотно двери отскочило в сторону, с грохотом
ударившись о стену прихожей. В долю секунды Илларион успел заметить
характерное движение фигуры, черным силуэтом вырисовывавшейся на фоне
кухонного окна, - и головой вперед нырнул под выстрел.
Перекатившись, он вскочил. Быков вторично нажал на курок, исправив свою
ошибку и целясь на этот раз в корпус. Чудесным образом миновав Забродова,
пуля ударила в телефонный аппарат, и тот взорвался брызгами черной
пластмассы.
Ни выстрелить в третий раз, ни понять, что, собственно, с ним произошло,
Виктор Быков не успел. Отлетевший в сторону наган с грохотом и звоном
приземлился в мойке, где со вчерашнего дня стояла грязная посуда, а сам
Быков вдруг обнаружил себя лежащим на полу и глядящим в дуло револьвера
приличного калибра.
- Шевельнешься - убью, - сказал ему владелец револьвера, в котором Быков
лишь теперь признал старого знакомого. - Причем сделаю я это с большим
удовольствием, так что лежи тихо.
Быков попытался приподняться. Илларион взвел курок.
- Остынь. Я ведь не шучу.
Виктор понял, что тот и вправду не шутит, и опустил голову. Лежать на
полу было унизительно и очень неудобно. Кроме того, было больно. Ощущение
было такое, будто болит все тело.
Илларион осмотрелся. Климова сидела - Не о чем мне с тобой разговаривать,
прихвостень жидовский, - сказал Быков, с трудом поднимаясь с пола.
- Ага, - сказал Илларион, - все понятно. Разговаривать и в самом деле не
о чем. В "Памяти", небось, состоял, а когда этих подонков разогнали, решил в
одиночку бороться за чистоту расы. Да ты садись, садись, в ногах правды нет.
Только не делай резких движений.
- Кто ты такой? - спросил Быков, тяжело опускаясь на кушетку и не сводя с
Иллариона полных ненависти глаз.
- Тебе могу сказать, мы с тобой старые знакомые. Про спецназ ГРУ слыхал
когда-нибудь? Вижу, что слыхал. Так что в тетрадочку свою ты меня зря
записал.
Неловко могло получиться.
Быков угрюмо отвернулся, уперевшись неподвижным взглядом в стенку
холодильника.
- Чем же тебе Климов помешал? - поинтересовался Илларион. - Он ведь, судя
по фамилии, русский?
- Русский... Какой он русский, если женился на жидовке? Таких надо
каленым железом...
- Про железо мы уже слыхали. А разве она, - Илларион кивнул в сторону
дверей, - еврейка? Никогда бы не подумал. Как же это ты не побрезговал к
еврейке за пазуху залезть? Ты же сверхчеловек. Супер, так сказать, мен. А?
Бес попутал?
Он еще раз огляделся и вздохнул.
- Вот телефон ты зря застрелил. Что он-то тебе сделал? Жди теперь этих
ментов... Может, их и не вызвал никто.
- Вызвали, не волнуйся. В этом доме на седьмом этаже пернешь, а на первом
уже говорят, что ты обгадился.
- Странный ты человек, Быков... Жаль, что телефона нет. Впрочем, ты прав.
Вот и милиция.
На лестничной площадке с протяжным грохотом открылись и закрылись двери
лифта, и по цементному полу заскрежетали подкованные сапоги.
В квартиру ворвались омоновцы с автоматами наизготовку.
- Оружие на пол, лицом к стене! - привычно заорал усатый майор. -
Осмотреть помещение!
Илларион аккуратно положил свой револьвер на стол. Омоновцы, немилосердно
треща рассохшимся паркетом, рассыпались по квартире.
- Я сказал, лицом к стене!
- Спокойнее, майор. Может быть, обойдемся без формальностей?
Усатый майор сделал повелительный жест подбородком, и два дюжих омоновца,
обойдя его справа и слева, двинулись к Иллариону. Один из них немедленно
отлетел в угол, обрушив посудный шкафчик, а другой вдруг оказался
развернутым на сто восемьдесят градусов. Его левая рука была завернута к
лопатке, а из-под правой кокетливо выглядывал его собственный автомат,
наведенный на майора.
- Майор, - сказал Илларион. - Я готов с вами сотрудничать. Сейчас я
положу автомат и отпущу вашего человека. Я предъявлю документы, дам все
необходимые показания, отвечу на все вопросы и даже позволю себя обыскать,
но избавьте меня от ваших полицейских штучек. Я не преступник. Мое
воспитание не позволяет мне терпеть побои от ваших увальней.
Майор гулко сглотнул. Ему еще не приходилось сталкиваться с подобной
наглостью, подкрепленной, тем не менее, несомненной боевой мощью. Ситуация
складывалась патовая.
- Положи автомат, - сказал он. Илларион наклонился, не выпуская руки
омоновца, и положил автомат на пол. Омоновец при этом закряхтел от боли и
сказал короткое, но очень неприличное слово.
- Все, все, - сказал ему Илларион. - Уже отпускаю. Убери ствол, майор.
Майор неохотно опустил автомат. Получивший свободу омоновец поспешно
отскочил в сторону, потирая руку.
- Документы, - буркнул майор. Илларион предъявил свои документы.
- Ага, - удовлетворенно протяну. майор, - Забродов. Сколь веревочке н
виться... Кто стрелял?
- Он, - указал Илларион на Быкова с тупым безразличием наблюдавшего за
происходящим. - Наган в мойке.
Майор удивленно приподнял брови и кивнул в сторону мойки, не сводя глаз с
Иллариона. Один из омоновцев двинулся туда, перешагнув через своего
лежавшего поперек дороги товарища, и выудил наган из кучи битой посуды. -
Есть наган, - доложил он майору.
- Документы, - сказал майор Быкову. Смотрел он по-прежнему на Иллариона.
- В столе, - сказал Быков.
- Браслеты, - не повышая голоса, скомандовал майор и снова навел автомат
на Иллариона.
Забродову и Быкову надели наручники и по приказу майора перевели в
комнату.
Майор нашел в ящике стола паспорт Быкова, небрежно пролистал и сунул в
карман.
Взяв со стола револьвер Забродова, он последовал за задержанными.
Оставив при себе двоих автоматчиков, майор приказал остальным ждать в
машине.
- Ну, - сказал он, поворачиваясь к Иллариону и Быкову, - пойте.
Илларион кратко изложил суть событий, не упомянув, естественно, ни
Северцева, ни Климову. Майор выслушал все не моргнув глазом и перевел взгляд
на Быкова.
- Вы подтверждаете показания задержанного Забродова?
- Послушай, майор, ты должен понять, ты же русский человек...
- Казах.
- Что? - не понял Быков.
- Я казах. Вы подтверждаете показания Забродова?
- Не говорите мне об этом наемнике мирового сионизма. Жаль, что я до него
не добрался.
- Значит, подтверждаете. Наган ваш?
- Мой. Жалко, что промазал.
- А это чье? - спросил майор, вертя в руках револьвер Иллариона.
- Это мой револьвер, вы видели документы. Осторожнее, майор, у этого
револьвера очень чувствительный курок.
Раздался выстрел, и Виктор Быков боком вывалился из кресла на потертый
ковер, который начал стремительно темнеть, приобретая темно-бурый оттенок
там, где с ним соприкасалась голова Быкова.
- Надо же, какое несчастье, - сказал майор, присаживаясь на корточки
возле трупа и щупая пульс. - Наповал. Действительно, очень чувствительный
курок. Что ж ты раньше не сказал, дурила? Козлов, сними с него браслеты, д
Один из стоявших в прихожей омоновцев снял с Быкова наручники и молча
вернулся на место. Майор осторожно пристроил револьвер на краешек книжной
полки и, перешагнув через Быкова, уселся на его место.
- По краю ходишь, майор, - предупредил его Илларион. - По самому краешку.
- Так, - сказал тот, не обратив никакого внимания на слова Иллариона, -
подведем итоги. Значит, жили-были два отставника. Вместе ездили на рыбалку,
а в свободное от рыбалки время мочили евреев - такое у них было хобби.
Заманив по предварительному сговору в квартиру гражданина Быкова жену
убитого ими же гражданина Климова Климову Валентину Наумовну с целью
изнасилования и последующего убийства, сообщники не поделили бабу.
Подрались, как водится, а потом затеяли перестрелку. Быков произвел два
выстрела из незарегистрированного револьвера системы "наган", но оба раза
промахнулся и был убит Забродовым из зарегистрированного на его имя
револьвера... Как тебе версия?
- Дерьмо это, а не версия, - сказал Илларион. - Она же белыми нитками
шита.
И при чем тут какая-то Климова? Не было тут никакой Климовой.
- А вот она говорит, что была. Правда, она не совсем поняла, что тут
произошло. Ей-то, бедняжке, кажется, что ты ее спас от насильника и убийцы,
но мы ее переубедим. Мы умеем переубеждать. Одна такая вообще в убийстве
мужа призналась.
- Бред какой-то. Ты спятил, майор? Что ты несешь? Какая Климова? Какой
муж?
- Климова та самая, которая сейчас в моей машине сидит. А муж...
- Слушай, майор, давай говорить начистоту. Передай своему хозяину, что
давить на меня бесполезно, тем более, так грубо.
- Да кто на тебя давит, дурачок? Кому ты нужен? Ты телевизор смотришь? Ах
да, тебе некогда, ты же у нас в бегах. - Майор посмотрел на часы и включил
телевизор. - Посмотри.
По телевизору показывали рекламу.
- Какое отношение к нашему разговору имеют женские прокладки? - спросил
Илларион.
- Сейчас увидишь, какое.
Реклама кончилась, и начались новости. Симпатичная дикторша кратко
перечислила основные события дня. Первым номером в списке шло сообщение о
том, что минувшей ночью у себя на даче был застрелен депутат Государственной
Думы генерал-лейтенант Рахлин.
- Теперь понял? - спросил майор, выключая телевизор.
- Понял, - сказал Илларион Забродов. Он и в самом деле все понял. - Тогда
пошли.
Валентина Климова вышла из квартиры и прикрыла за собой дверь, прижимая к
груди голубую общую тетрадь с хоккеистами на обложке. Двигаясь, как во сне,
она добрела до лифта и нажала копку вызова. Дверцы немедленно разъехались в
стороны - видимо, после этого непонятного За-бродова лифтом никто не успел
воспользоваться.
Она вошла в кабину и нажала кнопку первого этажа. Что все это значит? Что
имел в виду незнакомец в камуфляже, говоря о грозящей им обоим опасности?
Быков, кстати, тоже говорил об этом. Быков...
Она почувствовала, что либо забьется в истерике, либо просто упадет в
обморок, если немедленно не выбросит из головы Быкова и то, что он сделал
с...
Забродов прав - сейчас, похоже, не время для истерик. Если он прав... В
конце концов, почему нет? Если бы не он, ее бы уже изнасиловали и, скорее
всего, убили. Он велел найти Сорокина и передать ему тетрадь. Не первому
встречному милиционеру, а именно полковнику Сорокину. Похоже, что он
доверяет милиционерам очень избирательно. Исходя из своего коротенького
опыта общения с милицией, Валентина склонна была с полным пониманием
отнестись к этой странности своего спасителя.
Лифт остановился на первом этаже. Чтобы попасть на улицу, необходимо было
преодолеть еще один лестничный марш. И тут Валентина услышала внизу, за
закрытой дверью подъезда, множественный топот ног и властный голос:
- Полищук, встань здесь и никого из подъезда не выпускай.
Прибыла кавалерия, вспомнилось ей вычитанное где-то выражение. Забродов
не хотел, чтобы тетрадь попала в чужие руки. Рассуждать Валентина была
просто не в состоянии, поэтому решила просто, послушаться человека, который
ее спас. Она быстро огляделась, ища, куда бы спрятать тетрадь. На глаза ей
попались рядами висевшие на стене почтовые ящики, и тут же память услужливо
выудила из подсознания кадр из недавно виденного по телевизору детектива:
курьер, скрываясь от преследователей, бросает дискету с важной информацией в
первый попавшийся почтовый ящик...
Она метнулась к ящикам и, сминая обложку, пропихнула тетрадь в. один из
них. Туда же отправилась бумажка с телефоном Мещерякова. Валентина едва
успела отойти от ящика, когда дверь распахнулась, и в подъезд хлынули
омоновцы.
С перепугу ей показалось, что их человек сто, но, успокоившись, она
насчитала шестерых во главе с усатым майором.
На смену испугу пришло облегчение - все-таки это были не бритоголовые
молодчики, которых она ожидала увидеть. Доверяет им Забродов или нет, но это
были не бандиты.
Что делать с тетрадью, это пусть Забродов решает сам. Валентине он
казался сотрудником ФСБ или кем-то в этом роде, этаким агентом 007,
выполняющим спецзадание: уж очень профессионально он уложил здоровяка
Быкова. Так что о существовании тетради она решила пока помолчать - хорош
был Забродов или плох, но вмешиваться в дела спецслужб Валентина не имела ни
малейшего желания. Пусть разбираются сами - ни Сергею, ни Леночке они уже не
помогут.
Единственное, чего ей сейчас по-настоящему хотелось, так это чтобы ее все
оставили в покое и дали вволю наплакаться. Как ни странно, убедившись в
смерти своих близких, она испытала чуть ли не облегчение - огромный нарыв
лопнул, и на смену всепоглощающей тревоге пришло обыкновенное бабье горе, с
которым необ-, ходимо было справиться ради Антошки. Теперь ей почему-то
стало казаться, что она все выдержит, только бы ее на время оставили в
покое.
Покоя, однако, не предвиделось. Усатый майор, без лишних церемоний
схватив ее за локоть и профессиональным взглядом мгновенно оценив и верно
истолковав разорванную блузку и прокушенную губу, спросил:
- И откуда ты такая?
Сбиваясь и путаясь, она объяснила, откуда она и зачем. Выслушав ее, майор
как-то подсох и сделался очень серьезным. От ее внимания не ускользнуло,
что, услышав имя Забродова, он слегка вздрогнул и нахмурился - похоже,
фамилия ее спасителя была майору знакома.
- В машину, - скомандовал майор своим людям и устремился к лифту.
Один из омоновцев грубо схватил ее за выпущенный майором локоть и потащил
на улицу. Перед подъездом стояли два "уазика". Валентина шагнула было к
одной из машин, собираясь сесть в салон, но омоновец вполне дружелюбно
буркнул: "Не туда", и, открыв заднюю дверцу, подсадил ее в зарешеченную
"клетку" для задержанных.
- Эй, - начала было она, но омоновец уже скрылся в подъезде, грохнув
дверью. Перед подъездом остался только один омоновец - наверное, тот самый
Полищук, которому велено было никого не выпускать. Широко расставив ноги и
положив ладони на автомат, он со скучающим видом жевал жвачку, периодически
выдувая большие розовые пузыри. Старушки из беседки, невзирая на плохие
метеоусловия, покинули свое укрытие и понемногу начали придвигаться поближе
к центру событий.
Тут Валентина заметила, что в машине она не одна. На переднем сиденье
обнаружился водитель, флегматично уминавший гигантский бутерброд из ржаного
хлеба с салом и сырым луком. Валентина легонько тряхнула проволочную сетку,
отделявшую ее от салона.
- Послушайте...
Водитель окинул ее равнодушным взглядом через плечо и вернулся к своему
бутерброду. Валентина поняла, что разговаривать с ним бесполезно, и
тихонечко всплакнула от усталости и унизительности своего положения.
- Плачут, - сказал вдруг водитель, не поворачивая головы. - Натворят
делов, а потом плачут.
После этого он снова замолчал и, старательно прицелившись, откусил от
своего чудовищного бутерброда большой кусок.
- Хам, - сказала ему Валентина. Водитель не отреагировал: он слышал и не
такое.
Через какое-то время из подъезда вышли трое омоновцев и остановились
рядом со скучающим Полищуком, вынимая сигареты. Они о чем-то говорили,
похохатывая, но слышно было плохо. Валентина заметила, что один из них
смеется с трудом, каждый раз хватаясь при этом за грудь.
Минут через десять дверь подъезда снова открылась, и на ступеньках возник
майор. Следом два омоновца вели Забродова, руки которого были скованы
наручниками. Забродов легко спустился по ступенькам с таким видом, словно
вышел прогуляться. Бросив быстрый взгляд на машину, в которой сидела
Валентина, он едва заметно отрицательно качнул головой и отвернулся.
Теперь Валентина поняла, почему он показался ей знакомым. Это был тот
самый чудак, который жил в старом доме по соседству и каждое утро делал
гимнастику в сквере у фонтана. Она часто сталкивалась с ним, торопясь на
работу. Это каким-то образом укрепило ее в решении ничего не говорить
омоновцам про тетрадь Быкова.
Майор немедленно принялся орать. - Что за перекур? - рычал он так громко,
что Валентина прекрасно разбирала каждое слово, совершенно не напрягая слух.
- Скоро с концов закапает, а вы все курите! Один бандит двоих моих бойцов в
бараний рог скрутил, а они стоят и курят! Тебя персонально касается,
Скворцов!
Тебя тоже, долбня калужская! Этого в машину. Козлов и Свирцев, поедете со
мной.
Остальным доставить эту бабу в околоток к Рябцеву. Я ему позвоню, он
будет знать, что делать. Скворцов старший, да смотри, чтобы теперь она тебе
бока не намяла!
На глазах сгорающих от любопытства старушек Забродова впихнули в "клетку"
второй машины. Майор и двое конвоировавших Забродова омоновцев устроились в
салоне, и "уазик" укатил. Вторая тройка во главе со Скворцовым, который все
еще прихрамывал и поминутно хватался за грудь, погрузилась в оставшийся
автомобиль.
Валентина вдруг сообразила, что Быкова с ними нет. Не было его и во
второй машине. Они что, арестовали Забродова вместо него? Не может быть,
ведь она ясно сказала майору...
Тем временем "уазик" тронулся и поехал к выезду со двора. Здесь водителю
пришлось прижаться к обочине и притормозить, пропуская во двор сначала
карету "скорой помощи", а следом за ней еще один милицейский "козел". Из
забранного вертикальными прутьями окошка своей "клетки" Валентина
разглядела, что обе машины остановились у подъезда Быкова.
Что это значит? Забродов избил его? Может быть, убил? Перегруженный мозг
отказывался работать. Если Быков убит, туда ему и дорога. Собаке - собачья
смерть. Вот только на Забродова это как-то мало похоже... С другой стороны,
что она о нем знает? Только то, что он спас ей жизнь и голыми руками скрутил
убийцу ее мужа и дочери, которого милиция даже не собиралась искать. "Может
быть, тебе этого мало, голубушка? - спросила она себя и тут же ответила:
- Нет, этого вполне достаточно. Больше мне про него знать ничего и не
нужно. И не хочу я больше ничего знать".
Омоновцы в салоне опять дружно задымили сигаретами. Один из них хлопнул
сидевшего впереди Скворцова по плечу и сказал:
- Смотри, Скворец, как бы эта баба тебя и вправду не заломала. Помнишь,
что усатый говорил?
Все загоготали, а Скворцов махнул рукой.
- А что? Я бы ей отдался. И вообще, Вовчик, чья бы корова мычала... Вот
повалил бы он усатого из твоего автомата, пришлось бы в него сквозь тебя
стрелять. Прикинь: приходишь ты домой весь в дырках, а Люська тебе и
говорит: сам, мол, штопай, козел, ниток на тебя не напасешься...
Под дружный хохот машина въехала во двор отделения милиции. Валентину
провели в здание и оставили в кабинете с зарешеченным окном. Все это
походило на дурной сон. Она не могла похвастаться тем, что точно знает, как
должны в подобных учреждениях обращаться со свидетелями преступления, но ей
казалось, что все происходит как-то не так. Больше всего это походило на
самый настоящий арест.
Минут через десять-пятнадцать в коридоре послышался приближающийся
недовольный голос:
- За каким хреном вы ее сюда притащили? Да плевал я на вашего усатого, он
мне не указ! Что мне теперь с ней делать прикажете?
Второй голос что-то неразборчиво пробубнил в ответ.
- Показания, - явно передразнивая, протянул первый. - Везли бы к самому,
у меня тут не гестапо.
Валентина вздрогнула. Похоже, что Забродов был прав во всем - кошмар
только начинался.
- Ладно, попробую, - в ответ на неслышную реплику с неохотой сказал
первый голос. - Да не ору я, не ору.
Он и в самом деле перестал орать. В коридоре еще о чем-то поговорили
приглушенными голосами, и наконец дверь распахнулась. В кабинет, приветливо
улыбаясь, вошел человек в милицейской форме. Насколько могла судить плохо
разбиравшаяся в погонах Валентина, это был капитан. На лице его резко
выделялся длинный и какой-то извилистый нос.
- Здравствуйте, - приветствовал он Валентину, усаживаясь за стол и
доставая из ящика какие-то отпечатанные типографским способом бланки. - Я
капитан Рябцев.
Для вас Николай Сергеевич. Мне поручено вести ваше дело. Для начала
позвольте извиниться за действия наших ребят - работа у них нервная,
тяжелая, так и норовят помять бока правому и виноватому. Сначала маленькая
формальность: ваши фамилия, имя, отчество, место работы и домашний адрес.
Под диктовку Валентины он записал все ее данные.
- Итак, - сказал он, поднимая голову от протокола, - я вас слушаю.
Валентина подробно изложила ему свою историю, умолчав лишь о переданной
ей Забродовым тетради. Она не собиралась откровенничать с этим капитаном -
он ей активно не нравился, тем более что, судя по голосу, орал в коридоре
именно он. К тому же ее настораживало, что за все время, пока она говорила,
Рябцев не записал в протокол ни слова.
- Итак, - подытожил капитан, когда она замолчала, - вы утверждаете, что
гражданин Быков пытался вас изнасиловать, а вовремя подоспевший Забродов
помешал ему. Так?
- Так, - подтвердила Валентина.
- Должен вас огорчить, - развел руками капитан. - По имеющимся у
следствия данным Быков и Забродов работали на пару. Убивали людей и топили
трупы в одном таком, знаете ли, озерце. На совести этой, не побоюсь этого
слова, банды девятнадцать убитых. Среди них - ваш муж и трехлетняя дочь.
После того как вам удалось убежать из квартиры, Забродов застрелил Быкова и
оказал вооруженное сопротивление работникам милиции. Так что то, что вы там
наблюдали, было дракой шакалов. Возможно, они не поделили... э... как бы это
сказать... право первенства, что ли. В общем, вас, уважаемая Валентина
Наумовна.
- Это не правда, - сказала она. Поврежденное горло распухло, губа
вздулась и болела, мешая говорить. - Это не правда... Николай Сергеевич. Я
не убегала из квартиры, Забродов сам меня оттуда выставил. Он не собирался
меня... со мной...
Он один поймал этого бандита, вы не должны так о нем говорить.
- Какие слова, - протянул Рябцев почти ласково. - Сериалы, наверное,
смотрите, "Санта-Барбару", а? Следствию, знаете ли, виднее. Я не могу
тратить время, переубеждая вас. Уверяю вас, тем не менее, что дела обстоят
именно так, как я вам только что изложил. Забродов ваш - бывший сотрудник
спецслужб, ему человека убить - все равно что плюнуть. Поэтому я сейчас
составлю протокольчик, вы мне его в интересах следствия подпишете, и
расстанемся друзьями.
Договорились?
- Нет, - сказала Валентина. Она изо всех сил старалась не думать о
возможных последствиях своего отказа.
- Как хотите, - пожал плечами Рябцев. - Не хотите со мной дружить -
пожалуйста, я же не навязываюсь. Но протокольчик подписать все-таки
придется. Я вас уговорю. А не я, так другие, специалистов хватает. И потом,
зря вы думаете, что своим упрямством поможете Забродову, Не хотелось бы вас
лишний раз огорчать, но ему уже никто не поможет.
- Что это значит?
- Это значит, что несколько минут назад задержанный Забродов был убит при
попытке к бегству.
Полковник Мещеряков засиделся на службе допоздна. Дымя сигаретой, он
допивал пятнадцатую за сегодняшний день чашку кофе, сидя за своим заваленным
бумагами столом. Порученное ему служебное расследование зашло в тупик. В
очередной тупик, невесело усмехнувшись, отметил полковник. Единственный
человек, который мог бы пролить хоть какой-то свет на загадочные
обстоятельства смерти капитана армейской разведки Алехина, его бывший
командир и теперь уже бывший депутат Думы генерал Рахлин был убит минувшей
ночью у себя на даче.
Вдобавок ко всему этот чертов Забродов опять куда-то запропастился и не
отвечал на звонки. Конечно, ему не позавидуешь, все-таки шьют ему уже не
один труп, а целых девятнадцать, но позвонить-то можно! Сиди тут, беспокойся
о нем...
Из-под груды выпотрошенных личных дел подчиненных Мещерякова раздалась
приглушенная трель сотового телефона. Он стал лихорадочно откапывать трубку,
бумаги с шумом обрушились на пол.
- ...М-мать, - с чувством сказал полковник, поднося трубку к уху. -
Слушаю!
- Это Мещеряков? - спросил старушечий голос. Андрей почувствовал, как в
нем холодной волной поднимается бешенство. Разумеется, это был Забродов со
своими идиотскими, совершенно неуместными розыгрышами - никакие старухи ему
звонить не могли. "Ну, я тебя", - подумал полковник.
- Мещеряков, - сдавленным от сдерживаемой ярости голосом подтвердил он.
- Полковник?
- Полковник, полковник. Не генерал еще.
- А зовут как?
- Андреем зовут. Послушай, Илларион, когда я до тебя доберусь...
- Не знаю я никаких Илларионов, - отрезала старуха, и Мещеряков с
невольным восхищением подумал, что Забродов все-таки классный имитатор. -
Ты, милок, скажи: ты в милиции служишь или как?
- Что за черт... Забродов, прекрати балаган!
- Да ты не пьян ли, милок? - удивилась старуха. - Что ты меня все время с
каким-то мужиком путаешь? И, мыслю я, уж не с тем ли, которого нынче у нас в
подъезде заарестовали?
- Что? - вскинулся Андрей, свалив со стола очередную стопку личных дел и
даже не заметив этого. - Кого арестовали? Кто говорит? Откуда у вас мой
телефон?
- Ты не части, сынок. Ты мне доложи сперва, по какому ведомству служишь?
- не отставала дотошная старуха. - По милицейской части или по какой другой?
- Вроде того, - уклончиво ответил Мещеряков, решив посмотреть, что из
этого получится - препираться со старухой явно было бесполезно.
- Значит, не по милицейской, - с непонятным удовлетворением
констатировала старуха. - Ты, милок, не серчай, что я тебя от дел отрываю.
Сдается мне, что у меня для тебя передачка имеется.
- Подождите, - взмолился вконец сбитый с толку Мещеряков. - Кто говорит?
Откуда вам известен номер моего телефона?
- Савельевна говорит.
- Кто вы?
- Старушка я, милок, пенсионерка. А с телефончиком твоим вот что
получилось: вышла это я к ящику "Вечерку" достать, ан гляжу, а там еще
чего-то есть. Нешто, думаю, бандероль? И откуда бы это в моем ящике
бандероли взяться?
Мещеряков открыл было рот, но смирился и решил дослушать до конца.
- Вынимаю я эту бандероль, - продолжала между тем разговорчивая
старушенция, - а это и не бандероль вовсе, а тетрадка. Толстая такая,
голубая, с хоккеистами - не твоя, часом?
- Не припоминаю, - честно признался Андрей.
- А и молодец, что не врешь, - похвалила бабка. - Это я тебя проверила.
Полковник опустился в кресло и страдальчески закатил глаза.
- Собралась было я уже ящик закрывать, да вижу, белеется там что-то, А
это как раз бумажка, из этой самой тетрадки вырванная, я уж проверила. А на
бумажке телефончик твой, и все про тебя прописано: полковник, мол, Мещеряков
Андрей. Ктой-то, думаю, хулиганничает? Так бы и выбросила, да тут
припомнила, чего днем-то было, и думаю, что же это я, калоша старая, чуть
было важную бумагу не выбросила!
- А что было-то?
- И, милок! Стрельба была, мужика какого-то заарестовали - в военном,
пятнами весь, и ботинки высокие. Девку еще забрали незнакомую - красивая
девка, только морда разбитая, да рубаха на ей порвана. А сосед с седьмого
этажа, который на зеленой машине, тот и вовсе убитый, "скорая" увезла.
- Так, - сказал Мещеряков, закрывая глаза. Судя по всему, Забродов
наломал-таки дров, и его в конце концов зацапали. Ну, сукин сын,
герой-одиночка... - А в тетрадочку вы не заглядывали? Что в тетрадочке-то?
- А как же, милок, грешна, заглянула. Да там и нет ничего, одна страничка
всего исписана, все фамилии да адреса, да крестики какие-то... Фамилии все
больше не наши: Альтман какой-то, Кац, Гершкович вот... Наших-то двое всего:
Климов Сергей да этот твой Забродов. Или это не тот?
- Да тот, наверное.
- Верно, что тот. Вот против его крестика-то и нету.
- А можно вас попросить? Вы крестики посчитайте, если не трудно.
- Что ж тут трудного, милок. Да я уж, грешным делом, и посчитала.
Девятнадцать крестиков всего, не боле и не мене.
- Вот черт... Спасибо, Савельевна, вы мне очень помогли. Только вы вот
что, Савельевна, вы тетрадочку эту никому не показывайте. Я завтра с утра
приеду и ее у вас заберу. Договорились?
- Да хоть сейчас приезжай.
- А не поздно?
- Не поздно, милок. Сон у меня стариковский, слезы, а не сон. Сижу,
телевизор смотрю. Хорошо хоть, теперь всю ночь почти кино крутят. Срамно,
конечно, бывает, ну да и то ладно - хоть поглядеть. А то ведь меня, старую,
кроме телевизора и погреть некому.
Старуха хихикнула.
Узнав у нее адрес, Мещеряков устремился было к выходу из кабинета, но в
последний момент передумал и, сняв телефонную трубку, набрал служебный номер
Сорокина. Телефон не отвечал. Андрей взглянул на часы, хлопнул себя по лбу и
стал звонить полковнику домой.
Сорокин поднял трубку быстро, словно сидел у телефона и ждал звонка.
- Здравствуйте, полковник. Мещеряков вас беспокоит.
- Добрый вечер. Что это вам не спится?
- Есть новости по делу Забродова.
- Это теперь не ко мне. Я отстранен от расследования.
- Это мне известно. И все же.
- Вы не дослушали, полковник. На меня пришел анонимный донос: якобы я
беру взятки, за деньги вывожу людей из-под следствия... ну, в общем, все,
что в таких случаях пишут. Сами же, небось, и сочинили, сволочи. Так что
назначено служебное расследование, и идет оно, надо вам сказать, как по
маслу. Еще немного - и сяду... А что там с вашим Забродовым?
- Забродова арестовали сегодня днем на Ленинградском шоссе. Вместе с ним
взяли какую-то молодую женщину. Взяли их на квартире настоящего убийцы -
того самого, что ездил на зеленом "москвиче". Преступник убит. Кто его убил
- неизвестно. Может быть, Забродов, а может, и нет.
- А кто вам сказал, что убитый - тот самый человек?
- Есть его записи, точнее, список жертв. Кстати, Забродов тоже в этом
списке фигурирует.
- Всюду он влезет, ваш Забродов, - проворчал Сорокин. - Список этот у
вас?
- Я сейчас за ним поеду. Не хотите составить компанию?
- Черт, каша какая-то... Ничего не пойму.
- Объяснять некогда. Все, что знаю, расскажу по дороге. Так как?
- Заезжай за мной, полковник. Я им покажу кузькину мать! Адрес знаешь?
Вот и хорошо. Жду.
Сорокин ждал Андрея на улице. Мещеряков с трудом узнал полковника в
джинсах и легкой спортивной куртке. Он уселся в машину рядом с Мещеряковым и
сразу закурил.
- Хреновые дела, полковник. У меня в управлении свои ребята. Пока тебя
дожидался, я им позвонил. Они мне, брат, полный отчет по этому делу дали.
Выглядит все следующим образом.
Он помолчал, глубоко затягиваясь сигаретой.
- Официальная версия такова: Забродов работал с Быковым на пару. Быков -
это тот самый жмурик с Ленинградского. Мочили они, значит, этих евреев, а
сегодня... точнее, уже вчера заманили на квартиру Быкова некую Валентину
Климову - вдову убитого Климова. Быков вроде бы наплел ей по телефону что-то
насчет ее мужа - якобы что-то про него знает. Эта дура со всех ног летит к
нему и попадает, само собой, как кур в ощип. В общем по рабочей версии,
решили они ее изнасиловать, да Забродов где-то задержался и пришел, когда
Быков уже взял ее в работу... Во время якобы возникшей ссоры Забродов
застрелил Быкова из своего револьвера. Револьвер и пуля приобщены к делу тут
вроде бы все чисто.
- Кто сочинил этот бред?
- Допрос Климовой проводил Рябцев.
Странное дело: протокол допроса есть, но Климова его не подписала. Рябцев
говорит, у нее, мол, истерика началась, пришлось отпустить домой. И вот
какая странная штука: звонил мой человек к ней на дом - нет там никого. У
матери ее тоже нет. Сынишка ее там, а она не появлялась.
- Вот дерьмо.
- Это, полковник, еще не дерьмо. Ты дальше слушай. Забродова взяли
омоновцы прямо на месте преступления с револьвером в руке. По их словам, он
оказал вооруженное сопротивление.
- Трупов много?
- Да нет там никаких трупов, не считая Быкова.
- Значит, врут. Дальше.
- Дальше? Что ж дальше... Убит при попытке к бегству.
Мещеряков ударил по тормозам так, что машину развернуло поперек дороги, а
Сорокин едва не пробил головой стекло. Некоторое время оба молчали.
- Только ты давай, того... без истерик, - сказал наконец Сорокин. -
Может, мне за руль сесть?
- Подожди, сейчас.
Мещеряков тронул машину с места и повел ее дальше.
- Где тело? - спросил он.
- Ищут.
- Фу, - с облегчением вздохнул Мещеряков. - Напугал ты меня, полковник.
Шутки у тебя...
Сорокин с любопытством посмотрел на него.
- А ты оптимист.
- Да нет, просто я знаю Забродова. Только почему эти дуболомы так
уверены, что он убит, если тело все еще ищут? Где они его ищут-то?
- Есть тут за городом, совсем недалеко, глиняный карьер.
- Ого! Вот это крюк!
- Не спорю... Вроде поучить они его хотели - помял он там кого-то при
задержании, что ли... Ну, ты же эту породу знаешь.
- Знаю. Одни сволочи на улицах к прохожим пристают, а другие такие же за
ними бегают.
- Ну, ты не очень-то... Не все же такие.
- Наверное, не все. Дальше что?
- Ну, вывели они его из машины, а он их растолкал - и бежать. Они его и
срезали. Упал в карьер, а там глубина метров десять, а то и все пятнадцать,
да глина, да вода мутная... Сразу не найдешь. Я понимаю, тебе в это верить
не хочется, да ведь они тоже не дети - постояли, проверили. Не вынырнул он.
- С землей сровняю гадов, - пообещал Мещеряков.
- Попробуем, полковник. Эх, где мои годы! Кстати, ты заметил, что за нами
хвост?
- Где?
- В Караганде... Эх ты, разведка. Красный "ситроен" видишь? Как
привязанный, зануда.
Мещеряков всмотрелся в зеркало заднего вида.
- Опять эта сволочь. Круглые сутки пасут.
Он вдавил педаль газа, разгоняя автомобиль до совершенно невообразимой
скорости.
- Подожди, полковник, так ты от них не оторвешься.
- Закрой рот и держись крепче, - ответил Андрей, держа руль левой рукой,
а правой вынимая из наплечной кобуры пистолет. Сорокин покосился на большую
черную "беретту" с профессиональным неодобрением, но промолчал.
Мещеряков резко, так, что протестующе взвизгнули шины, свернул в
проходной двор и ударил по тормозам.
- Сядь за руль! - бросил он Сорокину, выпрыгивая из машины.
Сорокин безропотно пересел за руль, и тут же в проходной двор, сильно
накренившись на вираже, влетел красный "ситроен". Водитель чудом избежал
столкновения - покрышки оставили на асфальте дымные черные следы, и тогда
Мещеряков, повернувшись к цели боком и вытянув руку, как на стрельбище,
всадил четыре пули подряд в радиатор "ситроена". После этого он боком упал
на заднее сиденье и крикнул: "Гони!", но Сорокин и без него знал, что
делать. Машина, взревев, пулей пронеслась через темный двор и, завизжав
покрышками, выскочила на параллельную улицу.
Мещеряков оглянулся - сзади было чисто.
- Ну, полковник, ты даешь, - покрутил головой Сорокин. - Я уж думал,
придется нашим ребятам трупы собирать.
- И пришлось бы, - сказал Мещеряков, перезаряжая пистолет и пряча его
обратно в кобуру, - да боялся промазать. Ничего, я до них еще доберусь.
- А хорошо служить в разведке, - мечтательно сказал Сорокин. - Никакие
законы тебе не писаны: хошь стреляй, хошь морды бей... Я бы в ГРУ служить
пошел, пусть меня научат!
- Насчет стрельбы - это, брат, чья бы корова мычала... В Забродова, между
прочим, не гээрушники стреляли.
- И то правда... Слушай, ты правда считаешь, что он жив?
- Да нет, наверное... Просто надеюсь. И буду надеяться до тех пор, пока
своими глазами не увижу труп. И действовать буду соответственно.
- Молоток.
- Просто работа такая. Ты представь себе: вот захватили заложников. Никто
не знает, ни где они, ни что с ними, и верней всего, что их просто отвели в
овражек и перестреляли, потому как ни слуху о них, ни духу: террористы
молчат, ничего не требуют и вообще исчезли с горизонта... Что же прикажешь -
рукой на них махнуть?
- Ну, это все-таки другое дело. Совсем не такая ситуация.
- Ну и что, что не такая? Ты знаешь, сколько раз мы Забродова хоронили?
- Могу себе представить. Если судить по его таланту впутываться в разные
истории, то, наверное, частенько. Ты вот что: объясни толком, куда мы едем и
что это за история с дневником Быкова?
- Да не дневник это, а скорее черный список, и то, что он принадлежал
Быкову, еще придется, наверное, доказывать.
И Мещеряков передал Сорокину свой разговор с Савельевной.
- Сообразительная старушенция, - сказал тот, выслушав историю до конца. -
Были бы у меня все оперы такими сообразительными, бандитам бы не продохнуть
было. Только что же это она так милицию не любит?
- Видно, есть причина.
- Не иначе. Да и кто, если вдуматься, нас любит?
- Ты еще всплакни, а я тебя пожалею. А кто, к примеру, золотарей любит?
Ну ладно, сейчас их и в природе-то почти не осталось, но раньше ведь без них
обойтись просто невозможно было. И что, любил их кто-нибудь? На шею вешался?
Стороной обходили, потому что - запах. А они, между прочим, тем же, чем и
ты, занимались - дерьмо выгребали. А при такой работе попробуй не
испачкаться... Вот и вас сторонятся, потому что - запах.
- Н-да, - сказал Сорокин, - стройная теория. Я ассенизатор и водовоз,
революцией мобилизованный и призванный... Маяковского любишь?
- С чего это ты взял?
- Цитируешь часто.
- В школе так вдолбили, что уже до смерти, наверное, не выветрится... А
вот скажи, знаток истории ассенизаторского дела: случалось такое, чтобы
золотарь сам в дерьмо превратился?
- Это, наверное, от человека зависит. И потом, сам понимаешь, прогресс.
Все-таки с тех пор много лет прошло, и каких. Такой алхимией занимались,
что золото девяносто шестой пробы можно было в дерьмо превратить.
- Странно от тебя такие слова слышать. При твоей-то специальной
специальности.
- А ты думал, я по ночам листовки расклеиваю: за Родину, за Сталина?
Любое государство нуждается в профессиональных военных, и военные эти вовсе
не обязательно должны быть дураками. И вообще, давай-ка оставим эту тему.
Что армия, что милиция, что любая спецслужба - это все инструменты вроде
топора или, скажем, скальпеля. Можно опухоль удалить, а можно и горло
перерезать.
- Твоя правда. Приехали, что ли? Сорокин не стал въезжать во двор, чтобы
не привлекать лишнего внимания. Полковники оставили машину у обочины и вышли
в парное тепло летней ночи. На противоположной стороне шоссе стояла белая
"шестерка". У Мещерякова мелькнуло смутное подозрение, но он решил проверить
его после визита к Савельевне.
Поднявшись на третий этаж, они позвонили в дверь. Вскоре послышались
шаркающие шаги, и знакомый Андрею по недавнему телефонному разговору голос
спросил:
- Кто?
- Савельевна, это я, Мещеряков. Дверь немного приоткрылась, и полковники
услышали, как тихо звякнула, натягиваясь, дверная цепочка. В щели появился
старушечий глаз, прикрытый толстой линзой очков.
- Документ покажи.
Мещеряков растерялся. Паспорт он с собой обычно не таскал, а показывать
служебное удостоверение первой встречной бабуле, мягко говоря, не хотелось.
- Савельевна, да вы что? Мы же с вами час назад разговаривали. Я могу
пересказать...
- Пересказать... - передразнила старуха. - Ишь, какой ушлый. Нынче все
грамотные. Может, ты разговор подслушал? Дашь мне по лбу, тут я, дура
старая, и окочурюсь. Нет, милок, или показывай документ, или иди, откель
пришел.
- Я могу показать, - пришел на выручку Сорокин.
- А это еще кто такой? - сурово спросила Савельевна, не глядя на
Сорокина.
- А это еще один полковник, - сказал Мещеряков. Савельевна окинула
полковника Сорокина внимательным взглядом.
- Этот точно милицейский, - решительно заключила она. - Ступайте-ка вы,
ребятки, восвояси.
- Да за что ж вы так милицию не любите? - с трудом сдерживая улыбку,
спросил Сорокин.
- А за что мне вас, соколики, любить? То штраф, то взашей, то на лапу ему
дай...
- Приторговываете, значит?
- А не твое это дело, милок. Будь здоров, не кашляй.
Старуха начала закрывать дверь.
- Подождите, Савельевна, - сказал Мещеряков. - Вот вам документ, читайте.
И он просунул в щель свое служебное удостоверение..
- Главное разведывательное... Ишь ты! Это что же - как Штирлиц?
- Вроде того, - не сдержавшись, рассмеялся Мещеряков.
- А энтого зачем приволок? - сурово спросила старуха, указывая
удостоверением на Сорокина.
- Мы с ним вместе расследуем это дело, - сказал Андрей. - Он из
уголовного розыска и хорошо знает Иллариона.
- Это Забродова твоего, что ли? Которого нынче забрали?
- Его самого -Друг детства, - вставил Сорокин.
- Не похож чего-то, - сказала Савельевна, еще раз критически осмотрев
полковника. - Тот помоложе будет. Ладно, заходите.
Выпив по три стакана чаю с вареньем и трижды выслушав во всех
подробностях историю пленения Забродова, Мещеряков и Сорокин наконец вышли
на улицу.
- Плохо, что пришлось удостоверение показать, - вздохнул Мещеряков. -
Растреплет по всей Москве.
- Брось, Джеймс Бонд, не растреплет. Бабка вроде не глупая. А начнет
болтать, так кто ей поверит? А с этой тетрадочкой, - Сорокин похлопал
ладонью по дневнику Быкова, - мы кой-кому хвост при жмем по всем правилам
науки. И как это твой Забродов исхитрился ее в ящик затолкать? Я вот все
думаю про это и никак ума не приложу. Ну вот скажи - как?
- От Забродова и не такого можно ожидать, - сказал Мещеряков и сразу
помрачнел, вспомнив, что Илларион, скорее всего, действительно погиб.
В молчании они подошли к машине.
- Подожди, - сказал Андрей. - Надо ту машину проверить.
И он указал на припаркованную через дорогу "шестерку".
- Зачем это?
- Сдается мне, что это Забродова машина.
- Так у него же "лендровер".
- Я ему дал на время машину жены. От милиции прятаться.
- Гм... Я бы не рискнул.
- И я бы не рискнул, но ты Забродова не знаешь. Это такой
мозгополоскатель... "Был", - хотел добавить он, но промолчал. Они перешли
шоссе поверху, поскольку движение уже стало не таким интенсивным, как днем,
и приблизились к белым "жигулям".
- Так и есть, - сказал Мещеряков, - моя машина.
Он бесцельно подергал запертую дверцу.
- Ну и что? - спросил Сорокин. - Это лишний раз доказывает, что он здесь
был. Так это мы и без того знаем.
- Надо съездить за ключами и отогнать машину в гараж, пока на запчасти не
разобрали, - вздохнул Мещеряков. - Когда же спать-то?
И он снова подергал ручку двери со стороны водителя. Рядом с ними вдруг
затормозил старый, похожий на жука "фольксваген". В открытое окошко
высунулась чья-то голова и грозно спросила:
- Эй, полковники, вы зачем чужую машину лапаете?!
Майор Жангалиев мягко, по-кошачьи выпрыгнул из машины на раскисшую
глинистую почву, поросшую редкой щетинистой травой. Под ногами чавкнуло. "Не
лето а сплошное дерьмо", - подумал он, привычно разглаживая густые усы
согнутым указательным пальцем. Козлов и Свирцев, цепляясь автоматами,
неторопливо вылезли наружу и присоединились к нему.
- Выводи, - скомандовал майор.
Свирцев понимающе ухмыльнулся, кивнул Козлову, и оба омоновца неторопливо
зашагали к заднему борту, оскальзываясь в грязи. Водитель, высунув голову в
окошко, тоскливо проныл: "Опять по пуду грязи в машину натащите. Сколько
можно... И когда погода наладится?"
Жангалиев коротко глянул в его сторону, и голова водителя исчезла в
машине.
В полукилометре шумело шоссе, обозначенное темной полоской деревьев
ветрозащитной полосы. Шум долетал порывами, когда стихал дувший в сторону
шоссе ветер. До самой дороги расстилался унылый глинистый пустырь, на
котором даже сорная трава росла неохотно. Когда-то он был весь изрезан
глубокими колеями тяжелых самосвалов, но дожди, снега и жара за несколько
лет разгладили шрамы, оставив на их месте лишь легкие неровности, похожие на
небольшие волны.
В сторону шоссе от заброшенного карьера вела, неизвестно зачем грязная
дорога с разбитыми, полными мутной глинистой воды колеями. После сражения с
этой, с позволения сказать, дорогой борта "уазика" были до половины
забрызганы грязью, а колеса превратились в бесформенные комья глины.
Поодаль, накренившись и до половины уйдя в уже поросший бурьяном глиняный
бугор, ржавел всеми забытый остов бульдозера. Кабина смотрела слепыми
бельмами разбитых окошек. Из переднего окошка высовывался чахлый стебель
бурьяна.
Проселочная дорога, петляя, убегала куда-то в поля, прочь от шоссе. Майор
Жанталиев никогда не интересовался, куда она может вести, - вся эта буколика
навевала на него беспредельную глухую тоску. Хотелось побыстрее закончить
дело и вернуться в город. Он напомнил себе, что сначала надо будет заставить
водителя вымыть машину.
Тем временем Козлов и Свирцев вывели из машины задержанного. Этот человек
больше был не нужен хозяину, и его предстояло вычеркнуть из списков.
Жангалиев зевнул, прикрывая рот ладонью, и снова разгладил усы. Слишком
близко они к нему стоят, подумал он лениво, как бы чего не вышло. Парень,
видать по всему, бывалый, недаром хозяин на него глаз положил. Н-да, и среди
бывалых встречаются дураки. Против лома нет приема...
Илларион вышел из заднего отсека машины под серенькое небо. Два омоновца
маячили по бокам, тыча в спину стволы. Усатый майор стоял поодаль, зевая и
обозревая ландшафт, словно выбирал местечко для пикника. Судя по всему, это
была конечная станция. Дальше его везти не собирались. Само собой, раз
надобность в нем теперь отпала. Нашли, значит, другого исполнителя... А
упрямцу, который слишком много знает, одна дорога - на кладбище. Да и
исполнителю, наверное, тоже. Это ж сколько хлопот: заплати ему, а потом всю
жизнь бойся, что его поймают и расколют. Проще уж убрать от греха подальше.
Эх, жалко, что майор далеко...
Он наступил Козлову на ногу, сильно толкнул его плечом и тут же
возвратным движением двинул Свирцева локтем, целясь в солнечное сплетение.
Там, к сожалению, оказался бронежилет, но омоновец все равно отлетел в
сторону и, поскользнувшись на глине, боком грохнулся в грязь. Илларион
метнулся за машину, чтобы та хотя бы на несколько секунд прикрыла его от
пуль. Майор почему-то молчал. Как видно, ситуация его развлекала. В самом
деле, кругом чистое поле, а у них три автомата. Это, если не считать
водителя.
Илларион в три огромных прыжка домчался до бульдозера и нырнул за него в
тот самый миг, когда по ржавой кабине с грохотом и лязгом ударила первая
очередь. Наручники мешали безумно, но это была объективная реальность, с
которой пока приходилось мириться. В конце концов, омоновцы мешали сильнее.
Бульдозер защищал от пуль на все сто процентов, но те трое тоже не стояли
на месте - Илларион слышал, как они, хлюпая грязью и матерясь, бегут к его
укрытию. Бежали, похоже, только двое - майор наслаждался созерцанием и был
выше беготни по раскисшей глине.
Илларион позавидовал майору и бросился бежать, до поры прикрытый мертвой
тушей бульдозера. До края огромного котлована оставалось всего несколько
метров, когда грязь справа от него взметнулась цепочкой гейзеров: он снова
был на линии огня. Забродов резко вильнул, и вторая очередь выбила ряд
грязевых фонтанчиков немного впереди и слева. Менты по укоренившейся
совковой привычке экономили патроны. Одна длинная очередь слева направо и -
привет. Сейчас додумаются...
Он выскочил на край карьера и на мгновение замер - внизу мутным
желтоватым зеркалом лежала непрозрачная вода...
Майор Жангалиев не спеша поднял пистолет. До беглеца было метров двадцать
пять, ну точно как в тире. И бежал этот дурак прямо к карьеру - поплавать
захотел, не иначе. Вот он замер на краю четким силуэтом - загляденье, а не
мишень.
Майор спустил курок.
В последний момент рука слегка дрогнула - был за ним такой грешок, всегда
он нажимал на курок сильнее, чем следовало, - но пуля нашла цель. Темный
силуэт на фоне бледно-серого неба покачнулся и, сложившись пополам, исчез за
краем обрыва. Два перемазанных глиной увальня перешли с бега на шаг,
приблизились к краю карьера и уставились вниз. "Зажрались, сволочи, -
подумал майор, - обленились".
Жангалиев неторопливо пошел к ним, на ходу засовывая пистолет в кобуру.
Подойдя, он отодвинул в сторону Козлова, с которого все еще текло, и
глянул вниз.
По желтоватой поверхности мутной воды медленно расходились круги.
- Готов, - сказал Свирцев и слегка поежился под тяжелым взглядом черных
глаз майора.
- Похоже, что готов, - медленно сказал майор Жангалиев, снова переводя
взгляд на воду. Круги на ней уже исчезли, и мутно-желтый глаз карьера с
прежним равнодушием уставился в серое небо.
- То-то караси отъедятся, - сказал Козлов, пытаясь утереть грязное лицо
не менее грязным рукавом.
- Интересно, какая здесь глубина? - задумчиво спросил майор.
- Хрен его знает, товарищ майор, - пожал плечами Свирцев, - метров
десять, не меньше.
- Зае...ся доставать, - сказал майор.
- А чего его доставать? Пускай себе плавает...
- А что ты этим козлам из прокуратуры предъявишь? Рожу свою немытую?
Ладно, поехали, тут без акваланга делать нечего.
Илларион вынырнул тихо, без единого всплеска и сразу быстро завертел
головой во все стороны, осматривая обрывистые берега карьера. Омоновцев
нигде не было видно, а через минуту наверху хлопнули дверцы и натужно
взревел двигатель.
Судя по всему, майор со своими орлами заглотил наживку и укатил
докладывать, что задержанный Забродов убит при попытке к бегству. Следовало,
однако, учитывать возможность ловушки: в узких азиатских глазках усатого
майора сквозила звериная хитрость, и потому Илларион не торопился покидать
карьер. Присмотрев поблизости торчащую из глинистого откоса черную от
старости корягу, он осторожно подплыл к ней, продуманными движениями
скованных рук отталкиваясь от скользкого берега, и притаился под этой
ненадежной защитой, выжидая, когда оставленные в засаде стрелки, если они
есть, потеряют терпение и уйдут.
Плавать в наручниках оказалось делом весьма и весьма непростым - был
момент, когда Илларион решил, что утонет здесь, как мышь в ведре. Но годы
тренировок не пропали втуне - он не утонул и теперь сидел, спрятавшись под
корягой, как какой-нибудь рак. Правда, подумал Илларион, даже в нашем
учебном центре ни одна светлая голова не додумалась до того, чтобы ввести в
программу обучения плавание в наручниках.
В правом боку ощущалось легкое жжение. Рана, похоже, была несерьезная,
пуля прошла по касательной, вспоров кожу, но потеря крови - тоже не сахар,
тем более, что в здешней воде наверняка резвится На просторе множество
бацилл. Хорошо, что в подмосковных водах не водятся пираньи, решил он и,
плюнув, полез на берег.
Как оказалось, это тоже было очень непросто. Откос карьера оказался
слишком крутым и скользким, и до его верхнего края от поверхности воды было
метра три-четыре. Несколько раз Илларион срывался и с плеском падал в воду,
увлекая за собой град мелких комьев. На ум ему опять пришла барахтающаяся в
ведре мышь. Он обломал ногти и несколько раз довольно чувствительно
приложился лицом, не успев защитить его скованными руками. После каждого
падения ему приходилось выбирать для восхождения новое место: стекавшая с
его одежды вода делала и без того скользкий склон совершенно непригодным для
подъема. Один раз перед тем, как упасть, он ухитрился выворотить из склона
здоровенный ком спрессованной глины, и тот, конечно же, свалился ему прямо
на голову, едва не довершив то, что не смог сделать усатый майор Жангалиев и
еще многие до него, На то, чтобы выбраться из этой лужи, у него ушел почти
час, но в конце концов Илларион вытянулся во весь рост на краю карьера,
дыша, как загнанная лошадь, и пытаясь вернуть лихорадочно колотящееся где-то
в глотке сердце туда, где ему надлежало пребывать. Отдыхать, однако, было
некогда: вот-вот сюда должна была понаехать тьма народу, чтобы выудить из
мрачных глубин карьера его бренное тело и приобщить к материалам следствия.
Забродов встал и осмотрелся. Видневшееся поодаль шоссе отпадало: пока он
будет дожидаться на обочине идиота, который рискнет в таком виде посадить
его в свою машину, его сто раз успеют подобрать люди в форме и подшить к
делу.
Что-что, а дыроколы калибра 7,62 у них всегда при себе.
В противоположной стороне где-то у самого горизонта белели корпуса
новостройки - один из дальних форпостов Москвы. Илларион повернулся спиной к
шоссе, несколько раз глубоко вздохнул, восстанавливая дыхание, и ровной
солдатской рысью побежал в сторону города, высоко поднимая ноги, чтобы не
цепляться за спутанные космы прибитой дождями травы.
Он мог бы бежать так сколько угодно, но до новостроек оказалось всего
километров пять-шесть, и вскоре он уже беседовал с водителем одинокого
таксомотора, загоравшего на стоянке, окруженной обязательным для каждой
новостройки непроходимым морем грязи. Из грязи неприступными бастионами
торчали двенадцатиэтажные корпуса, вблизи оказавшиеся не белыми, а
грязно-серыми. Между бастионами осторожно, как цапли по болоту, пробирались
нагруженные авоськами аборигены. Проходя мимо Иллариона, они бросали на него
испуганные взгляды и торопились поскорее миновать странную фигуру в рваной,
перепачканной подсыхающей глиной одежде. Они испугались бы по-настоящему,
разглядев наручники и пропитанный кровью бок куртки, но Илларион
предусмотрительно прикрыл бок локтем, а скованные кисти зажал между колен, в
просительном полупоклоне застыв перед окошком со стороны водителя.
- Отвали, мужик, - сказал водитель, старательно глядя в сторону - все,
что ему было нужно, он уже рассмотрел. Тоже мне, клиент. - Ты на себя
посмотри. Ну как я тебя такого в машину пущу? Ты же мне весь салон извозишь,
неделю потом отмывать придется. Пить надо в меру, мужик. Последнее это дело
- по канавам валяться, да еще среди бела дня. На автобусе езжай. Во-о-он там
остановка.
- Слушай, друг, - проникновенно сказал Илларион, - я тебе заплачу,
сколько скажешь. Ну, сам подумай - куда мне с этим в автобус?
И он показал водителю свои руки.
- Во, блин, - сказал водитель. - Ни хрена ж себе! Ты откуда сбежал? Если
тебя менты ищут, то я в эти игры не играю.
- Да какие менты! Это я с ребятами на ящик коньяка поспорил, что в
наручниках под водой две минуты просижу. Ну, приняли, конечно, до того,
спорить не буду...
- И где ж твои ребята? - заинтересованно спросил водитель. Он уже
предвкушал, как вечером расскажет в гараже этот анекдот. После смены в
гараже чего только не услышишь, но это, похоже, всем хохмам хохма. - Или ты
один нырял, для тренировки?
- Да какая тренировка! Испугались они, козлы. Под водой, сам понимаешь,
за временем не последишь. Сидел, пока воздуха хватало, а вынырнул, гляжу -
нет никого. Слиняли, гады. Решили, наверное, что утонул. Пока из карьера
выбрался, извозился весь, как свинья.
- Так ты в карьер нырял? Ну, мужик, жить тебе вечно! Деньги-то есть у
тебя?
- Тут, в кармане. Только мокрые они, наверное. Ты возьми сразу, сколько
надо, а то мне не дотянуться.
- Это ничего, что мокрые, - сказал водитель, запуская руку в карман
Илларионовых брюк и извлекая слипшуюся пачку. Он отлепил от пачки несколько
бумажек, подумал, вернул несколько штук на местом засунул пачку обратно в
карман. - Мокрое высохнет. А это, - он кивнул на окровавленный бок куртки, -
тоже друзья?
- Да нет. Арматурина там какая-то торчала.
- Ладно, садись. Куда поедем? Илларион назвал адрес.
- Дело, конечно, твое, - сказал таксист, выруливая со стоянки, - но я бы
таким друзьям морды начистил. Выловил бы по одному и в нужнике утопил.
- Даже не сомневайся, - поддержал разговор Забродов. - Хотя, с другой
стороны, что с них возьмешь? Пьяные же все в дуплет. Сам был не лучше. Этот
карьер похлеще любого вытрезвителя.
- Это точно. И как ты оттуда вылез? Да еще в наручниках...
- Не говори. Сам удивляюсь.
- Да, брат, жить захочешь - откуда хошь вылезешь.
Через некоторое время такси подрулило к стоянке, на которой работал Родин
и где стоял "лендровер" Иллариона. По просьбе Забродова водитель подъехал к
самой цепи, преграждавшей въезд на территорию стоянки, и сигналил до тех
пор, пока к машине не подбежал охранник.
Охранник носил длинные волосы и круглые очки и был похож на Джона
Лен-нона гораздо сильнее, чем это полагается охраннику на автостоянке. Одет
он был соответственно - в линялые джинсы дудочкой и застиранную рубаху в
крупную черно-красную клетку.
- Ты что, охренел? - заорал "Леннон" на таксиста. - Куда ты прешься? Это
платная стоянка, а не таксопарк!
- Извините, это я его попросил, - сказал Илларион, выглядывая в окно. -
Родин здесь?
- Родин сменился, будет только послезавтра... А вы, часом, не Забродов?
- Забродов. А что?
- Славик сказал, чтобы я помог, если вам чего понадобится. Есть
проблемы?
- Не без этого. Спасибо, шеф.
- Не за что, ты ж заплатил. Будь здоров. А морды им все-таки набей! -
посоветовал таксист, давая задний ход.
Он был доволен, несмотря на перепачканный салон. С этого ныряльщика он
взял столько, что и в три дня не заработаешь, да и история хороша - ребята в
гараже обхохочутся. И потом, как ни крути, а человека выручил.
- Да, - сказал "Леннон", критически осмотрев Иллариона. - Проблемы
налицо.
- Да вы не беспокойтесь, - сказал ему Илларион. - Я сейчас уйду. Мне бы
только наручники распилить.
- Зачэм пилить, дарагой? - с сильно преувеличенным кавказским акцентом
сказал "Леннон". - Пойдем со мной, всо издэлаим!
Фундаментом сторожки служил одноместный гараж, переоборудованный в
мастерскую. Усадив Иллариона на черный от въевшегося масла табурет,
"Леннон", вооружившись гнутой проволочкой и насвистывая сквозь зубы,
принялся колдовать над наручниками. Несмотря на несерьезную внешность, руки
у него росли откуда следовало, и уже через несколько минут Илларион с
облегчением растирал запястья.
- Вот и все, - сказал "Леннон", швыряя отмычку на верстак. - Дело мастера
боится. Теперь посмотрим бок.
- Не стоит, - сказал Илларион. - Там всего лишь царапина. Вы мне и так
помогли.
- И теперь вы, конечно же, отправитесь дальше сражаться за правое дело, -
иронически продекламировал "Леннон". Он определенно начинал нравиться
Иллариону.
- С чего это вы взяли, что я сражаюсь" да еще и за правое дело?
- Вид у вас такой... невинно убиенного, но благополучно воскресшего борца
за правое дело.
- Правда? Тогда мне, похоже, и вправду следует сначала привести себя в
порядок.
- Не кокетничайте. Вы и без меня прекрасно знаете, как выглядите. В таком
виде вы не пройдете и двух кварталов, как вас сцапают и снова бросят туда,
откуда вы вылезли.
- Слушайте, - не сдержавшись, сказал Илларион, - вы мне нравитесь.
- Я многим нравлюсь, - скромно признался "Леннон". - Правда, многим я не
нравлюсь. И, что характерно, вторым я не нравлюсь по тем же причинам, по
которым нравлюсь первым. Из чего следует, что мир далек от совершенства...
Кстати, вы не голубой? Нет? Все правильно, голубым я почему-то как раз не
нравлюсь, как, впрочем, и они мне. Мы с ними друг другу взаимно не нравимся,
и это, черт возьми, хорошо.
- Почему? - спросил Илларион.
- Потому что браки голубых бесплодны, а я намерен со временем подарить
миру гения. Вы уже подарили миру гения? Нет? А почему? Что значит - недосуг?
Мир без гениев сер, и на свободе в нем плодятся недоноски, которые надевают
людям наручники, стреляют в них из пистолетов и бросают их - людей, а не
пистолеты, - в антисанитарную грязную воду. Или сначала бросают, а потом
стреляют?
- Это произошло одновременно, - признался Илларион. - Вот видите... Но
вода-то была грязная, правда?
- Очень.
- Вот. Давно пора вывести всех на чистую воду. Ну вот, готово. Хотя я на
вашем месте показал бы это врачу.
В течение этого чепухового разговора веселый знакомец Иллариона успел
обработать рану перекисью водорода, смазать края йодом, приложить какую-то
холодную мазь, накрыть марлей и заклеить пластырем. Теперь он закрыл аптечку
и с довольным видом отряхнул руки.
Илларион подвигал локтем, повращал рукой в плечевом суставе. Повязка
мешала, но не слишком.
- Не проверяйте, не проверяйте, - сказал "Леннон", - лучше бывает только
за границей, и то нечасто. Моя мама всю жизнь проработала медсестрой в
больнице Склифосовского. Она так насмотрелась на всякие увечья, что до
смерти боялась оставлять меня одного и вместо детского сада таскала к себе
на работу. Так что к семи годам я мог смело претендовать на диплом
медсестры... то есть, пардон, медбрата.
- Медицинский? - спросил Илларион.
- Что? А, нет, конечно. В золотом детстве я навидался выпущенных кишок и
открытых переломов на всю оставшуюся жизнь. Так что поступил на
философский...
- Ого.
- Вот вам и "ого". Бросил я это дело к чертовой матери. Водки хотите?
- А еды никакой нет?
- Еда едой, а я вас про водку спрашиваю. Еда подразумевается.
- Если подразумевается, тогда и водки можно.
Он порылся в куче хлама за верстаком и выудил оттуда бутылку и два
стакана.
Из другого угла достал полиэтиленовый пакет, в котором обнаружился
изрядный кусок вареной колбасы, два крутых яйца и два же длинных и унылых
парниковых огурца.
- Что это у вас всего по два? - спросил Илларион.
- Отрыжка философского образования. Дуализм. Единство и борьба
противоположностей.
- Какие же тут противоположности? Закуска...
- Не скажите. Огурец длинный, яйцо короткое. Огурец, как известно, трава,
а яйцо - как раз, напротив, почти курица. В то же время их, как вы
справедливо заметили, объединяет и роднит то, что они являются закуской и
через несколько минут сольются в экстазе в наших желудках, откуда и выйдут
через некоторое время в виде однородного продукта...
- А колбаса?
- А вот это и есть тот самый однородный продукт!
- Приятного аппетита, - сказал Илларион.
- Ах, да, пардон. Я забыл, что вы выросли не в больнице Склифосовского.
- Ничего. Кишок и сломанных костей я тоже повидал предостаточно.
- Судя по вашему виду, это правда... Кто вы такой, спрашивать не буду -
все равно не скажете. Или скажете?
- Не скажу.
- Само собой... "Лендровер" под брезентом ваш?
- Мой.
- Всю жизнь мечтал иметь такую машину. Дадите прокатиться?
- Попозже. Сейчас это вредно для здоровья - могут по ошибке сунуть туда,
откуда я вылез.
- Попозже так попозже. За что выпьем?
- За чистую воду.
- Годится. Поехали.
Незадолго до наступления темноты "Леннон" куда-то быстро смотался на
своем потрепанном "жуке" и вернулся с джинсами и футболкой для Иллариона.
Судя по размеру, одежда принадлежала ему.
- Не знаю, право, как вас благодарить, - сказал Забродов. - Вы прямо как
добрая фея.
- Но-но! Какая я вам фея? Просто когда человеку нужна помощь, надо или
помогать до конца, или не браться за это дело вообще.
- Для философа вы на удивление здраво рассуждаете.
- Так потому же и бросил...
Несмотря на возражения Иллариона, парень настоял на том, чтобы подвезти
того, куда он скажет. Дождавшись наступления темноты, они покинули стоянку,
бросив ее на произвол судьбы. "Леннон" махнул рукой.
- Основная масса клиентов уже. загнала своих коней в стойла, а остальные
будут колобродить до утра. В крайнем случае, сами как-нибудь разберутся.
Неподалеку от Белорусского вокзала они прокололи колесо и потеряли
полчаса, потому что у "Леннона" была запаска, но не было домкрата. В конце
концов они добрались-таки до места, где Илларион бросил машину. Забродов
издали заметил, что около "шестерки" крутятся какие-то люди, и уже собрался
дать своему добровольному помощнику команду проехать мимо, но тут они
миновали припаркованный возле дома Быкова автомобиль Мещерякова.
Всмотревшись повнимательнее, Илларион узнал в одной из маячивших на
противоположной стороне дороги фигур своего приятеля.
- Давай к той машине, - сказал он "Леннону".
Нестриженый философ лихо развернулся посреди шоссе и с шиком затормозил
возле белой "шестерки". Теперь Илларион узнал и второго - поначалу его сбили
с толку джинсы и голубая спортивная куртка, но сейчас не оставалось никаких
сомнений в том, что это Сорокин. Илларион выставил голову в открытое окно и
грозно прорычал:
- Эй, полковники, вы зачем чужую машину лапаете?!
- Ого, - сказал "Леннон".
- Вот тебе и "ого", - передразнил его Илларион.
- Сволочь ты, Забродов, - сказал Мещеряков, опуская руку. Признаться, он
и сам не вполне осознал, что собирался сделать: не то за сердце схватиться,
не то за пистолет. - Неужели нельзя обойтись без спецэффектов?
- Валидолу дать? спросил его Сорокин. - У меня имеется... как раз для
таких случаев.
- А что, твои подчиненные часто воскресают из мертвых? - с усталым
интересом спросил Мещеряков.
- Потише там насчет подчиненных, - сказал Илларион, выходя из
"фольксвагена". - Кто это тут твой подчиненный?
Он обернулся к "Леннону" и помахал ему рукой.
- Еще раз спасибо вам за все. Теперь вам лучше всего уехать.
- Ну вот, - донеслось из машины. - Как всегда, на самом интересном месте.
- Уверяю вас, ничего интересного нам не предстоит, - утешил его Илларион.
- Все те же выпущенные кишки и сломанные кости. Сплошная проза жизни.
- А помощь вам точно больше не требуется?
- Точно. Я теперь под охраной двух полковников, так что все в порядке.
- Ого, - снова сказал "Леннон" и дал газ.
- А это еще кто? - спросил Мещеряков, глядя вслед удаляющемуся "жуку".
- Хороший парень, - улыбнулся Илларион. - Философ с автостоянки. С
одинаковым мастерством открывает наручники без ключа и штопает пулевые
ранения.
А треплется как - заслушаешься. Не то что ты.
- Ладно, это все ерунда, - встрял мудрый Сорокин, видя, что Мещеряков
опять начинает раздувать ноздри и смотреть исподлобья. - Вы лучше
расскажите, как вернулись с того света. А то вы так себя ведете, что
полковник Мещеряков вот-вот расстреляет еще какую-нибудь машину.
- А что, одну он уже расстрелял?
- Да, когда узнал, что вы убиты при попытке к бегству.
- А что за машина?
- Красный "ситроен".
- Ах, этот. Туда и дорога. Честно говоря, Андрей, не ожидал от тебя.
- Ладно, - отходя, буркнул Мещеряков. - Как ты все-таки уцелел?
- Да глупость сплошная, - махнул рукой Илларион. - Ну, стреляли, не
попали... точнее, не совсем попали.
- Ты ранен?
- Скорее, оцарапан. И сильно рассержен. Вдобавок я чуть было не утонул и
весь извалялся в грязи.
- А сюда зачем приехал? Тянет на место преступления? Кстати, Быкова ты
застрелил?
- За кого ты меня держишь? Майор его застрелил, усатый такой омоновец.
Казах он, что ли.
- Жангалиев, - сказал Сорокин. - Вот сволочь.
- Не спорю... А сюда пришел за машиной. Там у меня телефон остался, да и
колеса мне сейчас не помешают. И потом, не могу же я просто так взять и
бросить машину госпожи полковницы!
- Трепло, - сказал Мещеряков, - уездный Казанова. О моей машине ты бы и
не вспомнил.
- Слушай, капитан, - привычно переходя на "ты", спросил Сорокин, - мы тут
с полковником все головы ломаем: как это ты ухитрился тетрадку в почтовый
ящик сунуть?
- Не понял, - сказал Илларион. - Какую тетрадку? В какой ящик? Что-то вы
мне не то шьете, гражданин начальник.
- Ну как же, - сказал Сорокин, - вот эту самую тетрадочку... и бумажку с
номером Мещерякова.
- Не валяй дурака, Илларион, - попросил Мещеряков. - Номер записан твоей
рукой.
- Так, - сказал Илларион. - Вот молодчина! Сообразила, значит... А тебе,
выходит, - повернулся он к Андрею, - кто-то позвонил.
- Ну да. Та самая бабуся, которую ты про Быкова расспрашивал.
- Как же, помню. Въедливая бабуля.
- Так что же с тетрадью вышло?
- Тетрадь я передал Климовой. Это вдова...
- Знаем, чья она вдова.
- Тетрадь велел передать Сорокину, а тебе, Андрей, просил позвонить и
рассказать, что и как, если я вдруг пропаду. А этот ваш Жангалиев ее возьми
и зацапай. Я уж думал, плакала тетрадочка. Ай да Климова! Кстати, что с ней?
- Существует протокол допроса Климовой, в котором черным по белому
записано, что ты был сообщником Быкова и пристрелил подельника, не поделив с
ним прелестей этой самой Климовой. Протокол Климова не подписала, сама
куда-то исчезла дома ее нет, ни у матери.
- А кто проводил допрос?
- Твой друг Рябцев.
- А дело-то дрянь, полковники. Климову где-то держат и выбивают
показания.
Они столько наворотили, что она теперь - их единственная надежда, У нее,
кажется! был еще сын. Где он?
- У ее матери, где-то в Тушино, - сказал Сорокин. - Погоди, капитан. Ты
думаешь...
- Уверен, черт побери! Точный адрес есть?
- Адрес сейчас узнаем. Открывай машину, телефон нужен!
- Вот черт, - сказал Мещеряков Сорокину, пока Илларион искал по карманам
ключи и открывал дверцу. - Жена из отпуска вернется, а я в морге. Что я ей
скажу?
- Умнее всего будет промолчать, - сказал Сорокин и, выхватив у Иллариона
трубку сотового телефона, быстро набрал номер. - Краснов, ты? Сорокин
беспокоит... Слушай, Гриша, нужно срочно узнать адрес матери Валентины
Климовой.
Да, по делу Забродова и Быкова... Сделаешь? Хорошо, я перезвоню минут
через пять. Спасибо, Гриша. Действуй. Только... Сам понимаешь. Да. Никому.
Все.
- Поехали в Тушино, полковники, - сказал Илларион. - Перезвоним из
машины.
Он прыгнул за руль "шестерки", а полковники .разместились в салоне.
Машина сорвалась с места с совершенно неподобающей для ее возраста и класса
стремительностью и пулей понеслась по Ленинградскому шоссе, натужно ревя
двигателем и барабаня карданом.
- Вот не думал, что эта телега может так бежать, - сказал Андрей,
стараясь не вслушиваться в раздражающий стук, доносившийся из-под пола
кабины. - Расскажу жене - не поверит.
- Поверит, - сказал Илларион, проскакивая на красный свет, - только на
твоем месте я бы не рассказывал.
Сорокин снова позвонил в управление и записал в блокнот адрес и телефон.
Прервав связь с Красновым, он тут же набрал номер матери Климовой, Трубку
долго не поднимали, но в конце концов заспанный женский голос ответил:
- Слушаю.
- Я прошу прощения за поздний звонок, - начал он. - Это полковник Сорокин
из уголовного розыска. Валентина случайно не у вас? У меня возникли вопросы,
а дома у нее телефон не отвечает.
- Нет, ее здесь не было. Возможно, она у кого-то из своих подруг или
отключила телефон.
- Я еще раз прошу прощения. Ее сын у вас?
- Антошка? Да, у меня. Он спит. Послушайте, в чем...
- Никому не открывайте дверь. Никому, понимаете? Даже мне. У меня есть
основания предполагать, что вашу дочь удерживают с целью получения от нее
ложных показаний. Вашему внуку и вам угрожает опасность. Поэтому никому,
повторяю, не открывайте дверь. Когда ситуация изменится, я вам перезвоню. Вы
все поняли?
- Да, я поняла.
Она больше ничего не добавила и положила трубку.
- Сильная женщина, - поделился впечатлением Сорокин. - Просто кремень. Ни
истерик, ни лишних вопросов.
- Дочка в нее, - сказал Забродов. - До сих пор диву даюсь, как она их с
тетрадью обвела. Только вот зря она этому Рябцеву протокол не подписала.
Он-то про тетрадочку не знал, так что протокол этот - тьфу. Смело могла
подписать.
- Ага, - сказал Сорокин, - а они бы ее тогда раз - и в дамки. Зачем им
свидетель? Попала под машину, водитель с места происшествия скрылся - и
концы в воду.
- Тоже верно. Надо ее найти, полковники. Надо вообще с этим делом
закругляться, надоело.
- Закруглиться будет непросто, - подал голос с заднего сиденья Мещеряков.
- Ты про Рахлина слышал?
- Слышал. Мне Жангалиев специально телевизор включил и дал послушать,
чтобы я понял, на каком свете нахожусь. Он-то, чудак, считал, что я уже
одной ногой в могиле.
- В чем-то он был прав, - сказал Мещеряков. - Ты теперь призовая дичь,
они ни спать, ни есть не будут, пока тебя не шлепнут.
- Так ведь шлепнули уже, сколько можно?
- Сколько нужно, столько и можно. Они быстро разберутся, что к чему, если
уже не разобрались.
- Похоже, что еще не разобрались, - вставил Сорокин. - Мне бы сообщили.
Краснов мне только что сказал, что дальнейшие поиски тела отложили до
утра.
- Так что до утра я - человек-невидимка, - удовлетворенно констатировал
Илларион. - Этим надо воспользоваться. А мать Климовой надо просто спрятать
- не дежурить же у нее под дверью круглые сутки.
- Это мысль, сказал Сорокин. -Надо только подумать, куда.
- Придумаем, - пообещал Илларион. - Есть же у нее какие-нибудь подруги.
Некоторое время они молчали. Мещеряков закурил и предложил сигарету
Сорокину. Теперь они дымили вдвоем, пуская дым в окошко.
- Кстати, сказал вдруг Илларион, - я все думаю про Алехина.
- И что ты про него думаешь? - поинтересовался Мещеряков.
- Я почти уверен, что он вез Рахлину что-то очень важное, какую-то улику
против Северцева и его покровителя.
- Похоже на то, да что толку? Алехин убит, улика пропала. Скорее всего,
на нее наложил лапу все тот же Северцев. — В свете последних событий это
вызывает некоторые сомнения, - возразил Забродов. - Возможно, Рахлин был
убит именно потому, что его противники не нашли то, что вез Алехин, и
решили, что посылка уже у него.
- А может, она и была у него? Может быть, он придерживал полученные
данные, торговался, например? Ну, пусть не торговался, а выжидал наиболее
удобного момента, чтобы нанести удар наверняка... Или Алехин просто
зашвырнул это дело куда-нибудь подальше, в какое-нибудь болото...
- Все может быть. Но есть еще-один вариант. Машину Алехина так и не
нашли... Ты ведь знаешь, Андрей, что мы с ним какое-то время работали бок о
бок.
- В Кабуле, - уточнил Мещеряков.
- Ага... Так вот, парень он был способный, нравился мне очень, и я ему
кое-что иногда показывал - так, маленькие хитрости, секреты домашней
хозяйки. Ты знаешь, что у меня в "лендровере" есть тайник?
- Откуда мне это знать?
- Теперь знаешь. Как-нибудь на досуге я тебе разрешу его поискать, и
ставлю свой израильский бронежилет против твоей "беретты", что ты его не
найдешь.
- Не нужен мне твой бронежилет.
- Сказки лучше, что жалко "беретты".
- Ну и жалко, только при чем тут Алехин?
- Алехин тут при том, что я ему этот тайничок показал. Очень он ему тогда
понравился.
- Ты думаешь, что груз все еще может быть в его машине?
- Именно, Андрюша, друг ты мой дорогой!
- Но машины-то нет.
- Знаешь, когда я сегодня принимал грязевую ванну в карьере, мне в голову
пришла одна мысль. То есть мыслей было хоть отбавляй, но они к делу не
относятся. Так вот: а нет ли поблизости от генеральской дачи какого-нибудь
карьера или на худой конец реки?
- Болото там есть, - сказал Мещеряков.
- От дороги далеко?
- Дорога насыпная, прямо через болото. Постой, постой...
- Вот же черт головастый! - восхитился Сорокин.
- Наконец хоть кто-то оценил меня по достоинству, - скромно сказал
Илларион.
Он свернул в неосвещенный двор, резко снизив скорость, и осторожно повел
машину по разбитому корявому асфальту, вместе с полковниками старательно
вглядываясь в таблички на дверях подъездов, тускло подсвеченные слабыми
лампочками.
- Можете не портить глаза, - сказал вдруг Сорокин. - Они уже здесь.
И он указал на стоявшую через два подъезда от них милицейскую "девятку".
В кабине никого не было.
Капитан Рябцев пребывал в дурном настроении. Полученный по телефону
нагоняй отнюдь не способствовал улучшению его душевного состояния, которое и
без того было достаточно паршивым. В этом вонючем деле с самого начала все
пошло наперекосяк. Дался хозяину этот Забродов! Не тронь дерьмо - не
придется морщиться. А многоуважаемый Дмитрий Антонович влез в это самое
дерьмо по уши.
Поперся к Забродову сам, привык, что перед ним все на задних лапках ходят
- как же, хозяин! А теперь, небось, обгадился с головы до ног...
А крайний кто? Конечно, Рябцев! Наворотили, наследили, нагадили во всех
углах, а Рябцеву разгребать. Вот волки!
Нашли молодого - песни петь. И Климова эта, соплячка, стерва, уперлась,
как баран, трактором не своротишь. Теперь ей, конечно, одна дорога - за
Забродовым следом. Она, дура, молчать не станет, ума у нее на это не хватит.
Не дело, а какая-то покойницкая: ни одного живого человека, сплошные трупы -
и потерпевшие, и обвиняемые, и свидетели. Интересно, как это Генеральному
прокурору понравится - он-то у Северцева, кажется, зарплату не получает.
А ведь, если все фигуранты дела померли, кого станут спрашивать? Рябцев
похолодел. Его и будут спрашивать, кого же еще! Все ниточки к нему ведут. И
как эти ниточки проще всего обрезать? Ну-ка, кто с трех раз угадает?
Правильно, мальчик, на тебе конфетку. Замочить капитана Рябцева, вот и вся
недолга! Погиб, мол, при исполнении...
И, главное, ничего же не сделаешь! Климову и ту увезли. Сам же и отправил
к хозяину на дачу - такой был приказ. Сам-то, Северцев, шастает где-то по
своим делам, а дела у него, брат ты мой, такие, что лучше и не знать.
Рахлина вон застрелили.
Ну, пока что я ему, допустим, нужен. Климова молчит, Забродова не нашли -
ни живого, ни мертвого, так что со мной ему еще работать и работать. И
работать надо хорошо - глядишь, и пронесет. Как же эту Климову прижать,
чтобы протокол подписала? Северцева до утра не будет, а его промыватели
мозгов без него Климову пальцем не тронут: любит Дмитрий Антоныч при
процедурах присутствовать, хлебом его не корми... А время-то идет. То, что
труп Забродова не нашли, - это, братцы, хуже некуда. А ну как он живой?
Жангалиев этот - дурак, он Забродова в деле толком не видел, хотя, похоже, и
вышло у них там что-то, о чем майор помалкивает. Стесняется, видать,
волчина. И то, что он Забродова пристрелил, вилами по воде писано. Трупа-то
нет...
Капитан крякнул, раздавил в переполненной пепельнице окурок и взялся за
телефонную трубку. У нее, у Климовой, пацан ведь еще остался... Будут
показания, непременно будут. Он набрал номер и стал ждать, слушая длинные
гудки. Опять они на Казанском баб снимают...
Ковалев и Губин вовсе не снимали баб, а на Казанский еще даже и не
заезжали, хотя в их культурной программе такой пункт значился. Честно
говоря, они туда и ехали, но обстоятельства сложились таким образом, что
пришлось задержаться.
Обстоятельства эти высветились светом фар их "девятки", когда они
свернули в боковую улицу, чтобы срезать угол по дороге к вокзалу. Какой-то
мужик, обхватив руками ствол молодой липы и широко раскинув ноги, отдыхал
мордой вниз прямо на газоне. Левая нога его при этом далеко свесилась с
бордюра на проезжую часть. Нога была в светлом носке, а туфель валялся
поблизости.
- Жмурик, что ли? - притормаживая, спросил пугливый Губин.
- Да хрен его знает, - недовольный задержкой, буркнул Ковалев. - Надо
посмотреть.
Задержка сейчас была не в жилу: Ковалев настроился на другое. Один
знакомый коммерсант-ларечник угостил его сегодня каким-то экзотическим
фруктом, о название которого можно было сломать язык. Называлась эта зеленая
волосатая дрянь, кажись, фейхоа или как-то очень похоже - не название, а
чистая матерщина.
Ларечник клялся и божился, что матерный этот фрукт творит с потенцией
просто чудеса. На потенцию Ковалев никогда не жаловался, но попробовать было
жуть как интересно, поэтому подношение он принял и заглотал, толком даже не
разобравшись, кислое оно там или сладкое. Заглотал прямо перед дежурством,
чтобы было чем удивить Зойку.
А тут - вот.
Можно было, конечно, проехать мимо, оставив мужика лежать там, где он
лежал, но следовало все же создавать хоть какую-то видимость служебного
рвения, поэтому он велел Губину остановить машину и неохотно полез наружу,
напяливая фуражку.
Мужик, конечно же, оказался вовсе не мертв, а просто пьян в дымину. То
есть настолько пьян, что, когда Ковалев с помощью Губина отлепил его от
дерева и перевернул на спину, он и не подумал проснуться, а лишь промычал
что-то нечленораздельное и самым наглым образом захрапел.
Ковалев решил плюнуть и ехать дальше: пусть эту падаль подбирает тот,
кому больше нечем заняться. Но его остановило то, что пьяный был что-то уж
слишком прилично одет. Выглядел он весьма преуспевающе и пил, как видно, не
в подворотне - нажрался в дорогом кабаке и выпал в осадок по дороге домой.
Счастье его, что хоть до газона дотянул...
На правой руке пьяного мягко светился, отражая свет далекого уличного
фонаря, позолоченный "Ролекс" - видно, был он левшой, - а в вырезе рубашки
приветливо поблескивала золотая цепочка, и не цепочка даже, а приличная
цепь, плохо сочетавшаяся с ободранной, скорее всего, о шершавый ствол липы
мордой.
- Ничего, - пробормотал Ковалев, это мы поправим.
- Чего, Паш? - спросил Губин.
- Ничего, - отмахнулся Ковалев. По сторонам смотри.
Понятливый Губин выпрямился и стал вертеть головой, просматривая улицу в
обе стороны, а опытный Ковалев, привычно подсунув ладонь под голову пьяного,
уже возился с застежкой цепочки. Застежка была какая-то нестандартная, и
голова пьяного тряслась и дергалась в неласковых руках сержанта. От этой
тряски пьяный на секунду прояснился и, глядя на Ковалева мутными поросячьими
глазами, с трудом промямлил:
- How do you feel, miter Larteff? Thak you, I'm OK. К-ха-ра-шоу.
После этого он хихикнул и выключился.
- Чего он там, Паш? - забеспокоился Губин.
- Да это фирмач, мать его. Развелось их, сволочей... - сообщил напарнику
Ковалев, окончательно озлившись и сдергивая цепочку через голову, так что
уши перебравшего фирмача едва не оторвались к чертовой матери.
Кроме цепочки и часов, напарники разжились туго набитым бумажником из
натуральной кожи. Заглянув в бумажник, Ковалев присвистнул и заторопился.
Как раз в это время в машине раздался телефонный звонок. Ковалев, махнув
рукой Губину, сел в машину и взял трубку. Заметив, что Губин сидит, как
истукан, и смотрит на него преданными дурацкими глазами, он треснул
напарника по шее и ответил на вызов только после того, как машина тронулась,
оставив выпотрошенного фирмача блаженно похрапывать под липой.
- Опять баб топчете? - как всегда спросил Рябцев.
- Ничего подобного, - обиделся Ковалев. - Алкаш тут какой-то колобродил,
пришлось урезонивать.
- Он с вами? - быстро спросил Рябцев.
- Э-э-э... да нет. Отпустили. Он вроде тихий, только все возмущался,
почему его домой не пускают. Ну, мы ему объяснили, что это не дом, а
трансформаторная будка...
- Ладно, леший с ним. Поедете в Тушино, - Рябцев продиктовал адрес, -
заберете мальчишку. Старухе скажете... Нет, со старухой разговаривать
бесполезно, она-то уж точно молчать не будет. Старуху тоже заберете.
Отвезете сам знаешь куда... Напарник твой как - доверять ему можно?
- Нормально, Сергеич, не выдаст. А что случилось-то?
- Лучше не спрашивай. Спокойней спать будешь. Только имей в виду, что от
этой поездки целость ваших шкур очень даже зависит.
- Сергеич...
- Все, Ковалев, некогда болтать. Тут или грудь в крестах, или голова в
кустах. Действуй.
Рябцев положил трубку. Ковалев вздохнул.
- Чего там, Паш? - спросил Губин.
- Чего ты расчегокался сегодня, как заведенный? - рыкнул Ковалев. - В
Тушино поехали, вот чего.
- А зачем?
- Дело делать. И если ты, Колян, кому заикнешься...
- Ну что ты сегодня, правда, как с цепи сорвался? - не выдержал Губин. -
Я ж всегда...
- Всегда - это одно, а сегодня, брат, совсем другое... Хоть ты бросай все
да беги, честное слово. Только ведь найдут, заразы.
- Да ты чего, Паш?
- Да замолчи ты, ради бога, без тебя тошно.
В молчании они добрались до Тушино и, немного поплутав в незнакомом
районе, отыскали нужный номер дома. Это была длинная крупнопанельная
девятиэтажка подъездов на восемь, а то и на все десять, построенная, судя по
высоко поднявшейся вокруг нее зелени, уже довольно давно. Лет двадцать
назад, прикинул Ковалев, а то и все двадцать пять.
Нужная им квартира располагалась в пятом подъезде. Губин заглушил мотор и
вслед за Ковалевым вылез из машины, терзаемый смутным беспокойством - что-то
уж больно нервным казался ему сегодня Друг Паша, обычно такой веселый и
снисходительно-доброжелательный. Что-то с ним не то... Может, этот заморский
фей... как его там называют, на него как-нибудь не так подействовал? Или,
может, подействовал как надо, вот в нем это дело и бродит - пальнуть-то им
не в кого?
Зойка на Казанском, а они вон где, аж в Тушино...
Лифт не работал. Ковалев плюнул - конечно, так и должно было случиться.
Уж если одно пошло наперекосяк, так и все остальное туда же. Теперь не
хватает только, чтобы фирмач этот, проспавшись и глянув на часы, которых
больше нет, его, Ковалева, вспомнил и разыскал. Это, конечно, сказки, но
чего в жизни не бывает.
Вот, к примеру, сам он, старший сержант Ковалев. Пришел ведь в милицию
дурак дураком, хуже этого самого Губина. Думал тогда: в милиции буду
служить, да не где-нибудь, а в столице, мирных граждан буду от всякой
сволочи защищать, а они мне за это - почет и уважение. "Ведь недаром
сторонится милицейского поста и милиции боится тот, чья совесть нечиста..."
Дядя Степа хренов! Мирные граждане на тебя волком смотрят, так прямо в
глазищах и читаешь: козел ты, мол, лимита, мент поганый... Спасибо Рябцеву,
приметил, просветил, наставил на путь истинный.
Лейтенантом он тогда был, да, видать, таким ушлым уродился - быстро
службу понял. Только вот связался он в последнее время с каким-то тузом не
из маленьких. Оно, с одной-то стороны, вроде бы и ничего: деньги тот платит
исправно, и немалые деньги, но вот дела у него какие-то уж больно рисковые.
И чем дальше, тем рисковее. Раньше-то попроще было, поспокойнее.
Старуха, которую вместе с пацаном ведено было доставить на одну
интересную подмосковную дачу, жила, оказывается, на пятом этаже. Это уже
было не по правилам: почему не на девятом? Если уж выдалось такое сучье
дежурство, то могла бы жить и на крыше, как какой-нибудь Карлсон. Вполне
могла бы, а вот поди ж ты - пятый...
Система здесь была блочная, на две квартиры - общий тамбур. Дверь в
тамбур, само собой, закрыта, и вместо доверчивого стекла во всю высоту
двери, как это задумал когда-то архитектор, слыхом не слыхавший про
квартирных воров, - крепкие сосновые доски, крытые светлым лаком в несколько
слоев. Красиво и удобно.
Надежно, главное. И два, мать его, замка.
Ковалев позвонил, подождал немного и позвонил еще. Никакого шевеления.
Нам не привыкать, решил Ковалев, вдавил кнопку пальцем и не отпускал. Даже
здесь было слышно, как надрывается в квартире звонок. Наконец щелкнул замок
внутренней двери: у старухи не выдержали нервы, - Кто там? - послышалось из
тамбура.
- Телеграмма, - бухнул Губин.
- Подсуньте под дверь.
- Откройте, - сказал Ковалев, - милиция.
- Не открою, - заявила старая кошелка. - Приходите утром. И перестаньте
трезвонить, вы разбудили ребенка.
- Получен сигнал, что в вашей квартире скрывается преступник. Откройте,
или мы вынуждены будем сломать вам дверь. -Идите проспитесь. Если вы сейчас
же не уйдете, я позвоню по 02.
- Вы что, с ума сошли? - озверел Ковалев. - Говорят же вам, это милиция!
- Вот и хорошо, - заявила старуха. - Встретитесь со своими. Не скучно
будет на площадке стоять. Так я звоню?
- Убью ведьму, прошипел Ковалев сквозь зубы.
- У меня прекрасный слух, молодой человек, - немедленно откликнулась
"ведьма". - Вы напрасно теряете время. Убирайтесь отсюда, пока я и в самом
деле не набрала 02.
- Хорошо, мы уходим, - миролюбиво сказал Ковалев и, осененный идеей,
спросил:
- У вас какой номер квартиры?
- Сто тридцать шестой, и вам это прекрасно известно.
- Вот же черт! - воскликнул сержант и даже, войдя в роль, громко хлопнул
себя ладонью по лбу. - Извините, ошибочка вышла. Темновато тут у вас. Нам
четыреста тридцать шестая нужна! Извиняюсь, спите спокойно!
Старуха не ответила, но через секунду из тамбура раздался стук
захлопнутой двери и щелчок запираемого замка. - Ну, гнида, я тебе это
припомню, пробормотал сержант. - Я тебе устрою варфоломеевскую ночь!
- Может, дверь выбьем? - предложил Губин.
- Тише ты, дурак. Весь подъезд на ноги поднимем. Не она, так кто-нибудь
другой в милицию позвонит.
- Так мы же сами милиция.
- Баран ты, блин, а не милиция. Ты хоть понимаешь, что мы с тобой сейчас
делаем?
- А что мы делаем? Ты бы сказал сначала, а потом обзывался.
- Пацана мы должны здесь взять. Похитить, понял? И старуху эту вместе с
ним. Милиция... И не делай мне большие глаза, морда. Взялся за гуж - не
говори, что не дюж.
- Так разве я что... А что делать-то будем?
- В машину пошли. Сождем маленько, чтоб успокоилась, и опять попробуем -
втихую...
Громыхая подкованными сапогами, они стали спускаться по лестнице. Ковалев
уже насвистывал, как делал всегда, когда приходилось что-нибудь обдумывать.
Сейчас он припоминал конфигурацию замочных скважин на двери тамбура.
Замки там, похоже, стояли стандартные. Это было хорошо, поскольку
существенно упрощало дело. В его коллекции ключей, которую он всегда возил с
собой во время дежурства, было больше трехсот экземпляров, добытых
различными путями за десять лет службы. Не может быть, чтобы среди них не
нашлось двух подходящих!
А на крайний случай в том же чемоданчике лежала небольшая, но очень
удобная фомка. За время службы Ковалеву довелось входить во множество
запертых квартир и ни разу не пришлось вышибать дверь плечом, тем более, что
это хорошо получается только у героев боевиков.
Губин, слыша его посвистывание, понемногу успокоился.
Раз Ковалев свистит, значит, все нормально. Паша головастый, он
непременно что-нибудь придумает. Но старуха-то какова!
Так они дошли до первого этажа, и тут из темного закутка под лестницей
вдруг выступил какой-то немолодой мужик в джинсах и голубой матерчатой
курточке, из тех, что мать Коли Губина всегда называла "поддергайками". Он
преградил шедшему впереди Ковалеву дорогу и сочувственно спросил:
- Что, ребята, не солоно хлебавши?
- Чего? - спросил Губин, нависая над мужиком своими ста тремя
килограммами живого веса. - Документы!
Мужик, нисколько не испугавшись - "пьяный он, что ли?" - вынул из кармана
красную книжечку и предъявил ее Ковалеву в раскрытом виде.
- Полковник Сорокин, МУР, - представился он на тот случай, если сержант
вдруг окажется малограмотным.
- Э... - сказал Ковалев, уменьшаясь в размерах.
Из-под лестницы тем временем выбрался еще один мужик - помоложе, но
пожиже первого - и тоже представился:
- Полковник Мещеряков, ГРУ. Ковалев с тоской вспомнил про оставленные в
машине автоматы. Видимо, решил он, инструкции все-таки пишут умные люди. Не
стоило подниматься наверх без автоматов, да ведь зачем они? Не со старухой
же воевать...
Оба полковника были безоружны, и сержант решил идти напролом. Не успел
он, однако, взяться за кобуру, как позади раздался спокойный, с ленцой
голос:
- Ну-ну. Даже и не думай.
Ковалев и Губин обернулись, как по команде. С площадки второго этажа к
ним неторопливо спускался еще один, одетый в футболку с изображением
какого-то оскаленного черепа на фоне американского флага, линялые джинсы и -
почему-то высокие ботинки на шнуровке явно армейского образца.
- Илларион Забродов, - представился он, - пенсионер.
При виде этого пенсионера охота драться пропала не только у Губина, у
которого ее вообще не было, но и у бывалого Ковалева. Было совершенно
непонятно, откуда он взялся - когда они проходили через площадку второго
этажа, там никого не было. И потом, это, похоже, был тот самый тип, который
у себя дома размазал по стенам Рябцева с четырьмя автоматчиками - те до сих
пор не поймут, как это все вышло, а Женька Петров вообще в больнице с
переломом обеих ног...
- Все, орлы, - сказал "пенсионер", - отвоевались. Сдаем оружие в порядке
очереди.
Ковалев оглянулся на полковников. У тех в руках, оказывается, уже были
пистолеты - у Сорокина родимый "Макаров", а у гээрушника что-то большое и
черное, явно заграничного происхождения.
Ковалев вздохнул и расстегнул кобуру. Полковники одинаковым жестом
подняли свои пушки. Илларион Забродов разоружил сержантов, отобрал у них
рации и, нагрузившись всем этим скарбом, погнал этих вояк по лестнице,
словно двух отбившихся от стада баранов. Когда Ковалев по приказу своего
конвоира открыл машину, надежда, затеплившаяся было в его душе, моментально
погасла: ушлый муровец первым нырнул в салон и вернулся, держа по автомату в
каждой руке.
В машине зазвонил сотовый телефон. Ковалев вдруг увидел у самого лица
круглый глаз своего собственного табельного пистолета. Могло, конечно,
оказаться, что и не своего, а губинского, но в данном случае это вряд ли
имело значение. Черный зрачок глядел выразительно, и Ковалев взял трубку.
- Как дела? - без предисловий спросил Рябцев.
Пистолет дружески кивнул Ковалеву, чуть ли не подмигнул черным глазом, и
Ковалев со всей бодростью, на какую был способен, отрапортовал:
- Все путем, Сергеич. Только что спустились. Сейчас поедем.
- Что-то в машине у вас тихо, - сказал подозрительный Рябцев.
- Да пришлось им пасти заткнуть, - сказал Ковалев, зачарованно
разглядывая перспективы, рисовавшиеся ему в черном тоннеле пистолетного
ствола. - Уж очень старуха боевая.
- Куда везти, помнишь?
- Помню.
- Ну и молоток. Отвезете - и свободны. Можете ехать на Казанский Зойку
свою валять.
Ковалев отключил телефон.
- Рябцев? - спросил Забродов. Ковалев молча кивнул.
- Это он вас сюда послал? Ковалев снова кивнул.
- Где Рябцев держит Климову?
- Кого?
- Климову. Валентину Климову. Не валяй дурака, сержант, нам некогда.
- Да не знаю я никакой Климовой!
- Может, и не знаешь. А куда вы должны были доставить заложников?
- Да каких, на хрен, заложников? Чего вы пристали? Мы на службе, не
понятно разве? Вас за такое самоуправство... Нападение на работников милиции
при исполнении...
Он резко замолчал, потому что Илларион вдруг схватил его за кончик носа,
крепко сжал и начал поворачивать по часовой стрелке.
- Вот я тебя сейчас грохну при исполнении, мартышка в погонах, - пообещал
он, - только сначала нос тебе откручу... а может, и кое-что еще. Я-то не при
исполнении, могу и поразвлечься. Осознал?
- Да, - гнусаво выдавил Ковалев, и нос его моментально оказался на
свободе.
- Ну, - выжидательно сказал Илларион, брезгливо вытирая пальцы о штанину.
Ковалев осторожно пощупал распухший нос и несколько раз хлюпнул им,
словно проверяя, как тот работает.
- Есть дача, - сказал он. - Адрес скажу. Только вам там не посветит. Это
не дача, а крепость. Сигнализация, охрана, забор бетонный - метра три...
Охрана - прапора из десантников, так прямо в форме и стоят, с автоматами...
внутри, конечно. Снаружи один забор да ворота железные...
- Чья дача?
- А хрен ее знает, - продолжая хлюпать носом, сказал Ковалев. - Большой
там кто-то живет, мне не докладывали.
- Северцев, не иначе, - тихо сказал Мещеряков, пока Илларион под диктовку
сержанта записывал адрес. Сорокин кивнул и одновременно пожал плечами. Это
получилось так выразительно, что Андрей с трудом сдержал улыбку.
- Ладно, - сказал Илларион, пряча бумажку с адресом в карман. - А теперь,
служивые, слушай мою команду: штаны долой!
- Чего? - не понял Ковалев. - Зачем это?
- Раздевайся, дружок, - ласково сказал Илларион. - Я могу раздеть тебя
сам, но, неровен час, помну. Так что вперед. Покажи дядям, какой ты умница и
как хорошо умеешь сам раздеваться.
Через полторы минуты белая "шестерка" выехала из двора, оставив позади
тяжело осевший на спущенных шинах милицейский автомобиль. Капот "девятки"
был поднят, и всякий желающий мог без труда убедиться в том, что система
зажигания безнадежно выведена из строя. Тот же желающий, заглянув в салон,
не мог бы не заметить двух абсолютно голых мужчин, пристегнутых наручниками
к рулевому колесу автомобиля. Из одежды на них были только милицейские
фуражки.
Желающих посмотреть на это диво пока не было ввиду ночного времени, но
старший сержант Ковалев, глядя на дисплей ворованного "Ролекса",
болтавшегося на золотой цепочке прямо у него перед глазами, ни капельки не
сомневался, что вскорости желающие появятся, причем в большом количестве.
- Не пойму, зачем ты их раздел, - недовольно сказал Мещеряков, ерзая на
заднем сиденье: мешал упиравшийся стволом в ребра автомат. - Ребячество
какое-то. И потом, я не уверен, что стоит так унижать человеческое
достоинство.
- Во-первых, - неожиданно сухо ответил Илларион, не отрывая взгляд от
дороги, мне плевать на их человеческое достоинство. Кстати, я сильно
сомневаюсь, что они его имеют или хотя бы знают, что это такое. А во-вторых,
- добавил он уже своим обычным голосом, - противника надобно дразнить и
всячески выводить из равновесия. Если его как следует взбесить, есть шанс,
что он потеряет голову и наделает ошибок.
- А куда это мы едем? - поинтересовался Сорокин. - Нам же, кажется,
совсем в другую сторону.
- В другую сторону нам не надо, - сказал Илларион. - В другой стороне
находится дача Северцева, а нам троим там делать нечего. Миром нам туда не
попасть, а устраивать штурм, не убедившись, что Климова именно на этой даче,
вряд ли разумно. Поедем-ка мы к Рябцеву, пока он домой не ушел. Я правильно
еду, полковник?
- Пока правильно. Только дайте эту гниду мне. Я сам с ним потолкую.
- Годится. Андрей, ты не в курсе, кто сегодня дежурит в казарме?
- В какой казарме?
- В казарме нашего учебного центра.
- Ты рехнулся, Илларион. Ты окончательно спятил. Что ты задумал?
- Не валяй дурака, Андрей, ты же прекрасно знаешь, что я задумал, - это
видно по твоей реакции. Между прочим, это говорит еще и о том, что и ты
задумал то же самое, только стесняешься признаться.
- Но это... Это просто неслыханно!
- Ну да? А кто поднял по тревоге два взвода, чтобы найти свою самую
первую, горячо любимую машину?
- Ну, это когда было... - смутился Мещеряков.
- Уже в этом столетии, - сказал Илларион. - Ведь как вышло, - продолжал
он, адресуясь к Сорокину. - Купил это однажды майор Мещеряков "москвич"...
- Я тебя убью, Забродов, - пообещал Мещеряков.
- Ладно, - сказал Сорокин, в общих чертах мне уже все ясно.
- Но детали-то, - взмолился Илларион, - детали! Ах, какие были детали!
- Вот сволочь, - вздохнул Мещеряков. - Позвонить, что ли, Жангалиеву?
- Давай, - откликнулся Илларион. - Пускай послушает по телефону. Пусть
знает, с каким орлом ему придется иметь дело!
Мещеряков плюнул и обиженно замолчал.
- Ну брось, Андрей, - сказал Илларион через некоторое время. - Ну что ты,
как маленький? Ну я же молчу. Ты бы хоть полковника постеснялся. Слышишь?
- Слышу, слышу, - откликнулся тот. - Задумался просто. Давно я в деле не
был. Прямо молодость вспоминается. Помнишь?
- Помню. Ты мне уже тогда надоел.
- Ну это еще вопрос, кто кому надоел. Командиру дивизии мы с тобой,
кажется, надоели оба.
- Да он и не скрывал, - рассмеялся Илларион.
- Как это он нас тогда называл?
- Рыцари плаща и кинжала, алкоголики в законе... всего уже и не упомнишь.
Может, ты вздремнешь?
- С чего это такая забота?
- А ты всегда, когда тебя развозит, начинаешь молодость вспоминать. Так
может, все-таки приляжешь?
Сорокин, не сдержавшись, громко заржал. Мещеряков снова плюнул, надулся,
подумал и засмеялся тоже.
Руководствуясь указаниями Сорокина, Илларион отыскал отделение милиции, в
котором окопался Рябцев, и остановил машину на стоянке для служебного
транспорта.
- А птичка-то, похоже, упорхнула, - сказал Илларион, окидывая взглядом
погруженный во тьму фасад здания, на котором светилось лишь одно окошко -
там, по всей видимости, кемарил дежурный.
- Вряд ли, - сказал Сорокин. - У него сейчас пора горячая, сенокосная. И
потом, у него кабинет окнами во двор.
- Все-то ты знаешь, - покачал головой Мещеряков.
- А я к этому слизняку давно присматриваюсь. Пошли, что ли, или так и
будем здесь сидеть?
- Пошли, - сказал Илларион. - От ночи уже, считай, ничего не осталось, а
у нас еще работы...
- А мне, между прочим, завтра на службу, - напомнил Мещеряков.
- А что тебе не нравится? Ты действуешь в рамках порученного тебе
служебного расследования, - сказал Илларион. - Разве нет?
- В общем-то, да. Только спать чертовски охота.
- Погоди, вот приедем к Северцеву, сон как рукой снимет, - пообещал
Илларион.
Они поднялись по широким ступеням, и Сорокин уверенно наткал на кнопку
звонка справа от входа. Звонить пришлось долго, но старания не пропали даром
- за стеклянной дверью возник заспанный лейтенант. Он подошел к двери
вплотную и вопросительно уставился на ночных гостей, явно не собираясь
открывать.
- Ну, полковники, - сказал Илларион. Мещеряков и Сорокин достали свои
Удостоверения и, открыв, прижали книжечки к стеклу. Лейтенант, щурясь,
вгляделся и засуетился, отпирая замок.
- Как хорошо быть генералом, - пробормотал Илларион.
- Рябцев еще здесь? - начальственным тоном спросил Сорокин.
- Да вроде бы еще не выходил, - сказал лейтенант, с сомнением глядя на
часы. - Сейчас я позвоню по внутреннему...
- Я тебе позвоню, - сказал Сорокин. -Далее и не думай. Мы хотим сделать
капитану сюрприз.
- А в чем, собственно, дело?
- А дело в том, лейтенант, - доверительно сказал Сорокин, - что Рябцев
ваш - шкура, и если ты с ним заодно, лучше беги, пока мы с ним разговаривать
будем.
Потому что когда мы спустимся, бежать будет уже поздно.
- С чего это я побегу, - обиделся молоденький лейтенант. - Вы это
серьезно, товарищ полковник?
- Серьезней не бывает.
- Так, может, помощь нужна?
- Неси службу и забудь, что мы здесь были.
- А вы его не... того?
- Не волнуйся, парень. Мы смирные. Хочешь, оружие сдадим?
- Да ладно...
Они поднялись на второй этаж по лестнице, хранившей на себе тот не
поддающийся точному описанию отпечаток казенщины, который с начала времен
отличает все присутственные места, и двинулись по длинному, тускло
освещенному коридору.
- Три мушкетера наносят визит миледи, - сказал Илларион.
- А что, - оживился Мещеряков, - похоже. Только вот Рябцев, по-моему, на
миледи не тянет.
- Лет на десять строгого режима он тянет, - сказал Сорокин. - А то и на
все пятнадцать.
- Милицейские полковники начисто лишены романтики, - печально
констатировал Илларион.
Сорокин оставил этот выпад без внимания, поскольку перед ними уже была
дверь рябцевского кабинета. Полковник без стука распахнул ее и шагнул через
порог. Илларион и Андрей скромно держались позади.
Копавшийся в сейфе Рябцев вздрогнул и обернулся. Увидев вошедших, он
длинно и очень витиевато выругался, захлопнул сейф и выпрямился, глядя через
плечо полковника Сорокина на Забродова, который радостно улыбался, словно
встретил старинного друга.
- Здорово, Рябцев, - сказал Сорокин. - Горишь на работе?
- Здравия желаю, товарищ полковник. Что это вы так поздно? И в такой
странной компании...
- Не кривляйся, Рябцев. И не лезь в стол - выстрелить все равно не
успеешь.
Рябцев убрал руку из ящика стола и криво улыбнулся.
- Что-то я вас не пойму, товарищ полковник.
- Сейчас поймешь, шкура. Я тебе все очень доходчиво объясню. Только
сначала ты мне скажешь, где Климова.
- Какая Климова? Ах, эта... Дома, наверное, где ж ей еще быть?
- Брось, брось, Рябцев. Чтобы тебе было легче вспомнить, могу тебе
сказать, что у нас имеется доказательство непричастности Забродова к
убийствам. Быков, видишь ли, вел дневник, в который записывал имена и адреса
намеченных жертв. Имя Забродова там тоже упомянуто, так что все твои
старания выбить из Климовой нужные тебе показания - не более, чем мартышкин
труд.
Рябцев на минуту задумался, а потом усмехнулся и покрутил головой.
- Чепуха. Даже если этот мифический дневник существует, из этого вовсе не
следует, что Быков действовал в одиночку| И то, что имя Забродова внесено в
список намеченных жертв, говорит лишь о давно назревавшем конфликте. Быков
ведь и пытался его убить, это показала Климова. Так что Быкова Забродов
застрелил, возможно, в целях самозащиты... и правильно сделал, таких и надо
убивать. Но это не освобождает его от ответственности за ранее совершенные
преступления. Та же Климова дала показания, из которых прямо следует, что
Забродов и Быков были сообщниками. Вкупе с обнаруженными на квартире
Забродова уликами это доказывает его виновность. И я не понимаю, товарищ
полковник, как вы могли связаться с этим отребьем. Неужели вы ему поверили?
Завтра Климова подпишет свои показания, и вам все станет ясно...
- Блестящая речь, - сказал Сорокин. - Тебе бы прокурором работать, в суде
выступать, а ты тут штаны просиживаешь. Не подпишет Климова показания, даже
не надейся. А вот те два сержанта, которых ты послал в Тушино, я думаю, уже
утром начнут выдавать на-гора весьма интересную информацию. Тот, что
постарше, может быть, и поломается для порядка, а с молодым, я думаю,
проблем не будет.
Рябцев начал стремительно бледнеть. Он затравленно бегал глазами по
сторонам, все время натыкаясь на улыбающееся лицо Забродова. Эта улыбка не
сулила ничего хорошего.
- Подумай, Рябцев, - сказал Сорокин. - Адрес дачи Северцева нам твой
Ковалев уже дал. Не скажешь, где Климова - сами найдем. Шкуру надо спасать,
Рябцев.
- Уговорили, - прохрипел полинявший капитан, утирая разом вспотевший л06-
Пропади оно все пропадом! Можете оформлять явку с повинной.
- Некогда нам с тобой сейчас возиться, - отмахнулся Сорокин. - Сдадим
тебя дежурному, посидишь до утра в камере и изложишь все в письменном виде.
Так где Климова?
- На даче у Северцева. Только вряд ли вы ее достанете.
- Это мы уже слыхали. Северцев там?
- Нет его. К утру должен появиться.
- Ладно, пошли.
- Стоп, полковник, - вмешался Илларион. - Не надо сажать капитана в
камеру.
Это еще успеется. Капитан поедет с нами.
- Куда это я поеду? - вскинулся Рябцев.
- К хозяину, - сказал Илларион. - Я думаю, он будет счастлив узнать, что
ты самолично изловил Забродова.
- Не поеду, - уперся Рябцев. - Лучше сразу пристрелите.
- Поедешь, - сказал Илларион. - Вопрос только в том, впустят нас в ворота
или нам придется брать их штурмом. Если будем штурмовать, я понесу тебя
вместо щита. Как тебе такая перспектива? Майором тебе все равно уже не
стать, зато умрешь, как герой. Погиб при задержании особо опасного
преступника - это звучит гордо, а?
- Что ты задумал, Илларион? - спросил Мещеряков.
- Всю жизнь одно и то же: "что ты задумал, Илларион, что ты задумал,
Илларион". Я задумал вытащить Климову - нечего ей там сидеть. То, что им не
удалось взять ее сына, для нее лично ничего не меняет. Скорее, наоборот, -
как только приедет Северцев, за нее возьмутся по-настоящему.
- Она хоть красивая?
- Весьма и весьма. Вот капитан не даст соврать, - кивнул Илларион в
сторону Рябцева, который, понурившись, сидел у стола.
- Я мог бы и не спрашивать, - вздохнул Андрей. - Ты почему-то даже
случайно с некрасивыми женщинами не знакомишься.
- Это потому, что женщины красивы все без исключения, - назидательно
произнес Илларион. - Просто в моем присутствии их скрытая красота
проявляется, расцветает и становится заметной...
- По контрасту, видимо, - предположил Мещеряков.
- Видимо, - не стал спорить Забродов. - Давай-ка, полковник, звони в
казарму.
Мещеряков вздохнул, пододвинул к себе телефонный аппарат и набрал номер.
- Дежурный? Ты, Савельев? Полковник Мещеряков тебя беспокоит.
- И тебе того же. Слушай, Савельев, подними-ка по тревоге третий взвод...
- Надо, Савельев.
- А моего приказа тебе мало?
- Что значит - не могу?
- Подожди, Андрей, - сказал Илларион, мягко отбирая у полковника трубку.
- Дай-ка я попробую.
Мещеряков сунул ему трубку и возмущенно повернулся к Сорокину.
- Совершенно от рук отбились, - пожаловался он.
- Его тоже можно понять, - сочувственно сказал Сорокин. Илларион махнул
на них рукой, чтобы замолчали, и сказал в трубку:
- Савельев, привет. Это Забродов.
- Здравия желаю, товарищ капитан, - сказал невидимый Савельев.
- Петя, у нас тут с полковником возникла одна проблема. Надо бы помочь.
- Если надо, сделаем, Илларион. А что за проблема?
- Да ерунда. Хотим к товарищу в гости зайти, а он не пускает. Ты пришли
кого-нибудь, если не трудно.
- Взвода хватит?
- Петя, я же не собираюсь захватывать власть в стране. Десяти
добровольцев вполне достаточно...
- Куда прислать?
Илларион продиктовал адрес дачи Северцева.
- Только, Петя, пусть оденутся в гражданское. Ни к чему нашу фирму в это
дело впутывать. Автоматы, гранаты - это все пусть полежит до лучших времен.
Пистолеты можешь выдать на всякий случай. И пусть прямо к дому не
подъезжают, а подождут где-нибудь в сторонке. Я их проинструктирую.
- Хорошо, Илларион. Когда нужны люди?
- Прямо сейчас. Спасибо, Петя.
- Не за что. Я тебе свой должок еще долго буду выплачивать.
Илларион положил трубку.
- Поехали, - сказал он. - Надо успеть до возвращения Северцева. К
разговору с ним я еще не готов. Кстати, Рябцев, - повернулся он к капитану,
- раз уж у нас теперь взаимная любовь, может быть, ты просветишь нас насчет
Алехина?
- Какого еще Алехина?
- Того, который ехал к генералу Рахлину, да так и не доехал?
- Про него ничего не знаю. Слышал, что охотились за каким-то курьером.
Машину искали недалеко от генеральской дачи.
- Нашли?
- Нашли. В болоте она утонула. Доставать не стали - пускай, мол, там и
лежит.
Илларион многозначительно посмотрел на полковников. Сорокин
поаплодировал, а Мещеряков пожал плечами: он видел и не такое и привык к
тому, что Илларион ошибается редко. Конвоируя понурого Рябцева, они покинули
кабинет и по гулкому полутемному коридору направились к лестнице.
Дача стояла особняком, словно сторонясь неказистых соседей. Примерно в
полукилометре от нее разбитая грунтовка вдруг, безо всякого перехода,
превращалась в полосу идеально гладкого асфальта, плавно огибавшую невысокие
подмосковные холмы, поросшие светлым березовым лесом. Оставив позади дачный
поселок и обогнув очередной круглый пригорок, можно было увидеть сквозь
частокол березовых стволов серые бетонные плиты монументального,
построенного на века забора и выкрашенные в глухой черный цвет железные
ворота с калиткой и смотровой амбразурой. Человек, обладающий определенным
складом ума, непременно отметил бы, что из амбразуры открывается не только
прекрасный вид на подъездную дорогу, но и весьма обширный сектор обстрела.
Над забором виднелась только красная черепичная крыша. Была она
двускатной, и в форме ее можно было легко уловить сильный готический акцент,
намекавший на вполне осознанное стремление обитателя этого райского местечка
со временем переселиться в настоящий замок. По большому счету, место это
отличалось от замка не слишком сильно, в чем сразу убеждался всякий, кому
посчастливилось проникнуть на территорию поместья - назвать все это дачей
как-то не поворачивался язык.
Все эти красоты сейчас нельзя было разглядеть: на лоне природы было
темно, как в угольном мешке, лишь на востоке небо начинало неуверенно
сереть, а вблизи дачи глаза слепил свет установленных на крыше прожекторов,
освещавших периметр трехметровой стены с пропущенной поверху колючей
проволокой.
Белые "жигули" шестой модели остановились там, где грунтовка кончалась,
словно отсеченная ножом, и начинался асфальт. На правой обочине дороги, ярко
освещенный фарами "шестерки", стоял, слегка накренившись, мебельный фургон,
неизвестно какими судьбами занесенный в самый глухой ночной час в эти
малолюдные места. Задняя стенка фургона была так густо залеплена грязью, что
тому, кто вознамерился бы узнать номер автомобиля, пришлось бы, пожалуй,
вооружиться лопатой. Вокруг призрачно белели стволы берез. Ветви их свисали
вниз, касаясь крыши фургона, и слегка поглаживали пыльные борта, когда
насыщенный запахами летней ночи ветерок шевелил их, заставляя трепетать
зубчатые листья.
Мужчина, сидевший за рулем "шестерки", два раза мигнул фарами и погасил
их совсем. В кабине мебельного фургона открылась дверца, и оттуда выпрыгнул
водитель. Был он молод, коренаст и коротко стрижен, а под белой футболкой
даже в темноте легко угадывались рельефные бугры мышц. Шагая, несмотря на
внушающую уважение комплекцию, легко и даже грациозно, он подошел к
легковушке. Водитель вышел ему навстречу, и они обменялись рукопожатием.
После этого, по-прежнему не говоря ни слова, они подошли к заднему борту
фургона, и тот, что был помоложе, открыл дверь. В тускло освещенном кузове
сидели десять человек, чем-то неуловимо похожих друг на друга и на водителя
фургона. Некоторые дремали, кто-то курил, пуская дым в отдушину под
потолком.
Когда дверь открылась, дремавшие моментально открыли глаза, а тот, что
курил, придавил окурок каблуком. Десять внимательных лиц повернулись к
пришедшим, и десять пар глаз уставились на них.
Водитель "жигулей" что-то негромко сказал. Видимо, это была шутка, потому
что все засмеялись, но тоже негромко, вполголоса. Потом он заговорил снова,
и все лица сделались серьезными. Выслушав инструкции, пассажиры, мебельного
фургона без суеты выгрузились на дорогу и в полной тишине двинулись в ту
сторону, где, невидимая отсюда, стояла на холме обнесенная бетонным забором
дача. С ними отправились и два пассажира "жигулей", предварительно обмотав
запястья своего водителя веревкой и усадив его на заднее сиденье. Место
водителя "шестерки" занял один из его недавних пассажиров, одетый в
милицейский китель с капитанскими погонами.
Некоторое время "жигули" стояли на месте. Со стороны могло показаться,
что в них никого нет - сидевшие в машине не шевелились и не разговаривали,
поскольку говорить им было не о чем. Выждав уговоренные пятнадцать минут,
тот, что сидел на заднем сиденье со связанными руками, сказал:
- Поехали.
Человек в капитанских погонах молча завел двигатель. Его длинный, слегка
искривленный нос покрылся бисеринками пота, хотя ночь была прохладной.
Сидевшему на заднем сиденье Забродову было хорошо видно, как перекатываются
желваки на скулах капитана.
Мягко шурша шинами по гладкому асфальту, автомобиль подкатил к воротам, и
отраженный свет фар заиграл на их лоснящейся черной поверхности. Рябцев
подал условный сигнал клаксоном - короткий-длинный-короткий - и взялся за
ручку дверцы.
- Не дури, капитан, - сказал ему Илларион. - Если что, ты даже пикнуть не
успеешь. Это в твоих интересах - дожить до суда.
Рябцев тяжело вздохнул и вылез из машины. В воротах с лязгом открылась
амбразура и показалась часть усатого лица.
- Кто такой? - спросил охранник. Илларион заметил, что сна у него ни в
одном глазу.
- Рябцев, - ответил капитан. Охранник куда-то пропал, сверяясь, по всей
видимости, с каким-то списком или просто консультируясь по телефону с
начальством. Возникнув вновь, он ничуть не подобрел и спросил все тем же не
слишком приветливым тоном:
- Что надо? Хозяина нет.
- Знаю, что нет, - тоже не слишком приветливо ответил Рябцев. - Я привез
человека, который ему нужен. Открывай.
- А зачем он мне? Утром приезжай. Хозяин появится, пусть сам с вами
разбирается. Мне он насчет тебя ничего не говорил.
- Ты что, совсем офонарел? возмутился Рябцев. - Куда ж я его до утра-то
дену? Он же, гад, спецназовец, мы его впятером еле заломали. Он сейчас под
наркотой, а что делать, когда очухается? Он же меня без рук, одними ногами
убьет... Учти, уйдет он - перед хозяином ответ держать придется.
- Ладно, - сказал охранник, - заезжай. Посмотрим, что там у тебя за
спецназовец.
Ворота распахнулись, и Рябцев загнал машину во двор. Охранник, и в самом
деле одетый в полевую форму воздушнодесантных войск с мятыми погонами
прапорщика, махнул напарнику, чтобы тот закрывал ворота, и, подойдя,
заглянул в салон "жигулей".
- Этого, что ли, вы впятером заломать не могли? - презрительно
осведомился он, разглядывая сидевшего на заднем сиденье Иллариона, на губах
которого играла слюнявая улыбка идиота. - Жидковат он вроде. Хотя кто его
разберет... В деле бы его попробовать.
- Я бы не советовал, - искренне сказал Рябцев.
- Да тебя ж никто и не спрашивает, - равнодушно отозвался прапорщик. - В
подвал его, что ли? Так там эта баба...
- Ну и что, что баба, - пожал плечами Рябцев. - Ему сейчас не до баб, а
она пускай посмотрит, подумает. Глядишь - и поумнеет.
- Тоже правильно, - согласился прапорщик. - Гони к дому.
Он поднес ко рту микрофон переговорного устройства. Что он говорил,
Илларион не услышал, поскольку Рябцев уже вел машину к высокому крыльцу
трехэтажного краснокирпичного особняка, возвышавшегося посреди аккуратно
подстриженного газона. Видимо, прапорщик связался с внутренней охраной,
потому что на крыльце появились два человека в камуфляжных комбинезонах.
Автоматов при них не было, но у каждого на широком офицерском ремне висела
открытая кобура с выглядывающей оттуда рукоятью пистолета.
- Серьезное местечко, - сказал Илларион, - хмурое.
Рябцев снова промолчал, тем более, что крыльцо с широкими каменными
перилами было уже рядом. Один из стоявших там охранников указал рукой
куда-то в сторону, и капитан послушно свернул налево, огибая угол дома по
кольцевой асфальтированной дорожке. За углом обнаружился боковой вход.
Неприметная дверь располагалась ниже уровня земли, и к ней нужно было
спускаться по крутым бетонным ступеням. Очевидно, эта дверь вела в подвал,
где содержалась Валентина Климова.
Подошли охранники. Пока один, гремя ключами, отпирал дверь, второй с
помощью Рябцева бесцеремонно выволок безвольно обвисшее тело Забродова из
машины. Ему даже не пришло в голову обыскать пленника или хотя бы проверить
веревку, которой были связаны его руки. Сделай он это - и его ждал бы
большой сюрприз: он обнаружил бы, что веревка просто обмотана вокруг
запястий пленника, а свисающие концы тот прячет в кулаке заглянув же под
его надетую навыпуск футболку, невозможно было не заметить торчащую из-за
пояса джинсов рукоятку пистолета.
Дверь распахнулась без скрипа: петли были хорошо смазаны. Иллариона взяли
под руки и потащили через анфиладу подсобных помещений. Рябцев остался
снаружи, и это немного беспокоило Иллариона: капитану он не доверял.
Наконец охранники остановились перед очередной запертой дверью. Она была
обита листовой жестью и снабжена массивным засовом, запиравшимся на большой
висячий замок. Система старинная, проверенная веками, - изнутри такой запор
не откроешь, будь ты хоть семи пядей во лбу. Впрочем, Илларион вовсе не
собирался открывать дверь изнутри - это было совершенно ни к чему.
Забродова прислонили к стене рядом с дверью - он все еще изображал
одурманенного наркотиком, ничего не соображающего человека, - и один из
охранников снова принялся греметь ключами. Другой придерживал Иллариона за
плечо, чтобы тот, чего доброго, не упал. Оружие ни один из них не доставал,
и Забродов счел это добрым знаком: его здесь явно не принимали всерьез, а к
Рябцеву, похоже, относились хоть и презрительно, но с доверием.
Охранник снял замок и, держа его в руке, распахнул дверь. Второй подвел
Иллариона к двери, и тот увидел какой-то чулан с голым цементным полом, на
котором сидела, подобрав под себя ноги, Валентина Климова, прикованная
наручниками к трубе парового отопления. Наручники явились для Иллариона
неприятным сюрпризом, но обратного хода уже не было.
Для охранников наступило время удивиться. Один из них все еще стоял с
замком в руке, другой же находился позади пленника и держал его за плечи,
направляя в дверной проем, потому что обколотый клиент мог, похоже,
попытаться пройти в чулан прямо сквозь стену. Резко откинувшись назад,
Илларион ударил его затылком в лицо и, уронив ненужную больше веревку, нанес
второму охраннику простой, без затей, прямой удар в челюсть. Тут ему не
повезло: у охранника оказалась отменная реакция, и он попытался прикрыться
рукой, все еще сжимавшей замок. Илларион разбил о замок костяшки пальцев, и
ему пришлось ударить охранника ногой в живот. Тот сложился пополам и
опустился на колени, словно совершая какой-то странный религиозный обряд.
Илларион обернулся как раз вовремя, чтобы успеть выбить из руки первого
охранника пистолет. Глухо звякнув о цементный пол, пистолет отлетел в
сторону, и Илларион ударил охранника тяжелым ботинком в залитое кровью лицо.
Второй охранник как раз начал подумывать о том, чтобы подняться с колен.
Раздраженно тряся ушибленной кистью, Илларион снова ударил его ногой, и
фигура в пятнистом комбинезоне мягко повалилась на бок.
Путь был свободен, оставалось лишь освободить Климову. Илларион обшарил
карманы обоих охранников, но ключей от наручников не нашел. Посылать кого-то
из них за ключами было бесполезно - оба пребывали в глубоком ауте и помочь
не могли, как, впрочем, и помешать.
- Вы? - не веря собственным глазам, спросила Климова. - Неужели это
правда вы?
- С утра был я, - рассеянно сказал Илларион, лихорадочно пытаясь
сообразить, как быть с наручниками. Сейчас он готов был многое отдать, чтобы
рядом оказался лохматый философ с автостоянки.
- Но почему вы живы? - спросила Климова.
- А я вовсе и не жив, - сообщил ей Илларион. - Я, знаете ли, убит при
попытке к бегству. Вы видите перед собой некротическое явление.
Тут до него дошло, что шутит он весьма неудачно - у Климовой начало
нехорошо подергиваться лицо, и Илларион понял, что она вот-вот заплачет. Она
и так держалась молодцом, учитывая все, что ей довелось пережить. Ну и
чурбан же я, обругал себя Илларион, и тут позади раздались шаги.
Илларион метнулся в сторону, выхватывая пистолет, но это был
всего-навсего Рябцев.
- Ну, - сказал он, - чего вы тут возитесь?
Климова испуганно сжалась и попыталась отползти от капитана подальше, но
ее не пустили наручники.
- Это он...
- Тише, Валентина, успокоил ее Забродов. - Капитан уже все осознал. Он
больше не будет. Слушай, Рябцев, у тебя ключа от наручников нет?
Видишь, застряли мы тут.
Рябцев молча достал из кармана связку ключей, выбрал один и протянул
Иллариону. Руки у капитана заметно дрожали, и связка дробно позвякивала.
Илларион подошел к Валентине, но та снова попыталась отодвинуться.
- Что случилось? - удивился он. - А, я, кажется, понял! Вы решили, что мы
с капитаном заодно? В данный момент это так, но только в данный момент.
Капитан просто любезно вызвался помочь мне извлечь вас отсюда. Ну, не
капризничайте.
Издалека донесся приглушенный расстоянием и стенами подвала металлический
грохот - это врезался в ворота дачи мебельный фургон, начиная отвлекающий
маневр. Раздались крики, над головой затопали бегущие ноги, хлопнуло
несколько одиночных выстрелов, а следом прогрохотала близкая автоматная
очередь. Рябцев дернулся в сторону выхода.
- Только попробуй слинять без нас, - предупредил его Илларион. - Из-под
земли достану.
Он быстро снял с Валентины наручники и, схватив за руку, чуть ли не
волоком потащил за собой. В свободной руке он сжимал пистолет, едва поспевая
за несущимся впереди Рябцевым.
Отвлекающий маневр удался не полностью: когда до выхода оставалось метра
три, на пороге вдруг возник охранник с автоматом. Он был злой и ощеренный,
он был в бою, и Илларион понял, что сейчас произойдет, в тот самый миг, как
увидел его. Он толкнул Валентину к стене, за спину. Охранник, не раздумывая,
дал очередь от живота. Китель на спине Рябцева взорвался кровавыми
фонтанчиками, он начал падать, и тогда Илларион выстрелил навскидку, свалив
охранника на ступеньки.
Валентина даже не вскрикнула, и Илларион собрался в очередной раз
подивиться твердости ее характера, но, обернувшись, обнаружил, что та
медленно сползает по стене. "Как же так?" - растерянно подумал Илларион, и
тут же с облегчением понял, что Климова не ранена, а просто потеряла
сознание.
Облегчение, впрочем, было кратковременным - теперь ее следовало либо
тащить на себе, либо бросить здесь. Ребята за воротами будут прыгать под
пулями, вызывая на себя огонь, пока он не выйдет с территории дачи. А если
не выйдет?
Илларион знал, что тогда будет: от дачи не останется камня на камне,
разнесут голыми руками, но при этом половина ребят погибнет. Это никуда не
годилось, поэтому он взвалил бесчувственное тело Валентины на плечо и,
заранее пригибаясь, выскочил из подвала.
Пригибался он зря: по дому никто не стрелял. Ребята действовали точно по
инструкции: стрелять только тогда, когда без этого просто невозможно будет
обойтись. Илларион мимоходом пожалел, что у него нет времени, чтобы спалить
к чертовой матери это осиное гнездо.
Он свалил свою ношу на заднее сиденье машины, сел на водительское место
и, не сдержавшись, сказал одно короткое, но очень энергичное слово: в замке
зажигания не было ключа. Аккуратный Рябцев, выходя из машины, забрал ключи с
собой. Хорошо, что хоть дверцу не запер, подумал Илларион, уже обыскивая
труп капитана. Он нащупал в левом кармане кителя знакомый брелок, и тут из
глубины подвала кто-то выстрелил. Видимо, один из выключенных охранников
самопроизвольно включился и решил принять участие в народном гулянье. Пуля
прошла слишком высоко, беспрепятственно выпорхнула из подвала и разбила окно
машины со стороны водителя. "Застрелиться, что ли, - подумал Илларион,
стреляя в полутемную глубину подвала, - все равно Мещеряков меня за стекло
убьет..." Засевший в подвале охранник, похоже, был не прочь пострелять еще,
но Иллариону некогда было играть в войну. Забрав ключи, он выскочил наружу и
сел за руль, предварительно захлопнув за собой дверь в подвал.
Выехав из-за угла дома, Илларион быстрым взглядом окинул театр военных
действий. Ситуация развивалась строго по плану: многочисленная охрана
залегла за беседкой, за массивными перилами крыльца и просто в траве посреди
лужайки и вела огонь по темным фигурам, которые периодически возникали на
гребне стены, окружавшей участок. Там время от времени тоже вспыхивали
огоньки выстрелов: ребята развлекались, паля в небо.
Когда Илларион выехал из-за угла, кто-то выстрелил в освещавший
поваленные ворота прожектор, и он немедленно потух. Идея, видимо, пришлась
ребятам по вкусу - остальные прожектора расстреляли раньше, чем Илларион
доехал до середины двора. Тем не менее, в следующую секунду за его спиной со
звоном осыпалось заднее стекло, а в ветровом появилась аккуратная круглая
дырка, окруженная сеткой мелких трещин. Илларион хотел посмотреть, как там
Климова, но тут машина с грохотом и лязгом наехала на исковерканные остатки
ворот, подпрыгнув так, что он ударился головой о потолок кабины. Как ни
странно, она при этом не развалилась, и даже глушитель остался на месте.
Илларион надавил на клаксон, подавая сигнал к отступлению, и, набирая
скорость, пронесся мимо стоявшего на обочине мебельного фургона с
развороченным задним бортом. Оказывается, водитель пошел на таран задним
ходом, опасаясь, как видно, повредить двигатель, если ворота окажутся
чересчур крепкими. Рычаг переключения передач вдруг сделался каким-то очень
неудобным. Глянув на него, Илларион понял, что дело не в рычаге: его правая
рука все еще сжимала пистолет.
Бросив его на соседнее сиденье, он погнал машину прочь от крепости
полковника Северцева, павшей из-за старого трюка, впервые примененного
головастыми ребятами, которые штурмовали неприступные стены Трои.
Остановился он на том же месте, что и в первый раз. Выйдя из машины,
Илларион с наслаждением потянулся и лишь теперь заметил, что небо уже почти
совсем светлое. Ночь кончалась. Он заглянул в машину. Климова уже открыла
глаза.
На ней была все та же блузка, на которой не хватало пуговиц, только
теперь уже совершенно грязная. Прокушенная страстным Быковым губа, конечно,
уже не кровоточила, но вид имела весьма красноречивый. Валентина Климова
сейчас казалась именно тем, чем была - жертвой, чудом спасшейся от
неминуемой гибели.
- Как вы себя чувствуете? - спросил Илларион.
- Отвратительно, - честно сказала Валентина.
- Ну, ничего, - успокоил ее Забродов. - Для вас все уже кончилось. Сейчас
мы отвезем вас домой, вы примете ванну, что-нибудь съедите и ляжете спать.
- А если за мной снова придут? Как я поняла, им очень нужны мои
показания.
- Не придут, - усмехнулся Илларион. - Сегодня все они будут очень заняты.
- Послушайте, - сказала Валенти на, - кто вы такой?
- Я? Да так... пенсионер.
Начавший сворачивать не в то русло разговор был очень кстати прерван
подъехавшим фургоном. Перекошенные задние дверцы болтались, то открываясь
настежь, то закрываясь с несусветным грохотом и лязгом. Из кабины выскочил
совершенно не похожий на себя Мещеряков. Волосы взъерошены, крахмальная
сорочка под серым в крапинку пиджаком перепачкана каким-то мазутом и
расстегнута чуть ли не до пупа, чего не мог скрыть съехавший куда-то в
сторону галстук благородно-сдержанной расцветки. На коленях отутюженных
полковничьих брюк красовались большие зеленые пятна, щека была расцарапана,
а глаза сияли мальчишеским восторгом.
- Вот это жизнь! - сообщил он, размахивая "береттой" и рассеянно
промакивая сочащуюся из царапины на щеке кровь своим парижским галстуком,
привезенным супругой из заграничной командировки. - Как мы их, а? Между
прочим, самый первый прожектор подстрелил я.
- Потерь много? - спросил Илларион.
- Какие потери! Так, пара царапин. А это и есть Валентина Климова?
- Да, это я.
- Илларион был прав - за вас стоило сражаться. Меня зовут Андрей
Мещеряков.
- Тот самый?
- В каком смысле? Ах, вы про телефонный номер! Да, тот самый. Я должен
выразить вам свое восхищение тем, как умно вы обошлись с тетрадью и
запиской.
- Что-то твоя жена засиделась на курорте, - сказал Илларион, бесцеремонно
выуживая пачку сигарет из кармана полковничьего пиджака и чиркая зажигалкой.
- Ты портишься на глазах. В тебе уже поднимает голову холостяк.
- Кстати, о жене, - мрачнея, сказал Мещеряков. - Во что ты превратил
машину?
- Ну вот, - развел руками Илларион. - Шкуру свою дырявить ему ради
прекрасной дамы не жалко, а машины пожалел.
- Шкура сама зарастет, - резонно возразил Мещеряков, - а на машину в наше
время поди заработай.
- Кстати, о шкуре, - сказал подошедший Сорокин. - Что-то я Рябцева не
вижу.
- Погиб наш капитан, - ответил Илларион. - В упор из автомата.
- Жаль, - сказал Сорокин. - Многого он нам не успел рассказать.
- Ничего, - сказал Мещеряков. - Хватит нам того, что мы уже знаем.
- Капитан, - сказал подошедший водитель фургона, - мы вам больше не
нужны?
Виноват, - спохватился он, заметив Мещерякова, - не заметил вас, товарищ
полковник Так это вы там были?
- Я, - буркнул Мещеряков. - Можете возвращаться.
- Спасибо, солдат, - сказал Илларион.
- Всегда пожалуйста, - улыбнулся тот, и фургон уехал, хлопая дверцами,
как крыльями.
- Ну что, полковники, - сказал Илларион, - теперь у вас есть свидетель.
Можете возвращаться в Москву и начинать всерьез заниматься вашим
Северцевым.
Работы у вас невпроворот.
- Да, - сказал Сорокин, - похоже, на него работает куча народу.
- Нужно найти машину Алехина, - сказал Илларион. - Я, пожалуй, займусь
.именно этим. Пока ваше начальство будет раскачиваться, Северцев может
успеть что-нибудь предпринять. После нашего дружеского визита он наверняка
начнет действовать, причем очень быстро и грубо. Так что советую вам обоим
работать с оглядкой.
- Не учи ученых, капитан, - сказал Сорокин. - Я вот думаю, куда нам нашу
свидетельницу спрятать.
- Это я беру на себя, - сказал Илларион. - Ну что, поехали?
Тут выяснилось, что, пока они разговаривали, их свидетельница заснула на
заднем сиденье расстрелянной машины, принадлежавшей жене Мещерякова.
Стараясь не разбудить ее, Мещеряков сгреб с сиденья битое стекло и осторожно
устроился рядом. Сорокин сел впереди, и Илларион повел машину в сторону
города. Фары он включать не стал: было уже совсем светло, а когда они
пересекли границу кольцевой дороги, над горизонтом показался сверкающий
краешек солнца.
Референт генерала Драчева полковник Дмитрий Антонович Северцев
предпочитал водить машину сам. Близкие приятели часто посмеивались над ним,
утверждая, что в этом он подражает горячо любимому Леониду Ильичу, и не
упускали случая осведомиться, не хранит ли он под подушкой портрет
незабвенного генсека. Дмитрий Антонович считал, что он обладает чувством
юмора, поэтому никогда не позволял себе ни малейшего проявления недобрых
чувств по отношению к шутникам. Он даже в самом деле вырезал из какого-то
старого журнала парадный портрет Генерального - в полный рост и при всех
регалиях - ив ответ на шутки приятелей торжественно вынимал его из шкафа.
Впрочем, продолжалось это недолго - шутки стихли как бы сами собой,
шутники поувяли, а те, кто больше других любил посмеяться над Димой
Северцевым, по странной прихоти судьбы разъехались по дальним гарнизонам и
горячим точкам.
Ничего не попишешь, все они были людьми военными и должны были служить
там, куда пошлет Родина. Вот именно - были.
Во всяком случае, многие из них. Остальные шутить перестали и обращались
по имени-отчеству - Дмитрий Антонович не возражал. В конце концов, мало кто
работал столько, сколько он. Все, что он теперь имел, было заработано тяжким
трудом.
Все это привычным фоном роилось в мозгу, пока он вел свой "шестисотый",
получая острое наслаждение от езды. Машина была такая, что позавидовал бы,
пожалуй, и сам генсек: в его время таких еще не делали. Дорога мягко
стелилась под колеса, обочина сливалась в размытую скоростью туманную
полосу, тонированные стекла придавали миру благородный синевато-серый
оттенок.
Прошедшие сутки выдались напряженными, но работа, как всегда, принесла
плоды - расследование по делу об убийстве Рахлина шло в нужном направлении,
да и строго засекреченное досье, которое Дмитрий Антонович вел на своего
шефа, за эти сутки изрядно пополнилось. Товарищ генерал, почувствовав себя в
безопасности, расслабился и говорил много и свободно, так что Дмитрий
Антонович едва успевал менять кассеты в диктофоне. Товарищ генерал был у
него, можно сказать, в кармане.
Теперь предстояло немного подчистить тылы. Дмитрий Антонович хорошо
понимал, что, связавшись с Забродовым, допустил непростительную ошибку,
стоившую ему большой нервотрепки. Товарищ генерал тогда очень сильно его
торопил, а спешка никогда не доводит до добра - это Северцев усвоил давно и
крепко, но вот поди ж ты... Что ж, и на старуху бывает проруха, но теперь
все вроде бы понемногу входило в колею. Строптивый спецназовец был
дискредитирован и убит.
Правда, и то, и другое пока не приобрело окончательно правдоподобного
вида.
Милицейские аквалангисты в поисках тела обшаривали топкое дно карьера всю
вторую половину вчерашнего дня, но пока ничего не нашли. Впрочем, карьер
большой, и даже если этот хитрец каким-то образом умудрился выжить, это
ненадолго: его ищут по обвинению в убийстве, а когда найдут, он не проживет
и дня, в этом полковник был уверен. Дурак Жангалиев просто не захотел
пачкать салон машины. Теперь-то он своей ошибки не повторит.
Оставалась еще эта девчонка - Климова, кажется, - не подписавшая Рябцеву
протокол. Ну, с этим проблем не будет.
В подвале дачи Дмитрия Антоновича имелась специальная комната со
звуконепроницаемыми стенами, в которой было сказано много откровенных слов и
подписано много протоколов. Это был маленький секрет полковника, его тайное
хобби, к которому он относился с большой любовью. Комнатка была оснащена по
последнему слову техники: сверкающие хромом инструменты, удобное кресло с
зажимами для рук и ног, все необходимое от булавок до бормашины... Дмитрий
Антонович любил, потягивая кофе с коньяком, наблюдать за работой своих
высокооплачиваемых специалистов. Он вообще любил, когда кто-то работал
профессионально. Потому, наверное, и связался с этим чертовым Забродовым.
Северцев свернул со скоростного шоссе на проселок, который вел в сторону
дачного поселка. Здесь скорость пришлось резко снизить: "мерседес" не был
предназначен для быстрой езды по российской "щебенке с гребенкой".. Машина
плавно раскачивалась, переползая с ухаба на ухаб, временами задевая днищем
неровности дороги - в такие моменты Дмитрий Антонович досадливо морщился,
проклиная славянскую широту души, благодаря которой такие вот, с позволения
сказать, дороги считались нормой со времен Ивана Грозного. И это, заметьте,
на пороге двадцать первого века. Дичь какая-то, честное слово...
Наконец ухабы остались позади, и машина радостно рванулась вперед,
почувствовав под собой гладкий асфальт. Каждый сантиметр этого асфальта был
оплачен из кармана Дмитрия Антоновича, но полковник ни минуты не жалел о
потраченных деньгах - со временем он рассчитывал дотянуть асфальт до самого
шоссе. Обидно только, что бездельники из дачного поселка тоже будут
пользоваться дорогой, и даже спасибо никто не скажет. Иногда Северцев
мечтал, чтобы в одно прекрасное утро весь дачный поселок исчез - не сгорел,
не провалился сквозь землю, а просто исчез, словно его и не было,
растворился в утреннем тумане и улетел с ветерком...
Он объехал последний пригорок и увидел впереди знакомый бетонный забор.
Что-то было не так - он даже не сразу понял, что именно, но в следующую
секунду уже разобрался, что к чему, и заскрипел зубами от ярости.
Не хватало ворот. Они не были открыты, они просто отсутствовали. В проем
был виден угол дома и унылые фигуры охранников, бесцельно бродивших по
двору.
Одна смятая, вогнутая вовнутрь створка ворот валялась под забором
снаружи, другой вообще не было видно похоже, она осталась внутри.
Северцев загнал "мерседес" во двор и, громко хлопнув дверцей, выскочил
наружу. Точнее, хлопнуть дверцей он только попытался: предусмотрительные
немцы устроили все так, что дверца, с какой бы силой ее ни пытались
захлопнуть, в самом конце притормаживала и закрывалась мягко и аккуратно.
Это немного успокоило полковника: в конце концов, хоть что-то в этом мире
было устроено разумно, и срывать злость на машине не стоило, тем более что к
нему бегом приближался вполне подходящий для этого объект.
Усатый прапорщик, уже не первый год служивший у Дмитрия Антоновича
начальником охраны, подбежал к хозяину и встал навытяжку, преданно поедая
начальство глазами.
- Ну, - брюзгливо сказал полковник, окидывая прапорщика пренебрежительным
взглядом, - и что это все должно означать?
Теперь, стоя посреди своего двора, он мог видеть и другие разрушения:
бетонный забор был исклеван пулями, прожектора на крыше ощерились кривыми
клыками битого стекла, а в воздухе, казалось, еще витал едва уловимый запах
порохового дыма. Похоже, что здесь разыгралось целое сражение, решил
полковник и повторил:
- Ну?
- Нападение, - сказал прапорщик.
- Какое еще нападение? Говорите толком, черт бы вас побрал!
- Под утро приехал этот ваш... из милиции. Капитан Рябцев. Он привез с
собой какого-то связанного человека, сказал, что человек этот вам нужен -
спецназовец какой-то, что ли.
- Спецназовец? - переспросил полковник, чувствуя, что день начинает
стремительно портиться.
- Он так сказал. Сказал, что они его еле-еле взяли впятером и что он под
наркотой - накачали они его чем-то, чтоб не буянил. Руки у него были
связаны: боялся его капитан очень. Я впустил их и передал Степанову и
Лагуну, чтобы те посадили этого спецназовца в подвал. Через несколько минут
мебельный фургон с неустановленным номером протаранил ворота, а через забор
полезли какие-то типы в гражданском. Они открыли огонь, мы заняли оборону, а
тем временем этот спецназовец как-то освободился, вырубил Степанова и
Лагуна, забрал ту бабу, которая сидела в подвале, и ушел.
- Что значит - ушел? - сдавленным голосом спросил полковник.
Прапорщик посмотрел на него, вздрогнул и отвел глаза.
- Ушел, - повторил он. - Уехал на той самой машине, в которой его Рябцев
привез. Застрелил Голосюка и уехал. Если хотите знать, товарищ полковник,
это, по-моему, Рябцева работа. Продал он нас.
- Где эта тварь? - спросил Северцев. - Или он тоже уехал?
- Никак нет. Голосюк его успел свалить в подвале, прежде чем сам пулю
получил.
- Жив?
- Никак нет, наповал. Что ж вы хотите - в упор из автомата...
- Что я хочу... Я хочу, чтоб вы все сдохли, идиоты. Кто-нибудь из
нападавших задержан?
- Никак нет. Как только этот спецназовец выехал за ворота, нападение
прекратилось. Похоже, они все это затеяли только для отвода глаз. Из наших
никто не ранен, даже в дом ни одна пуля не попала - похоже, стреляли в
воздух, а то и вовсе холостыми. Только под конец прожектора перебили, чтобы,
значит, отступление ему обеспечить...
Полковник Северцев обругал прапорщика в три этажа с перебором и опрометью
бросился в свой кабинет. Ощущения, которые он сейчас испытывал, были сродни
чувствам шахматиста, который, увлекшись атакой, вдруг обнаруживает, что его
король под шахом, а от неминуемого поражения его отделяют каких-нибудь
два-три хода. Удар был нанесен так неожиданно, с такой не поддающейся
логическому анализу дерзостью и вместе с тем так профессионально, что на
какое-то время полковник просто замер в кресле, зажмурившись и приходя в
себя.
Самое неприятное заключалось в том, что Забродов словно бы в игрушки
играл: это не был классический штурм с кучами трупов, это не была
стремительная и смертоносная работа тренированного профессионального убийцы.
Нет, этот мерзавец просто пришел к нему в дом, забрал, что хотел, устроил
переполох и спокойно ушел восвояси. С улыбочкой.
Именно эта предполагаемая улыбочка бесила полковника больше всего. Он
чувствовал себя оплеванным, причем впервые с тех пор, как он начал пробивать
дорогу к деньгам и власти, его оплевали так густо: утрись, дружок, и не
рыпайся... Убью, решил он. Любой ценой, тем более, что другого выхода просто
нет. Забродов был здесь не один, ему кто-то помогал, следовательно, тайное
уже начинает становиться явным. Теперь это станет распространяться, как
круги по воде. Нужно было срочно что-то предпринять. Он придвинул к себе
перекидной календарь, отыскал нужную страничку и набрал номер телефона
Забродова.
Он и сам не вполне представлял, что собирается сказать, да и не слишком
рассчитывал на то, что трубку кто-нибудь снимет, но ему ответили после
второго гудка.
- Забродов у телефона, - сказал этот подонок. Голос у него был бодрый и
свежий, словно он не провел ночь, бегая под пулями и вставляя палки в
колеса. - Говорите, я слушаю.
- Ты труп, - сказал полковник, трясущейся рукой расстегивая верхнюю
пуговицу рубашки и рывком ослабляя вдруг ставший слишком тесным галстук.
- А, Северцев, - обрадовался Забродов. - Или мне звать тебя Петром
Владимировичем? Как дела?
- Почему ты никак не подохнешь, мразь? Почему ты не хочешь успокоиться?
- Я тебя не трогал, полковник. Ты пришел ко мне сам, а теперь чем-то
недоволен. Имей в виду, это только начало.
- Где ты?
- Как знать? Может быть, прямо за твоим окном, со снайперской винтовкой в
руке? Это ведь совсем не сложно устроить.
Северцев вздрогнул - такой поворот событий как-то не приходил ему в
голову, - и посмотрел в окно.
- Не смотри, не смотри, все равно не увидишь, - сказал Забродов. - Ты уже
начинаешь жалеть о том, что связался со мной, но это только цветочки.
- Чего ты хочешь? В конце концов, два разумных человека всегда могут
договориться...
Забродов отключился.
Полковник с ненавистью посмотрел на телефон и грохнул трубкой так, что
она свалилась с аппарата. Соскользнув со стола, трубка закачалась на шнуре,
издавая отвратительный писк. Полковник поймал ее, положил на рычаг, и
телефон тут же зазвонил снова.
Это был Жангалиев. От волнения его обычно почти незаметный акцент
усилился настолько, что было трудно разобрать, о чем вообще идет речь. Он
почти кричал в трубку про каких-то голых сержантов, чьих-то сыновей, старух
и наручники, почему-то то и дело поминая прокуратуру.
- Молчать! - рявкнул Северцев, и майор заткнулся на полуслове. - Что ты
там лопочешь, как макака? Говори толком, в чем дело.
Жангалиев, похоже, немного пришел в себя и начал снова.
- Час назад, - сказал он, - патрульмая машина выехала по вызову в Тушино.
По указанному адресу был обнаружен милицейский автомобиль со спущенными
шинами и выведенной из строя системой зажигания. Автомобиль стоял во дворе
дома, где проживает мать Климовой. В настоящее время у нее находится сын
Климовой. Похоже, хозяин, Рябцев послал туда своих людей, чтобы они взяли
мальчишку... Видимо, хотел нажать на Климову...
- Ну, - подтолкнул его Северцев, - что ты опять увяз?
- Оба наших человека были в машине, - упавшим голосом сказал Жангалиев.
- Убиты?
- Если бы... Живы и здоровы. Сидели в чем мать родила, прикованные к
баранке наручниками. В машине на видном месте обнаружены позолоченные часы
"Ролекс", золотая цепочка и бумажник с полутора тысячами долларов и
документами на имя гражданина США Фрэнка Меррилла...
- Козлы...
- Так точно. Но это бы еще полбеды. Не знаю, что с ними было и кто их
взял на пушку, но они начали колоться, как только увидели погоны. Причем
наперегонки... Оказывается, эти же два урода ездили к старику букинисту и
занимались уликами, обнаруженными в квартире Забродова. Кроме того, они
несколько раз отвозили людей к вам на дачу. Их послушали две минуты, а потом
отвезли в прокуратуру, прямо как есть, в натуральном виде...
- Их надо убрать.
- Поздно, хозяин. Думаю, они уже сказали все, что знали.
- Откуда информация?
- По обычному каналу.
- Вот что, Жангалиев. Это все очень плохо для нас обоих, но это можно
пережить, с этим можно справиться. Сейчас необходимо найти Забродова и
покончить с ним во что бы то ни стало...
- Какого Забродова? Я же своими руками...
- Не зли меня, майор. Ты своими руками упустил эту сволочь, и теперь он
не успокоится, пока не загонит нас с тобой на два метра под землю. Или ты
думаешь, что он тебя плохо разглядел?
- Нет, так я не думаю... Подозреваю, что это он... в Тушино.
- Больше некому. Он слишком много знает. Его надо стереть с лица земли. И
вот что: сейчас он ездит на белых "жигулях" шестой модели. Я не знаю точно,
но возможно, что у машины выбито заднее стекло.
- Я могу связаться с Рябцевым?
- С кем?! Ах да, ты же не в курсе... Рябцев убит. Забродов вышел на него
и заставил провести себя ко мне на дачу. Здесь он устроил черт знает что,
умыкнул Климову и сбежал. Рябцева застрелил один из моих людей. Так что
попробуй связаться с нашими в ГАИ и, вообще, подними всех, кого сможешь
найти.
Полковник Северцев положил трубку, подумал немного и снова взялся за
аппарат. Он позвонил своему человеку в прокуратуру, но тот не отвечал, хотя
полковник выждал у телефона добрых три минуты. Он набрал еще несколько
номеров - с тем же результатом.
- Уже сбежали, крысы, - сквозь зубы прошипел он. Похоже было, что круги
по воде расходятся на удивление быстро. Оставалось последнее средство.
Он позвонил шефу и долго ждал, пока мордатый майор, заменявший генералу
секретаршу (иногда, в минуты наиболее сильного раздражения, полковник
позволял себе думать, что майор, возможно, заменяет секретаршу не только за
письменным столом), соединит его с самим. Сам взял трубку и промычал в нее
что-то нечленораздельное. "Жрет, сволочь", - подумал Северцев, у которого со
вчерашнего дня не было во рту ни крошки.
- Товарищ генерал, это Северцев.
- Ты чего, полковник, соскучился? Мы же два часа, как расстались.
Генерал был настроен благодушно, несмотря на бессонную ночь.
- Товарищ генерал, возникли непредвиденные проблемы. Боюсь, что
потребуется ваше вмешательство.
- Ну, что там у тебя опять? Северцев кратко обрисовал суть проблемы.
- Надо как-то замять это дело, това...
- Ты что же это, Северцев? - перебил его генерал. - Ты что же это,
братец?
Что ты мне такое говоришь? Что ты мне, понимаешь, хочешь предложить? Я
смотрю, ты совсем зарвался, полковник. Решил, что все можно? Людей
похищаешь, улики какие-то подбрасываешь... Я слышал, и камерой пыток
обзавелся, как чечен неумытый... Ты меня в свои темные делишки не путай! Я
тебе не позволю армию позорить и покрывать тебя не стану. Хватит,
допокрывался, вырастил у себя под боком террориста, мафиози, крестного,
понимаешь, отца... Дачу у него разгромили, понимаешь... Не надо дворцы на
ворованные деньги строить, вот и нечего будет громить.
Генерал выдержал небольшую паузу.
- На твоем месте полковник, - заключил он наконец свою пламенную речь, -
я бы застрелился. Как офицер и россиянин.
- На вашем месте, товарищ генерал, - сказал Северцев, - я бы хорошенько
подумал. Как умный человек - головой.
- Что?! - взревела трубка густым генеральским басом, но Северцев придушил
этот вопль, с силой обрушив трубку на рычаг. Ему некогда было выслушивать
благоглупости: нужно было срочно подготовить копию секретного досье и с
верным человеком отослать генералу. Пусть ознакомится и, пока еще есть
время, пересмотрит свою позицию.
Северцев ждал чего-нибудь в этом роде, но не так скоро и не в такой
откровенной форме. Генерал загребал жар его руками, сам все это время
оставаясь как бы за кулисами, и теперь решил воспользоваться удобным случаем
и избавиться от набравшего слишком большую силу подчиненного.
- Врешь, приятель, - сказал Северцев вслух, - ты меня вытащишь.
Тут до него дошло, что в его распоряжении совсем немного времени. Хорошо,
если два рябцевских сержанта не знали о том, что Климова содержится на его
даче.
Тогда, возможно, за ним придут не сразу - сначала установят слежку,
какое-то время походят вокруг, и лишь потом подступят вплотную. Ничего,
решил он, пусть следят: если удастся прижать генерала, все это не будет
иметь ровным счетом никакого значения. А знать о Климовой сержанты не
должны, поскольку доставили ее сюда не они. А это означало, что какое-то
время в его распоряжении все-таки имеется. Пусть немного, пусть даже не дни,
а всего лишь часы, но он собирался воспользоваться ими с наибольшей пользой
для себя.
Однако прежде всего нужно было устранить спецназовца. Вообразив себе
Забродова, сидящего в ветвях березы с винтовкой, полковник передернулся:
картинка получалась очень даже жизненная. В конце концов, это именно то, что
Забродов умеет лучше любого наемного киллера: пришел, увидел, убил и ушел,
не оставив следов. То, что он устроил ночью на даче, было скорее психической
атакой - шум, дым, стрельба и ни одного пострадавшего, если не считать
Рябцева да дурака-охранника, который, скорее всего, сам подлез под пулю.
Раз за разом перемалывая все это жерновами усталого мозга, полковник, тем
не менее, не сидел без дела. Он принес из гостиной двухкассетный магнитофон,
вынул из сейфа кассеты с записями своих разговоров с шефом и приступил к
копированию. По мере того, как работа продвигалась вперед, настроение
полковника понемногу стало приходить в норму. Время от времени он включал
звук и прослушивал наиболее интересные куски, как меломан прокручивает
любимые записи, каждый раз находя в знакомых мелодиях новую прелесть.
Северцев предвкушал ту бурю чувств, которую вызовут в душе товарища генерала
эти записи, и в особенности те их фрагменты, которые он сейчас прослушивал.
Нет, против таких аргументов генерал вряд ли что-нибудь сможет возразить.
Если его, Северцева, заметут, то и шефу не удастся выйти сухим из воды.
Северцев жалел сейчас об одном: его досье не было полным. Не хватало
главного козыря - пакета документов, касавшегося последней партии оружия,
отправленной в Чечню через подставных лиц. Именно копии этих документов,
записанные на компьютерной дискете, вез Рахлину тот капитан, которого они
едва не упустили.
Дмитрий Антонович сильно сомневался, что дискета попала по назначению.
Рахлин не стал бы выжидать, а ударил бы сразу, тем более, что он давно
уже копал под шефа и, как предполагал Северцев, успел накопать много
интересного. Дискета была всего лишь завершающим штрихом к портрету генерала
армии Драчева, последней соломинкой, которая должна была сломать спину этого
спесивого верблюда, возомнившего себя всесильным.
Но дискета пропала бесследно. Разговаривая с генералом, он высказал
предположение, что дискета могла остаться в машине курьера. Может быть, так
оно и есть? Может быть, главный козырь лежит в болоте на глубине
каких-нибудь полутора метров, и стоит приложить минимум усилий, чтобы
извлечь его оттуда?
Мысль эта привела полковника в большое возбуждение. Он вскочил из-за
стола и забегал по кабинету, огибая импортную офисную мебель, пока кассеты
синхронно крутились, дублируя плоды его трудов. Что делать? Необходимо
послать кого-то в окрестности рахлинской дачи, и плевать на то, что кто-то
может их заметить.
Оперативность сейчас решает абсолютно все: кто смел, тот и съел. Нет, к
черту, они опять все испортят. Сначала их обвел этот Алехин, потом
Забродов... Где гарантии, что эти тупицы не погорят снова?
Возглавить эту операцию должен он, полковник Северцев, и никто иной.
Только тогда он сможет спать спокойно. Лишь имея на руках дискету и пощупав
труп Забродова, можно браться за все остальное. Ведь генерала, кем бы он ни
был, дураком не назовешь, и, даже ознакомившись со своим досье, он в обмен
на безопасность Дмитрия Антоновича Северцева потребует гарантий своей личной
безопасности. А какие могут быть гарантии, пока этот бешеный спецназовец
бродит на свободе?
Дмитрий Антонович рывком выдвинул ящик стола и извлек оттуда большой
тускло-черный "кольт". Это был тяжелый армейский пистолет, начисто лишенный
всяческих финтифлюшек и дизайнерских изысков, созданный не для того, чтобы
производить впечатление, а для того, чтобы убивать. Дмитрий Антонович лично
застрелил из него пять человек и, когда шеф в минуты дурного настроения
вдруг начинал обвинять его в том, что он-де, тыловая крыса, не имеет
представления о том, что это такое - убить человека, что он не нюхал пороха
и способен только носить бумажки из кабинета в кабинет, Северцев старательно
прятал презрительную улыбку. Убитые им не были солдатами противника - каждый
из них по своей убойной мощи мог быть приравнен к целой роте, если не к
полку. Если хорошо подумать, решил Дмитрий Антонович, подкидывая пистолет на
ладони, то как минимум двое из этих пятерых потянули бы на целую дивизию
каждый.
Это не считая тех, кто по его приказу уехал подыхать в Чечню. Полковник
тайно гордился тем, что никогда не лукавил наедине с собой. Он просто не
испытывал в этом потребности. Когда-то, еще будучи курсантом военного
училища, он выработал привычку называть вещи своими именами, когда рядом нет
рьяных стукачей, работающих на начальство не за страх, а за совесть. Эта
привычка очень сильно помогала в критические моменты, экономя силы, которые
иначе были бы потрачены на самообман.
Он никогда не говорил себе: "Такой-то офицер принесет больше пользы там,
чем здесь". Он говорил по-другому: "Эта сволочь мне мешает, я должен убрать
его любой ценой". Сформулированная таким образом задача становилась простой
и понятной, хотя для ее решения порой приходилось проявить немалую
изворотливость.
За годы, потраченные на полное опасностей и лишений продвижение по
служебной лестнице, ему не раз доводилось ходить над пропастью, но ни разу
он не был' так близок к ее краю, как сейчас. С другой стороны, и ставка
никогда не была так высока. Заставить шефа выручить его из передряги сейчас,
когда он уже с легким сердцем поставил на своем референте жирный крест,
значило окончательно показать генералу, кто из них двоих на самом деле
является хозяином, а кто - просто марионеткой, послушной игрушкой в руках
умелого кукловода. Ради этого стоило рискнуть.
Последняя кассета со щелчком перестала вращаться - досье было
сдублировано полностью. Немного подумав, полковник запер оригиналы в сейф, а
дубликаты сложил в большой конверт из плотного картона - это он возьмет с
собой. Такое дело нельзя доверять кому попало. На какое-то мгновение им
снова овладело раздражение: что же это такое, никому нельзя доверять! Тупых
исполнителей сколько угодно, а поручить по-настоящему тонкую, творческую
работу, вроде этой, совершенно некому! Все изгадят, а потом еще и денег
попросят.
Впрочем, он давно смирился с тем, что чудес не бывает, а те немногие, что
все-таки происходят время от времени, имеют препоганое свойство приводить к
крупным неприятностям. Чем не чудо, например, это внезапное воскрешение
вроде бы убитого и утонувшего в глиняном карьере Забродова?
Ничего, сказал он себе. Все, что ни делается - к лучшему. Этот мерзавец
лишь подстегнул его, заставив заняться тем, что давно следовало сделать.
Он поднял телефонную трубку и отдал короткие распоряжения. Через десять
минут "мерседес" с полным баком и двумя вооруженными до зубов охранниками в
штатском ждал его у крыльца. Полковник легко, пружиня натренированными
лодыжками завзятого теннисиста и лыжника, сбежал по ступенькам и сел в
машину. Они миновали дачный поселок, увлеченно судачивший по поводу ночной
стрельбы на полковничьей даче, свернули на шоссе, и через несколько
километров водитель мигнул фарами бронетранспортеру, стоявшему на обочине с
распахнутыми настежь люками. Бронетранспортер взревел обоими двигателями и
неуклюже пристроился в хвост "мерседесу", напоминая большого беспородного
пса, решившего приударить за левреткой.
Дмитрий Антонович откинулся на заднем сиденье, утонув в пахнущей дорогим
одеколоном натуральной коже, и закурил облегченную американскую сигарету,
рассеянно поглаживая свободной рукой лежавший рядом кейс, в котором
находился некий конверт из плотного картона. Он был собран и готов к драке.
Драка будет - в этом он не сомневался, равно как и в том, кто выйдет из
нее победителем.
Илларион высадил полковников у ближайшей станции метро. Мещеряков
разворчался, но спорить не стал: машина его супруги и в самом деле имела
такой вид, что разъезжать на ней по городу, мягко говоря, не стоило. Они с
Сорокиным расстались в поезде метро - милицейский полковник спешил в свой
департамент, а Андрей направился на Ленинградское шоссе выручать свою
оставленную без присмотра машину. Машины на месте не оказалось. Взбешенный
Мещеряков добрался до работы на такси и из своего служебного кабинета первым
делом позвонил в ГАИ. Выяснилось, что он оставил машину в неположенном месте
и она была отбуксирована на штрафную стоянку. С удовольствием выругавшись,
полковник бросил трубку и решил на время забыть о машине - главное, что она
была цела. Выручит он ее позднее, а сейчас его дожидалась масса других,
гораздо более важных дел.
Пока Мещеряков вводил начальство в курс последних событий, а Сорокин
связывался с прокуратурой и сначала по телефону, а затем и лично давал
объяснения по поводу странных показаний сержантов Ковалева и Губина,
Илларион, пробравшись задворками, подъехал к автостоянке, мимоходом поймав
себя на странном ощущении - ему вдруг показалось, что он возвращается домой.
- Куда это мы приехали? - спросила Валентина Климова, проснувшаяся от
воркотни Мещерякова, которого выгоняли из машины, и весь остаток дороги
просидевшая на заднем сиденье с сухими, устремленными куда-то поверх головы
Иллариона глазами.
- В одно местечко, - уклончиво ответил тот. - Надеюсь, что здесь вы
будете в безопасности.
- О чем вы говорите? Послушайте, я вам очень благодарна, но всему есть
предел. Я должна немедленно повидать сына...
Илларион остановил машину и обернулся к Валентине, перебросив правую руку
через спинку сиденья.
- Вы напрасно беспокоитесь, - сказал он. - Ваш сын в полной безопасности
вместе с вашей матерью. Они сейчас у одной из ее подруг. Я не скажу вам, у
какой именно, чтобы вы не наделали глупостей. Доверьтесь мне.
- Я ничего не понимаю. Что происходит? Почему я должна вам доверять? Я
ведь даже не знаю, кто вы такой. Рябцев, например, утверждал, что вы
сообщник Быкова.
- Сейчас вам нужно быстро решить, кому из нас вы верите: мне или Рябцеву.
Поймите, я в этом деле такой же посторонний, как и вы. Меня никто не
спрашивал, хочу ли я, чтобы меня обвинили в целой серии убийств. И вы и я
просто оказались у них на дороге. Я понимаю, как это звучит, но поверьте,
что дело это куда серьезнее, чем убийство ваших близких. Убийца погиб, но
дело не кончилось, и, пока оно продолжается, и вы, и ваш сын находитесь в
большой опасности.
- А вы?
- Мне не привыкать.
- Да, я заметила. Кто вы?
- Я? Да как вам сказать? В данный момент я бы сравнил себя с камешком в
чужом ботинке или с бельмом на глазу. А вообще я пенсионер. Вы любите старые
книги? У меня неплохая коллекция...
От ворот автостоянки отделилась знакомая фигура и ленивой походкой
подошла к машине.
- Ба, - сказал "Леннон", - знакомые все лица. Что это вы сделали с
машиной?
Он бесцеремонно просунул голову в салон через разбитое заднее стекло и
зашелся в преувеличенном восторге.
- А какая женщина! Никогда бы не подумал, что борьба за правое дело
приносит такие баснословные дивиденды! Красавица, конечно, только что
вырвана из грязных лап злодеев?
- Бросьте трепаться. Родин здесь?
- Здесь, здесь, у нас как раз пересменка... Так вы не удовлетворите мое
невинное любопытство?
- И не подумаю. Скажу только, что был момент, когда мне вас отчаянно не
хватало.
- Вот видите! Никогда не отвергайте руку помощи.
- Послушайте, нам как раз нужна помощь, а вы болтаете, как на философском
факультете.
"Леннон" моментально перестал придуриваться и убрал голову из салона.
- Загоняйте вашу тележку, - скомандовал он, - там поговорим.
Илларион загнал машину на стоянку, заглушил мотор и вышел, жестом
попросив Климову пока оставаться на месте. Он обменялся рукопожатием с
подошедшим Родиным. Тот бросил быстрый взгляд на простреленное лобовое
стекло, но спрашивать ни о чем не стал.
- Партия и Ленин - близнецы-братья, - сказал, посмотрев на них, "Леннон".
- Встреча двух настоящих мужчин.
- Надоел он тебе, капитан? - спросил Родин.
- Почему? Веселый парень, и руки золотые.
- Это точно. Я вижу, у вас проблемы.
- Эту женщину нужно спрятать на день-два, - сказал Илларион, кивая в
сторону сидевшей в машине Валентины. - Причем спрятать ее нужно так, чтобы
не нашли, а если найдут, чтобы немедленно об этом пожалели. Можешь
организовать?
- Запросто, - сказал Родин. - Я живу вдвоем с братом. Он сейчас все время
дома, готовится к поступлению в институт. Мешать он не будет, а в случае
чего любого узлом завяжет - ему до черного пояса всего ничего осталось.
- Это он так говорит?
- Да нет, я как-то проверял... Признаться, как вспомню, все болеть
начинает.
- Имей в виду, Слава, дело серьезное.
- Я вижу, - кивнул головой Родин, снова посмотрев на простреленное
стекло.
Илларион перехватил его взгляд и тоже кивнул.
- Вот и славно, - сказал он. - Вы не против такого варианта? - спросил он
у Валентины.
- Мне все равно, - устало ответила та.
- Вот и славно, - повторил Илларион и, щурясь, поглядел на небо - день
обещал быть жарким. - Я заберу "лендровер", Слава.
- Уж очень заметная машина, с сомнением произнес Родин.
- Что есть, того не отнимешь, - вздохнул Илларион, - но без него мне
сейчас не обойтись.
- Может, перекрасим? - предложил стоявший поодаль "Леннон". - У нас белой
краски до фига и больше. Будете вроде ооновца.
- Мысль дельная, но воплощать ее некогда, - сказал Илларион. - Мне пора,
ребятки.
- Опять воевать с драконами? - спросил "Леннон". - Послушайте, сэр
Ланселот, возьмите меня с собой. Хотя бы оруженосцем или барабанщиком.
- Тебе что, парень, жить надоело?
- В самом деле, капитан, может быть, тебе помочь? - забеспокоился Родин.
- Одна голова хорошо, а две лучше.
- В магазине "Калашникова" тридцать патронов, - ответил Илларион. - Этого
хватит на тридцать голов, а не то что на две. Твоя задача - обеспечить
безопасность моей знакомой. Большего я от тебя требовать не могу.
Родин понимающе покивал и, усадив Климову в принадлежавший "Леннону"
"фольксваген", повез ее к себе домой. Илларион снял со своей машины
брезент, выгнал со стоянки и поставил на ее место изуродованные "жигули"
мещеряковской жены. Усевшись за руль "лендровера", он вынул из-за пояса
джинсов пистолет и пересчитал патроны. Он и без того помнил, что их всего
пять, просто ему хотелось убедиться.
Патронов действительно было пять - четыре в обойме и один в стволе.
Хорошего мало, и Илларион пожалел, что не взял запасную обойму, когда у
него была такая возможность.
- Вы еще не передумали? - спросил подошедший "Леннон", нервным жестом
поправляя очки.
- Ну, чего ты привязался? - сказал ему Илларион. - Это тебе не кино.
- Ля ви не па де синема, - пропел "Леннон" голосом Мирей Матье. - Ну и
катитесь. Не пойму только: почему вы такой жадный?
- Жадный? - не понял Илларион. - В каком это смысле?
- В прямом. Почему вы решили, что это дело - только ваше? Я, само собой,
прирожденный пацифист, но иногда смотришь вокруг и думаешь: ну, суки, дать
бы вам в рыло...
- Дать в рыло надо уметь, - сказал Илларион. - Умеете?
- Дать в рыло можно по-разному, - пожал плечами его собеседник. - Кстати,
из пистолета я стреляю неплохо, пять лет тренировался.
- Пистолет у меня один, - сказал Илларион, - да я и не собираюсь
устраивать стрельбу. Просто надо забрать одну вещь, и я не совсем уверен,
что там не окажется других желающих.
Тут ему подумалось, что тащить из болота увязший "опель" гораздо труднее,
чем кажется на первый взгляд. Конечно, впутывать в это дело постороннего не
стоило, и уж если и брать кого-то с собой, то никак не этого лохматого
философа, а хотя бы проверенного Славу Родина, но Родин уехал, а этот парень
был технарь Божьей милостью, что очень даже могло пригодиться. В конце
концов, работать и стрелять в одно и то же время немного неудобно...
- Ладно, - сказал он "Леннону", - садись.
Тот без лишних слов запрыгнул в машину, и Илларион погнал "лендровер"
прочь из города.
- Зовут-то тебя как?
- Васей, - немного смущенно ответил "Леннон".
Илларион удивленно покосился на него.
- Шутишь?
- Почему же это я шучу?
- Да ты не обижайся. Просто на Васю ты совершенно не похож.
- А на кого я похож?
- На Джона Леннона.
- Я старался, - сказал Вася. - Только все равно не помогает.
- В каком смысле?
- У девушек сейчас другие кумиры.
- Да, брат, плохо твое дело. Киркоров-то повыше. Значит, с тем, чтобы
подарить миру гения, пока загвоздка?
- Пока. Но это дело времени.
- Может, ты все-таки вылезешь? А то ведь мир может так и не дождаться
твоего подарка.
- Что вы меня все пугаете, гражданин начальник... Могу я хотя бы узнать,
что вы такое затеяли? Как непосредственный участник готовящегося действа...
- Можешь, друг Василий. Сейчас поедем на одно болото и вытащим из него
утонувшую машину.
- И что?
- И посмотрим, что в ней есть.
- Труп?
- Я слышал, кто-то вырос чуть ли не в прозекторской.
- Я просто спросил.
- Да нет, вряд ли там есть труп. Хозяина машины убили в другом месте. Нам
нужно попытаться найти то, что он вез.
- А что он вез?
- Кабы знать...
- Интересное кино, - сказал Вася-"Леннон". - Пойди туда - не знаю куда,
принеси то - не знаю что... А где это ваше болото?
- Недалеко от одного дачного поселка... Ты про Рахлина слыхал?
- Про генерала? Слышал... Это что же получается-мы туда едем?
- Туда.
- То-то я сразу подумал: чушь какая-то, жена генерала застрелила... Вот
оно что.
- Голова, - похвалил Илларион. - Кстати, голова, у тебя как с
сигаретами?
- Последняя.
- А у меня и того нет. Вон магазин. Я схожу за сигаретами, а ты будь
хорошим мальчиком и ничего не трогай.
- Хорошо, папочка...
- Если позвонят, - кивнул Илларион на лежавший поверх приборного щитка
телефон, - трубку не бери. Пусть думают, что я умер.
- Пусть думают. А позвонить можно? Надо одну встречу отменить.
- А ты говоришь, что девушки не любят.
- Должен же я что-то говорить!
- И то верно. Только лишнего не говори.
- Обижаете, гражданин начальник.
- А ты не обижайся... На обиженных воду возят.
- А кто обижается?
Илларион остановил машину и скрылся в магазине. Его спутник набрал номер
и минуты две беседовал с какой-то Лялей в своей обычной шутовской манере.
Пока он этим занимался, мимо медленно проехала милицейская машина. Головы
сидевших в ней гаишников как по команде повернулись в сторону "лендровера".
"Леннон" обворожительно улыбнулся им и приветственно помахал рукой. Гаишники
отвернулись, и "луноход", фыркнув, набрал скорость и свернул за угол.
Когда Илларион вернулся, "Леннон" все еще болтал, оживленно жестикулируя.
Увидев Забродова, он сделал в его сторону извиняющийся жест и быстро
закруглил разговор.
- Все, малыш, - сказал он, - мне пора. Целую в попку. Сама ты дурочка.
Он отключил телефон и с немного виноватым видом вернул его Иллариону.
- Все зло в мире от женщин, - оправдываясь, сказал он. - Во всяком
случае, почти вся нервотрепка. И подавляющее большинство бессмысленных
вопросов, - добавил он, подумав.
- Например? - спросил Илларион, запуская двигатель и отъезжая от
тротуара.
- Например: куда ты едешь? Или: а зачем тебе туда надо? Что может быть
бессмысленнее этих вопросов после того, как я сказал, что у меня неотложное
дело? Отвечаю сразу: бессмысленнее этих вопросов может быть только вопрос,
есть ли у меня другая женщина.
- По-моему, вполне естественный вопрос, - пожал плечами Илларион.
- Я где-то читал, что то, что наиболее естественно, наименее всего
приличествует существу, наделенному разумом... Я не говорю, что этот вопрос
неестествен. Я говорю, что он бессмыслен: если у меня есть другая, я этого
не скажу, а если я скажу, что нет, мне не поверят... Так какой смысл
спрашивать?
- Резонно. Так что же ты ответил?
- Что у нее красивые глаза.
Илларион рассмеялся. Мимо тянулись бесконечные пригороды, микрорайоны,
глухие заборы ремонтных мастерских и непонятных заводов, проложенные поверху
теплотрассы и трубопроводы - пыльная изнанка большого города, вечно
замусоренное царство плохо налаженного транспорта и ежедневной восьмичасовой
каторги, отбываемой ради московской прописки. Несмотря на ранний час и
начало рабочей недели, навстречу то и дело попадались подвыпившие работяги.
- На работу, как на праздник, - прокомментировал "Леннон". - Мой папахен
тоже всю жизнь так проработал: наденет спецовку, нарисуется перед мастером,
а потом через дыру в заборе и - к пивной бочке. В обед, само собой, чего
покрепче, ну а после работы - святое дело...
- И что?
- И ничего. Возвращался с работы - мы тогда недалеко от железной дороги
жили - и шагнул прямо под электричку. Когда мы за ним в морг приехали, от
него все еще водкой разило... Или мне тогда показалось?
- Думаю, показалось, - сказал Илларион. - И как вы с матерью это
пережили?
- Ну, праздновать мы, конечно, не стали - неудобно все-таки. Но вздохнули
посвободнее. Мне тогда уже пятнадцать было, все понимал. В этом возрасте все
все понимают.
- А теперь?
- А теперь я часто думаю: отчего он так пил? Это понятно, что алкоголик,
но с чего-то же он начал. Что-то его толкнуло. Мать говорила, что лет до
тридцати он в рот не брал. Может быть, это какая-то генетическая программа,
и я через пару лет тоже сопьюсь?
Город как-то незаметно сошел на нет, и вокруг привычно замелькали
неброские подмосковные пейзажи, тут и там испохабленные следами разумной
деятельности царя природы. Илларион с легкой тоской подумал о том, что всего
несколько дней назад он спокойно ехал на рыбалку, знать ничего не зная ни о
полковнике Се-верцеве, ни, тем более, о капитане Рябцеве с майором
Жангалиевым. Сорокину с коллегами придется капитально перешерстить свое
ведомство, подумал он. Да и Мещеряков без дела не останется. Кто-то ведь
Северцева на меня навел... А еще было жаль озера - о том, чтобы продолжать
как ни в чем не бывало ловить там рыбу, не могло быть и речи. Придется
поискать другое место.
Мелькнул указатель, и Илларион свернул на проселочную дорогу. Вскоре за
полосой кустарника, тянувшейся вдоль дороги, блеснула стоячая вода. Забродов
снизил скорость, внимательно вглядываясь в придорожные кусты, но нужное ему
место заметил не он, а "Леннон".
- Похоже, это здесь, - сказал он, указывая на участок живой изгороди, где
листва слегка пожухла и казалась какой-то примятой.
Илларион остановил машину и вышел на дорогу. Да, похоже, так оно и есть:
кора кое-где ободрана, несколько тонких стволюв сломано - кто-то явно
потрудился здесь, придавая им вертикальное положение... Со сноровкой
бывалого лесовика он проскользнул сквозь путаницу ветвей и увидел болото. В
глаза ему бросилась лежавшая неподалеку длинная жердь, вырубленная совсем
недавно, от силы три-четыре дня назад. Толстый ее конец был покрыт присохшей
тиной.
Илларион поднял жердь и стал прощупывать ею трясину. До дна он не достал,
во в одном месте жердь уперлась во что-то твердое.
- Есть, - сказал он "Леннону", который с треском, как танк, продрался
сквозь кусты и теперь балансировал на самом краю болота, нелепо размахивая
руками в попытке удержать равновесие. - Метра полтора.
Протянув руку, он не дал своему попутчику последовать за "опелем" Алехина
и вернулся к машине. Забродов развернул "лендровер" носом к кустам и,
отпустив тормоз укрепленной на переднем бампере лебедки, потянул прочный
стальной трос к тому месту, где в трясине лежала машина убитого капитана.
- Искупаться не желаешь? - спросил он у "Леннона", который с
глубокомысленным видом тыкал шестом в трясину. - Впрочем, лучше я сам.
Подержи-ка.
Он отдал "Леннону" пистолет и, держа трос в руке, полез в болото. Над
поверхностью стоячей воды с радостным плотоядным звоном взвились полчища
комаров.
- Вот черт, - сказал Илларион. - Про них-то я и забыл. Слушай, Василий,
ты можешь подстрелить комара влет?
- Влет не могу, - вздохнул "Леннон". - Вот когда сядет, тогда пожалуйста.
Только они почему-то так и норовят сесть вам на голову. Стрелять?
- Не стоит. Все равно патронов не хватит.
Илларион погрузился в болото с головой и, орудуя на ощупь, обвязал тросом
задний бампер "опеля". Вязкая тина затрудняла движения, и он провозился
дольше, чем рассчитывал. Наконец он с помощью "Леннона" выбрался на берег.
- Водяного вызывали? - спросил он.
- Похож, - подтвердил друг Василий. - Ну просто вылитый.
Илларион снова продрался сквозь кусты, подумав мимоходом, что еще
немного, и он протопчет здесь вполне приемлемую тропу, и включил лебедку.
Двигатель заныл, трос натянулся, и тяжелый "лендровер" вдруг пополз по
дороге к стене кустов, в которой исчезал вибрирующий трос - болото ни в
какую не желало расставаться со своей добычей. Илларион помянул господа бога
и запрыгнул в кабину, обильно пачкая сиденье вонючей болотной жижей. Врубив
заднюю передачу, он стал отрабатывать назад. Колеса "лендровера" с ощутимым
усилием вцепились в дорогу, пробуксовали, снова схватились за грунт - и
болото уступило. Оставшийся на краю трясины "Леннон" разразился
приветственными криками, увидев, как перепачканный тиной и увешанный, словно
сигнальными флажками, длинными прядями болотной травы трос медленно пополз
из воды.
Илларион остановил машину, пока она не свалилась в болото с
противоположной стороны насыпи - теперь вполне хватало лебедки. Его
беспокоило только одно - как бы бампер "опеля" не оторвался. Лезть в болото
по второму разу ему не хотелось.
Вскоре раздался громкий плеск и новый взрыв приветственных кличей - это
из воды показался багажник "опеля". В кустах машина снова застряла, и
"ленд-ровер" юзом потащило вперед. Илларион выключил механизм лебедки,
намертво застопорив трос, - вытаскивать "опель" на дорогу не было никакой
необходимости.
Вооружившись отверткой, он снова нырнул в кусты.
Из "опеля" потоками хлестала грязная вода. Жидкая грязь плыла по корпусу
миниатюрными потоками, стекала по наклонной плоскости капота, стремясь
вернуться в родную стихию. Иллариону приходилось видеть, как поднимали из
болота затонувший в сорок третьем году танк - это было очень похоже. Только,
подумалось ему, если тайник на месте, то эта машина гораздо более
взрывоопасна, чем любой старый танк с двойным боекомплектом.
- И что теперь? - поинтересовался "Леннон", опасливо подходя поближе.
- Теперь самое интересное, - пообещал Илларион, ставя "опель" на ручной
тормоз.
Хлюпая грязью, он залез в воняющую болотной гнилью кабину и запустил руку
под сиденье водителя, почти не сомневаясь в том, что сейчас его схватит за
палец какой-нибудь застрявший здесь рак. Рака, однако, там не оказалось, а
вот тайник был на месте. Ловко, на ощупь орудуя отверткой, Илларион снял
прикрывавшую углубление стальную пластинку, отбросил в сторону введенное
Алехиным новшество - резиновую прокладку - и нащупал пальцами квадратик
твердой пластмассы с металлическим диском посередке. Он не ошибся в своих
предположениях - это и в самом деле была дискета.
Алехин устроил тайник словно нарочно с расчетом на долгое пребывание под
водой - резиновая прокладка не пропустила вовнутрь ни капли. Илларион не
знал, способна ли вода повредить дискету, но мысленно все же поблагодарил
капитана за предусмотрительность. Он засунул драгоценный кусок пластмассы в
карман и вылез из машины.
- Ну что? - спросил "Леннон", который, как ни старался, не смог ничего
разглядеть из-за спины Забродова.
- Есть, - сказал Илларион. - Теперь надо быстренько сматывать удочки,
пока не приехали другие рыбаки.
Он отвязал от бампера трос и отпустил ручной тормоз. Ржавый серебристый
"опель" с полминуты постоял, словно раздумывая, а потом его колеса начали
медленно, лениво вращаться - и он с негромким всплеском снова окунулся носом
в болото.
- Вот и все, - сказал Илларион. - Молодец, капитан.
Он прихлопнул на щеке комара и повернулся к дороге. Теперь в комариный
звон вплелась новая нота - где-то недалеко басовито рокотал мощный
двигатель.
- Пошли, друг Василий, сказал Илларион. - Надо освободить дорогу, не то
этот тракторист нам головы пооткручивает.
Он сделал шаг и снова прислушался. Звук двигателя был знакомым до боли,
но это не было тарахтенье трактора. Илларион вслушался более внимательно и
хлопнул себя по лбу, попутно убив еще одного комара. Этот звук ни с чем
нельзя было спутать: характерно подвывая на подъемах, к ним на большой
скорости приближался бронетранспортер.
Илларион в три прыжка добрался до дороги и высунул голову из кустов. Это
действительно был бронетранспортер, а за ним, предусмотрительно прячась за
широкой бронированной кормой, в клубах поднятой тяжелой машиной пыли нырял с
ухаба на ухаб шестисотый "мерседес" черного цвета. Илларион разглядел, что
номерные знаки на нем есть, и мысленно поздравил Северцева с этим
приобретением. В том, что это именно Северцев, Илларион не сомневался.
"Петру Владимировичу" явно в срочном порядке потребовалась дискета. Зачем
она ему именно сейчас, Илларион не знал, но догадывался: пауки начали жрать
друг друга.
Северцев крепко споткнулся на нем, и сейчас, видимо, пытается либо
упрочить свое положение, либо утянуть за собой того, кто стоит над ним.
Теперь, когда рокот двигателей не приглушали кусты и плеск воды, он стал
гораздо громче. Илларион понял, что действовать нужно очень быстро. Махнув
рукой "Леннону", он метнулся к "лендроверу", на ходу подхватив конец троса -
сматывать его не было времени. Он зашвырнул трос в окно кабины и плюхнулся в
натекшую с его одежды лужу посреди водительского сиденья. Рядом упал на
сиденье "Леннон": воинственно сверкающие очки, спутанная грива, оскаленные в
полубезумной усмешке зубы, в поднятой руке поблескивает вороненым стволом
пистолет - гангстер, да и только, полусумасшедший террорист из голливудского
боевика.
Илларион развернул машину, проехав правой парой колес по кустам, и рванул
в сторону дачного поселка. В зеркало он увидел, что "мерседес", объехав
неуклюжую тушу бронетранспортера, вырвался вперед и быстро сокращает
расстояние, отделявшее его от "лендровера". Когда до него оставалось метров
двадцать, "Леннон" вдруг по собственной инициативе высунулся в окно по пояс
и пальнул по "мерседесу" из пистолета. Он, конечно, не попал - "лендровер"
мотало по ухабам, как лодку в штормовом море, - но "мерседес" вильнул в
сторону и немного отстал.
- Побереги патроны, - посоветовал Илларион.
- Что? - не расслышал тот.
- Патроны, говорю, береги! - крикнул Илларион.
- Для себя, что ли?
- Эх, товарищ Краузе! - процитировал Илларион любимую фразу из "Двух
товарищей". - Патрон для вас и у красных найдется!
Это немедленно подтвердилось - из окна "мерседеса" тоже кто-то высунулся,
опасно свесившись наружу, и дал очередь из автомата. Одна из пуль зацепила
наружное зеркало со стороны водителя, и оно брызнуло во все стороны тучей
мелких осколков.
- Вот сволочь, - пожаловался "Леннону" Забродов. - Я же его только месяц
назад поменял, пятнадцать долларов отдал - нестандартное, говорят. Вот
сволочь!
"Сволочь" выстрелила снова, на этот раз менее удачно: "мерседес" мотнуло
на чудовищном ухабе, и пули ушли в придорожные кусты впереди и справа,
только брызнули на дорогу состриженные листья и ветки. "Леннон" опять
высунулся в окошко и выстрелил. Было ли это слепое везение, или этот
волосатый умник и впрямь оказался неплохим стрелком, Илларион не знал, но
автоматчик выронил оружие на дорогу и выпал следом. Некоторое время он
волочился по дороге, зацепившись ногой за боковую кромку окна, но в конце
концов упал и замер, прокатившись несколько метров. Шедший по пятам за
"мерседесом" БТР резко вильнул, объезжая тело.
"Мерседес" еще немного сбавил скорость, снова пропуская бронетранспортер
вперед. Пулемета на бронетранспортере не было, но из верхнего люка уже
показалась голова в танковом шлемофоне и ствол автомата. "Леннон" снова
выстрелил, и Иллариону почудилось, что он увидел белую искорку рикошета, на
краткий миг вспыхнувшую на глухой зеленой лобовой броне. Человек с автоматом
на секунду втянул голову в плечи, но тут же распрямился и выволок автомат из
люка.
Илларион перестал смотреть в зеркало и сосредоточился на дороге: пулю на
подлете все равно не увидишь.
Болото по обеим сторонам дороги внезапно кончилось, местность стала
постепенно подниматься, и Илларион подумал было рвануть напрямик через поля,
но тут же отверг эту мысль: от "мерседеса" он бы таким способом ушел
наверняка, но у бронетранспортера проходимость выше, чем у любого джипа, так
что не было шансов убежать от него по бездорожью.
Впереди предстоял сравнительно ровный участок грунтовки, на котором можно
было бы использовать преимущество "лендровера" в скорости, и Илларион вдавил
педаль газа до пола. Автомобиль с ревом рванулся вперед, полускрытый клубами
пыли гробоподобный корпус бронетранспортера в зеркале заднего вида начал
быстро уменьшаться. И тут сзади прогремела еще одна очередь, и "лендровер"
завилял по дороге, теряя управление, тяжело осев на левое заднее колесо.
Илларион вцепился в руль и сбросил скорость, пытаясь удержать сбесившуюся
машину, не дать ей перевернуться. Бронетранспортер приближался с пугающей
быстротой. Наконец "лендровер" косо остановился поперек дороги. Илларион
вытолкнул "Леннона" из машины. Тот остановился возле дверцы, поднимая
пистолет навстречу приближающемуся бронированному мастодонту, но Забродов
вывернул оружие из сопротивляющихся пальцев и сильно толкнул попутчика в
сторону придорожных зарослей.
- Беги, дурак!
"Леннон" растерянно оглянулся и нырнул в кусты. Илларион бросился в
другую сторону. Сзади резко затормозил, присев на передние колеса,
подъехавший бронетранспортер. Илларион оглянулся - и тут нога его потеряла
опору, и он, ломая кусты, с треском покатился в овраг. Он сгруппировался,
изо всех сил стараясь не потерять пистолет с двумя последними патронами, но
его голова с глухим стуком вошла в соприкосновение со стволом березы,
шершавым и очень твердым.
Он пришел в себя и некоторое время лежал, не открывая глаз и пытаясь
определить, где он и что происходит вокруг. Сквозь сомкнутые веки в глаза
светило солнце, превращая темноту в красноватый туман. Где-то совсем рядом
мерно клокотал на холостых оборотах мощный двигатель, распространяя сильный
запах бензинового перегара. Илларион понял, что лежит на дороге, и пистолета
при нем нет.
У самого лица под чьими-то подошвами заскрипел мелкий гравий.
- Товарищ полковник, - позвал голос, - он, по-моему, очухался.
В лицо Забродову выплеснули примерно полведра воды, и он, поняв, что
притворяться дальше бессмысленно, открыл глаза. Над ним стоял солдат в
замасленном комбинезоне с ведром в руках. С края ведра, сверкая на солнце,
срывались капли. Илларион сел, прислушиваясь к своим ощущениям. Он
констатировал несколько незначительных ушибов, не имевших никакого значения.
По-настоящему беспокоила только голова, гудевшая, как пчелиный улей. "Хорошо
приложился", - подумал он.
Его грубо подняли на ноги и развернули лицом к бронетранспортеру. Он
увидел вокруг четверых людей в военной форме и шлемофонах с
короткоствольными автоматами наизготовку, и одного в штатском, тоже
вооруженного автоматом.
Илларион решил, что это водитель "мерседеса". Прямо перед Забродовым
стоял Северцев с уже знакомым Иллариону "кольтом" в опущенной руке.
- Не делай глупостей, Забродов, - сказал Северцев. - Честно говоря, не
ожидал тебя здесь встретить, но я очень рад. Тем более, что ты, похоже, уже
сделал за меня всю работу. Сам отдашь дискету, или нам поискать?
Илларион окинул сборище ироническим взглядом.
- А не маловато вас? - спросил он.
- Я же говорю, не думал, что свидимся, - словно оправдываясь, объяснил
Северцев. - И потом, не заговоренный же ты. Тебе ведь одной пули под завязку
хватит.
Он сделал знак, и автоматчики, передернув затворы, навели стволы на
Иллариона. До кустов было метра три, и на дороге стояли двое с автоматами.
Северцев махнул пистолетом в сторону Иллариона, и тот, кого Забродов
принял за водителя, осторожно двинулся к нему, предусмотрительно положив
автомат на броню БТРа.
Северцев тоже поднял пистолет, направив его в лоб Иллариону.
- Пожалей человека, Забродов, - сказал он. - Если что, пристрелим обоих,
так что не делай рефлекторных движений. А ты иди, иди, - сказал он
замедлившему шаг водителю, - поторапливайся. Я ведь могу и с тебя начать, не
сомневайся.
Водитель нерешительно приблизился и, видя, что Илларион стоит спокойно,
вполне профессионально обыскал его, почти сразу же выудив дискету из заднего
кармана джинсов.
- Аккуратнее, - сказал ему Илларион, - щекотно.
Водитель посмотрел на него, как на идиота, и протянул дискету Северцеву.
- Какая небрежность, - сказал полковник, убирая дискету во внутренний.
карман пиджака. - Хранить такую ценную вещь в заднем кармане брюк!
- Ну, - сказал ему Илларион, - я ведь тоже не рассчитывал на встречу
именно здесь и именно сейчас.
- Ты сильный противник, капитан, - сказал полковник. - С тобой было
интересно.
- Да, - сказал Илларион, - со мной не соскучишься.
Ему было все равно, что говорить. Он тянул время, даже не зная толком, на
что именно рассчитывает. Ждать помощи было неоткуда. На секунду он пожалел,
что отобрал у "Леннона" пистолет. Ему вдруг представилось, как вот сейчас,
сию минуту из кустов раздается выстрел, Северцев складывается пополам,
держась за простреленное брюхо, а он под шумок линяет в другую сторону...
Все это, конечно, глупости, бесплодные фантазии, но привычка не сдаваться
до последнего была у Забродова в крови, и именно поэтому не кто-нибудь, а он
первым заметил облачко пыли, приближавшееся к ним со стороны шоссе. Это,
конечно, вряд ли была подмога, но ехавший в сторону дачного поселка
автомобиль мог на какое-то время отвлечь внимание автоматчиков. Этим можно
было бы воспользоваться, но до прибытия автомобиля нужно дожить, и потому
Илларион прилагал все усилия, чтобы превратить тривиальный расстрел в
задушевную беседу.
- Чем больше я на тебя смотрю, капитан, - сказал Северцев, - тем больше
жалею, что мы не сошлись характерами. Мне было бы очень приятно с тобой
поработать.
- Может быть, еще не все потеряно? - спросил Илларион, незаметно косясь в
ту сторону, где уже можно было различить отблески солнца на лобовом стекле.
- Ну-ну, - сказал Северцев, - не надо портить впечатление. Мне-то
показалось, что ты умеешь достойно проигрывать.
- Достойно проигрывать - тут большого ума не требуется, - проинформировал
полковника Илларион. Он уже видел, что со стороны шоссе приближается
грузовик. - Для этого необходимо лишь хорошее воспитание. Вот достойно
выигрывать - на это надобно уменье...
- ...И слух совсем не ваш, - продолжил цитату Северцев. - Ты хочешь
сказать, капитан, что я выиграл не совсем честно? Так имей в виду, что на
это мне глубоко плевать. Победителей не судят.
- Хозяин, - сказал шофер, - сюда идет какой-то грузовик.
- Уберите оружие, - приказал полковник. - Я надеюсь, - повернулся он к
Иллариону, - что ты не станешь выкидывать опасных для здоровья номеров.
- Как знать, - дружески улыбаясь, сказал Илларион.
Теперь было отчетливо видно, что к ним приближается грузовой "урал"
повышенной проходимости с затянутым брезентовым тентом кузовом. Илларион
потихоньку размечтался о том, что вот сейчас этот "Урал" резко затормозит
рядом и из кузова посыплются до боли знакомые фигуры в камуфляже и черных
трикотажных масках, закрывающих лицо...
Поравнявшись с бронетранспортером, "Урал" резко затормозил, подняв в
воздух облако пыли, и из-под тента горохом посыпались автоматчики в
камуфляже и черных масках. Илларион в этот момент всерьез задумался о том,
не стал ли он в результате смертельного риска кем-то вроде волшебника,
способного простым напряжением воли вызывать из небытия самые различные
предметы. Например, машины со спецназовцами.
Автоматчики окружили присутствующих плотным кольцом. Глаза, смотревшие
сквозь прорези масок, были глазами людей, в рабочее время абсолютно лишенных
чувства юмора. Илларион посмотрел на Северцева и остался весьма доволен
цветом его лица. В кабине "урала" открылась дверца. Илларион перевел взгляд
туда и решил, что в его способности к материализации предметов есть какой-то
серьезный изъян: из запыленной кабины на дорогу выпрыгнул генерал армии
Драчев собственной персоной. Генерал был одет по-домашнему фривольно:
форменные брюки с лампасами, форменная же рубашка без погон и галстука и
плешь, прикрытая длинной редкой прядью волос там, где россияне привыкли
видеть фуражку с двуглавым орлом.
Генерал подошел к своему референту, игнорируя Забродова. Илларион еще раз
оглядел плотное кольцо автоматчиков и, как грамотный человек, занял позицию
пассивного наблюдения. Пауки жрали друг друга, и оставалась тень надежды на
то, что о нем попросту забудут - других шансов в этой ситуации не было.
Мимоходом Илларион отметил, что водителю "мерседеса" успели вполне
профессионально и непонятно когда и как разбить физиономию, а экипаж БТР,
оказывается, уже лежал на дороге в классической позе: ноги шире плеч, руки
за голову, носом в гравий.
Спецназ бывает разный, назидательно сказал себе Илларион, стоя на
солнцепеке под дулами автоматов. Даже у МВД есть свой спецназ, так что парни
в масках могли оказаться кем угодно. К своей более чем вероятной смерти
Забродов относился вполне философски: в конце концов, за время своей службы
он мог погибнуть тысячу раз и давно свыкся с мыслью, что смерть от старости
ему не грозит.
- Что, Северцев, - сказал своему референту генерал, - не ждал? А я,
понимаешь, думаю: надо бы полковнику помочь, чего он тут один в болоте
ковыряется. А ты, оказывается, сам справился. Молодец, полковник, хвалю.
Давай сюда дискету-то, а то, неровен час, потеряешь. Только не говори, что
ее нет, - сказал он, увидев, что полковник начал открывать рот. - Жарко,
ребята нервничают. А ну как кто-нибудь ненароком пулю в затылок влепит? Или,
того хуже, захочет с твоей бормашиной поиграть. Думаешь, ты один такой
затейник?
Северцев гулко сглотнул набежавшую слюну, демонстрируя полное неумение
достойно проигрывать. Наблюдая за ним, Илларион неторопливо размышлял о
тщете человеческих усилий. Впрочем, то же можно было отнести и к генералу,
только Северцев уже начал прозревать, а генералу до этого было еще весьма
далеко - он торжествовал победу над своим подчиненным и плевать хотел как на
восточную, так и на западную философские системы.
- Ну, - сказал генерал, и Северцев дрожащей рукой протянул ему дискету.
- Молодец, полковник, - сказал генерал, убирая дискету в карман. - Что
значит, для себя человек старался. Шлепнуть бы тебя, - неожиданно добавил он
безразлично-тусклым голосом, - да мараться неохота. Тебе и так не
позавидуешь.
Несмотря на то, что генерал почти дословно процитировал артиста Евгения
Леонова в роли матерого уголовника, Илларион не находил его смешным. Генерал
был страшен, как оборотень в момент перерождения. Размышления Забродова
прервал один из приехавших с генералом спецназовцев, который прибежал с той
стороны, где сиротливо раскалялся на солнце северцевский "мерседес", и
протянул генералу большой конверт из плотного картона. Генерал заглянул в
конверт и вынул оттуда магнитофонную кассету.
- Любимые мелодии? - спросил он у полковника.
Илларион посмотрел на Северцева и поспешно отвел глаза: на полковника
было жалко смотреть. Тем не менее, тот собрался с духом и довольно твердо
сказал:
- Никак нет, товарищ генерал. Это коиия вашего досье. В случае моей
внезапной смерти или исчезновения, а также в случае ареста оригиналы этих
записей будут переданы в прокуратуру.
- Это наши с тобой разговоры, что ли? - вполне равнодушно спросил
генерал.
- Совершенно верно.
Генерал помолчал, рассеянно похлопывая по конверту ладонью.
- Ты прапорщика Калищука знаешь? - спросил наконец он. - Должен знать.
Такой усатый... начальником охраны у тебя на даче работает.
- Не может быть... - прохрипел Северцев.
- Еще как может, - уверил его генерал. - Оригиналы эти самые прямо сейчас
горят в твоем камине - замерз прапорщик Калищук, греется. Так что,
полковник, езжай домой и жди звонка из прокуратуры. А лучше сделай, как я
советовал - стреляйся к чертовой матери. Это, по крайней мере, красиво.
Он немного помолчал и вдруг сказал с доверительной интонацией, от которой
Иллариона перекосило:
- А ведь я тебе, братец, доверял. Занесся ты не по чину, вот и результат.
Жаль. Когда я еще себе путного помощника подберу?
Он направился к машине, совсем не по-генеральски помахивая конвертом, на
который бедняга Северцев возлагал такие надежды, но вдруг остановился и
оглянулся на Иллариона.
- Это тот самый спецназовец? спросил он.
Северцев молча кивнул, не в силах выдавить из себя ни звука.
- Отведите в сторонку и шлепните, - распорядился генерал и полез в кабину
грузовика. - И побыстрее, у меня дел по горло.
- Отделение, в машину, - скомандовал один из людей в масках и толкнул
Иллариона стволом автомата:
- Пошли.
Они скрылись в кустах. Через минуту там прогремела короткая очередь, и
вскоре спецназовец тенью выскользнул на дорогу, не задев ни одной ветки.
Пройдя мимо столбом стоявшего посреди дороги Северцева, как мимо пустого
места, он рывком вскинул тренированное тело в кузов "урала", откуда уже
протянулись ему навстречу готовые помочь руки. Мощный грузовик взревел
двигателем, неуклюже развернулся на узкой дороге, мимоходом подвинул
бампером загораживавший проезд "мерседес" - зазвенело разбитое стекло,
заскрежетал сминаемый металл - и, поднимая пыль высокими колесами, покатил в
сторону шоссе.
Распластанные на дороге люди в замасленных комбинезонах встали и молча
полезли в бронетранспортер. Водитель, часто шмыгая разбитым носом, задним
ходом подогнал изувеченный "мерседес" к сгорбленной фигуре хозяина,
по-прежнему понуро маячившей посреди дороги. Северцев молча сел в машину, и
та, дребезжа смятым крылом, тоже двинулась в сторону шоссе.
До шоссе полковник не доехал. Он застрелился на два километра южнее того
места, где незадолго до этого по его приказу был убит капитан армейской
разведки Алехин. Он не выбирал место специально - просто вставил в рот дуло
подобранного на дороге армейского "кольта", который кто-то небрежно выкинул
из кузова отъезжавшего "урала", и спустил курок. Оглянувшийся на звук
выстрела водитель затормозил так резко, что шедший следом бронетранспортер с
грохотом смял багажник "мерседеса". Водитель, распахнув дверцу, выпустил на
волю свой ранний завтрак, состоявший из куска ветчины с черным хлебом, двух
сваренных вкрутую яиц и трех чашек растворимого кофе. После этого он вышел
из машины и целеустремленно зашагал через расстилавшиеся до самого горизонта
поля, кое-где оживленные темными островками перелесков. Его никто не
задерживал, и обнаружить его впоследствии так и не удалось: видимо, он и в
самом деле знал, куда шел.
Бронетранспортер немного сдал назад, объехал развалину, бывшую когда-то
шикарным автомобилем, и на предельной скорости вернулся в воинскую часть.
"Урал" повышенной проходимости, в кабине которого сидел генерал Драчев,
остановился в полукилометре от того места, где грунтовка впадала в шоссе,
как ручей в полноводную реку. На обочине дороги стоял человек в выцветших
джинсах и черной футболке с изображением черепа, скалившегося на фоне
американского флага.
Это был волосатый очкарик, больше всего смахивавший на покойного Джона
Леннона.
Он стоял на обочине, задрав тощую руку в универсальном жесте. Водитель
"урала" даже не посмотрел в его сторону, но генерал вдруг сказал:
- Останови.
Водитель едва удержался от того, чтобы пожать плечами, но машину
остановил.
"Леннон" подбежал к пассажирской дверце кабины, но генерал кивнул в
сторону кузова. Очкарик резво метнулся туда, ухватился за задний борт и,
подтянувшись, заглянул в кузов.
- Оба-на, - сказал он.
Из кузова протянулось не меньше десятка рук. Ухватив "Леннона" за одежду,
они втащили его под тент, и машина тронулась. Вскоре она достигла окраины
Москвы и затерялась в ревущем транспортном потоке. Водитель тихо матерился,
лавируя среди легковушек, хозяева которых плевать хотели на правила и ехали
кто как хотел. Каждый раз, помянув чью-нибудь мать, он осторожно косился на
генерала, но тот никак не реагировал на явное нарушение субординации,
занятый еобственными мыслями. В руке генерал все еще держал объемистый
конверт из плотной бумаги, а в левом нагрудном кармане его форменной рубашки
лежал квадратный кусочек черной пластмассы с металлическим диском в центре.
Лицо генерала сохраняло привычную кислую мину, но в душе он улыбался -
старые счета были, наконец, закрыты, и теперь можно было со спокойной душой
приступать к реализации новых планов. Планы у генерала были далеко идущие.
Утро выдалось хлопотным, но это были вполне нормальные хозяйственные
хлопоты, к которым прапорщик воздушно-десантных войск Федор Аристархович
Калищук привык и относился не то чтобы положительно, но и без ярко
выраженных отрицательных эмоций. Во всяком разе, по сравнению с тем
бардаком, который творился на вверенном ему объекте минувшей ночью, это были
семечки.
Прапорщик был кадровым военным и не зря носил голубой берет, что
позволяло ему в полной мере оценить залихватскую дерзость проведенного ночью
штурма. Он не верил в Бога, но, убедившись предварительно в том, что вокруг
нет посторонних глаз, вознес к небу коротенькую благодарственную молитву. Он
благодарил Всевышнего за то, что руководивший ночной атакой спецназовец,
похоже, совсем не жаждал крови и разрушений. Он хотел лишь умыкнуть у
полковника свою бабу, что и сделал с минимумом энергозатрат. Его
профессионализм вызывал уважение - прапорщик отлично понимал, что, руководи
штурмом он сам или кто-нибудь из его бывших коллег и сослуживцев, охрану
дачи вырезали бы подчистую или просто забросали бы гранатами, а от дома не
оставили бы камня на камне. Нападавшие явно творили здесь, что хотели, и
прапорщик в который уже раз порадовался тому, что хотели они немногого.
- Слава те, господи, - без затей сказал он, глядя в безоблачное небо. -.
Надо бы тебе свечку, что ли, поставить. Хороший ты мужик. Понимающий.
Он немного подумал. Молитва получалась какой-то уж чересчур неформальной.
Если предположить, что Бог на небе все-таки есть, то такого нарушения
субординации он мог и не стерпеть. Если же его все-таки, согласно уставу, в
наличии не имеется, то и молиться некому, и, значит, прапорщик Калищук
попусту теряет время, разговаривая с загрязненной отходами промышленного
производства атмосферой. Терять время попусту Федор Аристархович не любил, а
уж навлекать на себя неудовольствие начальства - и подавно, поэтому,
покопавшись в засоренной похабными анекдотами и параграфами Устава
Внутренней службы памяти, он неумело перекрестился и сказал самое
религиозное из всех известных ему слов:
- Аминь.
У поваленных ворот возились пятеро рядовых. Там скворчала и посвечивала
бело-голубым огнем электросварка и громыхали стальные листы: солдаты варили
новые ворота взамен изуродованных мебельным фургоном. Ими командовал
тщедушный, задерганный и всего, даже собственных солдат боящийся лейтенант с
эмблемами военного строителя на погонах. Был он мал ростом, узок в плечах и
краснонос - видно, что пьяница конченый. Недаром до сих пор лейтенант, хоть
и лет ему, видать, под сорок. Он петухом прыгал вокруг лениво копошащихся
рядовых, что-то вопя сорванным голосом, - рядовые спокойно посылали его по
матушке, продолжая тянуть волынку. Спешить им было, конечно, некуда, разве
что в вонючую свою казарму. Как человек Федор Аристархович их отлично
понимал, но, пока ворота не стали куда следует, душа его была не на месте.
Поэтому он неторопливо, вразвалочку подошел к устроившимся на третий в
течение последнего часа перекур воинам и, поправляя на плече ремень
автомата, миролюбиво спросил:
- Что, бойцы, притомились?
- Так точно, товарищ прапорщик, - скаля лошадиные зубы, сказал стриженный
под машинку рыжий говноед. Говорил он, не вынимая сигареты из толстых
веснушчатых губ, сильно щурясь, чтобы дым не ел глаза. - Солдат спит, а
служба идет.
- Давайте-ка за работу, ребята, - все еще миролюбиво сказал Калищук. -
Вот закончите - тогда курите, сколько влезет. Может, и по сто грамм
найдется. Только сначала работа.
- Работа, товарищ прапорщик, не это самое, - снова оскалился рыжий, - как
стояла, так и будет стоять. А по сто грамм я бы и сейчас не отказался.
В следующую секунду он уже с воем катался по траве, обеими руками держась
за свои драгоценные побрякушки. Прапорщик Калищук в последний миг сдержал
силу второго удара, и тяжелый десантный ботинок вместо того, чтобы сломать
подонку челюсть, лишь легонько толкнул его в конопатую рожу.
- Вставай, пидорюга, - ласково сказал прапорщик, - и бегом работать.
Прыжками. Чтоб через час все было в ажуре. Я доступно излагаю?
- Д-д-да, - проныл рыжий, лихорадочно копошась в траве в безуспешных
попытках подняться.
- Не понял, - сказал Калищук, толкая его ботинком в грудь.
Рыжий без сопротивления повалился на спину, словно набитое соломой
чучело, и, глядя снизу вверх преданными глазами, выдавил:
- Виноват. Так точно. Есть закончить работу.
Калищук сплюнул в сторонку, не отводя от рыжего внимательных глаз,
разгладил согнутым указательным пальцем пышные усы и, круто повернувшись на
каблуках, все так же неторопливо зашагал прочь, по дороге сильно задев
плечом стоявшего с разинутой пастью красноносого лейтенанта. Позади
затрещала электросварка.
Прапорщик окинул территорию хозяйским взглядом. Он служил здесь далеко не
первый год и знал эту кухню как свои пять пальцев. Дела здесь творились
разные, но об этом он предпочитал не думать: его дело маленькое - не
пропускать на территорию посторонних и следить за внутренним порядком.
Платили за это прилично, да еще появился в последнее время приработок на
стороне, о котором хозяин знать не знал, а кабы узнал, не сносить бы Федору
Аристарховичу головы.
Конечно, то, чем он в последние месяцы зарабатывал себе лишнюю
сотню-другую долларов в неделю, было не слишком красиво по отношению к
хозяину, но прапорщик оправдывал себя. соображениями субординации и воинской
дисциплины. Хотя, конечно, полковнику Северцеву он был обязан многим.
Он невольно вспомнил неожиданно охватившее его чувство леденящего,
сковывающего по рукам и ногам ужаса. Такого не было даже тогда, когда у него
не раскрылся парашют, и он несколько сот метров камнем падал вниз, пока не
вспомнил о запаске. А в тот раз не было никакого парашюта. Был приказ
командования, в котором черным по белому была прописана верная смерть от
чеченской пули.
Он не мог сказать ни тогда, ни сейчас, откуда взялась такая твердая
уверенность в том, что его непременно убьют. Он просто знал это, знал
наверняка, как и то, что жена, крашенная в платиновый цвет стерва Машка со
своей роскошной задницей не будет долго горевать о погибшем герое и двое
детей ее не остановят.
Знающие люди подсказали: запишись на прием к Северцеву, объясни ситуацию
- детки, мол, то да се, мать-старуха... ну, а дальше по обстановке. Только
учти, он дорого берет.
Так он и поступил. Пришлось продать новенький "москвич" и выскрести до
дна все Машкины заначки - скандал был на весь дом, но широкий офицерский
ремень, как всегда, решил дело. Северцев оказался мужиком понятливым:
Калищук не успел произнести и половину заготовленной речи, а полковник уже
встал из-за стола, выдвинув пустой ящик, и отошел к окну полюбоваться
пейзажем. Вдоволь насмотревшись, он вернулся за стол, проверил, не появилось
ли чего в ящике, пересчитал то, что там, оказывается, и в самом деле
появилось, кивнул и пообещал, что вопрос будет решен в течение суток. А
потом предложил возглавить службу охраны у него на даче: там, мол, бывают
весьма большие люди и даже иностранные делегации, и нужен серьезный человек,
а главное - заслуживающий полного доверия.
Так и началось. Машка быстро притихла, потому как Федя взамен проданного
отечественного драндулета вскорости приобрел лаково сверкающий джип и деньги
приносил домой совсем не прапорщицкие и, коли уж на то пошло, так, пожалуй,
даже и не генеральские. Стерва или не стерва, а была Машка по-своему очень
даже не глупа, так что в доме воцарились армейский порядок и культ горячо
любимого кормильца-мужа, что и требовалось доказать. Задницу свою и прочие
разные прелести она теперь подставляла без всегдашних ядовитых комментариев
и по первому требованию. А когда требование не поступало, то, опять же, не
лезла в глаза и тихо занималась своими делами - перекрашивала по сотому разу
ногти на руках и на ногах и трепалась по телефону, попутно нанося
значительный урон мировым запасам шоколада и спиртных напитков. Дети росли,
ни в чем не зная отказа, ходили в престижную школу и выглядели там не хуже
других. Короче, Федя Кали-щук уверенно встал на обе ноги и уже начал было
чувствовать себя человеком, но, как говорится, недолго музыка играла,
недолго фрайер танцевал...
Нет, хозяин, Дмитрий Антонович тоже был сволочью изрядной, и никакой
такой личной привязанности прапорщик к нему не ощущал. Но уж чего бы он
никогда по своей воле не стал делать, так это стучать на хозяина его
кисломордому шефу. Не стал бы - да вот пришлось.
Генерал нашел его в выходной. Калищук прогуливался от пивного павильона к
кафе "Улыбка", где предполагал пополнить запас оптимизма и жизненных сил: в
"Улыбке" этого добра было навалом, продавали и так, и навынос круглые сутки.
Рядом вдруг тормознул длинный, как товарный вагон, матово-черный лимузин,
электрический подъемник плавно опустил тонированное стекло, и прапорщик
увидел вечно недовольную физиономию поверх золотого генеральского погона.
- Вот что, прапорщик, - без вступления сказал генерал. - Я тут
просматривал твое личное дело. Ты, как я погляжу, везунчик - в Чечню не
попал, а там, между прочим, до сих пор стреляют. Надо, братец, чтобы ты
кое-что для меня сделал...
Работать на двух хозяев оказалось совсем не хлопотно, тем более, что
генерал от него не требовал ничего, кроме информации, а платил хорошо.
Постепенно Калищук привык к такой жизни и уже воспринимал ее, как нечто
вполне нормальное и само собой разумеющееся. Правда, в последнее время ему
стало казаться, что оба его хозяина как-то уж очень разошлись, целиком
погрузившись в большую игру и наплевав даже на те немногие правила, которыми
та могла похвастаться. Но и Федор Аристархович давно уже был не тот., что
раньше. Были у него теперь и запасные документы, и валютный счет в банке,
про который не знала ни одна сволочь, и купленная на чужое имя квартирка в
провинции, и даже запасная жена на первое время. А ночной штурм
северцевского замка был, по мнению Федора Аристарховича, первым звоночком к
отправлению. Он сбежал бы с давшего течь корабля уже давно, если бы не
боялся, что его исчезновение в разгар ремонтных работ будет замечено. На
планомерное отступление требовалось время.
Между тем на вверенную его попечению территорию пожаловал участковый мент
в чине старшего лейтенанта. Приехал он явно без большой охоты. Прапорщик
встретил его у ворот, угостил сигаретой и поинтересовался, зачем тот
пожаловал. С уважением посасывая "Кэмел", старлей объяснил, что кто-то из
жильцов поселка накатал в участок целую "телегу" по поводу имевшей место
сегодняшней ночью автоматной стрельбы, каковая доносилась с дачи полковника
Северцева.
Калищук пригласил старлея войти, усадил его за столиком в беседке и
мигнул ребятам. Ребята моментально организовали ледяную водочку и все, что к
ней полагается. Участковый для вида поотнекивался, но в конце концов сдвинул
на затылок фуражку, обнажая потный незагорелый лоб. Через полчаса он уже
горячо соглашался, что да, в поселке живут сплошные козлы, которые не
понимают, что если у одного из ребят день рождения, то надобно же дать салют
из всех стволов что, конечно же, выпить в день рождения - святое дело, а
тут уж недалеко и до сломанных ворот и простреленного забора что, в самом
деле, раз никто не пострадал, то и жаловаться не на что и не о чем тут
говорить и что, наконец, прапорщик Федя Калищук лучший его друг и отец
родной.
Нагруженный двумя бутылками водки и пакетом импортной снеди в ярких
упаковках, мент отбыл, с видимым усилием взобравшись в кабину своего
"уазика".
Вопрос был исчерпан, а тем временем воины под руководством своего
красноносого полководца приладили на место ворота и в течение получаса,
работая с похвальным усердием, в пять кистей замазали их черной краской.
Калищук проверил работу, скупо похвалил и вынес семь бутылок водки - по
одной на брата и две лейтенанту, раз уж он так страдает без цирроза печени.
Один из подчиненных прапорщика выгнал из гаража микроавтобус и повез эту
банду туда, откуда они приехали.
Калищук как раз стоял на подъездной дорожке, задумчиво разглядывая
ворота, когда в кармане комбинезона запищал телефон. Звонил генерал Драчев.
- Калищук?
- Так точно, товарищ генерал.
- Где твой полковник?
- Не могу знать, товарищ генерал. Укатил куда-то на своем "мерее". С
собой взял двоих в штатском, но с автоматами.
- Интересно... Чем он там вообще у тебя сегодня занимался?
- Утром что-то делал с магнитофоном - кажись, переписывал что-то. Мне
показалось, что я слышал ваш голос.
- Вот мухомор, - сказал генерал. - Он меня, выходит, записывал.
- Похоже на то, товарищ генерал.
- Вот что, прапорщик: надо эти кассеты найти и уничтожить. Сжечь,
например, чтоб ни сантиметра пленки не осталось. Полковника своего не бойся,
он погорел, как швед под Полтавой. Сделаешь и беги оттуда куда глаза глядят.
Он тебя искать не станет, не до тебя ему будет. Только кассеты сначала
уничтожь, не то я тебя, засранца, из-под земли достану.
- Как можно, товарищ генерал. Все будет в лучшем виде.
- Смотри у меня... Порядок-то навел там у себя?
- Какой порядок?
- Уставной. А то твой полковник мне нынче жаловался, что у вас всю ночь
какие-то неуставные взаимоотношения творились: не то вы кого-то трахали, не
то вас...
- А, это... Так точно, товарищ генерал, было дело. Уже все в порядке.
- Зря старался, прапорщик. Никому это теперь не надо, вот разве что новый
хозяин порадуется. Так, говоришь, полковник уехал?
- Так точно.
- И давно?
- Да уж порядком. Часа два, наверное, прошло, не меньше.
- Ладно, прапорщик, действуй. Думаю, я твоего полковника вот-вот
повстречаю. Привет передать?
- Как хотите... Виноват. Не могу знать, товарищ генерал!
- Передам... Отбой.
Прапорщик вошел в дом и направился к кабинету хозяина. Кабинет оказался
запертым на ключ. Калищук только хмыкнул - будучи начальником охраны, он
единственный во всем доме имел дубликаты ключей от каждой двери. Мелодично
позвенев связкой, он выбрал нужный и отпер дверь.
Войдя, прапорщик быстрым взглядом пробежался по периметру кабинета,
обставленного импортной офисной мебелью. Калищуку новая мебель нравилась:
во-первых, она была красива, а во-вторых, удобна во всех отношениях. Все
поверхности легко просматривались, стеклянные дверцы шкафов ничего не
скрывали.
Прямо на письменном столе полковника стоял большой двухкассетный
"Панасоник". Прапорщик подошел поближе и заглянул в кассетоприемники. Оба
были пусты, чего и следовало ожидать. Собственно, прапорщик был уверен, что
если на кассетах было записано что-то важное, то они должны находиться в
сейфе. По кабинету он шарил просто на всякий случай.
Ключа от своего сейфа Северцев ему, конечно же, не доверял, но Калищук
был стреляным воробьем и давным-давно изготовил себе дубликат, о котором
хозяин понятия не имел. До сих пор прапорщик ни разу не пользовался этим
ключом, и вот теперь этот момент настал.
Когда дверца сейфа открылась, прапорщик первым делом увидел сложенные
стопкой кассеты - всего их было четыре. Еще здесь были доллары - тысяч пять,
не больше. Как видно, Северцев хранил их здесь, чтобы иметь под рукой в
случае непредвиденных расходов. Калищук решил, что сейчас как раз такой
случай, и спокойно прикарманил деньги - раз генерал сказал, что Северцеву
они больше не нужны, значит, так оно и есть.
Больше в сейфе ничего интересного не обнаружилось. Федор Аристархович
постоял некоторое время, разглядывая кассеты. Он никогда не считал себя
мастером интриги, всегда предпочитая простые решения вроде сломанной челюсти
или отбитых гениталий, но в данном случае идея лежала на поверхности и ее
следовало всесторонне обмозговать. Генерал явно боялся этих кассет, а
значит, они могли послужить неплохим залогом его, Калищука, безопасности.
Вероятно, хозяин тоже намеревался использовать их таким же образом, но
что-то у него там не задалось - генерал оказался совсем не таким чурбаном в
погонах, каким мнил его полковник Северцев, да и со временем у полковника
вдруг оказалось туго. Этот спецназовец здорово урезал отведенные товарищу
полковнику сроки, и Калищук снова покачал головой, дивясь удачливости
невзрачного с виду мужика, которого привез давеча этот слизняк Рябцев.
Но думать сейчас следовало не о спецназовце, а о кассетах, по-прежнему
лежавших на полке открытого полковничьего сейфа. Можно было, выполняя
приказ, уничтожить кассеты, заслужив тем самым благодарность генерала.
Калищук подергал себя за ус, с сомнением качая головой. Ему почему-то
казалось, что в сложившейся ситуации благодарность может выразиться в
довольно странной форме. Преданный или не преданный, прапорщик Калищук
генералу нужен не был: у того хватало своих холуев, а прапорщик знал слишком
много. Получалось, что кассеты нужно взять себе и со временем осторожно
проинформировать об этом товарища генерала.
Была еще и третья возможность - самая, пожалуй, соблазнительная в том
смысле, что для ее осуществления ничего не требовалось предпринимать.
Кассеты можно было оставить там, где они лежали, аккуратно закрыть сейф,
запереть кабинет, выйти за ворота и бежать на заранее подготовленные рубежи.
Если кассеты останутся у Северцева, то пусть эти два волка грызутся в свое
удовольствие если же они попадут в руки милиции или прокуратуры, то и в
этом случае прапорщику Калищуку ничто не грозит: его-то имя на кассетах вряд
ли упоминается.
Было, правда, и здесь одно "но": а что, если оба его хозяина выйдут
сухими из воды? Они начнут искать беглого прапорщика каждый по своим
каналам, а эти двое будут, пожалуй, пострашнее любой прокуратуры... Нет,
кассеты следовало взять. В случае чего, Северцев ему за это спасибо скажет:
подстраховал, мол, в трудный момент, выручил.
Прапорщик решительно выгреб из сейфа кассеты и распихал по карманам. Было
бы неплохо их прослушать, но это еще успеется - сейчас Федор Аристархович
чувствовал, что надо поторапливаться. Он закрыл сейф, запер кабинет двумя
оборотами ключа и спустился в гараж для автомобилей обслуживающего
персонала, где стоял его "чероки". Устроенные по последнему слову техники
ворота послушно поползли вверх, стоило нажать кнопку на пульте
дистанционного управления.
Прапорщик едва справлялся с нетерпением, наблюдая за тем, как неторопливо
расширяется щель дневного света между бетонным полом гаража и нижней кромкой
ворот. Наконец ворота поднялись - и Кали-щук дал газ.
Два охранника откатили в стороны тяжелые свежеокрашенные створки наружных
ворот.
- Я в город, - бросил им Калищук. - Лыков за старшего.
Когда знакомый забор скрылся за поворотом, прапорщик подумал, что стоило,
возможно, предупредить ребят, чтоб рвали отсюда когти, но только пожал
плечами: да какое ему, в сущности, до них дело? Пусть выбираются, как хотят.
Старик Дарвин был прав: выживает сильнейший, а недоумкам туда и дорога.
И потом, что им грозит? Они же пешки, болванчики с автоматами, военные,
которые служат там, куда направит командование. Направило командование
караулить дачу, вот они и караулили. Направило бы дерьмо возить - возили бы
как миленькие.
Так что с них и взятки гладки.
Выехав на шоссе, прапорщик почему-то свернул не к Москве, а в прямо
противоположном направлении. В Москве ему теперь было совершенно нечего
делать, а все, что могло пригодиться в "загробной" жизни, он вот уже неделю
возил в машине - и, выходит, не зря.
Джип несся по шоссе, на сиденье справа от Калищука тихо побрякивали
кассеты. Ему пришло в голову, что времени на их прослушивание у него теперь
предостаточно, да и места лучшего не найдешь, сколько ни ищи. Он на ощупь
взял первую попавшуюся из четырех кассет и скормил ее магнитоле. Скрытые под
черным пластиком передней панели динамики заговорили голосами его погоревших
боссов.
Калищук закурил и стал слушать, не отрывая глаз от дороги и время от
времени покачивая головой в невольном удивлении, потому что то, что он
слушал, было гораздо увлекательнее любой радиопостановки.
Мещеряков непроизвольно широко зевнул и, спохватившись, запоздало прикрыл
рот ладонью - бессонная ночь уже давала о себе знать. Сидевший во главе
стола генерал Федотов с интересом посмотрел на него, подавшись вперед
грузным телом.
- Соскучился, полковник? - осведомился он.
- Виноват, товарищ генерал. Просто ночью поспать не удалось.
- И где ж тебя черти носили? -Радушно осведомился генерал. - жена за
порог, а тебя уже и след простыл. Не мальчик уже, кажется. Или ты как в
поговорке - седина в бороду, а бес в ребро?
- Да какой там бес, - махнул рукой Андрей. - У меня и бороды-то нет...
Он замялся. Участники оперативного совещания во главе с генералом
заинтересованно смотрели на него, ожидая продолжения и втихаря радуясь паузе
- совещания у генерала Федотова всегда проходили напряженно, и генерал любил
в целях разрядки устраивать подобные лирические отступления. Андрей был не
против, но именно сейчас он не знал, что сказать генералу. Сидевшие за
столом люди были давними друзьями и коллегами, которых за долгие годы
совместной службы Мещеряков привык воспринимать как свою вторую семью, и он
непременно выложил бы все прямо при них, если бы не помнил все время, что
кто-то из них двурушничал, работая на Северцева.
Генерал подождал еще пару секунд и, кажется, понял, в чем дело. Он быстро
закруглил совещание, тем более, что все основные вопросы были уже решены и
разговор последние десять минут велся в основном о мелочах.
- Все свободны, - сказал Федотов. - Мещеряков, задержись.
Коллеги, выходя из кабинета, посылали полковнику иезуитски-сочувственные
взгляды и молчаливые напутствия: кто-то сделал почти незаметный, но очень
неприличный жест весьма натуралистического свойства, кто-то, косясь на
генерала, поднял на уровень плеча сжатый кулак - дескать, но па-саран...
Генерал перекладывал на столе бумаги, старательно делая вид, что ничего не
замечает.
- Кофейку не хочешь? - спросил генерал, когда за последним из его
подчиненных закрылась дверь.
- Не откажусь, - сказал Мещеряков, массируя ладонью лицо. - Извините,
товарищ генерал. Всю ночь не спал, устал, как собака, а у вас тут кресла
мягкие...
- Стареешь, Мещеряков, - сказал генерал и распорядился по селектору
насчет кофе. - Может, коньячку?
- На службе... - с сомнением протянул Андрей.
- Не пудри мне мозги, полковник. Будто я не знаю, что ты в сейфе у себя
хранишь. Тебе какого: такого, как у тебя, или моего?
- Даже марку знаете, - покачал головой Андрей.
- Работа у нас с тобой такая, товарищ полковник. Так какого тебе?
- Лучше вашего.
- Губа не дура. А откуда ты знаешь, что мой лучше?
- Работа такая, товарищ генерал.
Генерал хмыкнул и полез в тумбу своего огромного письменного стола.
Пожилая секретарша принесла кофе и тихо удалилась, неслышно ступая по
толстому, но уже порядком вытертому ковру. Тишину нарушало только мерное
тиканье больших напольных часов черного дерева, стоявших в углу кабинета.
Пока генерал колдовал под столом, Мещеряков еще раз с наслаждением зевнул,
едва не вывихнув челюсть.
Генерал вынырнул, наконец, на поверхность и поставил на стол бутылку и
две коньячные рюмки. Андрей посмотрел на этикетку и понял, что не прогадал:
коньяк и впрямь был отменный. Генерал наполнил рюмки.
- Или тебе в кофе? - спохватившись, спросил он.
- Никак нет, - ответил Мещеряков. - Что касается коньяка, тут я сторонник
раздельного питания.
- Правильно, - одобрил генерал, - нечего добро переводить. В кофе мы
потом еще нальем.
Они выпили коньяк и принялись за кофе.
- Докладывай, - сказал Федотов. - Где тебя по ночам носит? Я так понимаю,
что все же не у бабы. И, кстати, как продвигается твое служебное
расследование?
- Насчет расследования пока глухо, товарищ генерал, - признался
Мещеряков.
- Боюсь, что нашего стукача мы возьмем только тогда, когда Северцев нам
его назовет. Вообще, создается впечатление, что контакт между ними был
разовый - других утечек информации мне обнаружить не удалось.
- Так может, и нет никакого стукача?
- А откуда у Северцева информация по Забродову?
- Тоже верно. Боюсь только, что в таком случае этот гад так и останется
безнаказанным. Как я понял, Северцева голыми руками не возьмешь.
- Как сказать, товарищ генерал. Я ведь сегодня ночью был у него в
гостях...
- Посмотрите на него! - воскликнул генерал. - Сидит тут, пьет натуральный
кофе из генеральских запасов, наливается дорогим коньяком и утаивает ценную
информацию!
- Да ничего я не утаиваю, а что до коньяка, то можно было бы и повторить.
- Ты ж на службе, - заметил генерал, опять наполняя рюмки.
- А мне положен отгул за сверхурочную работу, - ответил Мещеряков.
Они выпили по второй, и Мещеряков подробно описал события минувшей ночи,
старательно обходя всякие упоминания о мебельном фургоне и его пассажирах.
Генерала, однако, было не так-то просто провести.
- Подожди, подожди, - сказал он. - Это что же, вы втроем штурмовали
дачу?
- Н-ну, - замялся Андрей, - как вам сказать...
- То-то я гляжу, начальник АХЧ жаловаться прибежал - фургон ему какой-то
за ночь помяли и никто ничего не знает... Без Забродова, конечно, не
обошлось, тут и думать нечего.
"Чертов Забродов, - подумал Мещеряков. - Ведь уже давно в отставке, а
накачки за него я получаю до сих пор".
- Ладно, - махнул рукой генерал, - плевать на фургон. Люди-то целы?
- Целы, - прекратил сопротивление полковник.
- Ну и ладно, - повторил генерал. -Хорошо, с обвинением против Забродова
вы, можно сказать, разобрались, но, как я понял, ты склонен усматривать
здесь какую-то связь с делом Алехина?
- И с убийством генерала Рахлина, - кивнул Андрей. - Мы предположили, что
Алехин выполнял поручение генерала и был убит людьми Северцева. Это
подтвердил милицейский капитан, о котором я вам только что докладывал -
Рябцев. Он сказал, что люди Северцева охотились за каким-то курьером,
курьера убили, но груза при нем не оказалось, а его машина затонула в болоте
неподалеку от генеральской дачи. Как вы знаете, машина Алехина так и не была
обнаружена. Северцеву, похоже, не так была нужна посылка, которую вез
Алехин, как то, чтобы она не дошла до адресата. Поэтому машину оставили в
болоте. Мы пришли к выводу, что Алехин вез Рахлину какие-то важные сведения,
компрометирующие Северцева...
- Не Северцева, - перебил Федотов, - а эту свинью, его шефа.
- Вполне вероятно. Именно поэтому Алехин был убит, а вскоре было
организовано убийство генерала Рахлина. Это, конечно, только
предположение...
- Но очень похожее на правду, - сказал генерал. - Они не могли быть
уверены, что посылка исчезла, вот и подстраховались.
- Так точно. Сразу после убийства Алехина, буквально на следующее утро,
Северцев явился к Забродову со своим предложением: убить кого-то, кого он
пока не назвал. Видимо, имелся в виду Рахлин. Кто-то вывел Северцева на
Иллариона, и тот обратился к нему, сочтя его вполне подходящим исполнителем.
После того, как Забродов отказался, Северцеву ничего не оставалось, как
начать на него давить, отсюда обвинение в убийстве. Улики в квартиру
Забродова были подброшены людьми Рябцева, который работал на Северцева. Но
Илларион сумел сбежать и даже найти настоящего убийцу. Тем временем убивают
Рахлина, и Забродов превращается в человека, который слишком много знает.
Его снова пытаются убить, одновременно обвинив в сообщничестве при
совершении серийных убийств.
- Судя по тому, что он вытворял сегодня ночью, он живей живого, -
удовлетворенно заметил генерал.
- Ну, вы же его знаете.
- Все это хорошо, - вздохнул генерал. - Северцев у нас теперь как на
ладони, но вот Драчев все время остается в стороне. Без тех документов, что
вез Алехин, нам его не взять.
- Забродов предполагает, что документы могли остаться в машине Алехина.
Они были знакомы, и Илларион как-то показал ему тайник в своей машине.
Похоже, что Алехин мог устроить себе такой же.
- Так надо срочно послать кого-то туда!
- Полагаю, - сказал Мещеряков, - что Забродов давно уже там.
Через час посланная полковником Сорокиным опергруппа, в составе которой,
вызывая недоуменные взгляды хорошо знакомых между собой оперативников,
скромно помалкивал одетый в штатское полковник ГРУ Мещеряков, обнаружила на
проселочной дороге "мерседес" Северцева со смятым передним крылом и
изувеченным багажником.
Для того, чтобы определить, кому принадлежала машина, не требовалось
сверять номера: хозяин автомобиля сидел на залитом кровью заднем сиденье,
все еще держа во рту дуло армейского "кольта". Затылок у него был снесен
начисто, а у распахнутой настежь водительской дверцы в пыли сохла лужа
рвоты. Того, кто оставил эту лужу, можно было понять: выглядел полковник,
как персонаж фильма Квентина Тарантино.
- Вот это минет, - сказал Сорокин, нисколько не тронутый видом мертвого
тела.
Оставив возле тела экспертов, оперативники поспешили дальше, и через пару
километров их внимание привлек небольшой участок придорожного кустарника,
выглядевший так, словно в нем недавно дрались гиппопотамы. Продравшись
сквозь кусты, они обнаружили наполовину ушедший в болото серебристый
"опель", сплошь покрытый ломкой коркой уже начавшей подсыхать грязи. Салон
машины был пуст.
Отодвинув плечистого опера, Мещеряков пошарил вокруг переднего сиденья и
без труда обнаружил вскрытый тайник. Он обернулся к Сорокину и молча кивнул,
после чего вся компания погрузилась в машины. На всякий случай решено было
проехать немного дальше.
Доехав до самого дачного поселка, они развернулись - на дороге ничего
заслуживающего внимания обнаружить не удалось. Опрошенные дачники показали,
что часов в десять утра слышали со стороны дороги звуки, похожие на
выстрелы, но ничего не видели и в природе звуков могли ошибиться: звуки
доносились издалека и были приглушены холмами и лесом.
Вызванное Сорокиным подкрепление прочесало дорогу, обнаружив три
пистолетных и более двух десятков автоматных гильз. При более тщательном
осмотре в придорожных кустах неподалеку от того места, где был найден
затонувший в болоте автомобиль капитана Алехина, оперативники нашли труп
мужчины в черном костюме, убитого выстрелом в грудь. Рядом с трупом в кустах
валялся короткоствольный автомат с полупустым магазином и следами недавно
произведенных из него выстрелов в канале ствола. Труп, по всей видимости,
был перенесен сюда с дороги.
Никаких следов Забродова Мещерякову и Сорокину обнаружить не удалось,
хотя, судя по всему, он здесь недавно побывал. Оставив Сорокина и его людей
шарить в кустах и разыскивать свидетелей, Мещеряков вернулся в Москву,
надеясь, что Забродов даст о себе знать. Пару раз он пытался звонить ему по
сотовому телефону, но Забродов как сквозь землю провалился.
Посланная на дачу Северцева группа обнаружила пустой дом и нескольких
бесцельно слонявшихся по двору охранников, которые не могли ответить ничего
вразумительного. Где хозяин, они не знали, а начальник охраны прапорщик
Калищук укатил куда-то на своем джипе, не оставив никаких распоряжений.
В подвале дома оперативники обнаружили хорошо оборудованную камеру пыток
и два подготовленных к вывозу с территории дачи трупа, в которых без труда
удалось опознать капитана милиции Рябцева и одного из охранников полковника.
Сорокину между тем сказочно повезло: ему удалось найти двоих прекрасных
свидетелей. Это были рабочие, подготавливавшие недалеко от поворота с шоссе
на проселок площадку для установки грандиозного рекламного щита "Кока-колы".
Их привезли утром и должны были забрать в конце рабочего дня. Они
рассказали, что видели свернувший в сторону дачного поселка "лендровер".
Минут через сорок туда же свернул шестисотый "мерседес" в сопровождении
бронетранспортеa, а еще через некоторое время за ними проследовал
тентованный "урал" защитного цвета, который, по словам свидетелей, несся как
угорелый.
Вскоре, по словам тех же свидетелей, "урал" проследовал в обратном
направлении, а немного погодя на шоссе выехал бронетранспортер и тоже
умчался в сторону Москвы. О "лендровере" и "мерседесе" работяги ничего не
знали: либо обе машины остались в дачном поселке, либо они их просто не
заметили, занятые работой.
Насчет "мерседеса" можно было не беспокоиться - он все еще стоял на
проселочной дороге, дожидаясь прибытия аварийного буксира, хотя труп его
хозяина уже увезли. А вот куда подевался Забродов вместе с "лендровером",
было непонятно. Он как сквозь землю провалился, и Сорокин начал подозревать
самое худшее.
- Слушай, полковник, - сказал он Мещерякову по телефону, - может быть,
его поискать в болоте?
- Поищи лучше БТР, - сердито ответил Мещеряков. - Не "запорожец"
все-таки, должен найтись.
Сорокин вздохнул и взялся за розыски бронетранспортера. Один из
свидетелей запомнил бортовой номер, и вскоре высокоумный компьютер
Мещерякова вывел Сорокина на "порт приписки" искомой машины. Через час
полковник уже был в кабинете командира части и тут намертво увяз, уперевшись
в полное нежелание хозяина кабинета сотрудничать с "ментами погаными".
Толстый, все время потеющий полковник сипло орал, размахивал короткими
руками и поминутно утирал мокнущую лысину несвежим носовым платком. Из его
нечленораздельного рева Сорокин уяснил, что милиция полковнику не указ, что
все вверенные его попечению машины уже двое суток не покидали боксов, и что
он, полковник, не позволит пятнать честь и подрывать репутацию.
Сорокин подвинул к себе телефон полковника и под его хриплые вопли набрал
номер Мещерякова. Прикрывая микрофон ладонью, он посвятил полковника ГРУ в
свои проблемы.
- А кто это у тебя там ревет как белый медведь в теплую погоду? -
заинтересованно спросил Мещеряков.
- А это один полковник пытается акустическим ударом сбить пятна с
мундира, - ответил Сорокин и широко зевнул: ему тоже смертельно хотелось
спать.
Мещеряков велел ему продержаться еще хотя бы минут десять и позвонил
генералу Федотову. Генерал выслушал его, приказал ждать и тоже принялся
кому-то звонить. Через семь с половиной минут в кабинете командира части
раздался телефонный звонок.
- Да! - рявкнул полковник в трубку и тут же попытался, не вставая из-за
стола, принять стойку "смирно". - Есть, тихо сказал он через минуту и
осторожно положил трубку на рычаги, стараясь не смотреть на сочувственно
улыбающегося Сорокина.
Через десять минут Сорокин уже беседовал с сержантом и тремя рядовыми,
которые в это утро выезжали за город с полковником Северцевым. Все четверо
истово били себя в грудь, утверждая, что ехали всего лишь извлечь из болота
утонувшую там машину - Северцев объяснил им, что его племянник с пьяных глаз
поехал кататься с бабой и слетел с дороги, и хорошо еще, что совсем не
утонул. К тому, что произошло позднее, ни сержант, ни его подчиненные готовы
не были, а просто подчинялись приказам.
Сержант признался, что именно он стрелял из автомата по скатам
"лендрове-ра" таков был полученный им приказ, да и потом, сказал он, те, что
ехали в "лендровере", первыми открыли огонь. Сколько их было в машине,
сержант не знал, но считал, что гнать машину по ухабам и в то же время
стрелять, высунувшись по пояс из окна, - вещь довольно затруднительная.
Сорокин имел на этот счет особое мнение, но промолчал - ему было недосуг
объяснять солдатам, кто такой Забродов.
Сержант продолжил рассказ, и у Сорокина волосы встали дыбом, когда он
услышал, что на битком набитом спецназовцами "Урале" к месту событий лично
прибыл генерал армии Драчев, отобрал у полковника Северцева какой-то
картонный пакет и компьютерную дискету и велел расстрелять водителя
"лендровера" на месте, что и было незамедлительно сделано. Наведя таким
образом порядок, генерал отбыл в том же грузовике, оставив побежденных
зализывать раны.
Сорокин схватился за голову, сгоряча арестовал сержанта, трех солдат,
командира части и зампотеха, и помчался звонить Мещерякову.
Выслушав рассказ Сорокина, Мещеряков длинно и чрезвычайно витиевато
выматерился.
- Вот именно, - согласился с ним Сорокин.
- Что ж, - вяло сказал после длинной паузы Мещеряков, - ищите в болоте.
- Ты думаешь, он все-таки там? - спросил Сорокин. - Но ведь Драчев уехал,
бросив машину на дороге. Как она могла попасть в болото?
- Откуда я знаю? - огрызнулся Мещеряков. - Они могли вернуться с
полдороги, или этот второй, который стрелял из окошка, когда все стихло,
уехал на Илларионовой машине.
- А почему ты решил, что второй все-таки был?
- Ну, Забродов все-таки не волшебник. Ты сам подумай, Мегрэ: как можно
вести машину по нашим дорогам и одновременно палить по цели, висящей у тебя
на хвосте? Нет, второй был, вот только кто он?
- Да... А генерал-то опять выкрутился.
- Ну почему? - без особой уверенности сказал Мещеряков. - У тебя ведь
есть показания этих солдат...
- Это чепуха на постном масле, а не показания, - оборвал его Сорокин. -
Даже если они к утру от них не откажутся - а они откажутся, помяни мое
слово, - этим показаниям все равно грош цена. При его-то связях...
- Да, это ты прав. Пристрелить его, что ли?
- Это ты брось. Мы еще покувыркаемся. Жаль капитана, мировой был мужик.
- Жаль, - старательно контролируя голос, сказал Мещеряков. - Слушай,
полковник, попробуй найти начальника охраны северцевской дачи. Этот
прапорщик очень уж своевременно исчез - похоже, он что-то знает.
- Попробую, - вздохнул Сорокин. - Машина у него заметная, так что, думаю,
найдем. Навряд ли российский прапорщик возьмет и просто так бросит новенький
"чероки".
- Жить захочешь - что угодно бросишь, - возразил Мещеряков.
- Ну, будь здоров, полковник, - сказал Сорокин.
- Будь здоров. Осторожнее там. Андрей аккуратно положил трубку и, закурив
сигарету, стал смотреть в окно. За окном стоял солнечный летний день,
неприятно контрастировавший с царившей в душе полковника промозглой
слякотью, поэтому он потянув за шнур, отгородился от солнца планками жалюзи.
Это не помогло, и тогда полковник Мещеряков залез в сейф и одним глотком
выпил с полстакана коньяку прямо из горлышка. Коньяк обжег пищевод, заставил
заслезиться глаза, но на этом его действие и закончилось. Сигарета припекла
пальцы, полковник раздавил ее в пепельнице и тут же прикурил новую.
Он знал, что генерал Федотов ждет его доклада, но не торопился -
порадовать генерала ему было нечем.
Направляемый и подгоняемый твердым стволом автомата, Илларион Забродов
сошел с дороги и углубился в кустарник, слыша, как умело, почти бесшумно
ступает позади него спецназовец. Судя по ухваткам, это был настоящий
профессионал, и шансов уйти от него, находясь в такой невыгодной позиции,
было ничтожно мало.
Некоторую надежду внушало то, что до густо заросшего орешником овражка, о
существовании которого конвоир вряд ли мог знать, оставалось не более трех
шагов. Илларион подобрался, готовясь сигануть в непролазную гущу зеленых
ветвей, но конвоир вдруг заговорил свистящим шепотом, почти неслышным из-за
доносившегося с дороги урчания работавших на холостых оборотах двигателей.
- Беги, капитан. Я дам очередь по кустам, а ты притихни где-нибудь... не
мне тебя учить.
- Ты кто? - так же тихо спросил Илларион.
- Какая, хрен, разница. Служили мы с тобой вместе. Кабы не ты, я бы тогда
костей не собрал. Все, кончай базар, я стреляю. Присядь, капитан.
Илларион не стал уточнять, когда это "тогда", а просто пригнулся и, когда
над головой прогремела короткая очередь, колобком скатился в овражек и
затаился, прижавшись к земле.
Глядя вверх, он увидел, как фигура спецназовца размытой тенью скользнула
среди листвы и исчезла, а через несколько секунд на дороге взревел двигатель
отъезжающего грузовика.
Илларион ползком выбрался из оврага и, удобно лежа в кустах, во всех
подробностях пронаблюдал сцену отбытия полковника Северцева со свитой. Когда
бронетранспортер и "мерседес" скрылись из виду, Забродов неторопливо вышел
на дорогу и приблизился к своему сиротливо стоявшему с распахнутыми настежь
дверцами "лендроверу". Покрышка и камера левого заднего колеса свисали
клочьями.
Рядом с открытой дверцей валялся растоптанный чьим-то тяжелым ботинком
сотовый телефон. Подняв с земли, Илларион внимательно осмотрел его и
зашвырнул в овраг.
Насвистывая сквозь зубы жалобный восточный мотивчик, он достал из
багажника домкрат и гаечный ключ. Хвала аллаху, лежавшая на капоте запаска
нисколько не пострадала, и пять минут спустя Забродов был готов к отъезду.
У него не было четкого плана предстоящей кампании. Разумеется, в первую
очередь нужно было связаться с Мещеряковым, но до этого следовало сделать
еще кое-что. Илларион завел двигатель и не спеша поехал в сторону шоссе.
Вскоре, однако, ему пришлось остановиться, чтобы убрать с дороги тело
северцевского телохранителя. Он нерешительно подержал в руках автомат, но,
покачав головой, положил его рядом с трупом.
Возле того места, где стоял полузатонувший "опель" Алехина, он остановил
машину и спустился к болоту. Он зачем-то заглянул в кабину, испачкал руки,
вытер их о джинсы и вернулся к "лендроверу".
По дороге к шоссе ему пришлось сделать еще одну остановку. Прямо посреди
проселка стоял изуродованный "мерседес" Северцева. Илларион подошел к машине
и заглянул в салон. Покачав головой, он тихо прикрыл дверцу и отошел от
"мерседеса". Больше по пути в город задержек не было, и вскоре запыленный
"лендровер" Забродова подкатил к автостоянке. Иллариону пришлось слегка
напрячься, чтобы припомнить, чья сегодня смена. Он еще размышлял над этим,
когда в воротах стоянки показался Родин.
- Ну, конечно, - сказал Илларион сам себе, покачивая головой.
- Салют, капитан, - помахал рукой Родин. - Как дела?
- Я в порядке, - ответил Илларион. - А как наша подопечная?
- Она тоже в порядке. Брат за ней присматривает.
- Послушай, Слава, этот твой Василии сегодня не заходил? Он мне нужен.
- Нет, я его с утра не видел. У меня есть его адрес и телефон. Записать?
- Непременно. И свой тоже, если не возражаешь.
- Мой? А, понимаю - хотите навестить крестницу. Она ничего.
- У нее на прошлой неделе убили мужа и трехлетнюю дочь, Слава. Имей это в
виду.
- Понял, капитан.
- И еще одно, Слава. Ты случайно никому не говорил, кто я и чем занимался
раньше?
- За кого вы меня держите, капитан?
- А по пьяной лавочке?
- Я много не пью, капитан. За последние три года только один раз набрался
до отключки. У напарника был день рождения, ну, я и не заметил, как отъехал.
Я его утром спрашивал, что было, а он говорит - ничего, мол, упал мордой в
стол и отрубился. Да он, помнится, еще пьянее меня был. А в чем дело?
- Так, ерунда, не бери в голову. Я не помню, в вашей сторожке телефон
есть?
- У вас же был сотовый.
- Я его уронил.
- Тогда придется звонить из автомата.
- Ладно, Слава, спасибо еще раз за все. Надо ехать.
- Счастливо, капитан.
- Будь здоров.
Илларион некоторое время раздумывал, куда ему направиться сначала, но в
конце концов поехал домой к Родину, тем более, что это было совсем рядом.
Дверь открыл высокий, не слишком широкий в плечах парень лет семнадцати,
чем-то неуловимо похожий на своего старшего брата. Черная безрукавка
открывала длинные, перевитые гладкими продолговатыми мышцами руки.
- Валентина здесь? - спросил Илларион.
- А вы кто? - спокойно спросил парень, по-прежнему не собираясь впускать
Иллариона в квартиру.
- Моя фамилия Забродов, - сказал Илларион.
- А, - улыбнулся Родин-младший, - заходите. Слава меня предупреждал
насчет вас.
- Он не говорил, что я маньяк-убийца, насильник и садист?
- Нет, не говорил.
- Тогда он и в самом деле говорил про меня. Вот что, парень: я заходить
не буду, а подожду пока внизу, а ты быстренько бери Валентину и спускайся с
ней ко мне в машину. Вам нельзя здесь оставаться. Действуй.
Не слушая вопросов, которые готовы были сорваться с губ паренька,
Илларион сбежал по лестнице. На сборы не потребовалось много времени, и
через несколько минут из подъезда вышла Валентина Климова в сопровождении
младшего Родина.
- Здравствуйте, - сказала она Иллариону. - Что происходит теперь? Что
опять случилось?
- Здравствуйте, Валентина. Не волнуйтесь, прошу вас. Все уже почти
кончилось, осталось чуть-чуть потерпеть. Я думаю, самое позднее завтра
утром, а то и сегодня к вечеру вы сможете вернуться домой вместе с сыном. А
пока нужно еще немного поиграть в прятки.
- Если бы вы знали, Илларион, как я от этого устала. Я уже вся
одеревенела... Страшно сказать, но я даже плакать не могу. А я ведь еще не
похоронила...
Ее глаза вдруг наполнились слезами, и она разрыдалась, уткнувшись лицом в
грудь Забродова.
- Ну, что вы, Валя, - немного растерянно стал утешать ее Илларион,
осторожно гладя по волосам. - Вы справитесь, и все еще будет хорошо... Ну,
бросьте, я же грязный, испачкаетесь.
Он беспомощно посмотрел на Родина. Парнишка стоял, набычившись, и
старательно смотрел в сторону.
- Ну вот, - сказал Илларион Климовой, - теперь вы напугали своего
телохранителя.
Она отстранилась и, продолжая всхлипывать, насухо вытерла глаза.
- Простите, - сказала она. - Я понимаю, сейчас не время. Я сейчас
успокоюсь. Но вы... вы похожи на жертву автомобильной катастрофы. Что с вами
было?
- Ничего нового со мной не произошло. Я опять нырял в болото и меня опять
расстреливали - одно и то же, прямо скука берет.
- И вы об этом так спокойно...
- Но я же цел и невредим, как видите. Ну, вы уже успокоились?
- Да, я в порядке, можно ехать. А куда мы, кстати, поедем?
- Вот этого я еще не знаю... Эй, парень! - окликнул он Родина-младшего. -
Прости, твой брат не сказал, как тебя зовут.
- Павел, - коротко представился тот.
- Слушай, Паша, у тебя нет какого-нибудь приятеля, у которого можно было
бы пересидеть хотя бы до вечера, но так, чтобы он не задавал лишних вопросов
и не болтал?
- Найдем, - так же кратко ответил Павел Родин.
- Машину водишь?
- Вообще-то вожу, но на таком танке ездить не приходилось.
- Вот и попробуешь. Не бойся, это несложно, только сторонись милиции -
машина до сих пор в розыске. Твой приятель далеко живет?
- Кто как. Один вообще на соседнее улице.
- Вот туда и поезжайте.
- А вы?
- А я, если позволишь, посижу у тебя дома.
- Засада?
- Да нет, просто хочу немного отдохнуть. Ты не возражаешь? Если тебя
что-то смущает...
Паренек жестом прервал Иллариона и протянул ему ключи.
Илларион взял их и отдал Павлу ключи от "лендровера".
- Символический обмен ключами произошел в торжественной официальной
обстановке, - голосом радиокомментатора произнес он. - Я на тебя
рассчитываю, Паша.
- Не беспокойтесь.
"Лендровер" уехал. Илларион проводил машину взглядом и немного
успокоился: парнишка вел автомобиль довольно уверенно. Когда машина скрылась
за углом соседнего дома, Забродов поднялся на четвертый этаж и, открыв
дверь, вошел в квартиру Родиных. Здесь царил дух холостяцкого общежития -
Илларион знал, что родители Славы и Павла погибли три года назад,
возвращаясь из отпуска. Старший брат взял на себя заботу о младшем и,
похоже, неплохо справлялся с этим делом, но вот женской руки в этой берлоге
явно не хватало. Спортивный инвентарь валялся здесь вперемешку с грязной
одеждой, книгами и кассетами, пыль с экрана телевизора не вытирали год, а
дряхлый письменный стол был погребен под грудой учебников и конспектов.
Илларион вспомнил, что младший брат готовится к поступлению в институт.
Забродов не сразу нашел телефон - тот был накрыт скомканными джинсами. Он
немного постоял над ним, задумчиво потирая пальцами подбородок, но звонить
не стал - к этому он еще не был готов. Если он все правильно рассчитал, то
ждать ему придется недолго - чудо еще, что он успел сюда вовремя. Илларион
снял с единственного кресла стопку иллюстрированных журналов и уселся,
приготовившись ждать.
Его сразу стало клонить в сон - несмотря на кавардак, здесь было как-то
очень спокойно и уютно, да и кресло оказалось на диво удобным, домашним,
просиженным так, словно обнимало сидевшего в нем Иллариона, ненавязчиво
предлагая соснуть часок-другой. Откуда-то из недр квартиры появился тощий
черно-белый котяра и принялся гостеприимно тереться головой о ноги.
- Привет, - сказал ему Илларион. -Жрать, небось, хочешь? В этом мы с
тобой похожи. Я, брат, уже и забыл, когда ел... Так что не жалуйся. В тебя
хотя бы не стреляют. В это время позвонили в дверь.
- Ну вот, - сказал Илларион, вставая, - не дали нам с тобой пообщаться.
Кот, задрав хвост, удалился, а Илларион пошел открывать.
На пороге стоял "Леннон".
- Вы? - поразился он. - Но как...
- Здравствуй, друг Василий, - радушно сказал Илларион и посторонился,
пропуская гостя в квартиру. - Какими судьбами? Проходи, проходи, не
стесняйся.
Друг Василий прошел в гостиную и остановился, озираясь. Илларион, заперев
дверь, подошел к нему сзади и хлопнул по плечу, от чего друг Василий сильно
вздрогнул.
- Ну-ну, - сказал Илларион, - его ты подпрыгиваешь?
- Честно говоря, до сих пор не могу опомниться, - признался тот. - Я ведь
видел, как вас повели расстреливать... Я в кустах сидел. Я рад, что вы живы.
А это в самом деле был Драчев, или мне показалось?
- Он, он, не сомневайся.
- Вот гад. И дискету забрал. Интересно, что на ней было?
- Тебе повезло. Ты пришел к человеку, который может удовлетворить твое
любопытство, - сказал Илларион, присаживаясь на край стола и закуривая. -
Вот черт, что же это у них тут пепельницы нету? На дискете, друг Василий,
записан комплект видеоигр.
- Каких видеоигр? - ошарашенно спросил "Леннон".
- Вот это я не помню. Боюсь соврать. Недосуг мне было разбираться,
схватил, что под руку попало. Но, судя по цене, игры не самые плохие, иначе
это просто обдираловка.
- Ничего не понимаю, - помотал головой друг Василий. - Вы хотите сказать,
что вся эта катавасия произошла из-за дискеты с компьютерными играми?
- Да нет, конечно. И полковнику, и генералу было нужно вот это, -
Илларион вынул из заднего кармана джинсов дискету и помахал ею в воздухе. -
Не думал же ты, что я отдам ее этим шакалам?
- Но как...
- Ну, во многом я действовал наугад, исходя из того, что запись на
компьютерной дискете - наиболее компактный способ хранения информации... я
имею в виду, на бытовом уровне. Вряд ли курьер вез генералу Рахлину пачку
бумаги - уж очень это громоздко. Вот я и заготовил "куклу".
- А настоящую дискету...
- ...Оставил в машине Алехина - в той самой, которую мы вытащили из
болота.
Когда все кончилось, оставалось только вернуться туда и забрать дискету.
- Прямо Агата Кристи, - покачал головой "Леннон".
- Удивлен? Может быть, позвонишь, поделишься новостью с Лялей? Она,
наверное, уже сидит, бедняжка, и пытается разгадать хитрый код, заложенный в
игры. Не стоит мучить девушку, позвони, - Илларион кивнул в сторону
телефона.
"Леннон" с шумом выдохнул и обмяк в кресле.
- Как вы догадались?
- Да не так уж это было сложно. Уж очень рьяно ты набивался в попутчики,
хотя ехал я не на танцы. Я, конечно, допускал, что могу ошибаться, и именно
поэтому дал тебе возможность позвонить Ляле... Кстати, тогда же я купил
дискету - есть там у них такой отдел. Я совсем было решил, что возвожу на
тебя напраслину, когда ты так лихосвалил того типа с автоматом, но, когда
приехал генерал, все встало на свои места. Ты ведь работаешь на него?
"Леннон" кивнул.
- А теперь ты приходишь сюда. Зачем, спрашивается? А затем, что здесь
должна быть Климова. Что ты принес для нее? Выкладывай, с этими игрушками не
стоит шутить.
"Леннон" изогнулся в кресле и выволок из-за пояса джинсов "браунинг". Он
нерешительно повертел его в руках.
- Ни-ни, - сказал ему Илларион. - Ты же знаешь, что не успеешь.
Друг Василий вздохнул и отдал пистолет.
- И потом, - продолжал Илларион, - ты неумело врешь. Не мог ты сидеть в
кустах, когда я общался с генералом. Тогда бы я непременно подобрал тебя по
дороге, а если бы и не заметил, то уж ты-то меня бы не пропустил. Пройти к
шоссе напрямик ты не мог - там болото. Значит, ты ушел раньше, и информацию
о том, что меня шлепнули, получил прямо от товарища генерала. Кстати, скажи:
ведь это ты вывел на меня всю эту банду? "Леннон" снова кивнул.
- Так я и думал. Не пойму только, как ты во все это впутался.
Расскажешь?
- Почему бы и нет? - пожал плечами друг Василий. - Все очень просто.
Во-первых, я должен представиться. Меня зовут Василий Дмитриевич
Северцев.
- Вот черт, - сказал Илларион.
- Вот именно, - подтвердил Северцев-младший. - Этот подонок, мой папашка,
бросил нас с матерью, как только начал идти в гору - кто-то там ему сказал,
что пару надо бы подобрать посолиднее, что ли... Я всю жизнь думал, как бы
ему нагадить. Только он высоко залетел, не допрыгнешь. А потом просто
повезло. Я тогда срочную служил - в стройбате, естественно, зрение у меня...
И отправили нас на генеральскую дачу... сами понимаете, на чью. Хозяин
заезжал иногда поглядеть, как дело движется, ну и, конечно, с солдатами за
ручку - он же у нас демократ. "Как фамилия, боец?" Северцев, говорю,
фамилия. Как Северцев? Почему Северцев? Сын, что ли? Ясное дело, не дочка...
Как же это, говорит, получается, что Северцева сынок лопатой машет? Ну, я
ему и выдал по полной программе - терять-то все равно нечего, кроме своей
лопаты: так, мол, и так, товарищ генерал, я бы его, козла душного, если бы
поймал, живого вот в этот фундамент залил бы. Ага, говорит, понятно -
проблема отцов и детей... Так и познакомились.
Я уже два года за папашкой присматриваю, генерал не дурак, доверяет, но
проверяет. А с тобой, капитан, все случайно вышло. Напились мы как-то со
Славкой, и потянуло его на воспоминания. Я ему, конечно, наутро ничего не
сказал - зачем человеку переживать? А когда Рахлин начал моего генерала
лопатками к ковру прижимать, он и спроси: не знаешь ли толкового человека?
Как не знать, знаю. Драчев - хитрая сволочь, своими руками ничего не делает.
Папашка, небось, до сих пор воображает, что это его придурки тебя нашли...
- Не воображает, - сказал Илларион. - Застрелился твой папашка. Прямо
там, на дороге.
- Надо же. Водки бы по этому случаю выпить, да, видно, не придется. Но за
новость спасибо. Ты, капитан, здорово мне помог. Можно сказать, послужил
орудием мщения. Сдавай меня скорее куда следует, у меня уже руки чешутся - я
знаешь, сколько фамилий помню?
- Ну, теперь у многих руки зачешутся, да и языки тоже, - сказал Илларион.
- У Сорокина работы будет невпроворот, только успевай записывать. Сдавать
друг друга пачками начнут, лишь бы пару лет скостили.
- Ты за кого меня держишь, капитан? - вскинулся Северцев.
- А что мне с тобой - целоваться? - спросил Забродов. - Или прикажешь
провести с тобой сеанс психоанализа? Я, друг Василий, не психиатр, а
всего-навсего военный пенсионер.
- Ты такое же дерьмо, как и все остальные, капитан, - скривился Василий
Северцев. - Мне казалось, что с тобой можно разговаривать. Ты ведь говорил,
что я тебе нравлюсь...
- Разонравился, - сказал Илларион, снимая трубку телефона и набирая номер
Мещерякова.
Мещеряков не отвечал: он пребывал в депрессии по случаю очередной гибели
Забродова. Телефон Сорокина был наглухо занят, и Илларион с легким
раздражением бросил трубку. Звонить по 02 он не стал: неизвестно было, кто
приедет по вызову, а расстрелы Иллариону уже надоели.
- Пошли, друг Василий, - сказал он, спрыгивая со стола и заталкивая
"браунинг" в карман. - Только я тебя прошу, как бывшего философа: не вздумай
куролесить и воображать себя черепашкой-ниндзя. Мне совершенно не хочется
переть тебя в милицию на горбу - устал я, друг Василий, просто до изумления.
- Зря вы так, - сказал Северцев. - Я ведь не кокетничаю. Я действительно
доволен тем, как завершилось дело, и ничего мне больше не надо. У меня была
цель в жизни, я ее достиг и, между прочим, тоже устал. Столько времени среди
всей этой сволочи...
- Дурак ты, Василий, - сказал Илларион, отпирая дверь. - Уж лучше бы ты и
в самом деле женился и строгал бы себе гениев... да хотя бы нормальных
людей, не таких, как твой родитель.
- Только не надо читать нотаций, - сказал Северцев, выходя на площадку. -
Я сам все знаю.
- И правда, - согласился Илларион, - что это я, в самом деле, как
замполит...
В молчании они спустились по лестнице и пересекли двор, направляясь туда,
где Илларион в последний раз видел свою машину.
- Куда это мы? - спросил Северцев.
- Искать мою телегу, - ответил Илларион. - Она должна быть где-то
неподалеку.
- Слушайте, капитан...
- В чем дело?
- Может, все-таки дадите прокатиться?
- Ну, ты даешь... Впрочем, почему бы и нет?
Они вышли на параллельную улицу и двинулись по ней, заглядывая во дворы.
Через полтора квартала Илларион увидел припаркованный на небольшой
стоянке во дворе "лендровер". Они подошли к машине, и Илларион в
нерешительности остановился, положив руку на крыло.
- В чем проблема? - спросил Василий.
- Ключей-то и нету, - сказал ему Илларион. Несмотря на роль, которую
Северцев-младший сыграл в его жизни, он продолжал вызывать у Забродова
странную симпатию. - Что же нам теперь, из квартиры в квартиру шастать?
- Придется оказать помощь следствию, - сказал Северцев и выудил из
кармана женскую шпильку и тонкую полоску металла. - Ничего-то вы не
умеете...
Илларион с интересом наблюдал за тем, как он колдует над замком, совершая
какие-то сложные манипуляции всем телом.
- Эйн, цвей, дрей - вуаля! - сказал Василий - и замок, щелкнув, открылся.
- Колдун, - сказал Илларион. - Так я действительно не умею. Ну что же,
садись.
И он сделал приглашающий жест в сторону водительского места. Северцев
невесело улыбнулся и занес ногу на подножку, но тут позади завизжали тормоза
и хлопнула дверца подъехавшего автомобиля. Илларион обернулся и мгновенно
узнал майора Жангалиева, хотя тот и был в штатском, а вместо желтого
"уазика" за его спиной стоял синий "форд".
- Привет, сука, - сказал Жангалиев и передернул затвор автомата.
- Ложись! - крикнул Илларион Северцеву, ныряя в сторону и выдергивая из
кармана "браунинг".
Жангалиев выстрелил - и Забродов выстрелил в ответ. Хлопок "браунинга""
показался совсем тихим после грохота автоматной очереди, но майор выронил
автомат и спиной упал на свою машину. Во лбу его чернела круглая дыра.
- Выследил все-таки, - сказал Илларион, вставая и отряхивая колени. -
Только надо было без мелодрамы, майор. Как ты, друг Василий?
Друг Василий лежал у пробитой тремя пулями задней дверцы "лендровера" и
смотрел мимо Иллариона слепыми круглыми линзами очков. Забродов присел над
ним и о чем-то крепко задумался, почти не слыша, как хлопнула дверь подъезда
и наконец-то забилась в истерике Валентина Климова, колотя кулаками в грудь
неуклюже обнимающего ее за плечи Павла Родина. Он выпрямился только тогда,
когда из резко затормозившей рядом милицейской "волги" посыпались
вооруженные люди в штатском и бежавший впереди всех полковник Сорокин вдруг
застыл столбом, разинув рот.
- Ворона залетит, - сказал ему Илларион, и полковник резко захлопнул рот
и полез обниматься.
- А мы тебя похоронили! - радостно орал он, хлопая Иллариона по спине.
Хлопки получались увесистыми, поскольку в руке у полковника был все еще
зажат пистолет. Илларион осторожно высвободился.
- Слушай, полковник, давай мы с тобой потом поцелуемся. Надо поскорее
добраться до Мещерякова - пусть передаст дискету, кому следует.
- Какую дискету? - не понял Сорокин. - Тебя что, контузило? Ее же у тебя
отобрали!
- Отобрали, да не ту. Поехали, по дороге расскажу.
Полковник Мещеряков глубоко вздохнул и снова потянул за шнур жалюзи,
впуская в кабинет солнце. С отвращением раздавив в переполненной пепельнице
недокуренную сигарету и сильно щурясь от солнца, он посмотрел на телефон,
исходивший истеричными трелями. Телефон плавал в табачном дыму, который
плотными слоями перемещался по кабинету, вызывая физическую тошноту.
Мещеряков включил вентилятор и протянул руку к телефону, но тот внезапно
умолк.
"Хватит корчить из себя кисейную барышню, полковник, - сказал себе
Мещеряков. - Работать надо. Подумаешь, дискета пропала. Я эту сволочь и без
дискеты ущучу, вот только сначала подумаю, как... Ох, как я его ущучу!.."
Он тряхнул головой, приводя себя в рабочее состояние, и стал думать, с
чего начать. Необходимо, конечно же, посоветоваться с Федотовым: без его
поддержки этот прыщ не сковырнешь. Найти этого прапорщика с его джипом...
Телефон зазвонил снова. Андрей раздраженно схватил трубку, но звонок не
умолкал. Ругнувшись, полковник бросил трубку на рычаг и схватил другую. По
внутреннему телефону звонил дежурный.
- Товарищ полковник, - сказал он, - к вам посетитель.
- Кто?
- Полковник Сорокин из МУРа и с ним какой-то штатский.
- Какой еще штатский? Вы документы у него проверили?
- Он не дает. Мне, говорит, надо к полковнику по строго конфиденциальному
делу, касающемуся его жены. Вашей, значит, жены...
- Что за бред, лейтенант? Вы по управлению дежурите или дровяной склад
охраняете? По гауптвахте соскучились?
- Не пугай, полковник, пуганые уже, - ответил дежурный, и Мещеряков
опешил от такой неслыханной наглости. - И вообще, если не положишь завтра
утром три штуки баксов под мусорную корзину в кабинете генерала Федотова, не
видать тебе твоей жены, как своих ушей.
Дежурный разразился демоническим хохотом. До полковника стало понемногу
доходить.
- Сволочь, - упавшим голосом сказал он в хохочущую трубку. - Какая же ты
все-таки сволочь, Забродов...
- Ага, узнал, - сказал Илларион своим нормальным голосом. - Так ты как -
сам спустишься, или нам подняться?
- Отдай трубку дежурному... недоносок. Дежурный? Пропустите этих клоунов
ко мне. И имейте в виду, что в следующий раз я вам за такой балаган голову
оторву.
Вы на службе или в кабаке?
- Виноват, товарищ полковник, - сказал дежурный голосом, полным
фальшивого раскаяния. Собственно, винить его было не в чем - где Забродов,
там и балаган.
Через пять минут вся компания стояла в кабинете генерала Федотова.
- Так, - сказал генерал, оглядывая живописную группу, центром которой,
несомненно, являлась неописуемо грязная и ободранная фигура Забродова. -
Неуловимые мстители. Красные дьяволята. Проходите, садитесь. Чем порадуете?
Кофе?
- Пожрать бы... Простите, товарищ генерал, - спохватился Забродов. - Я
хотел сказать, что к кофе было бы неплохо пару бутербродов... и хорошего
компьютерщика.
Он положил перед генералом дискету.
- Я думаю, что тут все как следует зашифровано, закодировано... в общем,
я в этом ничего не понимаю.
- Однако, - сказал генерал, вертя в пальцах дискету. - Добрая работа.
Значит, из-за этой штуки и убили Алехина?
- Скорее всего, - сказал Илларион. - Узнаем, когда прочтем. Или нам
нельзя?
- Вам-то? Вам можно, - сказал генерал и нажал клавишу селектора. - Кому ж
ее читать-то, как не вам?
Тут где-то в недрах просторного сорокинского пиджака запищала рация.
- Вы разрешите? - спросил Сорокин.
- Валяй, - ответил генерал. Сорокин приложил к уху наушник и некоторое
время слушал, кивая головой.
- В управление, - коротко сказал он в микрофон и убрал рацию в карман. -
Задержан прапорщик Калищук, - сообщил он. - Это...
- Начальник охраны Северцева, тот самый, что по приказу Драчева уничтожил
компромат, собранный полковником, - закончил за него Илларион.
- То-то и оно, - сказал Сорокин, - что не уничтожил. Решил, значит,
подаваясь в бега, придержать козырь. Когда его взяли, он как раз эти кассеты
прослушивал - развлекал себя во время путешествия.
- Одно к одному, - покачал головой Федотов. - Чистый Голливуд.
Компьютерщик, как и мечтал Илларион, прибыл одновременно с кофе и
бутербродами. Он тут же вставил дискету в генеральский компьютер и принялся
порхать пальцами по клавиатуре, взламывая код. Остальные пили кофе, с
умопомрачительной скоростью уничтожали бутерброды и вполголоса, чтобы не
мешать, делились впечатлениями.
- Готово, товарищ генерал, - сказал молодой лейтенант, вставая из-за
компьютера.
- Вы свободны, - ответил генерал, бросив короткий взгляд на дисплей. -
Спасибо. Ну что, - повернулся он к оккупировавшей стол компании, - давайте
посмотрим, из-за чего столько шума...
- Ну, и что это все должно означать? - спросил генерал, глядя через плечо
молодого лейтенанта на дисплей компьютера, где змеились бесконечные мрачные
коридоры, за каждым поворотом которых виртуального путешественника
подкарауливали жуткие монстры с клыкастыми пастями и космическими бластерами
в когтистых лапах.
- Отличная графика, - сказал лейтенант, нажатием клавиши разнося в клочья
противника, похожего на помесь свиньи с летучей мышью.
- Я тебя не про графику спрашиваю, - сдерживаясь, сказал генерал. - Мне
твоя графика до одного места. Здесь информация должна быть. Где она?
- Не знаю, товарищ генерал. Либо это какой-то хитрый код... Возможно,
нужно пройти все уровни игры, чтобы добраться до информации... Либо...
- Что - либо? Что ты тянешь кота за... хвост, говори толком!
- Возможно, здесь нет никакой информации, товарищ генерал, - одни игры.
- Чепуха, лейтенант. Информация здесь должна быть, иначе это какой-то
бред.
- Я могу попробовать, только на это потребуется время.
- Пробуй.
Генерал сел за стол и вызвал своего нового референта: нужно было
подписать накопившиеся за время всей этой свистопляски бумаги. Новый
референт не был семи пядей во лбу, и генерал предчувствовал, что еще хлебнет
с ним горя, но лучше уж иметь под боком полного имбецила, чем такого умника,
как Северцев. Того, что он наворотил, и за месяц не расхлебаешь. Компроматик
собрал, сволочь. Досье...
Генерал хмыкнул, ставя свою размашистую подпись под очередным приказом.
Четыре магнитофонные кассеты, стертые, размагниченные, с вытянутой наружу,
скомканной и изрезанной пленкой лежали в мусорной корзине у него под столом.
Из угла, где стоял компьютер, доносился грохот разрывов, имитация
выстрелов, визг рикошетов и даже какие-то протяжные электронные вопли -
лейтенант выполнял боевую задачу, получая при этом, похоже, немалое
удовольствие. Дубина-референт косил в его сторону удивленным взглядом, но
рта не раскрывал - боялся, видимо, спугнуть неосторожным вопросом нежданно
привалившее счастье, небывалый взлет своей дохлой карьерки, которой, ежели
по уму, так закончиться бы в каком-нибудь таежном гарнизоне. Дико ему,
бедняге: как же так, сидит в генеральском кабинете какой-то сопляк, год как
из училища, и, повернувшись к генералу спиной играет в компьютерные игры!
Кто ж его знает, может, так и надо? Чего доброго, подумал генерал, он еще
решит, что я голубой, а это мой очередной любовник. Как это там у Козьмы
Пруткова: кто не брезгует солдатской задницей, тому и фланговый служит
племянницей... или барабанщик? Нет, по-моему, все-таки фланговый.
Он подписал последнюю бумажку и кивком отпустил референта. Тот тихо
исчез, зацепившись, впрочем, за край ковра носком ботинка. Экая, право,
дубина... Как только такие медкомиссию проходят?
- Лейтенант, - позвал он. - Лейтенант!
- А? - встрепенулся тот. - Виноват, товарищ генерал, увлекся.
- Ты там делом занимаешься или развлекаешься?
- Очень сложная программа, товарищ генерал. Никак не пробьюсь выше
третьего уровня. Вы мне потом разрешите скопировать игру?
- Работай... Ты мне код расколи, а потом уж про игрушки думай...
мальчишка.
Лейтенант покраснел ушами и повернулся к монитору. Оттуда опять раздались
выстрелы, грохот разрывов и истошный визг рикошетящих пуль. Генералу даже
показалось, что потянуло паленой шерстью. Бывший министр обороны откинулся
на спинку кресла и позволил себе немного поблагодушествовать. В конце
концов, не так уж важно, расколет этот мальчишка программу или не расколет.
Главное, что дискета здесь и скоро от нее останется еще меньше, чем от тех
кассет, что лежат в корзине под столом. Скопировать ее ни этот спецназовец,
ни Северцев не могли - просто не имели на это ни времени, ни технических
возможностей, так что то, чем занимается сейчас лейтенант - обыкновенная
блажь, удовлетворение праздного генеральского любопытства. Почему бы и не
полюбопытствовать? Рахлин с того света тоже может посмотреть, полюбоваться -
не пропали его труды даром, хоть кто-то почитает.
Это было немного непривычное ощущение - на месте опасного противника
вдруг образовалась дыра, вакуум, абсолютно безопасное пустое пространство. И
еще одно пустое пространство было теперь там, где еще сегодня утром
копошился, интриговал и что-то такое злоумышлял полковник Северцев. Вот тебе
и конфликт отцов и детей... Васька-то каков - орел, да и только. Павлик,
блин, Морозов.
На столе приглушенно заквакал телефон. Генерал поднял трубку.
- Товарищ генерал, - прошелестел референт, - вам звонят из города.
- Кто?
- Он не назвался...
- Так отключите его к едрене фене, майор! Вы что, сами не можете
сообразить?
- Он говорит, что это насчет какой-то дискеты. Говорит, вы знаете.
- Что за черт... Ладно, соедини. Генерал подумал, что это может звонить
младший Северцев - легок на помине, - но голос в трубке оказался незнакомым.
- Здравствуй, генерал, - сказал голос. - Забродов тебя беспокоит. Мы с
тобой виделись сегодня утром, на проселочной дороге...
Бывший инструктор учебного центра спецназа ГРУ, капитан запаса Илларион
Забродов выбежал из подъезда и сразу взял ровный, размеренный темп, в
котором был способен пробежать не один десяток километров. После вчерашней
оттепели ночью ударил мороз, и асфальт покрывала тонкая ледяная корка,
прозрачная, как оконное стекло, но гораздо более скользкая. Дворники со
своими наполненными песком ведрами здесь еще не проходили, и редкие пешеходы
передвигались осторожно, шаркающей походкой престарелых инвалидов, то и дело
оскальзываясь и с удивлением оглядываясь на чудака в камуфляже, который
спокойно бежал по превратившемуся в сплошной каток асфальту, не обращая
внимания на то, куда ставит ноги и чуть ли не посвистывая.
Илларион перебежал дорогу и свернул на аллею сквера. По обеим сторонам
аллеи громоздились потемневшие от грязи, твердые, как камень,
сцементированные собственным весом и ночным морозом сугробы, схоронившие под
собой садовые скамейки с гнутыми спинками и разлапистыми чугунными ножками,
выкрашенными в черный цвет. Деревья стояли голые и черные, мороз щипал за
щеки, а изо рта валил пар, но в воздухе уже отчетливо пахло приближающейся
весной. Этот запах Илларион любил даже больше, чем густые и теплые, как
парное молоко, запахи лета, потому что это был запах пробуждения. Он всегда
считал, что наступление нового года следует праздновать не в январе, а в
конце февраля или начале марта, когда жизненный цикл выходит к началу нового
витка бесконечной спирали.
Илларион услышал слева азартное пыхтение, и немедленно его толкнули в
ногу повыше колена, так что он едва не потерял равновесие, поскользнувшись
на обледеневшем асфальте. Забродов посмотрел вниз и увидел именно то, что
ожидал: за ним опять увязался дружелюбный и хулиганистый эрдель Митрофан,
который уже добрых три месяца считал Иллариона своим закадычным приятелем.
Митрофан снова подпрыгнул, шутливо толкнув Иллариона передними лапами, и
игриво отскочил в сторону.
- Привет, Митрофан, - сказал Илларион. - Прекрати хулиганить. Хватать
прохожих за пятки невежливо.
- Гав! - сказал Митрофан и опять цапнул Иллариона за каблук.
- Сам ты гав, - ответил Забродов. - Перестань немедленно, дурень, а то
сейчас свалимся оба, и выйдет конфуз.
Митрофан бросил хулиганить и стал с деловым видом нарезать вместе с
Илларионом круги возле фонтана заваленного огромными глыбами слежавшегося
снега.
Пес знал, что сейчас человек перестанет бегать, как заведенный, и
начнется самое интересное: он станет отжиматься от земли, и тогда через него
можно будет попрыгать, как через скамейку, а потом, если не подоспеет хозяин
с поводком, немного побороться и даже чуть-чуть покусаться - приятель
Митрофана был мировой мужик и не возражал против боевых единоборств.
Илларион отжался от земли пятьдесят раз - за это время Митрофан успел раз
десять перепрыгнуть через него, при каждом прыжке швыряя в лицо пригоршню
снежной пыли, - и вскочил - замерзли ладони. Он начал делать приседания, но
Митрофан сегодня разошелся не на шутку, и после его третьей по счету атаки
Забродов сел-таки на пятую точку.
- Ах, ты так! - вскричал он с деланной свирепостью. - Ну, держись,
блоха-стый!
Митрофан в ответ припал к земле и грозно зарычал, притворяясь собакой
Баскервилей. Илларион бросился к нему и повалил, прижимая к земле и щекоча
надежно упрятанные под жесткой кучерявой шерстью ребра. Митрофан при этом
лихорадочно брыкался, извивался и скреб когтями землю, пытаясь встать и
щелкая на Иллариона зубами.
Потом прибежал-таки хозяин и увел Митрофана, строго отчитывая его на
ходу.
С Илларионом он вежливо поздоровался и сразу занялся собакой, но
Забродову почему-то тоже захотелось повесить уши и поджать хвост. Он
вздохнул и возобновил прерванные приседания.
Двадцать минут спустя он заканчивал бой с тенью. Тени приходилось туго -
она уже не помышляла об атаке, а лишь приседала и неуклюже уворачивалась,
прикрывая локтями лицо, пока Илларион методично обрабатывал ее со всех
сторон руками и ногами. Наконец тень, обессилев, рухнула ничком, упершись
разбитым носом в мерзлый асфальт. Илларион коротко поклонился поверженному
противнику и услышал позади одинокие аплодисменты. Он решил было, что это
вернулся Митрофан, разучив по дороге новый трюк - люди в сквере обычно
обходили его стороной, особенно когда он боксировал с тенью, - но,
обернувшись, увидел у себя за спиной полузнакомую молодую женщину в длинном
черном пальто, по воротнику которого рассыпались пепельные волосы. Она еще
несколько раз хлопнула в ладоши и улыбнулась.
- Славная виктория, - сказала она, и Илларион узнал голос. -
Здравствуйте, Илларион.
- Вот так сюрприз, - ответил Илларион. - Здравствуйте, Валентина.
- Узнали все-таки.
- А почему вы решили, что я вас не узнаю?
- А у вас было такое лицо, словно вы обдумывали, как бы половчее
разузнать, кто я такая.
- Ничего подобного. Просто я ожидал увидеть Митрофана, а это оказались
вы.
- А кто это - Митрофан?
- Это мой спарринг-партнер. Мы вместе делаем зарядку по утрам. Он еще
ставит метки на деревьях.
- Ножом?
- Н-не совсем... Он, как бы это сказать... В общем, он эрдель. Валентина
рассмеялась.
- А вы не ставите метки на деревьях?
- Как можно! Митрофан обидится - решит, что я претендую на его
территорию.
Вы на работу?
- На работу.
- Что-то вас долго не было видно.
- А я уезжала. Дядя очень звал в Израиль, и после... ну, вы понимаете.
- Понимаю. Но вы вернулись.
- Я здесь родилась. И потом, здесь Сережа и Леночка.
- "Чтобы стоять, я должен держаться корней..." Все правильно. А хотите, я
вас провожу до автобуса?
- Хочу. Только расскажите что-нибудь интересное.
- Непременно. Только можно я буду немного бежать? Вас это не будет
смущать?
- Не будет. Можете даже идти на руках.
- И как это я сам не догадался? - сказал Илларион, легко вставая на руки.
- Пошли? - осведомился он снизу.
- Перестаньте дурачиться, - с трудом сдерживая смех, сказала Валентина. -
Земля холодная, скользко, и потом, возле остановки стоит милиционер. Он нас
обоих арестует, и вместо того, чтобы пойти на работу, я попаду в сумасшедший
дом.
- Балалаечку свою я со шкафа достаю, - болтая в воздухе ногами, запел
Илларион. - На Канатчиковой даче тихо песенку пою...
- Совсем с ума посходили, - сказала, проходя мимо, суровая старуха из
соседнего дома, которая каждое утро покупала в гастрономе напротив две
бутылки кефира и, судя по всему, с детства не одобряла стояние на руках.
- Гав, - сказал ей Илларион. Старуха отпрянула.
- Извините, - сказала ей вслед Валентина. - Перестаньте безобразничать.
Что вы, как Митрофан?
- Уже перестал, - сказал Илларион, вставая на ноги.
Они неторопливо двинулись по аллее в сторону автобусной остановки.
Валентина поскользнулась, Илларион подхватил ее под локоть, и дальше они
пошли под руку. Навстречу им попался озабоченный гражданин, спешивший по
каким-то важным делам. Он с некоторым удивлением окинул взглядом странную
пару: яркая пепельная блондинка в модном пальто шла под руку с чудаковатым
типом в пятнистой летней униформе и десантных башмаках. Тип в камуфляже
что-то оживленно рассказывал, а блондинка заинтересованно слушала, слегка
наклонив голову и бросая на спутника быстрые взгляды.
- ...И тогда полная луна сказала рисовому зернышку, - услышал прохожий, -
что для того, чтобы стать таким же, как она, то есть большим, круглым и
сияющим...
Прохожий пожал плечами и заспешил дальше семенящей походкой престарелого
инвалида, внимательно глядя под ноги и проклиная нерадивых дворников,
которые до сих пор не удосужились выйти на улицы Москвы, чтобы опорожнить на
них свои наполненные желтым песком жестяные ведра.
К полудню мороз ослаб, выглянуло солнце, и со всех без исключения крыш
обильно закапало - в город победоносно вступала весна.
ВРЕМЯ ВСПОМНИТЬ ВСЕ
Андрей ВОРОНИН
Его профессия - инструктор спецназа ГРУ. Его ученики - элита спецслужб в
России. Он - Ас своего дела, непревзойденный
Илларион Забродов, в смертельном поединке с опаснейшим серийным убийцей по
кличке "Удав" на страницах нового
супербоевика А. Воронина " Время вспомнить все".
Такси медленно ехало по улице, которую и улицей-то назвать было неудобно. С
одной стороны тянулся заводской забор, изза
которого плыл удушливый запах плавленой пластмассы, а с другой стороны узкой
асфальтовой ленты, лишенной тротуаров,
шел пустырь - перекопанный, с обломками бетонных плит, торчащих из-под земли, с
гнутыми прутами арматуры. Тут лежали
брошенные неизвестно с каких времен бетонные кольца, похожие на огромную
разрубленную на куски змею.
Уже смеркалось, такси ехало медленно, к чему спешить? Связавшись по рации с
коллегами, таксист понял, ни на одной
стоянке меньше часа пассажира ждать не придется. Тут, вдалеке от жилых домов,
царила мертвая тишина, день же будний,
транспорт ходит исправно, желающих прокатиться с ветерком под музыку наберется
мало, разве что какие-нибудь кавказцы с
бабами решат поразвлечься или вьетнамцы с огромными сумками, набитыми барахлом,
захотят завезти товар на другую
квартиру. Но таксист на то и таксист, чтобы смотреть в оба. Случайного пассажира
можно подхватить и по дороге, а не на
стоянке.
И точно, парень, сидевший за рулем, увидел двух мужчин, спешащих по пустырю
к улице. В руках у одного была
наполовину выпитая бутылка. Держались они на ногах довольно твердо, сомнений не
оставалось - эти двое возможные
клиенты. Правда, случалось и так, что подвыпивший человек вскинет руку,
остановит машину, а потом лишь попросит
прикурить.
Но у этих двоих сигареты торчали в зубах, исправно дымились. Таксист
сбросил скорость, чтобы не проскочить возможных
клиентов.
Еще не добежав до улицы, один из мужчин громко крикнул:
- Эй, шеф, стой! - и махнул рукой с бутылкой, затыкая горлышко большим
пальцем, чтобы ни капли не пролилось на землю.
Брать этих пассажиров таксисту особо не хотелось, страшно стало - двое
здоровенных лбов, коротко стриженые, с темными
от загара лицами, широкие в плечах. Уже случалось, что сядут, а потом не
заплатят. С такими лучше не спорить, заедут
бутылкой по голове и бросят в машине, а то и выкинут вон, и хорошо, если не под
колеса встречного грузовика.
Один из мужчин рванул на себя дверцу и плюхнулся на переднее сиденье.
Второй забрался на заднее, и они оба
расхохотались:
- Видишь, на ловца и зверь бежит. Только мы подумали с ветерком
прокатиться, тут и машина. Небось, наши мысли учуял?
В салоне резко запахло перегаром, пропитавшим тела и одежду сигаретным
дымом.
- Музон включи, - сказал тот, что сел на переднее сиденье, и, не дожидаясь
пока шофер сам включит магнитолу, широким
коротким пальцем вогнал торчащую из приемника кассету, отрегулировав громкость.
- Ну вот, так веселее будет.
- Куда едем?
- Пока вперед.
- Если поездка на два рубля, то, ребята, лучше выйдите, я в парк спешу.
Мужчины переглянулись и сидевший на заднем сиденье хлопнул водителя по
плечу:
- Не дрейфь, покатаемся на славу. Заплатим, не обидим. Езжай пока к
проспекту, а там осмотримся, - и двое пассажиров тут
же забыли, что находятся в машине не одни. Шофера они перестали воспринимать,
как не воспринимали всех людей, бывших
слабее их или ниже ростом.
- Витек, чем тогда кончилось?
- Чем, чем... Я ему всадил штык-нож в горло и провернул два раза.
- По самую рукоятку? - оживившись, поинтересовался сидевший сзади.
Чтобы иметь возможность разговаривать, он сильно подался вперед, и его
голова оказалась между водителем и Витьком.
- Конечно, по рукоятку. Я даже пальцы в кровь испачкал. А второй на меня
завалился, но уже с дыркой в башке был. Я чуть
из-под них выбрался, весь в крови вымазался, как свинья в грязи. А она липкая, и
бронежилет к животу приклеился. Представь
себе, весь в крови, с головы до ног, а на самом ни одной царапины.
- Что мне представлять, сам такой был, - и мужчины ударили по рукам.
- Дай бутылку. Шеф, ты потише езжай, а то в горло не попадает. За воротник
льется, - Ты, Андрюха, смотри не захлебнись, -
сказал Витек.
- Если бы это был спирт, может и захлебнулся бы, - Андрюха, широко раскрыв
рот, принялся заливать в него водку.
Такси тряхнуло на выбоине, и пассажир закашлялся, широко разведя колени
сплюнул на рифленый резиновый коврик.
- Давай, допью. - Витек забрал бутылку и в три глотка осушил ее.
Затем он, отворив боковое стекло, швырнул ее так, как бросают гранаты - по
восходящей траектории.
Бутылка ударилась в бетонный забор и разлетелась, сверкнув осколками.
- Куда, все-таки, едем, мужики? - поинтересовался таксист.
Впереди на перекрестке уже замаячил светофор.
- Направо? Налево сворачивать?
- Как на танке. Рули прямо и никого не бойся, - расхохотался Витек,
поглядывая на таксиста.
- Не могу, машина не моя. Да и броня у нее тонкая - не танковая.
- Тогда налево, - и Витек повернулся всем телом к другу, развалившемуся на
заднем сиденье.
Наконец для таксиста окончательно прояснилось, кого он везет, кто эти
странные пассажиры. Лет двадцати пяти - двадцати
восьми, здоровые, сильные, лишенные всякого страха. Вполне могло оказаться, что,
кроме водки, они успели выкурить по
косяку какой-нибудь дури.
- Ненавижу я их! Твари! Мразь!
- Ты про кого? - спросил Андрюха.
- Да про этих чеченцев. Они же сами своих и сдали. Нам, ты же понимаешь,
оставалось выследить и захватить. Чего они уж
там не поделили, но наши на этот раз сработали толково, ни разу не прошились.
Все было чики-чики. Высадились, устроили
засаду. Едут...
И представляешь, мы же днем брали, ты в прикрытии сидел, ничего не видел.
Представляешь, никто из этих чеченцев даже
дрыгнуться не успел.
- Как это не успел?
- Потом они уже дрыгались, а тогда, в первый момент, даже не поняли, что
происходит. Мы их обложили, как баранов, и
всех порезали. Даже не стреляли, опасно стрелять, поселок рядом. Услышали бы
стрельбу, тут же подмога к ним пришла.
- Повезло, - сказал Андрюха и облизал пересохшие губы.
- Но нам тогда тоже досталось, свои из минометов по нам лупить принялись.
Они думали, мы с гор спустились. Вот
придурки! Но самое главное, успели на аэродром нас с пленными завезти. А куда
потом этих пятерых чеченцев и двух
украинцев - не наша беда. Нам поручили их взять живьем, живьем и взяли,
остальных зарезали.
- Эй, стой! Витек, хватит, болтаем лишнее.
- Я болтаю? Ты что, думаешь он кому-нибудь скажет? Ты же никому не скажешь?
- Витек положил руку на плечо таксисту и
сжал свои пальцы так сильно, что таксист чуть не спрятался под баранку. - Эй,
стопорни возле "Красного мака".
Машина, проехав короткими толчками еще метров двести, замерла. Витек
выглянул в окно.
- Что за херня? А где "Красный мак"?
- Уже год его нет, - запинаясь, произнес молодой таксист.
- Как это нет?
- Поменяли.., другое теперь здесь заведение. Но тоже выпить можно и
погудеть. Я иногда подвожу сюда ребят. Рок-клуб
"Локомотив" называется.
- "Локомотив"? Спортсмены, что ли?
- Нет, всякие сюда ходят, - таксисту хотелось, чтобы эти двое как можно
скорее покинули его машину, он был готов даже к
тому, что они ему не заплатят.
Он уже увидел двух длинноногих девиц на тротуаре, ловивших машину. Никто
пока еще не остановился, и он имел шанс
заполучить пассажирок - уехать отсюда. Но расплатились с ним щедро, даже не
потребовав сдачу. Двое парней - Витек и
Андрюха - выбрались из автомобиля, таксист тут же рванул с места.
- Испугался.
- Думаешь? - спросил Витек.
- Еще бы! По его роже видно, у него ворот на рубашке стал мокрый.
- А может он даже в штаны наделал, когда ты его за руку цапнул.
- Не думаю, Витек. Вот же, суки, такое место, "Красный мак" испаскудили! Мы
в нем с тобой столько перепили, стольких
баб сняли, а тут, на тебе, хрен знает, что такое! "Локомотив" какой-то, колокол,
смотри, железнодорожный болтается у самого
входа и звезда над дверью с паровоза снятая.
- Ха-ха-ха, - выдохнул Виктор Каверин, он же Витек, он же старший сержант
спецназа ГРУ.
Они вдвоем, Виктор Каверин вместе с Андреем Сизовым, не так давно вернулись
из Чечни, куда их группу забрасывали для
выполнения задания, а потом продержали еще месяц, затыкая ими всякие дыры, к
которым спецназ ГРУ не имел никакого
отношения. В Чечне они были уже в третий раз. Почти целый год, проведенный на
войне, изменил их разительно. Если за год
до Чечни они выглядели как солдаты, то теперь они больше походили на бандитов,
которые не боятся абсолютно ничего.
Витек подошел к стеклянной двери в белой пластиковой раме и кулаком ударил
по начищенному колоколу. Тот отозвался
жалобным надтреснутым звоном.
- Как в церкви на похоронах, - засмеялся Андрей, ухватившись за кронштейн,
на котором висел колокол, и легко на нем
подтягиваясь.
- Эй, кончай, оторвешь еще, как-никак под сотню килограммов весишь, - Витек
несильно ударил его кулаком в живот.
Андрей пружинисто спрыгнул и рванул дверь. Вход в рок-клуб охраняли двое
парней из собственной службы безопасности.
Парни нехилые, но по сравнению со спецназовцами - тщедушные.
- Здорово, мужики, - сказал Витек, прищурившись.
Он смотрел на парней в черной форме так, как смотрят на врагов, которых
следует немедленно уничтожить.
- Чего вам? - осторожно поинтересовался один из охранников клуба.
- Выпить-то здесь можно, мужики? - и Витек протянул руку. ;
Охраннику пришлось поздороваться, потому что не сделай он этого, ладонь
могла сжаться в кулак. С такими лучше по
хорошему, придут, посидят, выпьют и свалят.
А может, баб зацепят. Но приглядываться к ним нужно.
- Можно и выпить. Только с собой у нас приносить нельзя.
- Было бы у нас с собой, - встрял Андрей, - мы бы, хрен, к вам пришли.
- Двенадцать тысяч за вход.
- Это за что же? - осклабился Виктор Каверин.
- За музыку.
- Чего тогда тихо?
- Перерыв, группы меняются. У нас сегодня, - охранник хотел сказать, какие
группы сегодня играют, но потом понял, этим
парням все равно, работает магнитофон или музыка играет в живую, им главное,
чтобы водка была и пиво.
Они купили билеты. Обыскивать их никто не решился. Вразвалку парни
отправились по длинному коридору, в конце
которого ярко горели лампы. Они вошли в довольно-таки просторный зал с низким
потолком и остановились. Убранство зала
было своеобразным, казалось, будто они попали в огромный железнодорожный вагон.
На сцене из разреза занавеса торчал нос
паровоза с яркой, выкрашенной флуоресцентной краской звездой, украшенной
мигающими лампочками. Из трубы рвалось,
подгоняемое вентилятором, красное шелковое пламя.
- Ничего себе! - сказал Витек, запуская руки в карманы и оглядывая сцену,
на которой сидели музыканты - трое
длинноволосых парней и девица в очень короткой кожаной юбке и в огромных, как
буханки формового хлеба, ботинках.
Парни дергали струны гитары, настраивая их в унисон, а девица щелкала
ногтем по сверкающему камертону.
- Мы там, бля, кровь проливали, а они, патлатые Пидары, такой "Красный мак"
испортили. Где наш столик стоял?
- Тяжело.., но кажется там. Пошли.
Поглядывая на музыкантов, парни пробрались в угол зала. Им приходилось
обходить столики, у которых стояли свинченные
из вагонов электричек деревянные сиденья. Окон здесь не было, на стенах были
укреплены ложные окна, снятые со старых
вагонов, а за стеклами ярко горели подсвеченные фотографические пейзажи.
- Как в поезде едем.
- Дембельский поезд, - рассмеялся Андрей, садясь на жесткую лавку. - Только
рюкзака нет, да автомат между ног не торчит.
- Между ног у нас не автомат торчать должен, не в командировке, на отдыхе,
- напомнил Андрей.
Рядом со столом высилась настоящая железнодорожная стрелка. Витек подергал
рычаг, но он был намертво закреплен.
- Смотри, нам зеленый горит, - Андрей указал рукой на сцену, где загорелся
зеленым светом семафор.
Публика еще только наполовину наполнила зал. Молодые парни, по большей
части с длинными волосами в черных майках с
самой разнообразной символикой, потягивали пиво из больших пластиковых стаканов.
Девицы тусовались не во вкусе спецназовцев - худосочные, почти без грудей.
Цепи, браслеты, куртки в заклепках - этого
водилось в изобилии.
Витек потянул носом:
- Дурь курят.
Чувствовался застоявшийся запах легких наркотиков.
- Ну что, раз зеленый, значит, поехали.
Андрей осмотрелся. Увидел за два столика от себя официантку в короткой юбке
и в форменной фуражке железнодорожника.
- Эй! - крикнул он и громко трижды щелкнул пальцами.
Девушка обернулась. Ею оказалась мулатка лет двадцати, выкрашенная в
блондинку. От неожиданности Андрей даже
ойкнул, а затем произнес:
- Во бля! Ты знаешь, Витек, никогда с негритянками не трахался.
Ни один мускул на лице мулатки не дрогнул, она подошла и спросила, что
ребята хотят. Девушка сразу определила, эти двое
- случайные посетители.
- А что у тебя есть? - нагло глядя в разрез блузки на цепочку с
православным крестиком, поинтересовался Каверин.
- Водка есть, - коротко ответила мулатка. - И пиво есть.
- Это правильно, - отозвался Витек, нагибаясь пониже, словно бы завязывал
ботинок, и заглядывая официантке под
короткую юбку. - Пиво без водки - перевод денег, и водка без пива тоже не то.
- Что будете?
- Для начала бутылку водки и четыре пива. И пожевать чего-нибудь, только
немного - орешки, конфеты, сухарики - чегонибудь
соленого. Неси орехи.
- У нас сразу платят.
- Не проблема.
Деньги легли на стол, и вскоре мулатка вернулась с пластиковым подносом, на
котором стояла бутылка "Московской",
четыре пластиковых полулитровых стакана с пенистым пивом и мисочка с
подсоленными орешками.
- Ваш заказ.
- Пониже нагибайся, когда поднос ставишь. - Витек облизнул губы.
Официантка смерила его равнодушным взглядом.
Загремела музыка. Было невозможно даже понять, на каком языке поется песня
- то ли английский, то ли русский. Для
Витька и Андрея все сливалось в оглушительном грохоте, но к грохоту, правда, к
другому, они были приучены, могли
разговаривать, находясь рядом с работающим крупнокалиберным пулеметом.
- А ничего здесь, барабан долбит, как "АКМ", - разливая водку по стаканам,
сказал Андрей.
Мужчины переглянулись, чокнулись и выпили залпом. Тут же зачерпнули по
пригоршне орешков и, жуя, стали
осматриваться. Затем выпили еще, еще зажевали. Бутылка водки опустела, они даже
не заметили, как появилась вторая.
Мир понемногу стал преображаться. Худосочные девицы уже не казались такими
несъедобными, музыка стала вполне
приемлемой. В зале вовсю шли танцы, с пивом, с сигаретами в руках молодежь -
любители металла - танцевала у сцены.
Витек первым заприметил двух свободных девиц в блестящих платьях в обтяжку,
в кожаных куртках, наброшенных на
плечи. Они стояли на краю площадки, потягивали пиво через соломинки и
пританцовывали, всем своим видом показывая, что
свободны и не прочь к кому-нибудь присоединиться.
- Иди, пригласи.
- Куда пригласить? - спросил Каверин.
- Сюда. Место-то есть. Чего они стоят, дрыгаются, как будто их током
долбит?
- Давай, схожу, - Андрюха поднялся, передернул сильными плечами, опустил
немного голову и двинулся через зал, как
таран, рассекая танцующую толпу.
На него старались не обращать внимания, он был чужеродным телом в зале.
Андрюха прошел танцующих насквозь, как
проходит камень сквозь листву деревьев, и стал напротив девчонок, которым былото
лет по шестнадцать, а может, и того
меньше. Но их тела уже вполне сформировались, и природа брала свое: им уже
требовались мужчины.
Андрей их поразил. Во-первых, никогда раньше они его здесь не видели, а вовторых,
он не был похож на тех парней, с
которыми им раньше приходилось иметь дело.
- Привет, девчонки! - сказал Каверин. - Стоим?
Скучаем?
- Да нет, не скучаем, - вяло потягивая пиво, ответили девчонки в один
голос.
- Может, составите компанию?
- Может и составим. А что ты можешь предложить?
- Могу предложить водку с пивом, а потом.., посмотрим чего...
- Чего именно? - спросила девица с малиновыми в прозелень волосами.
- А чего вы хотите?
- Мы пока сами не знаем, не решили, чего хотим.
- Тогда пойдем, - Андрей взял их за руки, причем без их согласия и без
особого усилия потащил за собой.
Он подвел девчонок к столу и толкнул одну к Витьку чуть ли не на колени,
вторую усадил рядом с собой. - Эй, иди сюда! -
крикнул он, подзывая официантку. - Принеси еще два стакана, водку, пиво и
шоколадки.
- Мы не едим шоколад.
- Мы сожрем, - и Витек, и Андрюха даже не спрашивали у девиц имена,
разговаривали с ними просто на "ты".
Девицам было немного не по себе, но в то же время и любопытно, что за двое
здоровяков затесались сюда, каким ветром их
занесло. Уверенности девицам придавало то, что рядом было много знакомых: и
парней, и девушек. В случае чего за них
заступятся. А пока можно на халяву выпить. И они выпили.
Что, что, а спаивать девиц и Витек, и Андрюха умели, тщательно следя за
тем, чтобы водка выпивалась до дна, а затем
запивалась пивом.
- Шлифуйте, шлифуйте.
- Может, у вас и закурить найдется? - хитро посмотрев в глаза Витьку,
спросила девица с зелеными волосами.
Тот протянул сигареты.
- Нет, не это. Травка, может, есть?
Мужчины переглянулись. , - Купить дурь здесь можно? - спросил Андрей.
- Конечно можно, только она денег стоит.
- Это понятно. Может, купишь, и мы покурим?
- Давай деньги.
Купюры легли на стол. Денег у этих двоих парней было много, с такими
деньгами сюда никто не ходил.
И у одного, и другого лежало в карманах по пачке крупных банкнот,
перетянутых резинкой. Девушка взяла деньги, вильнула
тощим задом и затерялась в толпе танцующих. Через минут пятнадцать она вернулась
со спичечным коробком и четырьмя
"Беломоринами".
- Вот, принесла. Говорят, хорошая.
- А будет плохая, - сказал Андрей, - ты покажешь, кто продал.
- И что тогда?
- А мы его по стене, козла, размажем в оторвем ему яйца.
- Ну уж, отрывать-то зачем?
- Думаешь, он яиц не отрывал? - произнес Андрей, кивая на Витька. - Он
козлам чеченским уши отрезал и глаза выкалывал.
Девицы подумали, что парни их разыгрывают, прикалываются, рисуются. Они уже
решили, что долго с ними не пробудут,
так, немножко порисуются, на халяву травку покурят, выпьют и аккуратно смоются.
А мужчины уже со знанием дела
принялись вытряхивать табак из папирос. Делали они это так, как может делать
лишь человек искушенный.
- И вам набить?
- Мы сами умеем, - оживились девчонки и принялись наманикюренными пальцами
не очень умело разминать папиросы.
- Не порти, дай сюда!
Была расстелена салфетка, на нее вытряхнули табак, высыпали половину
содержимого из коробка и смешали все спичкой.
Карандаш стоял в салфетнице, такой тупой, что писать им было невозможно, а для
набивания папирос он годился, как нельзя
лучше. Через пару минут четыре папиросы уже тлели. И девчонки, и мужчины сидели,
полуприкрыв глаза. Витек курил так,
чтобы ни капли дыма не пропало даром, беря папиросу огоньком в рот. Андрей
курил, спрятав папиросу в ракушке ладоней.
Девицы же курили в открытую.
"Сейчас поплывут", - подумал Витек, переводя взгляд с одной девчонки на
другую. Но те держались.
Наконец папиросы были скурены до самого основания. Девица с малиновыми
волосами чувствовала, что начинает плыть.
Выкурила на халяву она много, хватило бы и одной папиросы на двоих с подругой.
Она почувствовала, как рука Андрея легла
ей на колено и змеей поползла под юбку. Такое обращение в этом месте было не
принято, но пока она не протестовала. Она с
трудом сдерживала позывы тошноты и постепенно это гнусное ощущение - тошнота -
стало связываться с соседом, он уже
раздражал ее. Пить больше не хотелось, курить тем более. Она незаметно
подмигнула подруге.
Та даже сразу и не заметила условного знака. Ее руку Витек засунул себе
между ног и крепко сжал так, что даже пальцы
затекли. Перерыв у музыкантов кончился, новая группа начала свое выступление.
Музыка обрушилась на зал так резко, сразу
заставив заскучавших уже посетителей повскакивать с мест. Вскоре возле сцены уже
тряслась, колыхалась в бешеном ритме
масса людей. Над головами взлетали руки с майками, мелькали голые торсы, воздух
пропах дымом, запахом пива и потом.
Даже Витек поддался тяжелой музыке, он раскачивал головой и громко притопывал,
сидя за столом.
- Потанцуем, - сказала девушка с малиновыми волосами, одергивая юбку. - А
ты не наглей, - обратилась она к Андрею, - еще
не вечер.
Тот глянул на танцующих и понял, что так вытанцовывать не сможет, да и не
хочет. Хотелось выпить и завалить бабу. Один
стакан с пивом оставался еще не допитым, он жадно сглотнул выдохшееся пиво и
плюхнул водку прямо в остаток пены. Когда
он выпил водку, то заметил, что девушек рядом уже нет.
- А где бабы? - спросил он у качавшего головой Витька, - Там.
- Где?
Тот неопределенно махнул рукой в сторону танцующих.
- Трястись пошли, а может, отлить.
Андрей всмотрелся и разглядел в толпе танцующих малиновые с прозеленью
волосы.
- Ничего баба. Думаю, она по-всякому умеет.
- Пошли и мы отольем.
Мужчины довольно уверенно двинулись к выходу, прошли мимо охраны и
завернули в туалет. Тут было довольно чисто и
даже пахло дезодорантом. В кабинках дверей не стояло, на стене, противоположной
унитазам, тянулся ряд массивных
фаянсовых писсуаров.
На подоконнике возле приоткрытого окна сидели двое парней в цепях, с
нарисованными татуировками и курили одну
"Беломорину" на двоих.
Подойдя к писсуару, Андрей расстегнул молнию штанов и посмотрел на парней.
- Чего пялишься, пидар, что ли?
- Сам ты пидар, - немного боязливо ответил один из парней, сидевших на
подоконнике и глубоко затянулся, прикрыл глаза.
Вот этого ему говорить не стоило. Андрей отлил, стряхнул капли и застегнул
молнию.
- Ты что сказал?
- Ничего, - ответил парень, торопливо спуская ноги с подоконника, его
приятель, наоборот, поджал ноги под себя.
- Да нет, козел, я слышал, ты меня пидаром назвал. Ты слышал, Андрей?
Более благоразумный, чем его друг, Андрей Сизов пожал плечами.
- Я не слушаю, что всякие там пидары гнойные говорят. Пошли.
И спецназовцы вроде бы уже собирались уходить, Витек даже повернулся спиной
к сидевшим на окне, но затем, резко
развернувшись, схватил их за волосы и ударил несколько раз лицо об лицо,
разбивая носы, губы.
- На хрена ты! - Андрей остановился в двери.
Парни завыли, заскулили, застонали. Андрей стащил их, подволок к писсуарам
и ткнул головами в фаянсовые раковины, где
валялись размокшие окурки.
- Охладитесь, козлы!
Затем подошел, вымыл руки, аккуратно вытер их бумагой и довольный, полный
собственного достоинства вышел из туалета.
- Баб заберем и поедем ко мне.
Мужчины вышли в зал, но понять, где же в толпе затерялись их девчонки, не
могли. Пришлось забраться повыше.
Единственным возвышением в зале была сцена, если не считать столов и барной
стойки. Не обращая внимания на музыкантов,
Витек вскочил на сцену и, приложив козырьком ладонь ко лбу, как Илья Муромец на
картине Васнецова, принялся
осматривать танцующих. Он увидел мелькнувшие малиновые волосы и тут же спрыгнул
на пол. Расталкивая парней, девиц,
расплескивая чужое пиво, выбивая из пальцев сигареты, он пробирался в середину
танцующих. Рванул за плечо девицу с
малиновыми волосами.
- Пошли, Андрюха ждет!
- Отвали!
Он даже не сразу понял, что ошибся, цвет волос сбил с толку пьяного.
Девушка смотрела на него ничего не понимая,
продолжая держать своего парня за руку.
- Ты что, сука, думаешь, зря мы тебя поили, зря травку покупали?
- Какую траву? У тебя крыша поехала?
- А ну пошли, сука! - Витек рванул девушку на себя.
Та выплеснула в лицо ему остатки пива из большого стакана. Длинноволосый
парень хотел оттолкнуть спецназовца, но,
естественно, Витек даже не качнулся.
Он сходу перехватил руку парня, хрустнул выворачиваемый сустав. Над
головами танцующих мелькнули кроссовки, и
парень полетел, сбивая с ног танцующих.
Еще двое бросились на Витька, но их постигла та же участь. Андрей,
наблюдавший за дракой со стороны, матюгнулся и
бросился на помощь, разбрасывая парней и девиц.
- Эй, кончай базар! - кричал он. - Всех загасим! Стоять!
Кто-то повис на нем сзади, вцепившись в шею. Но этого делать не стоило.
Даже не оборачиваясь, Андрей локтем заехал
бездарно напавшему на него в голову, Хрустнули зубы, раздался сдавленный крик.
И, уже не разбирая дороги, смахивая всех,
кто попадался ему на пути, Андрей пробрался к Витьку.
И тут они устроили самое настоящее побоище. За двадцать секунд уложили на
пол человек двенадцать с разной степенью
увечий. В дело ввязались четверо охранников из службы безопасности рок-клуба. Но
что такое четыре любителя, пусть и
тренированных, против двух профессионалов!
Они еще сражались, а официантка-мулатка уже вызывала милицию. Одному из
охранников Витек выбил челюсть и
размозжил нос ударом кулака. Охранник, облаченный в черно-белый камуфляж, лежал
в луже крови, уткнувшись лбом в бедро
сидевшей на полу и визжавшей девицы.
- А ну, кто еще? Козлы, пидары патлатые! - ревел Витек, стреляя глазами по
сторонам.
Музыка на сцене смолкла, и музыканты стояли, вытянув шеи, разглядывая
побоище. В клубе "Локомотив" случалось всякое,
но подобного музыканты никогда раньше не видели, разве что в кино. Два мужика в
пиджаках, непонятно откуда взявшиеся,
уже загасили человек двенадцать и добивали охрану.
Клуб "Локомотив" у милиции находился на плохом счету. Его уже не раз
собирались закрыть. Милиция знала, что здесь
торгуют наркотиками, но скажите, где в первопрестольной ими не торгуют?
Владельцев клуба спасало то, что здесь не
случалось больших драк, синие и кавказцы в него не ходили, музыкальная,
специфика их не устраивала, здесь имелся свой
контингент. Но вот появились какие-то залетные и сразу возникла драка. Теперь
была возможность повинтить всех, найти
наркотики и закрыть клуб.
Четверо омоновцев в серой камуфляжной форме, размахивая дубинками, влетели
в зал.
- Там! Там! - кричали девчонки, расступаясь и показывая на стоящих спина к
спине Витька и Андрея.
Несмотря на наводку, досталось и девчонкам, били без разбору.
- Всем лечь! Лицом вниз! - закричал омоновец.
Но встретившись взглядом с Андреем Сизовым, понял, что дубинка не поможет,
дубинка в такой ситуации не оружие. Но,
тем не менее, он решил отличиться. Сделал ложный выпад, качнулся вправо, затем
влево.
Витек с присвистом произнес:
- Прикрой спину, Андрюха! - и, схватив за дубинку, дернул омоновца на себя,
сбил его с ног короткой подсечкой, а затем
двумя ногами прыгнул ему на грудь.
Андрей Сизов увидел, что в руке другого омоновца появился электрошоке?.
- Ты меня током, урод? Да ты крови не нюхал! Вы тут, суки, пока мы там... -
и нога Андрея, описав дугу, каблуком
припечаталась к челюсти омоновца, и тот, описав дугу, улетел в толпу.
- Лежать! Стрелять буду! - от дверей крикнул омоновец с автоматом в руках.
- Стреляй, козел! - Витек подхватил милиционера, лежащего на полу, и,
прикрывшись им, как щитом, ринулся вперед.
Андрей с дубинкой в руке шел за ним, оглядываясь по сторонам, не давая
никому приблизиться к его другу.
- Стой, стрелять буду! - два одиночных выстрела прошли поверх голов.
- Ах ты, сука! - крикнул Витек, бросая омоновца на стрелявшего.
Тело, пролетев метра три, сбило стрелявшего с ног, а Витек, уже схватив
автомат за ствол и завладев оружием, прикладом
ударил поднявшего голову омоновца, а Андрей ребром ладони долбанул стрелявшего,
надолго вырубив его. Они бежали
вдвоем по длинному коридору, бежали, прижимаясь к стене, когда впереди возник
офицер милиции с пистолетом в руке и
громко крикнул:
- Лежать! Стреляю!
Витек, даже не задумываясь, чисто машинально, как делал это на войне, нажал
на спуск, скосив милиционера короткой
очередью. Была бы граната, бросил бы и ее.
- На хера! - закричал Андрей.
- Если бы не я, он бы нас, - изрек нехитрую истину, не раз спасавшую ему
жизнь в боевых условиях, Витек. - Быстрее,
уходим!
Стрельба, запах пороха, кровь, драка, рукопашный бой словно бы отбросили
парней на время назад и сейчас они находились
уже не на гражданке, а где-то в вымышленном мире, куда их забросило Главное
разведывательное управление, и выполняли
непонятно какое офигенно нужное правительству России задание.
Они и в горах особо не задумывались, зачем стреляли, в кого, просто
стреляли, чтобы не застрелили их, двигались из точки
"А" в точку "Б" с единственной мыслью - выжить.
Когда они выскочили на улицу, тогда и случилось самое страшное. За ними
бросился вдогонку омоновец, уже понявший,
что его командира застрелили. Каверин и Сизов замешкались на крыльце, решая,
куда броситься бежать, рванули во дворы.
Омоновец же, выскочивший и оказавшийся под начищенным колоколом, вскинул автомат
и выстрелил, как он думал, по ногам
убегавших, пытаясь этим их остановить. Андрей вскрикнул, схватившись за плечо,
он стоял, покачиваясь, еще не понимая, что
ранен.
- Стоять! Бросай оружие, стреляю! - крикнул омоновец, понимая, что одного
из парней он достал.
- Ах ты, сука!
Вместе со словами вылетела очередь, омоновец рухнул на тротуар.
- Вот теперь ..здец, - сказал Витек, держа автомат в левой руке и
подхватывая шатающегося Андрюху.
"Раненого выносят с поля боя", - возникла мысль в голове пьяного
спецназовца.
Краем глаза он увидел микроавтобус "форд-транзит" притормозивший у
пешеходного перехода на светофоре. Он понял, это
единственный шанс уйти отсюда.
Наставив ствол автомата на водителя, Витек крикнул Андрею:
- Садись, мать твою!
Тот вскочил в салон. Витек, обежав машину, рванул на себя дверцу, схватил
водителя за плечо и выбросил на асфальт. Тот на
четвереньках пополз к осевой, что-то выкрикивая.
- Заткнись, козел!
Микроавтобус рванул с места. И только сейчас Виктор Каверин, глянув в
зеркальце заднего вида, увидел детские лица. В
салоне, вжавшись в сиденья, сидели школьники - восемь человек.
- Во бля, не повезло!
Но тут же понял, как раз, наоборот, повезло, по автобусу с детьми стрелять
не станут. "Форд" помчался по осевой полосе.
Витек гнал машину, вдавив сигнал ладонью левой руки, автомат лежал на коленях. В
уме он прикидывал, сколько патронов
осталось в рожке.
- Как ты там, брат? - крикнул он, обращаясь к Андрюхе.
- Зацепили меня.
- Сильно?
- Терпимо. Кость вроде цела.
- Погоди, погоди, перевяжу, только приедем. Нам бы к гаражу прорваться, а
там нас хрен возьмут. Там у меня оружие,
взрывчатка...
Андрей только тихо матерился. Его левая рука онемела, кровь капала на пол.
Перепуганные дети молчали, вжавшись в
сиденья, но в то же время их начинал разбирать интерес. День кончался, они
спокойно ехали из школы, микроавтобус развозил
их по домам, а тут такое...
Будет что рассказать. Двое террористов захватили их как заложников. Кто эти
двое, что с ними произошло, школьники не
понимали, но интерес их разбирал, правда, они еще не решались задавать вопросы.
Капитан Илларион Забродов, инструктор ГРУ, уже мысленно вычеркивал прожитый
день из своей жизни.
Он сидел на траве, смотрел на зубчатый край леса, который уже был еле
различимым в сумерках. Тело сковывала усталость.
С самого утра Забродов тренировал группу на полигоне. Испытания прошли двадцать
восемь из тридцати бойцов.
Забродов был доволен собой. Он сам отобрал ребят в группу, которую готовил
уже полгода. Предыдущую ему так и не дали
подготовить до самого конца, кто-то распорядился, и ребят бросили в Чечню. Не
помогло и то, что Забродов возражал против
этого, пытаясь доказать, что нужен еще месяц или два для психологической
подготовки. Мало уметь стрелять, бегать,
прятаться, убивать и самому спасаться. Нужно понять, что служба в спецназе ГРУ
не увлекательная игра, а жизнь. Одно дело,
когда все происходит на полигоне, на огороженной территории, и совсем другое,
когда то же самое происходит в селении, в
котором совсем недавно спокойно протекала мирная жизнь.
Как ни пытался Забродов доказать свою правоту, ему это не удалось. Вроде бы
с ним соглашались, что подготовка не
закончена, но тут же глаза начальства становились стеклянными, когда разговор
заходил о не поддающихся формулировке
понятиях - о восстановлении конституционной законности, о высших государственных
интересах. Тут уж Забродов был
бессилен, как-никак, его звание - лишь капитан, а говорить ему приходилось с
полковниками, с генералами, которым приказы
пришли сверху.
Не помог и его авторитет, непререкаемый среди служивших в ГРУ. Инструктора
Забродова за глаза называли не иначе как
"асом третьей мировой войны". Даже самый близкий Иллариону человек - полковник
Андрей Мещеряков - и тот соглашался с
ним лишь наполовину.
- Ну что ты упрямишься, Илларион? Сколько ты им не доказывай, это ничего не
изменит. В конце концов, они правы. Твои
ребята - подготовленные солдаты, а солдаты должны воевать.
- Воевать, если идет война. Но они еще не готовы, они еще психологически
слабы, могут сорваться и наделать глупостей. А
отвечать придется, в конце концов, мне, я их учил.
- Кто их послал, тот и ответит, - резонно заметил полковник Мещеряков.
- Есть разная ответственность: перед начальством и перед самим собой.
- Выбрось это из головы. Есть приказ, мы должны его выполнять.
- Приказ можно выполнять по-разному, - махнул рукой Илларион Забродов.
Полигон всегда удивлял Забродова. Он был, как море, сколько на него не
смотри, он все время разный, готовит, подкидывает
сюрпризы. Здесь то спокойно, как сейчас, словно штиль установился на море, то
вся земля превращается в ад, горит, трещит от
взрывов, фонтаны земли взмывают в воздух и пелена дымовой завесы закрывает
полигон, пряча под собой людей, технику.
Забродов запрокинул голову, посмотрел в почти уже ночное небо. Он знал все
созвездия по именам, знал названия самых
крупных звезд, знал, в каком месте небосвода окажется через месяц та или иная
звезда.
Ночную тишину нарушил звук, похожий на жужжание шмеля.
"Едут", - подумал Илларион.
Звук этого мотора он знал. Поднялся и увидел как по грунтовке мчится на
большой скорости автомобиль.
"Какого черта так спешат? Будто на пожар. Неужели что-то стряслось?" -
Илларион вздохнул и вышел на дорогу.
Машина затормозила резко, ее даже развернуло поперек дороги. Дверца
распахнулась, и полковник Meщеряков выскочил на
траву. Полковник был одет в штатское - черные брюки, серая рубашка. Тут, в поле,
он чем-то напомнил Иллариону Забродову
председателя колхоза или главного агронома, который заметил нарушителя в своих
угодьях.
- Илларион, я тебя уже битый час ищу, ношусь по полигону. Скорее в машину!
Забродов был приучен, что время на разговоры лучше не тратить, вскочил в
командирский "уазик". Полковник Мещеряков
запрыгнул на переднее сиденье, и прежде чем дверцы захлопнулись, машина рванула
с места.
- На КПП! - крикнул Андрей так громко, будто бы водитель сидел не рядом с
ним, а находился метрах в двухстах.
"Уазик", подскакивая на разбитой траками грунтовке, помчался по полигону.
- Да что ты тянешься, мать твою, как таракан беременный! Сержант, ездить
умеешь?!
- Товарищ полковник, движок больше не дает, рассыплется!
- Хрен с ним, жми! Тут же прозвучал сигнал сотового телефона, зажатого в
руке полковника Мещерякова. Он приложил его
к уху, правой рукой держась за трубу каркаса.
- Да, да, полковник Мещеряков! Слушаю вас!
- ...
- Так точно! Нашел, нашел наконец!
- ...
- Да, товарищ генерал, еще не докладывал!
- ...
- Пока не в курсе, расскажу по дороге.
- ...
- Да, едет, со мной. Через час окажемся на месте.
- ...
- Вертолет уже ждет. Высылайте машину к посадочной площадке.
- ...
- Да, да, так точно!
Мещеряков захлопнул крышку и сплюнул через плечо в окошко.
- Илларион, там ЧП...
- Где там? Чего орешь?
Капитан Забродов разговаривал с полковником так, словно тот был младше его
по званию. И самое странное, Мещерякова
тоже посещало подобное чувство.
- Говори конкретно, что случилось?
- А конкретно вот что... Двое наших бойцов - Каверин и Сизов - надеюсь, ты
их помнишь?
- Помню конечно, из предыдущей группы.
- Они вернулись из Чечни, их отправили в отпуск.
- Что случилось?
- Одно только нас и спасает, что они сейчас в отпуске.
- Конкретнее, полковник, конкретнее!
- Они захватили заложников, восемь детей, школьников, вместе со школьным
микроавтобусом закрылись в гараже. Каверин
никого не подпускает, требует, чтобы их завезли в аэропорт, чтобы там их ждал
самолет с полными баками.
- Что они натворили?
- Тебе этого мало?
- С чего-то же все началось?
- Началось, как всегда, Илларион, с двух пьяных баб. То ли они накурились,
то ли нанюхались чего, начали буянить в какомто
рок-клубе, то ли "Дизель", то ли "Локомотив", хрен его знает, все в голове
смешалось. Началась драка, приехал ОМОН.
Ментов они на пол положили, один дурак в них выстрелил.., они забрали автомат.
Перестрелка... Двоих омоновцев парни
убили. Один из наших парней вроде бы ранен... Выскочили на улицу, а тут
автобус... Все-таки ты их научил кое-чему. Как я
понимаю, они действовали на автопилоте, вряд ли и сейчас осознали, что
натворили.
Водителя выбросили, с детьми заехали в гараж.
- Оружие у них какое?
- Автомат у омоновцев забрали, да и в гараже, как я понимаю, арсенал -
взрывчатка, гранаты, стрелковое оружие. Я не
удивлюсь, если у них там и пулемет найдется. Наверное, торговали оружием.
Понимаешь, какой скандал зреет?
- Я к ним, кстати, уже год, как отношения не имею, - напомнил Забродов, - и
я же, кстати, был против, чтобы их, не доучив,
бросали в Чечню, в пекло. Еще бы пару месяцев, и я бы из них людей сделал, а
так, только и успел - спецназовцев.
- Ты что, Илларион? - сказал Мещеряков.
"Уазик" уже подъезжал к воротам КПП, прямо за которыми стоял милицейский
вертолет.
- Да, прав ты был тогда, Илларион, прав. Но сейчас надо спасать честь
мундира.
- Детей спасать надо, - уточнил Илларион.
- Ты думаешь, они смогут...
- Смогут, - сказал Илларион. - Они Чечню прошли, полковник, а это тебе не
учения на полигоне, там все взаправду - и кровь,
и пот, и кишки, и смерть каждый день на плечах сидит, руки к шее тянет. Я же
знаю, что у них в голове творится, они
рассуждают просто, - негромко говорил, четко произнося каждое слово, Илларион
Забродов, - если не ты, то тебя. Вот они по
этому принципу и действуют, а простых ответов на сложные вопросы не существует.
Кстати, штурмовать их не пытались?
- Нет, нет, Илларион, генерал Глебов пока все держит под контролем, хотя
там уже и ОМОН, и ФСБ, и милиция, и "Скорая
помощь", и снайперы.., весь набор. Такого я, честно признаться, не припомню.
- Раньше и Чечни не было, - тихо сказал Илларион.
- Да, боевой опыт у них есть. Илларион, что-то надо делать, ты же их
знаешь?
- Знаю, - сказал Забродов.
- Глебов рассудил так, что ты их учил, тебе и расхлебывать.
- Пошел бы он! Если бы не дети, я бы не поехал.
- Я бы тебе приказал.
- Ты знаешь, Андрей, приказать мне можно, но это не значит, что я приказ
выполню, и сделаю так, как приказывали.
- Знаю. Давай, побежали!
Лопасти вертолета уже вращались, и, впрыгнув в салон, Илларион захлопнул
дверцу. Вертолет почти тут же оторвался, и,
заложив вираж, помчался к Москве.
Разговаривать в вертолете было невозможно. Опять зазвонил телефон. Как ни
прижимал трубку к уху полковник
Мещеряков, как ни кричал в микрофон, ни сам ничего не слышал, ни его слов
разобрать не могли.
"Вот так всегда, - подумал Илларион, - полная неразбериха. Вертолет
милицейский, везет двух гээрушников, переговорных
устройств нет, никакой слаженности. Чем дальше, тем хуже. Надоела бодяга,
нервотрепка. Провались вы все пропадом!"
Но он уже забыл о том, что день выдался невероятно тяжелый, а ночь может
оказаться несоизмеримо тяжелее и сложнее. Он
хорошо помнил всех тех, кого готовил, и сейчас перед его глазами стоял строй в
двенадцать человек, среди которых - Каверин и
Сизов.
"Андрей Сизов из тех людей, кто слабо чувствителен к боли. Такому можно
иголки под ногти загонять, он все выдержит. А
Каверин слишком нервный, горячий. Я еще тогда сомневался, оставлять его в группе
или отчислить. Лучше было бы, если бы
тогда отчислили. Андрей сам на такое не пошел бы, скорее всего напились,
завязалась потасовка, а он оказался рядом, тут и
сработало чувство локтя, "наших бьют!". И наверное, вступился, хотя, черт его
знает, они же прошли Чечню. Там крыша у кого
хочешь поедет".
- Послушай, Андрей, - тронул за плечо Мещерякова Забродов, затем наклонился
и прокричал ему в самое ухо. - Когда они
вернулись?
- Три недели назад, - и полковник Мещеряков для верности показал три
пальца, хотя Илларион Забродов понял по губам, что
речь идет не о трех днях.
- Чем они занимались? Какое было задание? - кричал на ухо Забродов.
Мещеряков развел руками:
- Знаю одно - проводили захват.
- Понял, - кивнул Забродов.
Вертолет медленно пошел на снижение. Возле шоссе стояло несколько
автомобилей, расхаживали люди в бронежилетах и в
касках. Вертолет высветил прожектором место для посадки, медленно опустился.
Лопасти еще продолжали вращаться, еще
подрагивал корпус, а Забродов и Мещеряков уже выскочили на засыпанную гравием
площадку и, пригибаясь, побежали к
машинам. Полковнику Мещерякову махнул рукой милицейский чин, указывая на "форд"
с мигалкой:
- Вот, товарищ полковник, машина вас доставит на место.
Мещеряков с Забродовым вскочили в салон, майор сел впереди рядом с
водителем. Взвыв сиреной, "форд" выскочил на
шоссе и помчался к кольцевой. Теперь уже можно было поговорить по телефону.
- ...
- Мещеряков говорит, - кричал полковник, - какие изменения?
- ...
- Все по-прежнему?
- ...
- Едем, скоро будем. Мы уже возле кольцевой, мы уже на кольцевой.
- Ты еще о каждом нашем шаге докладывай, - толкнул локтем в бок Мещерякова
Забродов.
Тот спрятал телефон в карман и мрачно произнес:
- Там уже журналисты появились, телевидение с камерами. Как только узнают?
- Значит, шума много наделали, - и Забродов замолчал, глядя в стекло.
- Ты уже придумал что-нибудь? - поинтересовался Мещеряков.
- Что бы я сейчас не придумал, все равно случится по-другому. Приедем на
место, сразу куча неожиданностей обнаружится.
Не мешай, - Илларион отстранился и потер виски, затем улыбнулся. - У меня,
Андрей, день сегодня тяжелый выдался. Я
пробежал, прополз, прошагал тридцать километров. Ты, полковник, представляешь
себе, что такое тридцать километров с
полной выкладкой?
- Представляю.
- Наверное, ты в последний раз лет десять тому назад преодолевал такое
расстояние.
- Да нет, я в этом году кросс бегал, чуть не сдох после.
- Тебе легче, - Забродов открыл карман камуфляжной куртки, вынул пачку
сигарет, щелкнул зажигалкой и глубоко
затянулся. - Первая за этот день, только сейчас потянуло закурить.
- Значит, немного отошел.
- Нет, это от нервов.
Илларион провел ладонью по одному плечу, по другому, словно смахивал пыль с
погон, на которых не было звезд. Куртка
старая, потертая, местами порванная. Но на Забродове она сидела так, как сидит
на дипломате хорошо скроенный смокинг.
Гараж Каверина располагался почти на самом выезде из Москвы. "Форд"
остановился перед первой полосой оцепления. Два
автоматчика заглянули в машину, майор милиции перекинулся с ними парой фраз, и
машину пропустили дальше. Она
остановилась под стеной двухэтажного, силикатного кирпича дома, в котором
располагался шиномонтаж и магазин по
торговле импортными автозапчастями.
- Гараж за домом, - сообщил майор, когда Мещеряков и Забродов вышли из
машины.
Тут же появился генерал Глебов. Он поздоровался с Забродовым за руку и
строго посмотрел на Мещерякова, словно бы
хотел сказать - почему так долго? Военные стали возле машины, генерал Глебов
разложил на багажнике нарисованный от руки
маркером план участка.
- Вокруг на крышах снайперы, - сообщил генерал Глебов.
- Я их уже видел, - ответил Илларион Забродов.
- Вот это гараж, - он указал пальцем на маленький квадратик на плане,
отмеченный красным кружком и крестиком. - К
гаражу не подходит никаких коммуникаций, кроме электричества и водопровода, -
говорил генерал.
- Извините, - перебил его Забродов, - дети живы, с ними все в порядке?
- Пока да. В гараже смотровая яма, погреб. Гараж большой, капитальный,
ворота железные, широкие, такие сразу не
выбьешь. Окон нет, лишь проемы, заложенные стеклоблоками. Мы вели с ними
переговоры, сейчас они наотрез отказались от
общения, выставили ультиматум: если через час, а уже прошло двадцать минут, им
не пообещают, что самолет ждет их на
взлетной полосе, они взорвут гараж, себя и детей.
- Чем взорвут? - - В гараже есть взрывчатка, во всяком случае, они так
говорят. Тут беседовали с соседями по гаражам, они
утверждают, там две бочки с бензином. Машину Каверин продал, гараж был пустой.
- Хреново, - сказал Забродов, абсолютно потеряв интерес к плану.
Он вышел за машину, выглянул за угол. Виднелись омоновцы, занявшие позиции,
кто за машиной, кто за зданием. Все они
были в касках, в бронежилетах, от этого казались неповоротливыми и неуклюжими.
Гараж ярко заливал свет, строение
располагалось отдельно, участок был выделен не так давно, часть гаражей была еще
не достроена.
Забродов присел на корточки, закурил, задумчиво глядя на недавно
покрашенные железные ворота. А затем словно попросил
о небольшом одолжении:
- Надо прожектора выключить. Зачем их слепить, только злим.
Через тридцать секунд прожектора погасли, лишь горел фонарь на столбе,
тускло освещая недостроенные гаражи и
коричневую железную дверь с номером пятнадцать. Забродов уже успел рассмотреть
то, что ему надо было. Вентиляционная
решетка в гараже была выбита изнутри, валялась на неестественно желтом с черными
пятнами солярки песке.
Из вентиляционного отверстия при необходимости можно было вести прицельный
огонь, не хуже чем из амбразуры.
Подобраться к гаражу незамеченным было невозможно, вокруг открытое пространство,
да и подбираться не имело смысла - как
вовнутрь проникнешь? Нет окна, чтобы выбить, а начни высаживать ворота, так на
это уйдет несколько минут, успеют
взорвать.
- Им пообещали что-нибудь?
- Да, пообещали предоставить самолет, если выпустят детей.
- А они, конечно, сказали, что полетят вместе с детьми?
- Верно, - кивнул генерал Глебов.
И тут появился полковник ОМОН в бронежилете, в каске с поднятым стеклянным
забралом. Полковник был зол, на груди
висел автомат, в руке он держал рацию, стоял в каске с поднятым забралом.
- Выучили, сволочей! - зло сказал он с легким южным акцентом. - Двух моих
ребят положили. Наши в ярости, если дорвутся
до них, растерзают на месте.
Мне так и сказали - мы до этих мерзавцев доберемся.
Если бы не дети, мы бы давно их в порошок стерли.
- Если бы не дети... - задумчиво произнес Забродов. - Злость - плохой
помощник.
К генералу Глебову полковник ОМОН испытывал какое-то уважение, а вот
Забродов, спокойно сидевший на корточках с
зажженной сигаретой в зубах, вызвал у него приступ ярости.
- Ты кто такой?
- Илларион Забродов, - не поворачиваясь к полковнику, представился
инструктор ГРУ и выпустил легкое облачко дыма.
- Какой такой Забродов? - крикнул полковник, отчего акцент стал более
явным, и топнул ногой.
- Тише, полковник, не горячись, это инструктор, - шепотом сказал генерал
Глебов.
- Это он выучил убийц?
Мещеряков мягко взял милицейского полковника за локоть и, глядя ему в
глаза, сказал:
- Лучше бы он выучил твоих бойцов, тогда бы мы все не сидели здесь.
На другом конце оцепления вдруг ярко вспыхнул свет.
- Кто зажег? - спросил Забродов.
Мещеряков посмотрел на полковника, тот тут же воспользовался рацией.
- Журналисты, мать их!
Свет погас. Забродов поднялся и мягко сказал:
- Полковник, сходите и договоритесь, чтобы журналисты пока не лезли.
Пообещайте, что потом дадите все снять.
- Да их на хрен отсюда сейчас выкинут! - рявкнул полковник.
- А вот этого делать не надо, - все так же мягко продолжал говорить
инструктор ГРУ Илларион Забродов, - иначе они могут
и вертолет для съемок нанять, а это нам ни к чему.
- Ты уже что-то придумал, Илларион? - безо всякой субординации обратился
генерал Глебов к Забродову.
- Почти, - тихо прошептал Илларион. - Громкоговоритель, надеюсь, есть?
- Полковник, есть громкоговоритель? - обратился к полковнику ОМОН генерал
Глебов.
- На той стороне, возле машин.
- Хорошо, - кивнул Забродов, - минут через десять он мне понадобится.
И в это время немного приоткрылась гаражная калитка, послышался крик,
нервный и злой:
- Эй, не стреляйте, мать вашу...! Ребенку плохо! Я его выпускаю. Но учтите,
времени у вас мало.
Из двери вытолкнули ребенка. Мальчик шел, волоча за собой ранец за
отстегнувшуюся лямку, он шел спотыкаясь,
покачиваясь. Сделав шагов семь, застыл на месте, а затем перегнулся пополам, и
его начало рвать.
Илларион двинулся к ребенку. Его даже не успел остановить никто из
оцепления, ведь все следили за воротами. Илларион
подошел к мальчику, наклонился, поднял ранец и, даже не глядя на гараж, повел
его, спрятал за машину.
- Забродов! Капитан Забродов! - послышался крик из гаража. - Вы-то нас
знаете, мы шутить не будем.
- Знаю, - крикнул Илларион, - я еще с вами поговорю.
- Не хрен с нами говорить, пусть самолет готовят.
А если самолета не будет, или вы что-нибудь надумаете, мы себя не пожалеем,
рванем гараж!
Забродов не отвечал. Дверь гаража закрылась. Понемногу парнишка пришел в
себя.
Илларион присел на корточки:
- Тебя как зовут?
- Шура, - ответил мальчик.
Он был хорошо одет, у него были длинные светлые волосы.
- Слушай, Шура, что там в гараже?
Мальчик передернул худыми плечами:
- Все сидят в автобусе, выходить никому не разрешают, только пописать дали,
водили в угол по одному.
Гараж они заминировали, - голосом знатока сказал одиннадцатилетний
школьник.
- Чем заминировали?
- У них там гранаты и, как говорили, мины.
- Большие круглые?
- Да-да, как торт.
- Противотанковые, - сказал Забродов.
- По моему, противопехотные.
- Может быть, молодец. Какое у них оружие, Шура?
- Два автомата, рожки связанные.
- - А во что они одеты?
- В бронежилеты. Гранаты, патроны я сам видел.
- Бронежилеты, говоришь?
- Да, и целый ящик патронов, ящик такой зеленый...
- Молодец.
- А еще у одного рука завязана белой тряпкой, ранен он.
- У кого? Как зовут, не запомнил?
- Почему не запомнил, Андреем зовут. Он вроде как добрый, а второй -
злющий, сумасшедший, крыша точно поехала. Меня
от запаха бензина тошнит.
Там бензина две бочки, а они курят - одну за другой.
- Сигарет у них много?
- Не знаю, - сказал ребенок, задумался, - из одной пачки оба курят.
- Значит, до конца ультиматума, точно, пачку докурят, а потом еще больше
обозлятся.
- Ваш шофер курил?
- Да. Они и забрали его сигареты.
- Они пьяные? - спросил Илларион, заглядывая в глаза мальчику.
- Немного, но по-моему, больше травой обкуренные.
- Ишь ты, разбираешься!
- Кино смотрю, в Москве живу все-таки, а не где-нибудь.
- А твой отец кто?
- В таможне работает, в аэропорту.
- Понятно. Серьезный, должно быть, мужчина.
- Серьезный, - сказал Шура. - Волнуется.
- Думаю, Шура, твой отец там, за оцеплением. - Забродов вышел из-за машины
и стал метрах в двадцати напротив гаражных
дверей. - Эй, Андрей, ты меня слышишь?
В гараже царила тишина. Затем скрежетнула дверь, приоткрывшись совсем на
немного.
- Слышу, капитан.
- Тебя серьезно ранило?
- Автомат держать могу.
- Это хорошо. А крепко его держишь?
- Крепко, капитан.
- Руки не дрожат?
- Нет, не дрожат. Вы же сами учили, рука бойца не должна дрожать.
- И с кем ты воевать собрался?
- Ни с кем, - крикнул Андрей Сизов, - мы хотим с Витьком отсюда убраться
подобру-поздорову, не хотим проливать кровь.
Так что вы скажите им, капитан, чтобы они дурака не валяли, а приняли наши
условия.
Все-таки две бочки бензина - это серьезно, будет настоящий крематорий, все
сгорит, как в плавильной печи.
- Красиво говоришь, Андрей. Может, вам сигарет передать?
- Не надо.
- Тогда я пошел, - абсолютно спокойно, будто просто вел дружескую беседу,
сообщил Забродов и не спеша отправился за
угол дома, где его поджидали генерал Глебов, милицейский полковник и Андрей
Мещеряков.
Расспрашивать о разговоре было бы глупо, все происходило на глазах, каждое
слово слышали.
- И что? - только и спросил полковник Мещеряков.
- Погоди, время у нас есть. Главное сбить их с толку, вывести из того
состояния, в котором они сейчас пребывают, -
Забродов уселся на бампер машины и снизу вверх посмотрел на полковника в
бронежилете. - Вы армянин, по-моему?
Тот насторожился. Обычно в приличном обществе о национальностях говорить не
принято, тем более в Москве о том, что
человек - кавказец.
- Я из Баку.
- Армянин?
- Да.
- Вот это и плохо, - в голосе Забродова не прозвучало ни презрения, ни
ненависти, просто констатация факта. Человек -
армянин, и это почему-то плохо.
- А то, что они русские - это хорошо? - в сердцах воскликнул милицейский
полковник, показывая на гараж, в котором засели
два спецназовца, ставшие террористами.
- Тоже плохо. Вот это-то и нехорошо, что судьба свела вас вместе. Мне все
равно, кто вы по национальности, я людей по
этому принципу не делю, но существуете-то вы в данной ситуации не для меня, а
для них. А у этих ребят на лицах кавказской
национальности крыша поехала. Они только услышат легкий акцент, рука сама к
оружию тянется. Я не прав?
- В общем-то правы, - согласился полковник.
- Вот видите, а вы первым начали с ними через мегафон вести переговоры, и
только усугубили ситуацию. Может быть, они
уже и сложили бы оружие, ко мне-то отнеслись без всякой злости?
- Но это ничего не изменило ни там, ни здесь.
- Что за ребята эти школьники?
- Вот список, - полковник порылся по объемным карманам и подал распечатку.
Забродов пробежал его глазами. Там были только фамилии, имена и годы
рождения.
- И тут не хорошо, - он наморщил лоб, - школа частная, дети богатых
родителей. Для людей с неуравновешенной психикой -
липшее раздражение. Да и дети привыкли чувствовать себя независимо, их заставить
слушаться практически невозможно,
только под стволом автомата.
- Стволы у них есть, - напомнил генерал Глебов.
Может быть, все продолжалось бы тихо, но майор привел троих в штатском, ими
оказались люди из ФСБ. Ведь слух о
террористах и об убийстве двух омоновцев был распространен по всем каналам
спецслужб, и тут столкнулись интересы разных
ведомств - ГРУ, ОМОНа и ФСБ.
Пока еще не было министров, но уже приехал один заместитель директора ФСБ.
Он вел себя нагло, то, что говорят другие,
его не интересовало, он привык слушать лишь себя.
- Вот когда в Буденовске Басаев со своими орлами-стервятниками..
- Послушайте, только не надо про Буденовок, - перебил Илларион генерала
ФСБ.
Тот резко дернул головой, мол, кто это смел меня перебивать.
- Было бы чем хвастаться, как будто подвиг какой совершили.
- Мы сделали все...
- Лучше бы вы этого не делали, - куря сигарету, сказал Илларион.
Генерал Глебов тронул его за плечо, дескать, потише, капитан, тут люди с
большими звездами, и лучше не встревать, тебя не
за этим привезли сюда.
- Что вы собираетесь делать? - уже немного смягчившись, спросил
замдиректора ФСБ, он обратился к генералу Глебову и
полковнику ОМОНа.
- А что мы можем предпринять, там же дети.
- А если штурмовать?
- Их штурмовать бессмысленно, они сказали, что взорвутся. В гараже бензин,
взрывчатка, оружие.
- Откуда оружие?
Генерал Глебов прикрыл глаза:
- Не знаете, генерал-лейтенант, откуда у них оружие? А откуда оружие
берется в Москве? Откуда, вот скажите мне? Вот
оттуда и у них.
В общем, какой был вопрос, такой и ответ.
Эфэсбэшник поморщился:
- Может, вызвать нашу группу захвата, как-никак люди опытные, с
террористами имели дело не один раз.
- Не надо, - сказал Забродов, - сами справимся.
- Я вижу, как вы тут управляетесь. Уже три часа они в гараже, а дело не
сдвинулось ни на сантиметр.
- Наверное, вы хотите, чтобы началась стрельба, чтобы гараж взорвался? Там,
как-никак, генерал-лейтенант, семеро
ребятишек.
- Было восемь, одного отпустили. Сволочи, мерзавцы! Повыучивали их на нашу
голову!
- Это точно, - поддержал впервые за весь разговор эфэсбэшника Илларион
Забродов. - На нашу голову. Ну да ладно, - он
бросил окурок на землю, тщательно растер подошвой.
- У вас есть еще час, - сказал генерал ФСБ, - если ничего не сдвинется, я
меняю людей, вызываю своих спецназовцев и мы
разберемся с вашими мерзавцами так, как умеем.
- Погодите, - сказал генерал Глебов.
Андрей Мещеряков все время молчал, нервно покусывая губы. Он понимал, если
кто и сможет что-то сделать, так это
Илларион Забродов. Как и каким способом - Мещеряков не представлял. Но знал, у
того в жизни все получается, если конечно,
ему не мешают глупыми приказами и распоряжениями.
- Илларион, что ты собираешься делать? - нервно спросил Мещеряков.
- Что делать, что делать... Пойду попробую договориться.
- Ты что!? Они же тебя могут застрелить, надень бронежилет.
- Думаешь, они не попадут в голову, если захотят?
- Надень каску.
Забродов рассмеялся:
- Если бы эти штуки помогали, я бы наверняка их надел, а так они лишь
раздражают.., как и кавказский акцент.
- Тихо, тихо, Илларион! Полковник нервничает, да и генералы нервничают. В
такую передрягу они попали из-за нас. Будь
это где-нибудь на периферии, километрах в трехстах от столицы, да с другими
детьми, все было бы по-другому.
- Знаю, - сказал Илларион, - забросали бы гараж гранатами, начали бы штурм.
- Послушай, Илларион, а если их отравить?
- Кого их?
- Сизова с Кавериным.
- Как ты себе это представляешь? - с интересом посмотрел на полковника
Мещерякова Забродов.
- Как, как... Подбросить им отравленной водки, детям они ее давать не
станут, а сами выпьют и вырубятся.
- Хорошая мысль, полковник, очень хорошая. Ты что, предлагаешь мне взять
пару бутылок водки и пойти в гараж с ними
выпить по стопарику за удачный исход дела?
- А что? Почему бы и нет? Во всяком случае, можно попытаться им занести.
- Ты еще предложи отравить водопровод. Если кому-нибудь из них станет
плохо, они тут же взорвут гараж, я их знаю, -
сказал Забродов. - И единственное, что пока удерживает этих двух придурков, так
это то, что мы еще не наделали глупостей и
ведем с ними честную игру. Поэтому и они с нами - по честному.
Но это, полковник, до поры до времени. Если ситуация чуть-чуть изменится,
если что-то качнется, то все пойдет прахом.
Одна искра - громыхнет взрыв, я уверен.
И еще я уверен, что они ходят с гранатами с выдернутой чекой.
- Сам бы на их месте поступил так?
- Сам бы я так не поступал, но на большее у них фантазии не хватает. А этот
способ - проверен и надежен. Кстати, когда рука
держит гранату, ты чувствуешь себя защищенным, хотя в любую минуту можешь
взлететь на воздух - психологический
парадокс.
Забродов поднялся, расстегнул на куртке все пуговицы.
- Пропустить! - крикнул полковник.
Забродов держал руки так, словно он шел сдаваться.
- Эй, капитан, стой на месте, иначе стреляю.
- Не надо стрелять, подпусти к гаражу, у меня ничего нет.
- Повернись! - послышался крик Каверина из узкой щели в приоткрытой
калитке. - Нечего нам с тобой разговаривать!
- Включите прожектор на меня! Осветите! - приказал Забродов, но негромко.
Тут же вспыхнул прожектор. Он несколько раз, как на подиуме, повернулся,
похлопал по карманам, показывая, что не
вооружен.
- Куртку сбрось, капитан! - нервно потребовал Виктор Каверин.
Забродов снял куртку, бросил на землю. Он остался в черной майке с
короткими рукавами, майка плотно облегала торс.
Витек и Андрей смогли убедиться, что у капитана Забродова оружия при себе нет.
- Ладно, подходи! - крикнул Каверин. - Сигареты у тебя хоть есть?
- В штанах, - Забродов достал пачку и держал ее в руке как пропуск.
Когда до двери оставалось четыре шага, Каверин крикнул:
- Брось сигареты под дверь!
Пачка сигарет, брошенная Забродовым, застряла в щели, такой она была узкой.
Дверь, чтобы ее нельзя было вышибить,
изнутри гаража подпирал брус. Сигареты тут же исчезли.
- Подходи, только спиной вперед.
Забродов подошел спиной к калитке, почувствовал плечами металл.
- Теперь можешь повернуться.
Илларион медленно повернулся. В гараже было темно, свет лампочек,
запитанных от слабых, уже подсаженных
аккумуляторов горел только в автобусе. Забродов рассмотрел лица детей, все они
сгрудились у заднего стекла, раздавили о него
носы, щеки, пытаясь что-нибудь услышать или увидеть. Он наконец-то сумел
рассмотреть внутренности гаража.
"Да, - подумал он, - точно, две бочки с бензином.
В горловину одной из них была заткнута тряпка, ее конец свисал почти до
самой земли, явственно пахло бензином. Один
щелчок зажигалки вблизи от тряпки, и все действительно может превратиться в
плавильную печь".
В темноте возник язычок пламени, вспыхнула сигарета. Прикурил Витек. Он
сидел на верстаке, одной рукой - локтем
придерживал автомат, в другой сжимал гранату. Ствол автомата целился точно в
Забродова. Щель была шириной в ладонь, не
пролезть.
Илларион привалился спиной к калитке и почувствовал, та укреплена, она не
поддалась даже на миллиметр.
- Что, дверь заблокировали?
- Как вы и учили, капитан, - сказал Андрей, которого Забродов не видел, он
стоял прямо за дверью.
- У тебя рана-то серьезная?
- Да нет, пустяк, царапина, даже гранату могу сжимать.
- Ты бы ее в другую руку переложил, мало ли чего.
На кой хрен вам самолет, ребята? Куда вы на нем полетите, в Крым загорать,
что ли?
- Наше дело, - тут же ответил Витек. - Мы же денег не просим, какого хрена
менты в нас стреляли?
- А зачем вы с ними связывались?
- Поздно сейчас говорить об этом, капитан. Не мы связывались, они первые на
нас поперли, а мы только ответили, как вы
нас учили.
- Плохо же вы учились. Я вас учил слабых не обижать.
Несмотря на ужас ситуации, Витек не выдержал, засмеялся:
- Да уж, помню, солдат ребенка не обидит и беременную женщину тоже, и
калеку-мента обижать грех.
- Вот видите, кое-что помните. Так зачем вам самолет? Вам же его никогда не
дадут.
- Дадут. Тут такие детишки, что их родители скинутся и не только
зафрахтуют, но и сам самолет купят вместе с экипажем.
- Не будет этого, мужики, не дадут вам до самолета добраться. Омоновцы на
вас осерчали. Поверьте, только из гаража
выберетесь, стрелять начнут. И поверьте, не промахнутся.
- Да, я уже видел, снайперы на крыше сидят. Если захочу, сам одного из них
сниму, только не хочется мне больше стрелять.
- А чего ж тебе хочется, Витя?
- Убраться отсюда поскорее.
- А потом?
- Потом? Подумать, может и раскаемся.
- Давай, открывай дверь, - Забродов несильно ударил ногой в дверь, - детей
жалко.
- Эй, капитан, не дури, не дергайся. Дверь мы тебе не откроем, детей не
отпустим. Пока самолет нам не дадут, с места не
двинемся. Нам спешить некуда, можем хоть неделю сидеть.
- А детей кормить чем будете?
- Найдем, не твоя забота. А захотим, и привезут.
- Не боишься, что тебе отравленной водки притащат?
- Нет, не боюсь. Я вначале того, кто принес, попробовать заставлю. А потом,
как ты учил, детям дадим лизнуть.
- Витек, непорядок получается, ты со мной на "ты", никакой субординации, я
ж тебя этому не учил.
Как ко мне обращаться надо?
- Товарищ капитан, - неохотно сказал Витек, спрыгивая с верстака и подходя
чуть ближе.
- Вот это другое дело, уже можно разговаривать.
Андрюха, если что случится, я тебя знаю, жить ты не сможешь.
- А вы мне, капитан, душу не травите, я и сам знаю свою судьбу. Дерьмовая
моя судьба.
- Но судьбу еще можно исправить.
- Вот мы и хотим исправить, - зло крикнул Каверин, - самолет, и никаких
гвоздей! И уходите отсюда, капитан, от греха
подальше уходите, не злите меня. Вы здесь, может быть, единственный, в кого мне
всадить пулю не хочется, кто мне ничего
плохого не сделал.
- А ты мне - сделал, Каверин. Из-за тебя всех спецназовцев ГРУ станут
называть мерзавцами и отморозками. Вот один
генерал из ФСБ уже приехал, нотации мне взялся читать, словно больше меня
понимает. А мне и ответить нечего, потому как
прав он. Не эфэсбэшники омоновцев постреляли, а мои ребята. Я же вас учил,
воспитывал...
- Да, капитан, правду говорите. Вы с нами из одного котелка жрали, из
одного стакана пили, и никогда, видит бог, нас не
обижали. Так что на вас лично мы обиду не держим.
- Мне уже предлагали принести для вас отравленной водки.
- Ну и что? - засмеялся в глубине гаража Андрей Сизов. - Мы бы выпили.
Может быть, так оно было бы спокойнее.
- Сдохли бы прямо с гранатами в руках, - добавил Забродов. - Ладно, мужики,
открывайте дверь, я должен убедиться, что с
детьми все в порядке.
- Посмотрите в щель, капитан, вон они - все в машине. Детей, как вы нас
учили, не обижали, в машине закрыли, они там и
сидят.
- Одному же стало плохо.
- Это у него от страха, - сказал Витек. - Мы его выпустили.
- Правильно сделали. Хорошо бы было, чтобы вы и остальных выпустили.
Незаметно Забродов взглянул на часы. Время ультиматума уже истекло, он
десять минут говорил сверх положенного, а двое
в гараже не замечали этого. Но Илларион понимал, они спохватятся, долго так
продолжаться не может. Он понимал и другое,
будь у него сейчас пистолет, он бы без труда смог застрелить их.
Но в гараж все равно не залез бы, да и гранаты в руках у обоих. Так что
подобный вариант отпадал напрочь.
Оставалось лишь одно - уговорить.
И тогда он сказал самое главное:
- Мужики, давайте по честному. Ведь вас могли убить двадцать раз в Чечне,
десять раз в Таджикистане и в других местах -
много-много раз. Так что умереть вы могли месяц назад или год назад. Но пока вы
живы, и то, что вы живы, считайте, везение.
- Нас расстреляют? - спросил Андрей Сизов с нервным смешком.
- Смертную казнь отменили, вы что, не знали?
- Нет, - честно признался Витек.
- Президент своим указом отменил, иначе в Совет Европы Россию бы не
приняли. Так что расстрелять вас не расстреляют,
дадут пожизненный срок. Или ГРУ постарается, чтобы вас упекли в "дурку", если
хотите, можете стать сумасшедшими, хоть
сейчас заявление пишите.
Андрей подошел к самой щели, уже не прячась от Забродова.
- Херню городишь, капитан, я под дурака косить не собираюсь. Сдаваться не
умею.
- Мужики, вам уже не жить. Так что сдавайтесь, а детей отпустите.
- Чему-чему, капитан, а сдаваться вы нас не учили, не умеем, - рассмеялся
Каверин.
- Всегда чему-нибудь приходится учиться, а если проиграл, то уж не плачь и
не сучи ножками, Андрей.
Как-никак, не в Брестской крепости сидите, в гараже не станете на стенах
писать "Умрем, но не сдаемся!", глупо получится,
пошло.
- А что делать? - уже дрогнувшим голосом спросил Андрей.
- Да заткнись ты! - крикнул на него Каверин. - Не понимаешь, он же зубы
заговаривает.
- Подожди, Витя.
- Они, наверное, уже гараж окружили.
- А что толку? Хоть десять раз его могут окружить, хоть бетонный колпак
пусть строят, нам-то все равно, граната в руке,
бензин здесь...
- И дети здесь, - зло пробурчал Забродов.
- Попадись нам под руку автобус с омоновцами, мы бы в заложники взяли их.
Но с детьми спокойнее, они-то драться не
лезут, да им все это и интересно, - уже нервно скрежеща зубами, смеялся Каверин.
Забродов стоял и смотрел в щель. Андрей, даже не посоветовавшись с Витьком,
ударом ноги вышиб брус.
- Заходите, капитан.
- Нет, мужики, лучше вы выходите, мне там делать нечего.
- Боитесь, что вас возьмем в заложники?
- Вот этого я не боюсь. Меня столько раз брали, Витек, что тебе и не
снилось. А потом не знали, что со мной делать. Давайте,
выходите. Бросайте автоматы и вошли.
Андрей Сизов подошел к бочке с бензином, на крышке которой лежала чека от
его гранаты, аккуратно заправил ее. Забродов,
если бы захотел, мог в любой момент войти в гараж. Но он не спешил это делать,
понял, ребята сломались и сейчас выйдут.
Он повернулся к ним спиной и негромко крикнул:
- Погасите прожектор! Мы идем вместе.
Затем толкнул ногой железную калитку, открывая ее настежь.
- Пошли, мужики!
Каверин и Сизов в бронежилетах, с автоматами в руках переступили порог
гаража. Забродов стоял, словно бы прикрывая их
собой.
- Бросайте оружие, - тихо сказал он.
Андрей бросил автомат. Тот звякнул о бетонную отмостку. Каверин медлил,
затем брезентовый ремень заскользил в его
руке, автомат бесшумно лег на землю, пальцы левой руки разжались.
- Пошли, - сказал Забродов, делая шаг вперед.
Но ни Забродов, ни Каверин с Сизовым даже не предполагали, что происходит
там, в темноте, где были генерал и
полковники.
- Стрелять на поражение, целиться в головы, - тихо по рации распорядился
полковник ОМОНа, уже согласовав свои
действия с начальством.
- Эй, осторожнее, - крикнул генерал Глебов, - там же Забродов!
- В первую очередь, там дети, - опуская рацию, прошептал полковник милиции.
Выстрелы слились в один. Андрей Сизов упал лицом вниз прямо на автомат
Каверина. Витек дернулся, почувствовав
опасность. Одна пуля вошла ему в лоб, вторая в горло, и он, вскинув пустую руку,
завалился на спину, гулко ударившись о
железные ворота.
Мещеряков успел только увидеть, как Илларион Забродов падает.
"Неужели и в него попали?" - мелькнула мысль, и он бросился вперед,
несмотря на крик полковника.
- Назад!
Всего лишь секунду царила тишина, а затем к лежащим побежали. Первым
добежал Мещеряков. Забродов лежал поверх
мертвых Каверина и Сизова. Мещеряков схватил его за плечо и хотел повернуть на
спину.
- Отвали! - зло сказал Забродов. - Подо мной граната!
Эти слова услышали все и попятились. Мещеряков замер на месте, все еще
продолжая сжимать плечо Забродову. Затем
отдернул руку, словно бы прикоснулся к раскаленному металлу, и сел, прикрыв
локтями живот.
- Ты что, не слышал? Подо мной граната, чеку дай! Быстро!
- Где? Что - заметался Мещеряков, лихорадочно пытаясь сообразить, где
сейчас можно добыть чеку.
- В гараже, на бочке.
И только сейчас Мещеряков вспомнил о существовании самого гаража, об
автобусе с детьми в нем. Все его мысли были
лишь о гранате, которая в любой момент может взорваться. Он влетел в гараж, дети
от заднего окна метнулись к боковым.
Мещеряков рукой остановил их, показывая, чтобы подождали. На крышке бочки и в
самом деле лежала чека с белым кольцом.
Бережно, двумя пальцами, как драгоценный перстень, полковник Мещеряков взял
чеку и вернулся, уже шагом. Его рука
подрагивала, когда он поднес ее к самому лицу Забродова.
- Куда? Как?
- Положи вот здесь, - глазами указал Забродов, - и все отойдите. Закрой
калитку в гараж.
Расставив руки в сторону. Мещеряков отходил. Отходили и вооруженные люди.
Забродов медленно перевернулся,
одновременно вытаскивая из-под себя одну руку, второй он продолжал сжимать
пальцы мертвого Каверина. Осторожно ввел
усики чеки в отверстие ручки гранаты и отогнул их. Тишина вокруг царила такая,
что было слышно как скрежетнула
проволочка о металл. Затем Илларион один за другим отогнул пальцы мертвого и
взял гранату в свою ладонь.
- Все, порядок.
Он положил гранату на землю и устало зашагал к полковнику-армянину, который
стоял возле угла двухэтажного здания.
Наконец, остановившись, он вытащил носовой платок из кармана камуфляжных брюк и
вытер лицо, мокрое от пота.
- Зачем было стрелять? - устало спросил он.
Полковник ничего не ответил, лишь отвел взгляд.
А затем тихо сказал:
- У него же была граната.
- Вот именно поэтому стрелять и не стоило.
И, не выдержав пристального взгляда инструктора ГРУ, полковник побежал к
гаражу, из которого уже выводили детей. На
время все забыли о Забродове. Он открыл дверцу машины, в которой сидел майор
ГАИ.
- Майор, завезете домой? Я понимаю, ваша машина не такси, но у меня с собой
ни денег, ни документов.
- Завезу, - майор сам сел за руль.
Тут к машине подбежал Мещеряков, он держал куртку Забродова.
- Илларион, куртку забыл.
- Точно, давай ее сюда, - Забродов тряхнул куртку, сбивая с нее пыль, и
бросил ее себе на колени.
Мещеряков хотел было тоже сесть в машину, но ас-инструктор зло рванул на
себя дверцу, захлопывая ее перед самым носом
своего друга.
- Поехали!
- Илларион, я не виноват! Я не отдавал приказа стрелять, я даже не знал о
нем. Эфэсбэшники долбаные...
- Верю, - поднимая стекло, не глядя на Мещерякова, ответил Забродов.
- Закуривай, - предложил майор ГАИ, немолодой мужчина, - я же видел, ты им
свои сигареты отдал.
- Что-то не хочется, в горле першит.
- Куда едем? - спросил гаишник, включая мигалку.
За стеклами проплывали люди, стоящие в оцеплении, машина "Скорой помощи",
два грузовика, крытые брезентом, два
пожарных автомобиля.
- К Белорусскому вокзалу.
- Там и живете?
- Да нет, немного подальше, но хотелось бы пройтись пешком, голову
проветрить. Устал я сегодня.
- Все устали, - вздохнул майор, - всем хватило.
Все ждали, что после этого случая Забродов или психанет, или же откажется
готовить следующую группу. Но тот вел себя
абсолютно спокойно, словно бы ничего и не произошло, словно не было сумасшедшей
ночи, гранаты с выдернутой чекой в руке
мертвого спецназовца, словно бы не было перепуганных детей, их взбесившихся от
страха родителей.
Такой исход, который случился, устраивал многих: террористы мертвы, дети
живы. Скандал почти сразу удалось замять.
Если бы террористы остались живы, возможно, поднялся бы большой шум, суд,
публикации в прессе. Но так как были
задействованы довольно влиятельные ведомства, скандал и удалось замять.
Забродов продолжал служить, а когда разговор заходил о двух его бывших
воспитанниках, всегда обрывал:
- Вам поговорить больше не о чем? Если хотите что-то узнать, поговорите с
Мещеряковым.
Миновал ровно месяц. Пошли слухи, что Забродова представляют к награде и
собираются присвоить внеочередное звание -
четыре маленькие звезды капитана поменять на одну майорскую. Но случилось
неожиданное: Забродов подал рапорт об уходе в
отставку. Он сделал это тихо, без шума, никто даже не успел опомниться. Вначале
он подал заявление на очередной отпуск, а
следом, получив на нем визу, положил на стол рапорт об уходе в отставку.
Забродов покинул ГРУ, не дождавшись майорской звезды, и многие его
сослуживцы даже крутили пальцы у виска.
- Ушел бы на месяц позже. Какая разница? И пенсию больше получил бы, и
майор все-таки - это не капитан, как-никак
высший офицер.
Но у Забродова имелись свои резоны, которыми он ни с кем не хотел делиться,
даже с Мещеряковым, которого начальство
подослало уговорить инструктора остаться. Но найти Иллариона тому не удалось,
как он ни пытался.
Соседи не знали, где Забродов, квартира закрыта. Лишь через неделю он
встретился с пожилой женщиной, которая пришла
убирать квартиру. Та ему сказала, что хозяин куда-то уехал, вроде бы купил дом в
деревне. Но где, она не знала, и когда
вернется, тот ей тоже не сообщил.
"Но не станет же Илларион кур и свиней разводить?
Дом в деревне... - недоумевал Мещеряков. Затем задумался: а может, и у него
крыша поехала, а может, станет пчел
разводить, как Шерлок Холмс, пасеку построит? С него станется. Он человек
крайностей, ничего не умеет делать наполовину".
И тут, когда Мещеряков уже хотел развернуться и уйти из квартиры, зазвонил
телефон. Пожилая женщина извинилась, и,
держа в руке мокрую швабру, пошла брать трубку. Она говорила совсем недолго,
затем выглянула из гостиной:
- Извините, это вы Андрей?
- Да, я, - изумился Мещеряков.
- Вас хозяин просит.
И вновь Андрею Мещерякову пришлось изумиться, как тот догадался, что именно
в этот момент он окажется на пороге его
квартиры. Но если бы это был первый сюрприз от Забродова, а такое случалось
часто...
- Андрей, я вернусь через три недели. Все в порядке. Ты даже не можешь
представить себе, как хорошо быть свободным
человеком!
- Ты сошел с ума, Илларион! У тебя крыша поехала!
- Может быть, но свободным приятнее жить. Кстати, мой рапорт подписали?
- Тебя ждут.
- Зачем ждать? Я в нем все изложил.
- Ты ни хрена там не изложил: почему? зачем? Ты что, всю свою прежнюю жизнь
перечеркнуть хочешь?
- Ты не понял? Я ее уже перечеркнул. Она, действительно, уже осталась в
прошлом времени.
- Какой дом в деревне? Ты из Москвы решил уехать, что ли?
- Нет, настолько у меня крыша еще не поехала.
Просто подыскал себе жилье, чтобы в квартире сделать основательный ремонт.
До этого руки не доходили, теперь у меня
время появится, да и место, где смогу отсидеться, появилось. Так что успокой
всех, скажи, Забродов жив, здоров, чего и
остальным желает, - в трубке раздались короткие гудки.
- Придурок! - в сердцах сказал Мещеряков, но тут же устыдился, потому что
вспомнил тот липкий страх, который обуял его,
когда он услышал; "отвали, подо мной граната!".
Евгений Петрович Кублицкий пребывал в прекрасном настроении, несмотря на
свои шестьдесят пять лет.
Сегодня он умудрился получить деньги сразу в двух местах: дали пенсию, а в
троллейбусном парке выдали зарплату, на
которую в общем-то никто сегодня не рассчитывал, потому как все уже привыкли,
что ее выдают с опозданиями. Евгений
Петрович, отстояв очередь, получил свои кровно заработанные, от чего настроение
мгновенно улучшилось. Правда, он мог бы и
не стоять в очереди, отложить приятную процедуру на завтра, жить ему было на
что, ведь во время обеденного перерыва он
сбегал за пенсией, так что деньги у него имелись.
Тут же, как всегда случается, когда в руках у человека появляются деньги,
подвернулись и знакомые, два таких же
работающих пенсионера, как и он. Раньше все они работали водителями
троллейбусов, но сейчас коренные москвичи
троллейбусов практически не водили, для этой работы вполне хватало приезжих,
молодых мужчин, готовых крутить баранку за
половинную плату: украинцев, белорусов, молдаван. Контингент работников в
троллейбусном депо за последние несколько лет
разительно поменялся. Возле кассы, хоть все и говорили по-русски, но слышались
разнообразные акценты, проскакивали
украинские, молдавские, белорусские и казахские слова.
Те двое, которые тормознули Евгения Петровича, были людьми местными,
коренными москвичами, которые родились в
столице и прожили в ней всю жизнь. Но этим в разговоре с водителями-новичками не
кичились, хотя на приезжих и
поглядывали с нескрываемым презрением. За баранку старых водителей уже не
пускали, и поэтому они занимались ремонтом
троллейбусов.
- Женя, здорово! Как ты? - спросил абсолютно лысый низкорослый мужчина,
смахивающий на актера Леонова, за что в свое
время получил кличку Винни-Пух.
- Да ничего, - ответил Евгений Петрович Кублицкий, пряча деньги во
внутренний карман куртки.
- Может, пойдем, как в старые добрые времена, по пузырю раздавим?
Евгений Петрович колебался, хотя исход знал наперед - согласится:
- Вечно ты, Винни-Пух, втравишь меня в какую-нибудь историю!
- Женька, что ты как не свой, словно молдаванин дурной? Это они радиатор с
гармошкой путают.
- Потише...
- А что такое, - Винни-Пух осмотрел разнонапиональную очередь, - черных
боишься?
Замечание Кублицкому показалось немного оскорбительным, но в общем
справедливым. Молдаване, работавшие в
троллейбусном депо, отличались беспросветной несообразительностью и невероятной
жадностью. В очереди молдаване, как
правило, неизменно оказывались первыми, к тому же приходили не все вместе, а по
одному.
Стоило кому-нибудь оказаться у кассы, как тут же начинали подваливать
земляки и пристраиваться не в хвост очереди, а в
голову, поближе к окошечку. Что-либо говорить этим пришлым людям не имело
смысла, они, как правило, прикидывались
глухими или начинали огрызаться, коверкая прекрасный русский мат.
Украинцы, как ни старались, как ни хитрили, не могли прийти раньше
молдаван. Белорусы же всегда толпились с русскими
вперемешку, интегрировались.
- Ну, так как ты, Женька?
- А кто еще будет? - спросил Кублицкий, покусывая верхнюю губу и вытряхивая
из пачки сигарету.
Толстые пальцы Винни-Пуха потянулись к чужой пачке:
- Давай, одну испорчу.
- Ты же не куришь, черт тебя побери.
- Курить не курю, а твою испорчу. Женя, с преогромным удовольствием,
выпотрошу одну и табак нюхать буду.
- Не дам, - сказал Кублицкий.
- Тогда деньги давай.
- Сам пойдешь?
- Нет. Сейчас Семена пошлем, он быстро пару пузырей водки поднесет.
- Договорились. Но скажи, чтоб больше двух не брал, здоровье уже не то. Это
в былые времена мы с тобой могли сидеть по
двое-трое суток, теперь уже все.
Да и Герольда надо на прогулку вывести...
- Ну и имя же у твоего пса, как у какой-то газеты - "Герольд трибюн", -
проговорил Винни-Пух, коверкая название
уважаемой во всем мире газеты.
- Другое дать не мог, так уж по родословной выходило.
- Вот уж эти собаки.., и те родовитые! Не то что простой рабочий человек.
Пошли, пошли, - Винни-Пух схватил под локоть
приятеля, высокого и нескладного Кублицкого, потащил от касс к мастерским.
Там у них имелось свое укромное место, о котором начальство знало, но нос
туда никогда не совало. А место располагалось
в дальнем углу раздевалки, перегороженной многочисленными секциями железных
шкафов с оттрафареченными на дверках
номерами.
Сема оказался на ногу скор, хотя и прихрамывал.
А хромота с Семой случилась из-за того, что он уронил на ногу рессору и
отбил ноготь на большом пальце правой ноги.
- Ну ты в быстр! - сказал Кублицкий, приняв бутылки.
- А вы, я смотрю, даже не расстарались, даже газетку не постелили.
- Это, Сема, дело плевое, - сказал Винни-Пух, вытаскивая из внутреннего
кармана свежий номер "Правды", своих
политических пристрастий он никогда не скрывал, и, поплевав на ладонь, разгладил
его на крышке табуретки, - вот и все.
- А закусь? - спросил Кублицкий.
- Закусь сейчас будет, - из кармана Семы появился кусок колбасы, уже мелко
порезанной, а из кармана Винни-Пуха, словно
из волшебной шкатулки, возникли зеленый огурец и яблоко.
- За тобой хлеб, - улыбаясь в предчувствии выпивки, произнес Винни-Пух.
Сема открыл свой шкаф, и полбуханки хлеба стали посреди табурета.
Хлеб был не совсем свежий, но и не заплесневевший, съедобный.
- Соляночки бы какой-нибудь, - мечтательно произнес Кублипкий.
- Не в ресторане. Хотя и солянка есть, - Винни-Пух улыбнулся, - сейчас у
Тодора возьму.
Он тут же поддельным ключом открыл железный ящик, в котором висела одежда,
и из картонного ящика вытащил
литровую банку домашнего салата, закрытую полиэтиленовой крышкой.
- Молдавский, с перчиком.
- Он же заметит.
- Разрешил мне брать, когда захочу.
- А вилки? - сказал Кублицкий.
- Вилок нет, есть лишь ложка, - на стол легла грязная ложка - одна на всех.
- Ладно, в рот ее совать не будем, - заметил Кублицкий, - на хлеб салат
набросаем, как раствор на кирпич.
Забулькала водка. Две бутылки прокатили за сорок минут.
- Ну что, добавим. Женя? - с надеждой спросил Винни-Пух.
- Нет, ребята, не могу. Герольда надо выгуливать, а то квартиру обгадит.
- Придумал ты себе занятие...
- Я бы, может, и не заводил пса, да после того, как дочка съехала, ну,
совсем делать нечего стало, хоть сиди да вой в квартире.
- А теперь что, - заулыбался Винни-Пух, - вдвоем скулите?
- Нет уж, не скулим. Вдвоем весело, он мне и тапки приносит.
- Хорошо тебе. А мне жена вместо того чтоб тапки подать после тяжелой
работы, вечно какую-нибудь гадость говорит.
- Гони ты ее, Винни-Пух, в шею! Баба она у тебя вздорная.
- Куда уж гнать, ведь лучшей уже не найдешь.
Правда, Женя? Возраст есть возраст, лет тридцать назад надо было гнать, а
теперь куда... Не собаку же вместо нее заводить?
Собака борщ не сварит, блинов не напечет.
- Ив постель не ляжет.
- Про это я уж и не говорю.
- Зато спокойнее, - философски заметил Кублицкий, натягивая на плечи
куртку. - Ты тут, Сема, прибери, тебе еще работать
да работать, а я, пожалуй, пойду.
- Ну и иди, - со злостью сказал Винни-Пух, - а мы с Семой еще одну бутылку
катанем, время у нас есть. Сема, в магазин
подскочи.
Сема, прихрамывая, двинулся к проходной, нагоняя Кублицкого, обходя его,
даже не глянул, не попрощался.
Евгений Петрович еще не успел подняться на третий этаж, где располагалась
его квартира, как услышал густой бас, которым
лаял его пес, приветствуя хозяина.
"Ну вот, скулишь. Сейчас примешься прыгать на меня, с ног сбивать".
Ключ повернулся в замке, уставший хозяин ввалился в квартиру. Пес тотчас
бросился к нему и даже дважды лизнул в губы.
- Целуешься... Хитрый ты. Герольд. Ладно, сейчас пойдем гулять, только
переобуюсь.
Гуляли они постоянно в одном и том же месте. Шли по Сержантской улице,
пересекали Ярославское шоссе, направляясь к
Бабушкинскому кладбищу. Там всегда было малолюдно, гуляли здесь лишь собачники,
все друг с другом были знакомы.
Герольд среди собачьей братии выделялся статью и размерами. Было еще два
дога, сравнимых с ним, да один зимой угодил
под автобус на Ярославском шоссе, а другой заболел, нажравшись какой-то дряни, и
его пришлось усыпить. Хозяева больше
заводить псов не стали, и Герольд теперь был самым большим и сильным. А самое
главное, в чем Кублицкий был убежден на
сто процентов, его пес являлся самым умным.
- Ну, ну, пойдем, пойдем, - и натянув теплые резиновые сапоги, поигрывая
поводком, Кублицкий открыл дверь.
Герольд выскочил на площадку и уселся ждать хозяина. Так было заведено -
без хозяина ни шагу, если только Евгений
Петрович не даст "добро" на самостоятельный спуск. Намордник он на своего
Герольда не надевал, детей тот не трогал, на
соседей не бросался, незнакомые же люди его сторонились сами. Маршрут был
разработан так, чтобы как можно меньше
встречать людей, хотя в общем-то Евгений Петрович никого не боялся. Да и кого
станешь опасаться, если рядом у правой ноги
сопит и рычит огромный пес, готовый по первому же слову хозяина броситься на
обидчика, сбить его с ног, прижать к земле и
дожидаться команды.
Осенью прошлого года с Евгением Петровичем Кублицким случилась
пренеприятная история. Он, как всегда, гулял со
своим Герольдом возле кладбища, а затем, то ли осень на него подействовала, то
ли еще что, но ему захотелось заглянуть на
кладбище. Кублицкий не смог ответить себе на вопрос, что его туда повело.
Шел по узенькой аллее, под ногами шуршала листва, справа и слева проплывали
памятники, кресты, ограды. Кладбище
было, как казалось хозяину пса, безлюдным, Герольда он лишь слышал. На глаза
наворачивались слезы, было жаль прожитой
жизни, вспомнилась жена, безвременно ушедшая в мир иной.
Он с интересом, неожиданным для самого себя, ведь и газет-то почти не
читал, вчитывался в надписи на надгробиях,
просматривал таблички на памятниках, тут же в уме прикидывая, сколько лет прожил
человек. Одни прожили на этой земле
меньше его, другие немного больше. Он, повинуясь настроению, с аллеи свернул в
узкий проход, почти по колено засыпанный
липовой и кленовой листвой. Осенняя листва, багряная и золотая, пахла арбузной
коркой.
"Вот так вот, купишь арбуз, разрежешь его и сразу же в нос ударяет запах
свежести".
Почему недавно опавшая листва пахнет свежеразрезанным арбузом, Евгений
Петрович Кублицкий не знал.
Он увидел впереди трех парней, дюжих, в кожаных куртках, с бутылками в
руках. Он хотел свернуть в сторону, но не было
куда, слишком плотно одна к другой стояли ограды, перебираться через них ему не
хотелось, а свернуть назад не позволяла
гордость, подумают еще, что он их испугался.
Кублицкий двигался неторопливо. Парни стояли, смотрели на него, попыхивали
сигаретами. Время от времени голубоватый
дымок несло ему прямо в лицо.
- Ты что тут делаешь, - сказал один из парней, - а ну, пошел вон с
кладбища, корч старый! Хочешь, чтобы мы тебя тут
похоронили?
Единственное, что было в руках у Евгения Петровича, так это плетеный
кожаный поводок. Он тут же спрятал его за спину.
- Ходят здесь, козлы старые, воздух портят!
- Тебе, дед, уже давно не ходить, а лежать здесь надо.
- Чего молчишь? Молчат только трупы.
Парень прижал Кублицкого к ограде с бронзовыми шишками, и Евгений Петрович
позвоночником почувствовал железные
прутья, острые, как пики, наконечники. Парень прижал его даже без помощи рук,
навалившись животом, и лишь только после
того, как глаза Евгения Петровича беспомощно забегали, рука с дешевым перстнем
полезла ему во внутренний карман и
извлекла портмоне - старое, потрепанное, давным-давно подаренное женой на
пятидесятилетие.
- Сейчас, ребята, еще выпьем, у деда, оказывается, деньжата водятся.
- Ребята, не надо, отдайте бумажник, отдайте, это подарок.
- Ну что? Отдадим?
- Можно... Деньги покойникам ни к чему, а любимые вещи в гроб им иногда
кладут.
Деньги из бумажника вытряхнули, а само портмоне швырнули в кучу листьев.
Кублицкий хотел нагнуться, чтобы поднять,
но его в этот момент толкнули, и он, неловко раскинув руки, нырнул головой в
кучу пахнущих свежим арбузом листьев. А
затем, встав на четвереньки, держа в левой руке бумажник, а в правой плетеный
кожаный поводок, громко крикнул:
- Герольд! Герольд, ко мне!
Огромный пес возник в считанные секунды. Он перепрыгивал через ограды так,
словно бы их и не было.
Тот парень, который прижимал Кублицкого к железным прутьям, первым увидел
пса. В руке блеснул нож.
Это его и сгубило. Герольд слету вцепился в руку, сбив парня с ног,
хрустнули кости, истошный вопль разнесся над тихим
кладбищем. Один из хулиганов хотел броситься на пса, но, сделав два шага,
остановился, завидев кровь и кости, торчащие из
запястья приятеля.
- Бля! Бля! Да он же бешеный!
Убежать парни не успели. Герольд повалил их всех на землю и бегал по их
спинам, зло рыча, даже не давая подняться, хотя
в общем-то подняться на ноги никто из троих даже не пытался, понимая, что
подобное действие разозлит огромную овчарку и
та может вцепиться уже не в руку, а в шею или в лицо. Пена свисала из пасти
Герольда, он скалил огромные клыки, такие
большие, как мизинец ребенка. Его глаза зло горели, как-никак обидели хозяина, а
за хозяина пес готов был перегрызть горло
любому.
- Ну, что, сволочи, - радостно сказал Кублицкий, даже вид чужой крови не
вывел его из себя, - деньги хотели у старого
человека забрать, пенсию из кармана вытянули?
- Мы отдадим! Отдадим! Батя, забери свои деньги, мы тебе еще дадим бабок,
только убери зверя!
- Уберу! Сейчас, разогнался! Герольд, сторожить! - насвистывая, Евгений
Петрович развернулся, подобрал деньги,
аккуратно уложил их в бумажник и не спеша направился по аллейке к Ярославскому
шоссе, знал, с псом ничего не случится",
самое страшное, исполосует одному из негодяев лицо, если попробуют убежать.
Ему повезло, наряд милиции он заприметил тотчас, лишь только вышел на
тротуар. А уже через пять минут трое молодых
головорезов выходили из ворот кладбища в сопровождении милиции и зло рычащей
овчарки.
- Молодец, Герольд, молодец! - потрепав за уши пса, приговаривал Евгений
Петрович.
- Мы до тебя еще доберемся, хрыч старый! - обернувшись, бросил один из
парней.
И в это время резиновая палка ударила его по спине, заставив встать на
четвереньки, а пес зарычал так, что испугался даже
милиционер.
- Батя, возьми своего пса на поводок, а то он еще и меня загрызет. За это,
кстати, и тебя оштрафовать можно.
- Нет, не бойтесь, он не кусается. На хороших людей он не бросится и с
детьми дружит, - принялся расхваливать своего
подопечного Евгений Петрович. - Если что, вот мой телефон, звоните. А по улице
мы с ним в наморднике ходим, - соврал
Кублицкий.
- Спасибо, - ответил сержант, - мы сейчас двоих в участок доставим, одного
в больницу, разберемся.
А вас, папаша, мы теперь знаем и пса вашего знаем.
В этот вечер Герольду был устроен праздничный ужин. Он получил два огромных
куска кровяной колбасы и, сытно
поужинав, устроился у ног хозяина смотреть телевизор.
Так что ни хулиганов, ни пьяниц Кублицкий не боялся, когда у ног бежал его
Герольд.
Снег еще не сошел, но асфальт уже был голый. Стало почти совсем темно, лишь
светлело небо с низкими облаками. Проходя
возле кладбищенской церкви, Кублицкий взял Герольда на поводок и приложил палец
к губам.
- Тише! Смотри, не лай! - Кублицкий заслушался пением, доносившимся из
раскрытых дверей храма.
Если бы он был без собаки, то, возможно, зашел бы.
Алкоголь все-таки сделал свое дело, размягчил душу и сердце Евгения
Петровича. Прогулка с собакой есть прогулка. Это
ритуал, в котором важна каждая мелочь.
Нужно дать псу выбегаться, наиграться вволю, чтобы он хорошо спал и ночью
не беспокоил хозяина.
Уже осталась сзади церковь. Кублицкий пересек Ярославское шоссе по
переходу, как положено, памятуя о гибели дога,
случившейся в прошлом году. На поле снега стало больше, лишь узкая тропинка
чернела, протоптанная рядом с
кладбищенской оградой. Герольд уже предчувствовал скорое начало игры, бегал
вокруг хозяина, приседая на передние лапы и
размахивая пушистым хвостом.
- Ну, ищи, - разрешил ему Кублицкий, - ищи свою палку.
Он бы и сам ее прекрасно нашел, всегда оставлял в одном и том же месте, до
самого конца втыкая ее в рыхлый снег возле
обломанного кирпичного столба ограды.
Пес огромными скачками бросился вперед и вскоре исчез за сугробами. Через
минуту он появился, держа в зубах
погрызенную, облепленную снегом палку.
- Иди сюда, иди! - Евгений Петрович похлопал себя по бедру.
Пес подбежал и положил палку у ног, сам сел, преданно посмотрев хозяину в
глаза. Ритуал не менялся день ото дня.
Евгений Петрович как можно дальше старался забросить палку, а Герольд старался
как можно быстрее добраться до нее,
принести и бросить к ногам хозяина. Он уже весь был мокрый от снега, кусочки
льда поблескивали на шерсти, разыгрался.
- Ну, давай же, давай! - Евгений Петрович ускорил шаг, широко размахнулся,
и палка полетела, сорвавшись с неверной
руки, полетела по иной траектории, чем рассчитывал хозяин. - Ну, ищи! - крикнул
Кублицкий.
Герольд дважды тявкнул и, проваливаясь в снег, полез в сугробы. Кублицкий
продолжал двигаться по тропинке, даже не
обращая внимания на лужи, скованные тонким хрустящим льдом, ступая на них,
прислушиваясь к легкому хрусту.
- Герольд! Герольд! - позвал он своего друга, остановился и осмотрелся. Пса
нигде не было видно. - Герольд, ко мне!
В ответ Евгений Петрович услышал странный звук, смесь рычания с лаем.
- Неужели что-то случилось? - подумал он и по сугробам направился в ту
сторону, откуда слышались угрожающие звуки.
По сугробам пробираться было не так-то просто.
Наст проваливался, ноги уходили в снег выше колена, в голенища набивался
снег.
"Будь ты неладен! - подумал о своем псе Евгений Петрович. - Из-за тебя
придется сапоги сушить".
Пес стоял в небольшой ложбинке, зло рыл лапами снег, который все время
осыпался.
- Ну, что ты там нашел? - благодушно спросил Евгений Петрович.
Герольд лишь на секунду поднял лохматую голову, посмотрел на хозяина и
жалобно тявкнул. А затем принялся рыть с
удвоенной силой. И только сейчас Евгений Петрович разглядел, что из снега торчит
нога в ботинке с рифленой подошвой.
- Герольд, ко мне! - испуганно и зло прокричал Евгений Петрович.
А пес не унимался, продолжая разгребать снег и ветки, которыми был забросан
труп. Уже открылась вторая нога и бедро,
только тогда Кублицкий догадался схватить пса за ошейник и оттащить. Пес же
рвался к страшной яме, в которой лежал труп.
В том, что это труп, а не пьяный, сомнений не было, голень была обледеневшая и
разбухшая.
- Герольд! Герольд, уходим! - пристегнув поводок, потащил пса Кублицкий. -
Уходим отсюда!
Пес не слушался, он тянул хозяина к яме.
- Идем, идем же!
Дорога назад показалась очень длинной - с каждым шагом Ярославское шоссе с
мчащимися автомобилями не
приближалось, а, наоборот, отдалялось. Изнурительная ходьба напомнила Евгению
Петровичу бег на месте: бежишь, бежишь,
высоко поднимаешь колени, а толку никакого, одна усталость. Ему хотелось
кричать, звать на помощь. Но кого позовешь в
столь позднее время и в чем, собственно, должна состоять помощь?
На шоссе появилась машина ГАИ. Евгений Петрович отчаянно замахал руками.
Автомобиль, проехав метров десять,
затормозил, затем сдал назад, замигав синим маячком.
- Что случилось? - опустив боковое стекло, поинтересовался лейтенант.
- Там труп.
- Вы уверены?
- На кладбище труп.
- На кладбище, папаша, трупов хоть отбавляй, - заулыбался лейтенант.
- Да нет, вы меня не поняли, лейтенант, собака разрыла, в снегу лежит...
Лейтенант понял, дело серьезное. В его руках появилась рация.
- Мы, понимаете ли, по другой части специализируемся, - объяснил он
Кублицкому. - Вот если бы на дороге лежал труп или
у вас машину угнали, то тут ваше обращение по адресу. А трупы на кладбище - это
не наш профиль.
- Так что делать? - заглядывая в глаза лейтенанту и сержанту, сидевшему за
рулем, спросил Евгений Петрович.
Пес, прижавшись к ноге, рычал.
- А собака ваша? - осведомился лейтенант.
- Моя, моя. Он-то и нашел.
- Сейчас доложим, приедут другие, разберутся. А вы подождите.
- Подождать можно, но что бы приехали...
И лейтенант принялся вызывать по рации седьмого, затем девятого, а затем
десятого. И наконец со стороны центра города
появился милицейский "уазик", в котором находились лейтенант и два сержанта.
- Ну, чего у вас тут?
- Гуляли мы с псом...
- Да вот, мужчина говорит, что его пес труп откопал.
- Где?
- Возле кладбища, в кустах, в яме.
- Черт бы подрал! - лейтенант понял, что на машине туда не подъедешь,
придется тащиться по снегу, а старик мог чегонибудь
да напутать.
Запах же, шедший от Кублицкого, свидетельствовал о том, что тот принял на
грудь не меньше стакана водки.
- Покажете. Только пса при себе держите. А может, почудилось? Такое
бывает.., крокодильчики, чертики по плечам
прыгают.
- Да бросьте вы, - усмехнулся Евгений Петрович, - я ногу видел.
- Одну? Две?
- Две ноги.
- Ну, значит, точно человек. Было бы четыре, значит, лошадь.
- Я поехал, - осклабился гаишник.
Милиционеры двинулась следом за Евгением Петровичем. А тот на ходу пояснял:
- Мы тут с Герольдом каждый день гуляем, я живу на Сержантской улице, на
той, что за церковью. Каждый день,
представляете, утром, правда, во дворе, а вечером и по выходным сюда ходим. Я же
еще работаю, хоть и на пенсии...
- Понятно, понятно, - поддакивали сотрудники правоохранительных органов,
двигаясь вслед за Евгением Петровичем,
которого буквально тащил за собой огромный пес.
Наконец они добрались до ямы. Лейтенант посветил фонариком.
- Точно труп, - сказал он, обращаясь к своим подчиненным, - вызывайте
бригаду, пусть разбираются, что к чему. А вам
спасибо. Кстати, документы у вас с собой есть?
- Конечно есть. Пенсионное удостоверение пойдет?
Вот и пропуск в депо есть, - трясущимися руками Евгений Петрович Кублицкий
подал документы.
- Я возьму.
- и - Пожалуйста.
Лейтенант посветил фонариком, рассматривая печати и фотографию еще не
старого мужчины, мало напоминавшего
сегодняшнего Евгения Петровича.
- Ну, что, Евгений Петрович, вы можете идти, - тут же на месте был
составлен протокол. - Пока никому ничего не говорите.
Евгений Петрович Кублицкий нехотя двинулся в направлении своего дома.
Первый испуг уже прошел, теперь его одолевало
любопытство, что да как, что за мужчина лежит в яме, засыпанный ветками и
снегом, как давно он лежит, сам замерз, или его
убили, сколько времени он уже лежит в снегу? На эти вопросы у Евгения Петровича
ответов не было. Ему даже стало обидно,
что он и его Герольд вдруг стали никому не нужны. А ведь он-то бегал, старался,
машину остановил...
Вернувшись с прогулки, Евгений Петрович загнал пса в ванную и неожиданно
для того дважды шампунем тщательно
вымыл его всего, а не только лапы, как делал это каждый день после прогулок.
Когда мокрый пес улегся на коврик возле батарея, Евгений Петрович принялся
звонить знакомым и рассказывать о том, что
с ним и с Герольдом случилось.
Но рассказ получался каким-то куцым и не очень убедительным. Единственное,
что запомнил Евгений Петрович четко, так
это надпись на подошве рифленого ботинка. Надпись была латинскими буквами:
"Трейлер". Это он повторял несколько раз за
один рассказ.
Когда же он позвонил дочери, жившей на другом конце Москвы, та зло сказала:
- Папа, ну, ты и додумался, на ночь такие истории рассказывать! Я же теперь
не усну.
- А я усну?
- Ты не маленький.
На этом разговор с дочерью закончился. Чувство обиды лишь усилилось, он так
и не стал героем дня.
Все, кто узнал о происшествии, отреагировали вяло, никто не вызвался
приехать, посудачить, выпить. Так что стресс
Евгению Петровичу пришлось снимать в одиночестве. Пить он устроился в комнате,
лишь Герольд составил компанию
хозяину.
Евгений Петрович обмакнул палец в стакан с водкой и дал псу облизать. Пес
поморщился, фыркнул, но приказ хозяина
выполнил.
- Пей Герольд, за упокой души. Уж не знаю, кто был этот человек, хороший
или плохой, бандит или бизнесмен, а может, и
работяга, как твой хозяин, но пусть бог примет его душу.
На следующий день Евгений Петрович вернулся с работы раньше обычного. Он
даже не остался выпить с друзьями по
работе, хотя те принесли водку. Ведь получка на то и получка, кто же пьет один
день? Пьют пока не кончатся деньги,
спрятанные от жен.
Он взял пса, надел резиновые сапоги, которые за сутки высохли, и с
Герольдом направился по обычному маршруту.
Единственное, что говорило о том, что вчера или сегодня здесь были люди, так это
множество следов и раскопанная яма,
причем, раскопанная основательно.
Евгений Петрович встретил еще одного собачника, в общем-то мужчину мрачного
и нелюдимого, с которым он почти
никогда не общался, лишь коротко здоровался. Это был хозяин добермана. Герольд с
доберманом не дружил. Хозяева не
понимали, почему между собаками такая вражда, но и сами неосознанно поддерживали
выбор своих собак, копируя их
поведение. Если бы псов не брали на поводки, то наверняка они начали бы драку.
Так уже раз случилось, при первой встрече,
тогда Герольд довольно-таки сильно потрепал добермана, прогнав его с
полкилометра по полю. Он мог бы догнать его и
раньше, но, наверное, как рассудил Евгений Петрович, сделал это специально, мол,
издалека не услышал команду вернуться и
увлекся погоней.
Евгений Петрович подошел к мужчине в темно-синей куртке-аляске с капюшоном,
отороченным искусственным мехом, и
произнес:
- Добрый вечер.
- Добрый вечер, - ответил мужчина, вращая сигарету в пальцах.
Доберман стоял рядом, не рискуя далеко отходить от хозяина.
- Вы знаете, что здесь произошло вчера?
- Мы вчера не здесь гуляли, - сказал хозяин добермана.
- А вот мы в Герольдом гуляли здесь и нашли.., он нашел труп.
- Труп? - мужчина оглянулся, словно бы труп должен был лежать у него за
спиной прямо на тропинке. - Ну и что дальше?
- Ничего. Милицию отыскал. Вот там в снегу лежал, видите, раскопано и
натоптано?
- Да, видел. Еще подумал, что здесь такое случилось, драка или пьянка
какая?
- Да нет, это милиция копала. Мы их и вызвали, привели, - сказал о себе и о
своем псе Евгений Петрович, причем таким
тоном, словно бы его Герольд был настолько умен, что мог при необходимости
вызвать милицию по телефону, набрав номер
лапой. - Представляете, палка у меня с руки сорвалась и в сугроб улетела. Я
говорю, ищи. Герольд бросился и нашел-таки, но не
палку.
- А что за труп? - оживился хозяин добермана.
- Да кто его знает, мужчина, судя по всему. Я не стал дожидаться, пока его
разроют, видел лишь ноги.
Ботинки у него еще такие добротные, с рифленой подошвой... "Трейлер"
написано...
Владелец добермана усмехнулся:
- Если бы было написано "Эко" или "Саламандра" то тогда, возможно, ботинки
можно было бы отнести к разряду
добротных. А так Турция какая-нибудь...
Пьяный, наверное, замерз, - затягиваясь уже гаснущей сигаретой, со знанием
стадионного торговца сказал он.
- Да, вроде бы, сверху труп ветками забросан и снегом засыпан.
- Снегом могло засыпать, а вот ветки, наверное, люди набросали. Тут
деревьев поблизости нет, разве что на кладбище.
Пойдемте посмотрим? Сюда, сюда, - сказал псу мужчина в куртке-аляске, почему-то
направляясь в другую строну.
- Эй, не туда, - сказал Евгений Петрович, - наоборот, в другой стороне, -
Тяжело на поле ориентироваться.
Они вдвоем, придерживая своих псов, которые сейчас не проявляли друг к
другу ровным счетом никакого интереса,
осмотрели место, на котором был найден труп. Собак держали на поводках.
- Странно как-то.., от дороги далеко, от кладбища тоже далековато. Место
какое-то непонятное, на машине не подъедешь. На
руках притащили? - рассуждал хозяин добермана. - Или прямо тут убили?
- Все может быть. Вот так, ходишь, ходишь, а рядом труп лежит.
Представляете, и вы, и я каждый день тут гуляли?
- Да уж, и не говорите, - мужчина посмотрел на часы со светящимся
циферблатом, давая понять Евгению Петровичу, что
время прогулки окончено.
- Мы тоже пойдем. Герольд, не рвись, не рвись.
Но пес все-таки вырвался и скрылся за сугробами. А когда вынырнул вновь, в
его пасти была короткая обгрызенная палка, та
самая, которую вчера вечером Евгений Петрович зашвырнул неверной рукой в
темноту.
- Молодчина, Герольд, свое нашел. Вот умный пес!
Я-то о ней и забыл.
Хозяин добермана посмотрел на своего четвероногого друга презрительно. Его
доберман большим умом не отличался, но
зато был очень бойкий и веселый, лаял на кого ни попадя. И на мужчину жильцы
двора постоянно писали жалобы. Милиция
же так же исправно его штрафовала.
Евгений Петрович взял палку и почувствовал себя не в своей тарелке. Палка в
его сознании мгновенно связалась с трупом
мужчины, и теперь белая отполированная древесина казалась ему берцовой костью,
такой же большой и такой же тяжелой.
- Фу! - сказал он, обращаясь к Герольду.
Попытался руками сломать палку, но это ему не удалось, та трещала, но не
ломалась. Герольд смотрел на действия хозяина,
не понимая, чего тот добивается, чем палка, которую он притащил, ему не угодила.
- Больше чтобы ее не брал, - как учитель к ученику обратился Евгений
Петрович к овчарке и зашвырнул палку в снег.
Герольд дернулся, но окрик хозяина остановил его.
- К ноге! Пойдем отсюда.
Пес важно двинулся рядом с хозяином. Впереди шел владелец добермана. Он
спустил пса и тот помчался по тропинке с
громким радостным лаем.
В неведении Евгений Петрович пребывал целую неделю. А затем, направляясь в
ближайший гастроном за хлебом и
кефиром, увидел на бетонном заборе, возведенном вокруг стройки, небольшое
объявление с портретом мужчины. Снят тот был
до пояса. Самым страшным на фотографии являлся шрам, тянущийся от подбородка к
животу. Этот шрам был явно сделан
патологоанатомом и небрежно зашит. Евгений Петрович всмотрелся в лицо мужчины с
черной короткой бородой.
Объявление гласило, что такого-то числа неподалеку от Бабушкинского
кладбища найден труп. Перечислялись особые
приметы, из которых важной была лишь одна: на правой ноге отсутствовал мизинец.
- Был найден труп... - пробурчал Евгений Петрович, - а кто нашел его? Будто
они сами находят их без чьей-либо помощи!
Если бы не мой Герольд, лежал бы мужик в ямке, пока снег весь не сойдет.
Внимательно, как телевизионную программу, Евгений Петрович Кублицкий прочел
все, что имелось в объявлении. И тут же
понял, это именно тот мужчина, ведь было написано, что на ногах у того были
ботинки с рифленой подошвой фирмы
"Трейлер" и если кому-либо хоть что-нибудь известно, то следовало позвонить - и
далее крупно, броско были напечатаны
четыре телефонных номера.
"А что мне, собственно говоря, известно? Да ничего, хоть я с Герольдом и
нашел его".
Уже в магазине, прохаживаясь между стеллажами с пестрыми упаковками,
Евгений Петрович, хмурясь, продолжал
рассуждать.
"Одет в шапку, в меховую куртку, свитер, черные брюки, белое белье, на руке
часы "Ориент". А документов при нем
никаких. Странно... Вот если бы меня нашли, так у меня всегда при себе какаянибудь
бумажка: то счет за квартиру, то
телефон, то удостоверение пенсионера, то пропуск в депо. В Москве теперь без
документов не ходят, к тому же мужчина был...
похож на лицо кавказской национальности. А таких останавливают в городе в первую
очередь, ведь я видел это не раз. Я
прохожу, так на меня внимания не обращают, даже если и выпил. А следом за мной
брюнет С длинным носом, так его хватают,
проверяют документы. Да, хорошо, что я не лицо кавказской национальности", -
подумал о себе Евгений Петрович.
Объявление, прочтенное им, словно бы ставило точку. Естественно, самого
главного Кублицкий не узнал, об этом в
объявлении не писалось. Мужчина был задушен, и лишь после этого на затылке ножом
ему вырезали крест. А также Евгений
Петрович не знал, что такой труп, который обнаружил Герольд неподалеку от
Бабушкинского кладбища, в Москве уже не
первый, а четвертый. Два из них найдены неподалеку. Те мужчины тоже вначале были
задушены, а затем на затылках у них
вырезали кресты. Один труп был найден на берегу реки Лось, заткнутый в
железобетонную трубу.
А второй - неподалеку от железной дороги - лежал в кювете, забросанный
ветками.
Все убитые - сильные мужчины в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти
лет. Было непонятно, почему они не
сопротивлялись, на телах ни ссадин, ни синяков обнаружено не было. Также ничего
подозрительного не обнаружили в крови:
ни алкоголя, ни каких-либо других наркотических веществ. То, что все четыре
убийства по стилю связаны между собой, было
очевидно. То ли убивал один человек, то ли действовала какая-то секта, но на
ритуальные убийства не походило. Поэтому
работники правоохранительных органов для удобства дали убийце кличку Удав. Ведь
все четверо были задушены, а для того
чтобы задушить здорового мужчину, нужна невероятная сила. Да еще так, чтобы он
не дернулся.
Только удав пользуется таким приемом.
Убийца в своем роде был уникален. Обычно маньяки охотятся или на женщин,
или на девочек, или на детей, стариков,
старух, а этот же словно специально выбирал в жертвы сильных мужчин. Личности
троих удалось установить. Один из убитых,
найденный в железобетонной трубе, был таксистом, прошел службу в десантных
войсках, весил девяносто килограммов. В
таксопарке даже не могли поверить, что кто-то мог с ним совладать. Ведь Василий
Ильин мог легко, даже не прибегая к
помощи монтировки, разобраться с тремя пьяными пассажирами. А тут задушили
голыми руками.
Второй, оказавшийся на насыпи, оказался спортсменом, учителем физкультуры в
школе, он тоже был мужчиной сильным и
здоровым. Никаких врагов у него не наблюдалось, денег больших не водилось, ни в
каких сектах не состоял и даже не
интересовался религией, был абсолютно далек от всего этакого. А вот третий
убитый - Игорь Валькинович, тридцати лет от
роду, был для следственных органов человеком довольно-таки интересным. В свое
время он отсидел три года за грабеж и был
выпущен, попав под амнистию.
Он занимался всем понемногу и даже рэкетом, в его друзьях и знакомых
числились лица с криминальным прошлым. Вот
его-то и нашли первым. Даже золотую цепь и дорогие часы убийца с него не снял,
как не забрал та, пистолет, хотя нашел его -
пистолет лежал прямо на теле, забросанном ветками.
У всех троих на затылке были кресты, сделанные одним и тем же ножом. Что
выражали эти кресты" следователи не могли
понять, ни с чем подобным никто из них раньше не сталкивался и ни в каких
сводках и архивах описания подобных убийств не
находились.
- Удав он и есть Удав, - горько шутили следователи, - задушит и крестик
поставит. И ничего ему, гаду, не надо, ни кошельки
не забирает, ни золото с тела не снимает. Лишь документы заберет и все, словно
для коллекции. Коллекционер долбаный! Зачем
ему документы? Ведь рискует.
Обращались работники следственных органов и к психиатрам. Те внимательно
выслушивали, но ничего вразумительного,
что могло бы дать хоть какую-то подсказку и вывести на след убийцы, предложить
не могли. Возможно, все эти дела и
заглохли бы, случись они по одиночке. Но трупы появлялись с завидной
регулярностью, так что было принято решение
сформировать не одну группу, а две и разрабатывать самые разнообразные версии.
Если бы были свидетели, то дело пошло бы
быстрее и убийцу удалось бы задержать и обезвредить. А так даже не знали, как он
выглядит.
Естественно, предполагали, что убийца невероятно силен, а значит, крепко
сложен, можно сказать, мужчина видный. Но
таких видных пруд пруди, подростки качаются в подвалах, поднимают железо,
растягивают пружины, вырастают, превращаясь
в здоровенных лбов. Таких пол-Москвы. Но каковы мотивы убийства, что означает
крест, и почему убийца душит и только
потом вырезает крест, было неясно.
По логике выходило, что проще вначале убить, застрелив или зарезав, или
хотя бы ударив по голове, а уж после поставить на
затылке отметку. А так это походило на ритуал, странный, жуткий, непонятный.
Какой веры убийца, почему вырезает кресты, а
не звезды, не треугольники и не стрелы? Может быть, во всем этом есть какаянибудь
христианская закваска или сатанинская?
Следователи обратились и к специалистам в этой области. Но знатоки сект
ничем помочь не смогли. Не был известен такой
ритуал ни в прошлые времена, ни в настоящие, чтобы душить сильных мужчин, причем
голыми руками, а затем вырезать на
затылках кресты. Почему на затылках, а не на груди, не на спине, не на заднице и
не на лбу? Все это требовало пояснений, и
дать их мог бы только сам убийца. Но для того чтобы такие показания получить,
убийцу следовало найти. Но он исчезал, трупы
находили спустя неделю, две или месяц после того, как было совершено убийство.
От журналистов пока еще эту информацию сотрудникам следственных органов
удавалось прятать. Но было ясно, еще
парочка трупов, и журналисты обо всем узнают. И тогда на город может обрушиться
эпидемия страха, вот тогда уже не станет
недостатка в свидетелях, Будут приходить всякие сумасшедшие, пенсионеры, которым
делать нечего, примутся рассказывать,
что видели подозрительного субъекта, косая сажень в плечах, черные очки на
глазах, лыжная шапка, волосатые руки и все такое
прочее. Будут показывать на своих соседей, на знакомых и даже появится ктонибудь,
кто укажет на самого себя, сочинит
вполне правдоподобные мотивы убийств. Но потом на поверку выяснится, что в это
время его даже не было в городе.
Словом, как ни пытались следователи сузить круг, это им не удавалось. Ни
одной более-менее стройной и правдоподобной
версии на сегодняшний день не существовало, а потому оставалось расклеивать
объявления в людных местах, чтобы хотя бы
установить личность очередной жертвы. Объединялись убийства и географически. Все
трупы были найдены в районе
Лосиноостровского лесопарка. Это позволяло сделать вывод, что убийца, получивший
прозвище Удав, обитает где-то в его
окрестностях.
Милицейские наряды в этом районе были усилены и присматривались ко всем
подозрительным, пытаясь вычислить
потенциального убийцу. Участковым инспекторам тоже была дана ориентировка думать
об этом деле и обо всех
подозрительных фактах тотчас сообщать следственным бригадам.
Леонид Антонович Хоботов среди своих коллег скульпторов, а также
искусствоведов и людей, приближенных к искусству,
считался человеком невероятно везучим. Он не был коренным москвичом, приехал в
столицу уже зрелым человеком. И, надо
сказать, ему сразу же повезло. Он смог поступить на скульптурное отделение
Суриковского института, причем с первого же
захода.
Хоботов всем говорил, что он с Волги, а его деды я прадеды были бурлаками.
Первоначально это вызывало улыбки, но
говорил Леонид Хоботов с ярко выраженным волжским акцентом, похожим на тот,
каким говаривал пролетарский поэт,
писатель, автор "Буревестника" Максим Горький. Буква "о" звучала протяжно и
глубоко, можно сказать, монументально.
Жил Леонид Хоботов поначалу в общежитии. Институт он закончил как раз к
тому времени, когда пора монументальных
заказов канула в лету, и никому уже не были нужны ни Владимиры Ильичи с
протянутой рукой, ни железные Феликсы
Эдмундовичи, ни бронзовые дважды и трижды герои. Пришло время на памятники
русских самодержцев и двуглавых орлов. И
к тем, и к другим изваяниям Леонид Хоботов относился презрительно, однажды уже
обжегся на подобном и дал себе зарок не
ваять политиков.
Как у всякого скульптора, в его жизни был один монументальный заказ. А
случилось это еще в те далекие доперестроечные
времена, когда Леонид Хоботов закончил третий курс и поехал подзаработать
деньжат на Дальний Восток, в Приамурский
край, богатый деньгами, но не скульпторами. Там для людей его профиля была земля
обетованная. Каждый колхоз, каждый
завод или предприятие, мало-мальски себя уважающее, считало за честь иметь
собственный памятник вождю. И такой заказ
Леонид Хоботов получил в железнодорожном депо, которое стало победителем в
социалистическом соревновании.
Начальник депо, сидя в кабинете, глядя на бородатого скульптора с сильными
руками, сказал:
- Хочу, чтобы у нас.., прямо под окнами моего кабинета стоял памятник
Ленину. И не маленький, а такой.., метра четыре или
пять. Возьметесь, товарищ скульптор, сделаете? - Конечно сделаю, - сказал
Хоботов, прекрасно понимая, что такая работа
заберет уйму времени, и он не успеет вернуться к началу учебного года в Москву.
Но Москва во все времена была дорогим городом, даже когда цены повсюду в
стране были вроде бы одинаковые. Больше
товаров - больше соблазнов. Но выбирать ему не приходилось.
Он развернул перед начальником депо лист ватмана, приготовленный еще в
Москве.
- Вот, Николай Петрович, взгляните, предлагаю вам такой памятник.
Если бы этот вариант был отвергнут, в тубусе Хоботова имелось еще четыре
варианта. На одном эскизе Ленин стоял, на
другом сидел, на третьем шел против ветра в светлое будущее, заложив руки за
спину, как уголовник на прогулке.
Неизменными были лишь развевающиеся полы пальто и взгляд вождя, устремленный в
будущее, - туда, за голубые сопки,
старательно выведенные акварелью, такие, какими представлял их себе, сидя в
Москве, Хоботов.
- Да, мне это нравится, - сказал начальник депо, увидев эскиз, и тут же
вдавил кнопку селектора - так, что селектор пискнул,
словно бы начальник депо наступил на хвост мыши.
Ему приглянулся Ленин, стоящий на башне броневика с двумя пулеметными
стволами.
- Эй, парторг, зайди-ка ко мне. И главного инженера прихвати, да
профсоюзного вожака с комсоргом сюда. Немедленно!
Четверо мужчин в пиджаках, при галстуках, появились в кабинете начальника
депо тотчас, В кабинете было множество
паровозиков, и если бы дело происходило не в депо, то можно было бы заподозрить
хозяина в сумасшествии, дескать, выжил
мужик из ума и забавляется игрушечными паровозиками. Хромированные, золоченые,
вырезанные из цельного куска дерева,
склеенные из картона, - словом, паровозы были самых разных моделей, они стояли
за стеклом на полках. Даже пепельница на
столе, и та была в виде товарного вагона, застывшего на блестящих рельсах,
уложенных на миниатюрных деревянных шпалах.
Рельсы к шпалам были приделаны маленькими гвоздиками, искусно выполненными
умельцем.
- Гляньте-ка, товарищи. Как вам Владимир Ильич?
Владимир Ильич понравился всем, разве что наклон головы вызвал у парторга
некоторые сомнения: слишком уж вперед
была подана выпуклая голова вождя.
- Чего морщишься, парторг? - спросил начальник депо.
Парторг встал в ту же самую позу, что и Ленин на эскизе, предложенном
Хоботовым. Кучерявый чуб упал парторгу на глаза,
он резко дернул головой, чуб пружинисто взвился и прилип к потному от волнения и
умственного напряжения затылку.
- Я, Николаич, смотрю на это дело вот как, - словно на партсобрании
принялся рассуждать парторг, взявшись руками за
лацканы пиджака, - как-то уж больно стремительно идет Владимир Ильич, больно
голова у него наклонена вперед, словно
стену собрался лбом пробить. Не по-ленински это... Хотя...
- А по-моему, это даже хорошо, - сказал начальник депо, - прет как
тепловоз.
Подобный аргумент, произнесенный начальником депо, парторга убедил.
- Я вот что, товарищи, думаю. Мне до пенсии осталось два года, - веско
произнес начальник депо, опершись кулаками о
крышку стола, - я хочу, чтобы по мне хорошая память у путейцев осталась. Каждое
утро они будут идти на работу, гудки
слушать и памятник видеть. Можно, конечно, и дом достроить, но квартир-то на
всех не хватит. Народ-то размножается, дети
родятся, внуки... А одного памятника на всех хватит.
Вот был я в Карелии на семинаре руководителей депо, так там такой памятник
стоит, что прямо руки чешутся, как работать
хочется. Пусть и у нас такой будет, пусть у наших людей тоже руки чешутся.
- А сколько это будет стоить, Николаич? - с дрожью в голосе поинтересовался
главный инженер и, взглянув на
профсоюзного лидера, толкнул того в плечо.
- Деньги у нас есть, на такое дело и министерство раскошелится, да и
область молчать не будет.
Все посмотрели на Хоботова. Тот стоял с важным видом, держа в руках тубус с
тремя запасными вариантами.
- Это смотря из чего делать, товарищи начальники, - сказал Леонид.
- А из чего вы предлагаете, Леонид Антонович?
- Я предлагаю из бетона. Стоять будет вечно. Железная конструкция, бетон -
это материалы почти вечные, лет на сто хватит.
- Из бетона, говорите?
- А потом под бронзу раскрасить, - облизнув губы, произнес начальник депо.
- Можно и бронзовкой.
Решение было принято. Начальник утвердил эскиз, написав в правом верхнем
углу "Согласовано". И Хоботов приступил к
работе. По договору он должен был получить две с половиной тысячи рублей за
исполнение четырехметрового памятника. Ему
выделили гараж, там как раз и было четыре метра от пола до потолка. Так что
место скульптор-студент отхватил хорошее, гараж
кирпичный, капитальный, теплый. Три месяца трудился Леонид Хоботов и наконец
пригласил начальников.
Пришел не один начальник депо, пришло человек пятнадцать. Приехали из
области, так же было двое из Министерства
путей сообщения. Памятник производил впечатление. Даже заклепки на башенке
броневика смотрелись как настоящие. Вождь
глядел вперед, поверх голов пигмеев, он был сама устремленность, словно со
временем собирался спрыгнуть с башни
броневика и раздавить бетонным телом всех врагов революции, всех тех, кто мешает
строить светлое будущее.
Вокруг слышались лишь восхищенные возгласы.
Леонид Хоботов по этому случаю надел белую рубашку, верхняя пуговица
которой не застегивалась на крепкой шее. Он
стоял в отдалении, как Бонапарт Наполеон, сложив руки на груди, и поглядывал на
толпу ценителей.
- Ну как?
- Все будут завидовать, - удовлетворенно произносил начальник депо, обходя
памятник со всех сторон. - Честно сказать,
товарищи, я и не ожидал, что получится такое замечательное произведение. Даже в
области такого нет. Стоит какой-то
маленький Ильич, разве это памятник? Вот у нас памятник, так памятник.
И никому из присутствующих тогда в голову не пришло, что вытащить этот
памятник, творение сильных рук Леонида
Хоботова, из капитального гаража невозможно. Ворота были только три метра
высотой и три шириной, а памятник от стволов
пулемета до холки был никак не меньше четырех метров. Как ни старайся, из гаража
не вытащишь, даже разместив его по
диагонали проема.
Хоботов это заметил в середине работы, но промолчал, боясь, что его
заставят делать Ильича размером поменьше, более
дешевого. Платили за Лениных, как за рождественские елки, в зависимости от
высоты.
Леонид Хоботов благополучно получил свои деньги, которые ему перечислили на
книжку в местную сберкассу. Тут же в
кассе Леонид Антонович Хоботов забрал деньги, которые ему выдали тройками и
пятерками, сложил на дно рюкзака, сверху
побросал грязную одежду, давным-давно не стиранные, засохшие носки, трусы,
майки, порванные кроссовки и, имея на руках
бесплатный билет, который выдавали железнодорожникам, первым же поездом
отправился в Москву.
А Владимира Ильича постигла ужасная участь. Его пробовали вытащить из
гаража целую неделю, но все попытки оказались
бесплодными. Пришлось Ленину отпилить голову с куском плечей, и лишь только
после этого безголовое туловище, твердо
стоящее на башне броневика, ощетинившейся двумя пулеметными стволами, выкатили
во двор. А поздним вечером, когда в
депо стало почти безлюдно, два стропальщика накинули вождю мирового пролетариата
петлю-удавку на шею, и
автомобильный кран, хрустя и скрипя, поднял голову с плечами на высоту трех
метров.
Леонид Хоботов, естественно, при этом безобразии не присутствовал. Он в это
время сидел в вагоне-ресторане и попивал
честно заработанную водку, запивая ее не менее честно заработанным пивом, и
клеился к официантке.
Целый год он прожил безбедно, опасаясь лишь одного, что начальник депо
состряпает письмо ректору, и тогда ему может не
поздоровиться. Но начальник депо подавил первый порыв злости, поняв, что Хоботов
здесь ни при чем, условия договора
выполнил, изваяв памятник нужной высоты в нужный срок. А то, что гараж подвел,
так это его, начальника беда и недосмотр.
На открытие памятника, как и положено, согнали всех, кого только возможно.
Гремел оркестр, выступал начальник, а в
толпе только и перешептывались, рассказывая о том, как двое стропальщиков ночью
вешали Ленина.
- Ну вот, теперь я смогу спокойно уйти на пенсию, - выпив на банкете,
прослезился начальник депо, глянув в окно на
поблескивающего свежей бронзовкой Ильича. - Надо будет только сказать женщинам,
чтобы цветов на клумбах насажали. Ты,
парторг, об этом деле не забывай, после меня останешься.
Стоит сейчас этот памятник или нет. Хоботов не знал. В те места он больше
не наведывался и вспоминал свою первую
крупную работу с содроганием. Может именно поэтому после исполнения
железнодорожного заказа к памятникам вождям и
императорам у него и выработалось стойкое отвращение.
Институт Леонид Хоботов закончил довольно удачно - памятником, который был
посвящен покорителям космоса. Еще
несколько удачных работ сделали Хоботову имя, дали возможность жить безбедно, в
то время как другие скульпторы уже
голодали. Он сумел построить кооперативную квартиру, заимел мастерскую, а после
этого в его жизни началась полоса
сплошного везения.
Тогда еще никто всерьез не относился к религии, считая это дело чем-то
интересным, но глупым, а вот Леонид Хоботов
почувствовал, что именно здесь зарыта собака, именно здесь невспаханное поле,
целина - самая настоящая. Но не та целина, о
которой писал Леонид Ильич, а настоящая.
Еще до того как многие творцы переметнулись в религию, бросились писать
иконы, начали восстанавливать заброшенные
храмы, резать алтари, у Хоботова уже имелся запас готовых работ, причем
сделанных для души, выполненных на очень
высоком уровне, - распятия, мадонны, святые, мученики, апостолы. Все это вдруг
оказалось востребованным и не только в
России. Его творения начали покупать и западные коллекционеры. И деньги
буквально валились, лишь подставляй ладони.
И Леонид Хоботов подставил свои широкие крепкие ладони. Так продолжалось
довольно долго. И лить в последние годы
интерес к религиозной пластике поубавился, можно сказать, поугас. Но Хоботов уже
умел держаться в струе интереса. У него
уже появилось имя, многие коллекционеры собирали его работы. И опять пошли
мадонны, распятия, ангелы. Он резал их из
мрамора, отливал из бронзы. Правда сейчас в этих скульптурах стала появляться
колючая проволока, разбитые колокола,
снарядные гильзы, обломки бомб, куски автомобильных и самолетных двигателей,
лопасти пропеллеров. Все это сплеталось в
причудливые композиции, которые производили на зрителя неизгладимое впечатление.
О Хоботове вышли две монографии, несколько обширных каталогов. Его работы
находились по обе стороны Атлантики.
Ездил он по городу в черном джипе, одевался в лучших бутиках. Работал в
последние годы крайне мало, лишь иногда, когда
находило вдохновение. И тогда из-под его руки выходили замечательные вещи, в
которых сочетались трудно сочетаемые
элементы: стекло и бетон, бронза и дерево, золото и пластмасса. Композиции были
небольшие, двухметровая считалась для
него гигантской.
Из Москвы он уезжать не собирался, даже не сменил мастерскую, лишь сделал в
ней капитальный ремонт. Убрал крышу,
остеклил потолок, покрасил и побелил стены, вставил в окна стеклопакеты, сменил
старую мебель на дорогую и добротную.
Теперь его творческая вотчина напоминала и гостиную, и зал музея, и мастерскую
одновременно. Она была уютной, удобной,
но казалась какой-то странной, может быть, от рисунков в дорогих рамах или от
небольших скульптур, поставленных на
постаменты и стеллажи.
Сегодня Леонид Хоботов устраивал вечеринку по поводу прощания со своей
последней работой, которую купили, когда
скульптор даже ее не закончил, и купили за большие деньги. А приобрел ее для
своей галереи известный голландский
коллекционер. Скульптура стояла в углу мастерской на фоне белой шершавой стены,
подсвеченная двумя софитами, словно ее
собрались снимать для фильма. Посреди мастерской был накрыт большой стол, накрыт
обильно, щедро. Но стульев рядом не
стояло, Хоботов не любил, когда люди сидят. Он любил, когда те ходили,
двигались, любил за ними наблюдать, забравшись на
галерею и стоя на ней как капитан на мостике.
Во дворе уже расположилось с полдюжины шикарных автомобилей, и разодетая
публика с бокалами и сигаретами в руках
прохаживалась по мастерской. А Леонид Хоботов в черном костюме, без бабочки, с
расстегнутой верхней пуговицей, с
повязанным на шею пестрым платком стоял на своем излюбленном месте, опираясь
локтями на перила, и сверху приветствовал
входящих, гостеприимно предлагая разграблять богато сервированный стол.
Пришедшие негромко переговаривались, каждое
слово гулким эхом разносилось к стеклянному потолку, за которым плыли тяжелые
серые облака.
Наконец Леонид Хоботов спустился к гостям. Он двигался тяжело;
широкоплечий, сильный, очки в тонкой золотой оправе
держал в пальцах.
- Мы восхищены, маэстро!
- Нечем здесь восхищаться.
- Да что вы, что вы, это ни на что не похоже.
Абсолютно не каноническая вещь.
- Да уж, не каноническая, - тихо бормотал Хоботов, время от времени бросая
придирчивые взгляды на свою работу.
Ею было бронзовое распятие. Лицо Христа искажала невероятная боль. Христос
абсолютно не походил на тот образ, к
которому все привыкли. Это был не благообразный мужчина с бородой, страдалец за
грехи всего человечества, а сильный атлет,
под кожей которого узлами вздувались мышцы. Было видно, что ему ничего не стоит
оторваться от креста, выдрать из ладоней
гвозди. Он не делает этого лишь потому, что не хочет, лишь потому, что презирает
людей и не желает вновь оказаться среди
них, не желает стать таким же, как они - запуганным, боящимся смерти. Это было
лицо воина, конквистадора, покорителя и
завоевателя.
- А вам не кажется, маэстро, что ваш Христос какой-то грозный?
- А кто вам сказал, что он был ласковым?
- Вообще-то, да, его никто не видел, - произнесла женщина, пишущая в самых
модных журналах о современном искусстве, -
Наталья Болотова.
- Возможно, вы и правы, а возможно, и нет, - сказал Хоботов, - но почему-то
в последнее время мне кажется, что он был
именно таким.
- Кажется или вам хочется этого? - уточнила журналистка.
- Раньше я его вделал бы другим, благообразным, слабым, убогим.
Далее Хоботов раскрывать свою творческую кухню не пожелал. Он резко
развернулся, подошел к столу, взял бутылку виски,
взял ее за горлышко, крепко сомкнув сильные пальцы, поднял и принялся пить, не
прикасаясь к горлышку губами, вливая
спиртное тонкой струйкой в широко открытый рот. Он даже прикрывал глаза от
удовольствия, его кадык оставался на месте.
Казалось, виски вливается в его горло, как вливается в воронку.
Когда бутылка была уже наполовину пуста. Хоботов промокнул губы белоснежным
платком и с бутылкой в руке подошел к
распятию. Поставил виски у пробитых гвоздями ног Христа и отошел полюбоваться.
- Вам не нравится? - мрачно спросил он, обращаясь к собравшимся.
Все застыли в недоумении. То, что до этого казалось им святым, теперь
приобрело совсем другой оттенок.
- А мне так нравится, - громко захохотал скульптор, - мне очень нравится, и
я верю, что Христос был пьяницей, правда, пил
он вино, а не виски.
После распития виски из горлышка приглашенные поняли, официальная часть
приема в мастерской Хоботова завершена,
могут остаться лишь избранные. Все подходили к хозяину, говорили любезные слова,
благодарили за прекрасный вечер, за то,
что маэстро помог им приобщиться к искусству, и тихо покидали мастерскую.
Наконец осталась лишь одна журналистка-искусствовед Наталья Болотова. Она
уходить не спешила, сидела на кожаном
диване, забросив ногу за ногу, на полу стояла бутылка вина, а в руке сжимала
бокал. Она время от времени поглядывала на
странное распятие, а затем на его создателя, который прохаживался вдоль стола,
хищно улыбаясь, сдвинув густые брови к
переносице. Волосы Хоботова были растрепаны, длинные спутанные пряди лежали на
плечах.
Он резко обернулся.
- А ты почему сидишь? - глядя в глаза женщине, произнес он.
- Мне уйти?
- Я этого не сказал. Мне интересно, почему ты не ушла, ведь мы с тобой не
настолько знакомы, чтобы оставаться наедине.
- Можем познакомиться, - улыбнулась Наталья Болотова, доливая в свой бокал
вина.
- Что ж, давай познакомимся, - мужчина подошел и буквально навис над
сидящей женщиной. Он не протягивал ладонь для
рукопожатия, он смотрел на ее колени.
- Что-то не так? - спросила женщина.
- Да нет, все так. Просто я чертовски устал, какая-то опустошенность после
работы, причем опустошенность зверская, словно
бы из души все выкачано, полный вакуум. Вот поэтому и приходится пить.
- Я смотрю, вы пьете и не пьянеете.
- Давай на "ты". Что тебе надо?
- Интересный вопрос, особенно когда его задает мужчина женщине.
- Мне повторить вопрос? - насупив брови, произнес Хоботов.
- Нет, нет, не надо. Мне интересно, как создаются такие вещи.
- Руками, - сказал Хоботов, наконец он вытащил их из-за спины.
Наталья даже отпрянула, прижалась к спинке дивана, увидев перед собой
огромные широкие ладони, изрезанные глубокими
линиями.
- Я не разбираюсь в этом.
- В чем? - спросил Хоботов.
- В хиромантии.
- И хорошо, я в этом разбираюсь.
Болотова подала левую руку. Ее ладонь на ладони Хоботова выглядела
миниатюрной. Он указательным пальцем с коротким
крепким ногтем надавил в центр ладони, пальцы Натальи сжались.
- Я ничего не хочу говорить.
- Что меня ждет?
- Что ждет? Сама знаешь, что тебя ждет.
- - Не знаю, могу лишь догадываться.
- То, что ты думаешь, тебе не светит.
- А что я думаю?
- Ты хочешь со мной переспать. Я прав?
Наталья даже вздрогнула, так прямо это было сказано.
- Я про это не думала... - немного дрожащим голосом ответила она.
- Но этого не будет, во всяком случае, не будет сегодня.
- Что ж, спасибо за откровенность. Всегда хорошо, когда знаешь, что тебя
ждет. Расскажи, как ты все это делаешь?
- Что это?
- Такие работы. Это же невозможно придумать.
Хоботов передернул плечами, затем стащил со своего мощного тела черный
пиджак и зло швырнул его в угол дивана.
- Ненавижу! Одежда меня сковывает.
- Разденься, - сказала Наталья, - раз все равно ничего не будет.
- Да, да, надо раздеться, - и Леонид, схватив рубаху за ворот, рванул ее.
С хрустом и треском полетели пуговицы. Он сорвал рубаху с себя, на сильной
шее пестрел платок. Его тело напомнило
женщине тело корчащегося на кресте Христа-атлета.
- Ух ты! - воскликнула Наталья.
- Что "ух ты"?
- Никогда не видела такого сильного мужчину.
Слишком сильного... - в ее словах не было эротики, лишь констатация факта.
- Ну что ж, посмотри.
Хоботов подошел к скульптуре, взял недопитую бутылку виски и опустошил ее,
глядя на скульптуру. Наталья была
напугана. Могло произойти все что угодно, она осталась наедине с полусумасшедшим
скульптором, выпившим бутылку виски.
Ей захотелось уйти, но профессиональный интерес брал свое. Ей захотелось
понаблюдать за пьяным Хоботовым. Она полагала,
что сейчас сможет узнать о нем что-то чрезвычайно важное, то, что может стать
солью будущей статьи.
- Как ты думаешь, - громко произнесла она, - почему Ван Гог отрезал себе
ухо?
- Почему отрезал ухо? Потому что в его руке оказалась бритва.
- Неужели так просто?
- Чрезвычайно просто. Сложное придумывают потом. Когда поступок становится
легендой.
- А если бы в твоей руке оказалась бритва, ты бы смог себе отрезать ухо?
- Поэтому и не бреюсь, - захохотал Хоботов, показывая крепкие белые зубы.
Его смех был беззлобным, каким-то наивным, детским. Так может смеяться либо
гений, либо сумасшедший. Наблюдать за
скульптором журналистке было чрезвычайно интересно.
- Ты много работаешь?
- Нет, мало, - сказал Хоботов, - работаю тогда, когда не могу не работать.
Поэтому и получается.
- И как часто ты не можешь без работы?
- Иногда подолгу бездельничаю, а иногда не выхожу из мастерской неделями,
сплю здесь, ем. Ты, наверное, решила
написать обо мне статью? - сверкнув глазами, произнес Хоботов, и мышцы под кожей
напряглись.
- Я уже ее пишу. В голове.
- Ну, ну, пиши, - безразлично произнес скульптор. - И что тебя еще
интересует?
- У тебя есть женщина?
- Женщина? У меня? А как ты сама думаешь?
- Думаю - нет.
- Правильно думаешь. Женщины у меня нет, я друзей у меня нет. У меня есть
лишь работа.
Наталья Болотова предполагала такой ответ, надеялась на него и уже
приготовила свою фразу, которая должна была помочь
ей осуществить задуманное. - - У меня тоже есть только работа, так что мы близки
по взглядам на жизнь.
Хоботов посмотрел на нее ясным, как только что помытое стекло, взглядом.
- Ты врешь. У тебя есть мужчина, у тебя есть ребенок, а, значит, настоящей
работы у тебя быть не может - никогда.
Наталья отступила на шаг, ткнулась бедром в стол, на котором звякнули
бокалы. С мужем она развелась три года тому назад,
ребенок жил с бабушкой. Она забирала сына с собой лишь когда ездила в отпуск,
причем объясняла себе такую жизнь просто:
личные заботы не должны мешать карьере.
- Можно я потрогаю скульптуру?
- Можно, - согласился Хоботов.
Женщина подошла и провела ладонью по плечу бронзового Христа. Краем глаза
она следила за Хоботовым. Тот улыбался,
словно бы ее ладонь гладила не скульптуру, а его плечо.
- И все же мне интересно, как именно делаются такие вещи? Секрет...
- Ничем не могу помочь, - ответил Хоботов, - я и сам этого не знаю. Делаю и
все. Понимаю, это сложно понять, вряд ли
объяснимо... Да и какая разница, как они делаются? Важно то, что происходит в
процессе, и то, что скульптура появляется,
обрастает легендами. Какая разница, как именно мучился Ван Гог, что он думал?
Теперь это не имеет смысла, остались только
картины.., и легенда о том, как он однажды отрезал себе ухо бритвой, а потом
написал автопортрет. Эта легенда - половина его
популярности.
- А я все-таки думаю, что существует формула искусства, - сказала Болотова.
- Это заморочки искусствоведов. Они считают, что все можно проверить
цифрами, выкладками, оформить словами. Это
бред. Не делались бы скульптуры, если бы их можно было рассказать словами.
Искусство - соединение легенд и черновой
работы.
- У меня есть предложение.
- Слушаю.
- Это будет похоже на спор. Ты станешь говорить, что невозможно понять, как
рождается скульптура, а я стану говорить -
можно.
- Что ты предлагаешь?
- Сегодняшний день первый день нового.
- Не понял.
- В твоей голове наверняка уже появился замысел следующей скульптуры,
потому я и назвала его первым.
- Есть, - сказал Хоботов, - давно есть, но я не знаю, как к ней
подобраться.
- Что это будет? Я хотела бы, чтобы ты согласился на мое предложение. Я
стану приходить в твою мастерскую раз в неделю,
два раза. Я мешать не буду, только смотреть, фотографировать, что-нибудь
записывать. Я хочу разобрать по этапам весь
процесс рождения новой скульптуры.
- Комикс получится какой-то, - усмехнулся Хоботов, - хотя... - он
задумался, - что-то в этом есть.
Я сам не помню как рождаются работы - руки по" мнят. Они чувствуют трепет
материала, - и тут Хоботов резко подошел к
Наташе. - А что для тебя скульптура? Что это, по-твоему?
Болотова попыталась припомнить, доводилось ли ей писать что-нибудь
подобного плана - формулировать это коротко и
ясно.
- По-моему, это... - она задумалась. Точная формулировка ей не приходила в
голову. - Это что-то вроде рождения человека..,
что-то вроде жизни. Ну.., как человек лепит свою жизнь, один кусок, второй,
третий., И наконец готова скульптура.
Хоботов рассмеялся:
- Абсолютно не правильно! Я знал, что так ты ответишь. Скульптура - это
смерть, созидание - это смерть.
- Не поняла...
- Ты не правильно сравнила. Скульптуру можно лепить, а можно высекать. Так
вот, жизнь человека - это скульптура,
которую высекают. Ты, проживая время, отсекаешь от своей жизни куски, и вот,
когда скульптура будет готова, - это и есть
прожитая жизнь, это и есть смерть, то, что о тебе расскажут, когда тебя не
станет.
- Я не до конца поняла, но, по-моему, интересно.
А что ты задумал?
Хоботов громко рассмеялся, его смех разнесся по обширной мастерской, даже
посуда на столе задрожала.
- Я покажу тебе, иди сюда, - и он, хитро улыбаясь, поманил журналистку
пальцем.
Когда она подошла к нему, резко схватил ее за руку, больно сжал и потащил в
маленькую комнатку со столом и книгами. В
мастерской Хоботова царила стерильная чистота, такая не характерная для
скульпторов, даже пыли нигде не было видно.
Хоботов, не глядя, взял со стола книгу и, бегло пролистав ее, бросил на стол.
- Вот, смотри.
Наклонив голову, Болотова с удивлением рассматривала фотографию всемирно
известной римской копии древнегреческой
скульптуры "Лаокоон и его сыновья".
- Я хочу сделать что-то похожее, очень похожее.
Если мог бы, сделал бы то же самое. Но руки у меня другие и голова другая.
- Но такая скульптура уже есть.
- Я хочу сделать, - Хоботову явно не хватало слов, - нет, не копию...
И тут нужное слово нашлось у Болотовой:
- Ремейк, - сказала она.
- Может быть. Да, это как фильм, снятый на старый сюжет, но с современными
актерами в современных интерьерах. Отелло
и Дездемона в сегодняшней квартире.
Руки Хоботова безвольно опустились, пальцы разжались, рука Болотовой,
выпущенная на свободу, качнулась. Женщину
поразили перемены в скульпторе.
Только что тот был полон сил, энергии, злости и, может, даже вдохновения, а
тут он сник, стал беспомощным. Ей
показалось, что Хоботов растерялся перед фоторепродукцией.
- Змея, удушающая Лаокоона и его сыновей... - она закрыла книгу. - А зачем?
- Если бы я знал, - вздохнул Хоботов, прикрыв глаза. - Но я знаю, что
должен это сделать. Надо! Кому надо - сказать не
могу, но только я могу сделать эту скульптуру, - и Хоботов, не открывая глаз,
стал медленно поднимать руки.
Болотова, как завороженная, следила за этим движением. Руки сомкнулись у
нее на спине. Хоботов прижал к себе женщину.
Та вздрогнула и оцепенела, затем попыталась вырваться. Она изогнулась, но руки
Хоботова прижимали ее сильнее и сильнее.
- Я слышу, как твоя плоть боится моей плоти, - проговорил Хоботов. - Теперь
я понял, о чем будет моя скульптура: о том,
как одна плоть боится другой, о том, как горячая плоть от страха холодеет, как
тело удава.
- Отпусти! Отпусти! - умоляла женщина. - Мне больно!
- Отпускаю.
Руки Хоботова разжались. Он отступил на шаг, прислонился к стене и спокойно
стал смотреть на Болотову, которая
поправляла одежду.
- Это глупо.
- Я объяснил, как умею.
- Я пойду, - сказала она чужим голосом.
- Иди, я тебя не держу. Но только не забудь, что мы договорились. Ты
придешь сюда еще не раз и не два. Ты ни о чем не
станешь меня спрашивать, ты будешь только смотреть, ведь ты уже знаешь, о чем
моя следующая скульптура.
Женщине стало так страшно, что она, даже не прощаясь, бросилась в
мастерскую, схватила сумочку, сорвала пальто с
вешалки и выбежала на улицу, не надевая его.
А Хоботов сел на диван и громко сказал:
- Я это сделаю!
Его голос отозвался звоном в стеклянном потолке, сквозь который он видел
грязный пергаментный диск луны, изъеденный
рытвинами.
Старый "лэндровер" по случаю переезда был идеально вымыт, а его хозяин
тщательно пропылесосил салон. Ведь не станешь
же в грязной машине перевозить любимые книги! Перевоз книг для Иллариона
Забродова был священным ритуалом, таким же
таинством, как крещение или отпевание, совершаемые один раз.
"Наконец-то свершилось! - время от времени с улыбкой думал Илларион
Забродов, неторопливо продвигаясь в густом
потоке машин по московским улицам. - Наконец-то я свободен, предоставлен самому
себе, мне теперь не надо никуда спешить.
И слава богу.
Ведь я устал за эти годы, хотя, возможно, со стороны никто и не скажет, не
догадается, каким тяжелым для меня было
последнее время. Ну да ничего, сейчас стану обживаться на старом, но по-новому
обустроенном месте".
Наконец-то руки дошли до того, чтобы по-настоящему отремонтировать старую
заброшенную квартиру на Малой
Грузинской, причем отремонтировать так, как душа желает. На сегодняшний день
квартира была уже отремонтирована, и
теперь Илларион занимался тем, что частями сам перевозил на личной машине вещи,
разбросанные по знакомым. Он не мог
доверить грузчикам носить свои ценности. Ведь не объяснишь же им, что пачка книг
может стоить намного дороже резного
шкафа или концертного рояля.
Книги Илларион любил всегда, и если он был по-настоящему к чему-то
привязан, так это к ним. К книгам он обращался и в
светлые минуты жизни, и в тяжелые времена, всегда находя в них ответы или
подсказки на любой интересующий вопрос. Нет,
естественно, прямых ответов книги не содержали и не давали никаких рекомендаций,
как поступить в том или ином случае. Но
зато они подталкивали мысль, заставляли мозг лихорадочно работать, находя
решение.
А вопросов в жизни Иллариона Забродова, которые требовали незамедлительных
ответов, всегда имелось предостаточно. То
вдруг его заинтересует какой-нибудь редкий языческий ритуал, то понадобится
цитата из Корана, к тому же цитата должна
быть прочтена в подлиннике, а для того, чтобы ее прочесть, нужна книга. Он
хорошо помнил, как ему однажды помогла, в
общем-то, бесполезная на первый взгляд книга сказок "Тысяча и одна ночь",
которая вспомнилась в нужный момент. За нее он
в свое время заплатил огромные деньги, так как был уверен, что через год или
через десять лет она ему понадобится, окажет
неоценимую услугу.
Так и случилось. Два абзаца из сказки дали Иллариону ключ для решения очень
хитроумной задачи по освобождению из
афганского плена трех русских парней, которые томились в подвалах дома одного
полевого командира не первый год. Как ни
бились дипломаты и военные, этих троих освободить не могли.
Предлагали афганским партизанам деньги, предлагали обменять пленных, но все
попытки были тщетны.
И вот тогда Илларион Забродов вспомнил о том, что у него хранится издание
книги арабских сказок "Тысяча и одна ночь".
Он потратил ночь для того, чтобы перечитать книгу, и нашел то, что искал. Да, те
два абзаца помогли ему понять психологию
И благодаря тем абзацам Илларион смог
с ним договориться.
А вся проблема заключалась в том, что никто ни из дипломатов, ни из
военных, ни даже из представителей ООН не мог
добраться до того места, где держали пленных. Главарь, рыжебородый полевой
командир по кличке Ходжа, жестоко
расправлялся со всеми, кто без его приглашения появлялся на его территории. И
вот, когда его люди схватили Забродова,
преспокойно направлявшегося на "лэндровере" цвета хаки по узкой горной дороге к
небольшому селению, считавшемуся
столицей владений Ходжи, Илларион даже глазом не моргнул, когда на него нацелили
автоматы советского производства. Он
преспокойно согласился с тем, что его доставят к Ходже и тот решит его участь.
Так и случилось. Забродову даже не пришлось искать дорогу. Его, в его же
машине, но на заднем сиденье привезли в
селение к большому по местным понятиям двухэтажному дому безликой архитектуры с
плоской крышей. На крыше стояло два
пулемета и зенитная пушка. Во всем селении было полно вооруженных людей.
Как понял Забродов, пленников держали в подвале.
Когда Ходжа предложил Забродову выбрать тот способ уйти из жизни, который
больше ему нравится, Илларион
преспокойно напомнил ему одно из основных положений Корана, изложенных в "Тысяче
и одной ночи": если иноверец
стремится постичь суть ислама, то, кем бы он ни был, ты должен дать ему святую
книгу или прочесть ее ему вслух, а затем для
размышлений доставить в безопасное место, которое он сам укажет, чтобы там он
мог самостоятельно принять решение.
Примет он потом ислам или же нет, об этом в Коране ничего не говорилось.
И Забродов, не моргнув глазом, напомнил Ходже непреложную истину, которой
свято должен следовать каждый
мусульманин.
- Я хочу понять суть ислама, - сказал он, хотя знал Коран не хуже, чем сам
Ходжа.
И тому в присутствии своих людей не захотелось нарушать традицию, которой
следовали его деды, прадеды, все те, кто
исповедовал учение пророка Мухаммеда. Забродов провел в резиденции Ходжи целую
неделю. Он ходил с Кораном в руках,
постоянно задавал Ходже каверзные вопросы, и, в конце концов, афганский полевой
командир многому от него научился в
толковании святого писания.
Однажды после намаза подозвал к себе Иллариона и негромко спросил:
- Послушай, русский, ты очень умный человек, ты умеешь говорить на языке,
которым написан Коран. Ты сумел поселиться
в моем доме, хотя я тебя и не приглашал, и я даже не могу тебя выгнать. Ты
перезнакомился со всеми моими людьми, тебе
даже подарили янтарные четки. И верят тебе, возможно, даже больше, чем мне.
Как ты этого добился, меня не интересует, но это правда.
- Возможно, - глубокомысленно заметил Илларион Забродов.
- Слушай, я хочу, чтобы ты уехал отсюда. Нечего будоражить моих людей. А
подарком тебе будут трое пленников, которых я
держу у себя уже год. Ты же приехал за ними, но до сих пор не сказал мне об
этом.
Так вот, я сам говорю тебе, возьми их.
Из военного начальства никто не верил, что Забродову удастся освободить
трех военнопленных, один из которых был
офицером. Он поехал на свой страх и риск. Знал о его визите лишь один человек -
майор ГРУ Мещеряков, с которым у
Забродова были дружеские отношения.
На прощание Мещеряков сказал:
- Я, Илларион, ничего не знаю и если что, выкручивайся сам. Я тебе "добро"
на этот вояж не давал и уверен, что все это
впустую. Хорошо еще, если тебе удастся остаться в живых, а может оказаться, что
и ты попадешь в плен.
- Все может быть... - глубокомысленно заметил тогда Забродов. - Сейчас мы
стоим, разговариваем, смотрим в глаза друг
другу, а завтра можем оказаться убитыми.
- Брось, Забродов! Шутки у тебя страшные.
- Ты же знаешь. Мещеряков, убить меня тяжело.
Взять в плен меня невозможно, если я этого не захочу.
- Пошел к черту, сумасшедший! Накаркаешь еще.
Ладно, езжай.
- Вот и хорошо, договорились.
- Но учти, я тебя не видел.
- Конечно, не видел. Я уеду ночью.
Скрыть исчезновение Иллариона Забродова было невозможно. Еще неделю майор
ГРУ рассказывал полковникам и
генералам всевозможные басни собственной стряпни, по которым выходило, что
Илларион Забродов выполняет какое-то
сверхсекретное задание.
Но кто это задание давал, от кого исходил приказ, начальство не понимало.
Наконец Мещерякова приперли к стенке, и он выложил все как на духу. Его
покрыли матом, причем так густо и сильно, что
мойся - не отмоешься. Майор Мещеряков скрежетал зубами, пальцы сами сжимались в
кулаки, а с губ срывались проклятия в
адрес неугомонного и строптивого капитана Забродова.
Начали доходить слухи из штаба ГРУ, что Иллариона Забродова видели в лагере
Ходжи, причем он расхаживал по лагерю
абсолютно свободно, беседовал с кем захочет и в руках у Забродова был Коран.
Стали поговаривать, что Илларион Забродов
решил принять ислам и скоро сделает обрезание.
Мещеряков лишь матерился, слушая новости об инструкторе ГРУ Забродове.
"Будь ты неладен, сволочь, так подставить меня!
Теперь звезду на погоны мне не дождаться. Сволочь какая-то! Как свяжешься с
Забродовым, вечно неприятности на голову,
и помои льются как из ведра. Ну ты появишься, появишься... Я тебе устрою сладкую
жизнь, как-никак, я у тебя начальник. Ты
у меня попляшешь. Посидишь на гауптвахте, там свой Коран и почитаешь, талмудист
долбаный!"
Естественно, посадить на гауптвахту капитана Забродова было лишь мечтой
майора Мещерякова, причем мечтой
несбыточной. Он прекрасно понимал, что если Илларион вернется, то не один, а с
заложниками.
Как он их вырвет из когтистых лап афганцев, он не расскажет, а будет нести
какую-нибудь чушь в своем стиле, чушь
абсолютно никому непонятную, похожую на сказки и поэтому неубедительную.
"И вообще этот Забродов - сволочь полнейшая. Он даже разговаривать почеловечески
не умеет. Где надо орать, он говорит
шепотом, где надо произносить слова так, чтобы тебя мог слышать только тот, кто
стоит рядышком, Илларион вдруг начинает
говорить громко и все вздрагивают. В общем, сволочь полнейшая, хотя, безусловно,
талантлив безумно".
Ходжа после намаза отдал Иллариону трех русских пленников, один из которых
был офицером. Отдал и джип, дал
сопровождение. А перед тем как Илларион садился в машину, они с Ходжой целый
час, сидя на ковриках во внутреннем
дворике дома, пили чай и беседовали на такие темы, что если бы кто-то из
полковников или генералов ГРУ услышал их, то
подумал, что это сидят, поджав под себя ноги, не военные люди, а два восточных
философа или теолога, ведущие беседу о
тонкостях мироздания и о том, как верно все отражено в священных книгах. Каждый
из них пересыпал свою речь длинными
цитатами, но на каждую цитату оппонента то у Ходжи, то у Забродова находилась
новая, которая или опровергала, или
подчеркивала, подтверждала предыдущую.
На прощание Ходжа подарил Иллариону Забродову старинный рукописный Коран и
сказал:
- Ну вот, читай его, неверный, может быть там, в России, ты и станешь на
верный путь, придешь к аллаху.
- Не исключено. Ходжа, - ответил Илларион Забродов, и так как ответить на
подарок Ходжи равноценным подарком не мог,
то снял с левой руки швейцарские часы и протянул их Ходже. - Возьми, Ходжа. Это,
конечно, ничто по сравнению с книгой, с
великой книгой, - подчеркнул Забродов, - но большего у меня с собой ничего нет.
Встретили Иллариона Забродова восторженно, в одно мгновение забыв о всех
претензиях к нему. Самое главное, он
вернулся живым и невредимым, да еще привез с собой трех военнопленных, которых
Ходжа не хотел отдавать и держал рядом
с собой как живое прикрытие.
После этого в палатке майор Мещеряков спросил у Забродова:
- Послушай, Илларион, как ты все-таки смог их забрать? Почему Ходжа не убил
тебя, а ты разгуливал по его дому?
- Если бы я захотел, - как фантастическую версию высказал Илларион, - я
смог бы с позволения Ходжи переспать со всеми
его четырьмя женами и нашел бы для этого подходящую цитату из любимой книги.
- Пошел ты к черту! Бред какой-то!
- Бред не бред, а ребята на кухне отъедаются. Ходжа подарил мне книгу, -
Илларион бережно развернул шелковую ткань, в
которой был завернут рукописный Коран.
И вот теперь этот же Коран, завернутый все в тот же белый шелковый платок,
лежал на заднем сиденье в одной из пачек,
запакованных в серую бумагу и перевязанных бечевками.
"Сейчас перенесу эти книги, а затем еще раз наведаюсь к Марату Ивановичу.
Думаю, он обрадуется, когда я заберу книги из
его подвала. Они там, как-никак, почти треть площади занимали. То-то будет
доволен старик!
Хотя он любил их читать, все удивлялся моей на первый взгляд бессистемности
в подборе чтива. Но это для него Эйнштейн
и Коран не сочетаются, а для меня очень даже сочетаются и вполне могут стоять
рядышком на полке".
На Малой Грузинской движение было не таким интенсивным, как на центральных
улицах. Забродов уже видел арку своего
двора, немного сбавил скорость, полюбовавшись на новые рамы на окнах своей
квартиры, расположенной на самом верхнем
этаже старого пятиэтажного дома начала века, возведенного в стиле модерн.
Особенно ему нравилось круглое окно в ванной комнате. Рама была немного
повернута, как и оставил ее Илларион Забродов,
покидая квартиру с утра. В гостиную из открытого окна выпорхнула на улицу штора
и ее снова втянуло сквозняком в квартиру.
"Неплохо. Пусть вытянет запахи краски, лака".
И тут же Илларион сообразил, все окна выходят на одну сторону. И если
возник сквозняк, то, значит, открывалась входная
дверь.
"Может, домработница пришла? Но она уже все вымыла. Может, забыла чтонибудь?"
Он уже включил поворот и принял чуть влево, чтобы вписаться в арку, как
увидел фургончик, неуверенно пробиравшийся
узкой аркой на улицу. Притормозил, в подворотню могла пройти только одна машина.
Он увидел ярко-красный микроавтобус с нарисованной на кузове бутылкой
"кока-колы", над горлышком которой, как фата
невесты, развивалась белая пена.
Бутылка "кока-колы" похожа на негритянку во время свадьбы, - подумал
Забродов, - такая же яркая, блестящая,
запоминающаяся и абсолютно не гармонирующая с моим домом. Вот если бы на фургоне
был нарисован сифон с изогнутой
ручкой, это хоть как-то вязалось бы..."
Забродов вывернул руль и въехал во двор. Но не сразу открыл дверцу.
"Кока-кола"... - подумал он. - Какого черта здесь делал этот микроавтобус?
Никогда раньше я его здесь не видел, магазинов в
нашем дворе нет. Может, заезжал кто-нибудь к знакомым, а может, водитель ошибся
адресом, доставляя груз?"
Он выбрался на асфальт, взял под мышки две самые тяжелые пачки с книжками,
в руки взял еще по одной пачке и тут же
подумал:
"Удивительно, книги тяжелее кирпичей. Естественно, столько в них всего
спрессовали. Хотя на первый взгляд слова
кажутся невесомыми - вылетело и исчезло. Слово начинает жить только после того,
как превращается в графические знаки, а
знаки размещаются на страницах. Сказанное же слово умирает".
Илларион Забродов легко поднялся на последний этаж. Он взошел и даже ни
разу не остановился, не перевел дыхание. На
площадке что-то его насторожило. Что - он еще не мог ответить, вернее, не стал
размышлять. Что-то было не так,
чувствовалось присутствие чего-то чужого, даже, возможно, враждебного.
Илларион тихо опустил книги на выложенный плиткой пол, извлек из кармана
ключи и осторожно, абсолютно бесшумно
вставил ключ в верхний замок. Ключ не проворачивался.
"Открыто", - подумал Илларион.
Затем бережно нажал на ручку и потянул дверь на себя. И тут же увидел, как
заскользили, закружились по паркетному полу
рассыпанные бумаги. Он скользнул в квартиру стремительно, как тень, и уже в
квартире догадался, в ней никого нет, хотя
совсем недавно тут побывали люди. Книги, которые Илларион уже успел привезти и
частично расставил на полки, были
сброшены на пол, ящики вытащены из стола, шкаф открыт, бумаги высыпаны, одежда
валялась на полу и на диване. Мебель
сдвинута с привычных мест.
Илларион понял, украли деньги. Понял сразу, даже не оглядевшись как
следует. В общем-то, брать ворам в его квартире
было нечего. Редкие книги не так-то легко пристроить, да и к тому же самые
ценные книги были сейчас при нем, да часть их
лежала в салоне джипа.
"Деньги, деньги..." - подошел и посмотрел в пустой верхний ящик письменного
стола.
Несколько авторучек, остро отточенные карандаши, лупа в латунной оправе,
фланелевая тряпочка для протирания линзы -
все было не на своих местах. Трех тысяч долларов, недавно снятых со счета, как
не бывало.
"Но это все ерунда, - Илларион присел на корточки и запустил руку в пустую
тумбочку письменного стола, - так и знал! -
револьвера тоже не было. - Деньги - вещь наживная, сегодня есть, завтра нет, а
вот оружие - это другое", - и он принялся
расхаживать по квартире.
Из вещей он не досчитался куртки и большой дорожной кожаной сумки. Исчезли
также и ножи, которые были в столе. Судя
по всему, в квартире орудовал не один человек и попали сюда воры, скорее всего,
лишь потому, что с улицы увидели новые
рамы. И решили, раз новые рамы, раз затеял ремонт, значит, жилец богатый. А если
богатый, значит, есть что у него взять.
"Замки в моей квартире ни к черту. Думал же поменять. Хотя при желании
открыть можно любой замок.
Замки - это как броня: чем толще и надежнее сталевары делают металл, тем
более изощреннее изготавливают снаряды
оружейники. Идет вечное противостояние обороны и нападения - это непреложная
истина".
Бельгийский револьвер исчез. Илларион Забродов уже в который раз обошел
разграбленную, развороченную квартиру.
"Черт бы вас побрал!" - зло подумал он о ворах. И тут же понял, злость в
этом деле - плохой советчик, она может толкнуть
на не правильный путь.
Он опустился в кресло, прикрыл лицо ладонями и принялся считать:
- Один, два, три, четыре, пять...
Он представил облака на чистом голубом небе, медленно летящие белые облака,
легкие, пушистые, высокие.
"Ну, ну, думай, думай, - порванной ниточкой билась в голове мысль, - думай,
Илларион. Милицию ты вызывать не станешь,
какой в этом смысл? Квартирных воров искать очень тяжело, как правило, они
попадаются случайно, но на пятой или десятой
краже.
Револьвер - вот что беспокоит меня. Ведь из твоего револьвера, если его
пустят в дело, могут убить человека. Мужчина,
женщина, ребенок, милиционер - кто угодно может стать жертвой. А оружие мое -
Иллариона Забродова, зарегистрировано. И
тогда возникнут проблемы, тогда придется объяснять, кто взял, при каких
обстоятельствах... И тогда придется объяснять,
почему он, Илларион Забродов, бывший инструктор Главного разведывательного
управления, два месяца назад вышедший в
отставку... Чушь, про это думать не надо. Надо найти воров как можно быстрее.
Машина...
"кока-кола".., машина "фольксваген" ярко-красная, коричневая блестящая
бутылка на будке.., бутылка похожа на негритянку
в свадебной фате, такая же нелепая и привлекательная. Номер, номер... Вспоминай,
Илларион, вспоминай!" - Забродов напряг
память.
Он видел угол арки, видел темный провал, из-за которого бьет свет.
"Да, в кабине сидели двое в бейсбольных шапочках. Какого же цвета? Ну, ну,
Илларион, быстро решай, какого цвета шапки?
Шапки темно-синие, почти черные, с надписями. Надписи я прочесть не успел.
Номер, номер... - твердил себе Илларион, потирая виски кончиками пальцев.
Ну давай же!"
Перед его внутренним взором возникла картинка, абсолютно четкая, яркокрасный
микроавтобус медленно выезжает из
арки. Опять перед глазами была бутылка.
"Будь ты неладна, негритянка! Номер, меня интересует номер..."
Память у Иллариона Забродова была прекрасная, во сейчас давала сбои.
- Черт подери! - воскликнул Илларион, вскакивая с кресла и нервно
прохаживаясь по комнате от стены к окну. - Все ясно,
номера на машине не было!
"Неужели не было?" - сам у себя спросил Илларион. - Да, впереди номера не
было, значит, был сзади, на самом фургоне. А
вот машину сзади я не заметил.
Или заметил? Смотрел я на нее или нет?"
Он опять сел в кресло, крепко сжал пальцы, но тут же сообразил, что
напряжение, с которым пытается восстановить
изображение выезжающего из арки микроавтобуса, ему мешает.
"Надо расслабиться, расслабиться полностью, как я это делаю всегда".
Илларион откинулся на спинку, руки положил на подлокотники кресла и
попытался представить бегущие по голубому небу
белые облака, воду, траву, вершины деревьев, афганские горы серо-желтого цвета и
гладкое, как эмалированное, небо,
выцветшее, без облаков, с тонким серпом поблескивавшей луны.
- "Вот он, задний борт автобуса: дверь, ручка привязана проволокой, вернее,
не привязана, а просто на ручке накручена
проволока. Наверное, ручка сломана и таким способом ее укрепили. Номер..."
- Номер, - сказал себе Забродов. И тут же возник забрызганный грязью номер
на заднем бортике микроавтобуса.
Возникло зеркальное его отражение:
- Вот, наконец-то! Видел-то я его в зеркальце заднего вида, - Илларион
несколько раз произнес про себя буквы и цифры.
"Что ж, ребята, если этот микроавтобус не ворованный, я вас найду очень
скоро!"
Он тут же сбежал вниз и за тридцать минут перетащил все книги, лежащие в
"лэндровере". Затем тщательно запер двери. Он
не брал с собой ни ножа, ни перчаток, уходил с голыми руками.
"Так, теперь на Беговую, - садясь за руль машины и поворачивая ключ в замке
зажигания, произнес Илларион, - на Беговую
к Пигулевскому. Надо предупредить старика, что сегодня я книги забирать не буду
и, возможно, ему придется еще пару дней
потерпеть мои пачки в своем подвале. Ну ничего, терпел же полтора года, потерпит
и пару дней, от силы неделю".
На Беговую Илларион приехал быстро. Марат Иванович Пигулевский,
пятидесятипятилетний мужчина, выглядевший
намного старше своих лет, встретил Иллариона радостной улыбкой, но тут же понял
по озабоченному лицу Забродова, что у
того что-то произошла и планы меняются. Но расспрашивать не стал.
Пигулевский не любил задавать лишних вопросов.
Если быть честным, то они с Забродовым проводили довольно много времени
вдвоем, беседуя о разных разностях, но Марат
Иванович ни разу даже не удосужился спросить у Иллариона, где он работает или
где служит. Это было ему ни к чему. Да и что
бы это изменило?
Куда интереснее разговаривать с Илларионом о тонких философских материях, о
китайских и японских сказках, о буддизме
и дзен-буддизме, о разнообразии оккультных наук, о теологии. А самые интересные
разговоры - это о книгах. Память у
Забродова была феноменальная, он помнил годы издания почти всех книг, которые
когда-либо держал в руках, разумеется, тех
книг, которые его интересовали или хотя бы привлекли его внимание.
- Присаживайся, Илларион, чайник закипел.
- Марат Иванович, хочу просить у тебя прощения.
- Что такое? - сказал мужчина с седой бородкой в старомодных круглых очках
с толстыми линзами.
- Тут такое дело... - начал Илларион, - пусть мои книги полежат в подвале
еще несколько дней. У меня на квартире
небольшой погром.
- Что значит, небольшой погром? Прорвало трубы отопления и залило квартиру?
Это был очень весомый аргумент, это было единственное, чего боялся, причем
боялся с паническим ужасом, старый
антиквар и букинист Марат Иванович Пигулевский. Его утро начиналось с того, что
он спускался в подвал и ласково
поглаживал трубы. Все хомуты на трубах, свидетели прошлых аварий, Пигулевский
проверял каждый день. Но хомуты в
подвале могут быть подтянуты, а вот нерадивые соседи или бизнесмены из офиса,
находящегося над антикварной лавкой,
могут забыть перекрыть кран, уходя с работы. И тогда вода хлынет в подвал и
загубит книги.
"Нет, нет, все что угодно, - думал Пигулевский, - только не вода, только не
пожар".
- Нет, Марат Иванович, - сказал Забродов, - слава Богу, трубы я все
поменял, поставил латунные. Никогда не потекут,
каждый стык проверил, все сделано надежно. У меня несколько другие проблемы.
- Что ж, надо так надо. Лежали книги два года, полежат и еще. Кстати, я
обнаружил Брема. Откуда он у тебя, Илларион?
- Брем?
- И старое издание сказок "Тысяча и одна ночь".
- Да, да, на английском.
- Ну, знаете ли, Марат Иванович, эта книга досталась мне от одного
школьного учителя. А он получил ее от своего отца,
преподавателя московского университета. Тот купил ее то ли в Лондоне, то ли в
Копенгагене в букинистической лавке. К
сожалению, точно не помню, потому что при этом не присутствовал.
- Там чудные надписи на форзаце.
- Да, я помню.., помню, - сказал Илларион. - Но извините меня, Марат
Иванович, мне надо бежать.
- Бежать или ехать? - спросил старик. Пигулевский уже давным-давно считал
себя старым человеком и не удивлялся, не
обижался, когда кто-то обращался к нему "дедушка". - Ладно, ладно, поезжай,
Илларион. Но только позвони, когда приедешь.
А то вдруг слягу, и в подвал тебя никто не пустит.
- Да, понимаю, позвоню. И, кстати, можете смотреть, Марат Иванович, все
книги в вашем распоряжении. А вот потом я их
увезу.
- Жаль, конечно, - сказал Пигулевский. - Я, правда, уже все книги твои
просмотрел, там есть такие, особенно старые с
готическим шрифтом, просто руки чешутся и слезы на глаза наворачиваются, когда
начинаешь листать. Не умеют сейчас
издавать.
- Да, не умеют, - кивнул Забродов, покидая антикварную лавку.
Звонок Иллариона Забродова застал полковника ГРУ Андрея Мещерякова в
рабочем кабинете.
- Слушай, полковник, - после короткого приветствия сказал Илларион, - у
меня к тебе дело.
- Говори, если смогу...
- Конечно сможешь, - тут же остановил полковника Илларион Забродов. - У
тебя карандаш и бумага есть под рукой?
- Обязательно, - ответил полковник.
- Тогда запиши. Минут через сорок я тебе перезвоню, возможно, выдерну тебя
с работы.
- Нет, не выдернешь, даже не пытайся. Ровно через час я должен быть... -
Мещеряков не стал говорить Иллариону, где он
должен быть через час, все-таки тот вышел в отставку.
- Пойдешь на аудиенцию получать по шее?
- Что-то вроде того... - недовольно пробурчал полковник Мещеряков.
- Записывай, - Илларион продиктовал номер.
- Ну записал, а что дальше?
- А дальше вот что, Андрей: как можно быстрее надо узнать, кому принадлежит
эта машина и где она сейчас может
находиться.
- Кому принадлежит, если такой номер, конечно, существует, если он не
выдуман, я тебе отвечу через десять минут. А вот,
где она находится, этого тебе никто не скажет. Может, она сейчас в Смоленске, а
может, и на свалке. Зачем тебе? - тут же
спросил Мещеряков.
- Потом, Андрей, расскажу.
- У тебя, Илларион, все дела важные. Вот если бы ты не ушел в отставку,
сейчас сам мог бы воспользоваться нашим
компьютером.
- Я понимаю. Но знаешь, полковник, мне хорошо, я свободен. Через пятнадцать
минут, с твоего позволения, перезвоню.
Пятнадцати минут Иллариону Забродову хватило, чтобы выпить чашку крепкого
китайского чая в маленьком уютном кафе
на Беговой.
"Вполне возможно, я уже здесь был, - почувствовал Илларион, - но город
удивителен. Проходят годы, и на месте гастронома
может появиться ресторан, на месте ресторана - маленький видеосалон или зал
игральных автоматов. На месте магазина,
который сто лет торговал букинистической литературой, вполне может возникнуть
мясной магазин. Да, я здесь был. Это
гастроном, от которого отделили треть и сделали кафешку. Кажется, здесь
торговали рыбой, - Илларион втянул воздух, словно
бы запах рыбы должен был остаться. Но пахло лишь молотым кофе. Аромат был
терпким, приятным, щекотал ноздри.
Сотовый телефон лежал прямо на столе. Еще пять-шесть лет назад вот так же
на столы клали пачки сигарет, а сверху
зажигалки, спички. Теперь же сигареты почему-то прячут в карман, а на стол
кладут телефоны.
Он набрал номер Мещерякова. Прошло ровно пятнадцать минут.
- Записывай, - сказал полковник ГРУ, даже не поинтересовавшись, кто ему
звонит. Раз прошло ровно пятнадцать минут,
значит, на связи Илларион Забродов. - Машина с этим номером принадлежит
небольшой торгово-посреднической фирме.
Фамилия хозяина фирмы Серегин, а водит машину его двоюродный брат, - тут же был
назван и адрес, где размещался офис и
гараж. - Может, тебе, Илларион, нужен домашний адрес водителя?
- Если надо, найду сам.
- Конечно, тебе всегда достаточно одной ниточки добраться до конца клубка.
- Это так, но не совсем. Иногда надо, чтобы ниточек было несколько. Знаешь,
полковник, все куклы в театре марионеток
приходят в движение не от одной веревочки, а от нескольких, закрепленных на
крестовине.
- Опять ты рассказываешь, Илларион, какую-то чушь, не относящуюся к делу!
- Да, не относящуюся... - Илларион отключил телефон, даже не поблагодарив
своего бывшего начальника за раздобытый
адрес. - Серегин, - прошептал Забродов, садясь за руль "лэндровера" и
отправляясь на улицу Комдива Орлова.
Фирму он нашел сразу. Та же коричневая бутылка "кока-колы", блестящая, с
длинным шлейфом пены на вывеске. Дверь
была железная, тяжелая, с глазком телекамеры, но она оказалась не запертой. На
крыльце курили мужчины, вышедшие из
помещения фирмы, располагавшейся на первом этаже жилого дома, даже не накинув
пальто.
"Наверное, хозяин не курит, - решил Илларион, - не переносит дыма, вот и
выгоняет сотрудников покурить на свежий
воздух".
- Мужики, привет, - обратился он к двум мужчинам, - Серегин у себя?
- У себя, куда ж он денется!
- Мужики, мне машина нужна срочно мебель по мелочевке перекинуть. Говорят,
у вас фургоны хорошие.
- Кто говорит? - спросил краснолицый мужчина в кепке, сдвинутой на затылок.
Его рубаха была расстегнута на три пуговицы, на шее болтался шарф. Но шарф,
как понял Илларион, мужчина носит только
для красоты, тепла от него никакого, шелк лишь холодит.
- Знакомый один рассказал, сосед.
- Правда, но берем дорого. Зачем к Серегину ходить, это не его уровня дело.
Если бы тебе партию надо было бы перекинуть
какого-нибудь товара, то это тогда с ним.
Да и платишь ты, наверное, наличкой, а не безналом?
- Наличкой, - кивнул Забродов, похлопывая себя по карману.
- Лучше зайди во двор, там все фургоны и шофера найдешь.
- Спасибо, мужики, может, с вашей помощью и договорюсь, а то жена совсем
достала, когда вещи, мол, перевезешь.
- А ты что, в разводе с ней?
- Не совсем в разводе. Просто живем в разных квартирах, вот и решили
съехаться.
- Хорошее дело, - кивнул краснолицый, поправляя кепку, еще более лихо
сдвигая ее на затылок.
Во дворе стояло три фургона, все одинаковые - ярко-красные грузовые
"фольксвагены" с изотермическими будками.
"Вот она", - улыбнулся Илларион, обходя машину, в кабине которой никого не
было.
Он несколько раз ударил ногой по переднему скату, открыл дверцу, которая
была не заперта, трижды нажал на клаксон. И
тут же появился мужчина в кожаной куртке с теплым меховым воротом.
- Эй, ты чего сигналишь?!
- Да вот, у меня дело...
- Какое еще дело? - на кривоватых ногах, в зимних кроссовках, мужчина
подошел к Иллариону.
Это был крепкий парень лет двадцати восьми с вороватым взглядом. Один
передний зуб в верхней челюсти отсутствовал, и
водитель фургона то и дело сплевывал сквозь щель.
- Говорят, у тебя пара часов есть свободных?
- А что надо? - оживился водитель.
- Надо мебель перекинуть с одной улицы на другую в центре. Твою машину
повсюду пустят, а у меня на фирме только
бортовая есть.
- Сам грузить не стану.
- Грузчики есть, - улыбнулся Илларион невинно и глуповато.
- Это хорошо. А сколько платишь?
- А сколько скажешь?
- Откуда куда?
- На Малую Грузинскую, в дом с узкой подворотней, - негромко произнес
Илларион, - на последний этаж надо будет кое-что
поднять.
Лицо у водителя напряглось, он даже не стал спрашивать откуда везти. Его
рука инстинктивно дернулась к монтировке.
Илларион перехватил руку за запястье и сжал так сильно, что ноги парня
подогнулись, и он упал на колени прямо в лужу.
- А вот откуда везти, это я у тебя хочу спросить.
Либо ты быстро скажешь, либо потом тебе очень долго придется лежать в
тюремной больнице и часа четыре тебя будут
оперировать, сшивать связки на обеих руках, вырезать кусочки жил и сухожилий из
ног и надтачивать порванные на руках.
- Погоди, погоди, отпусти, не дави!
- Я еще не давлю, - Илларион подошел к грузовику, повернул ручку,
перевязанную проволокой, и, легко оторвав тяжелого
парня от земли, легко вбросил в пустой фургон. Затем сам забрался туда. - Ну так
как, приятель? Ты мне сам все расскажешь
или мне тебя мучить?
- Нет, нет, все скажу!
- Кого ты возил на Малую Грузинскую?
Водитель лихорадочно соображал, что бы такое соврать, но тут же понял,
взглянув на Забродова, что лучше не врать, себе
дороже. Даже если и сумеешь обмануть, потом придется плохо.
- Так кого ты возил?
- Понимаешь, два мужика на улице подошли, говорят, мол, надо кое-что из
дому забрать в связи с переездом. Я их ждал на
улице, у подъезда. Там еще такой двор дурацкий, чуть въехал, а потом чуть
выехал.
Забродов терпеливо все выслушал, а затем спросил:
- Зачем ты врешь, парень? Ты же их знаешь?
- Знаю, - неохотно согласился водитель.
- Вот и я говорю, что знаешь.
Парень судорожно дернулся, пытаясь выскочить из фургона. Но лучше бы он
этого не делал. Илларион перехватил его за
шею и пару раз ударил головой о стенку, несильно. А затем левая рука сжала
горло, но не кадык. Указательный и большой
палец легли на артерию, временно прекратив доступ воздуха к мозгу. В глазах у
водителя потемнело, затем поплыли
разноцветные круги, и он начал терять сознание.
Забродов выждал нужную паузу для того, чтобы водитель уже смирился с
мыслью, что умирает, и разжал пальцы.
- Понравилось?
Парень ответить ничего не мог. Он стоял на коленях и мелко-мелко дрожал,
беззвучно открывая рот.
- Я так сделаю два раза, и ты тихо умрешь. Даже вскрытие ничего не покажет.
- Кто ты? - наконец-то выдохнул из себя перепуганный до смерти шофер.
- Это неважно. Для тебя достаточно знать, что я могу тебя убить. Я человек,
а ты мразь, - и, схватив водителя за шиворот,
Забродов вытащил его на свежий воздух.
Наконец-то в глазах у водителя немного посветлело, он поверил, что остался
жив. Но он понял и другое: если еще раз
попытаться обмануть незнакомца, то этот обман может оказаться последним.
Он стал забираться за руль.
- Погоди, - остановил его Забродов, - я не хочу врезаться в стенку или в
столб. Машину поведу я, а ты скажешь адресок.
Парень спорить не стал, перелез на сиденье рядом с рулем и затих. Он
боялся, что выйдет кто-нибудь из конторы и увидит
чужого человека за рулем. Если раньше такой исход казался ему спасением, то
теперь он понимал, только сдав своих дружковворов,
он сможет рассчитывать на прощение.
Фургон выехал со двора и помчался по улице.
- Налево сворачивай, - бескровными губами прошептал шофер, сидевший на
сиденье пассажира.
- Я тебе на "ты" обращаться к себе разрешения не давал.
- Извините, пожалуйста, гражданин...
- Вот так-то лучше, - Забродов достал сигарету, прикурил и покосился на
своего спутника. - А вот тебе курить не советую,
сознание потеряешь со страха.
- Я и не прошу...
- Зубы спрячь.
Они проехали почти полгорода, и наконец, улица пошла вдоль железной дороги.
Пространство между рельсами и улицей
занимали частные гаражи.
- Сюда. Гараж семьсот двенадцатый, - нехотя сказал шофер и вжал голову в
плечи.
- Твои дружки еще там?
- Скорее всего, да. Может, высадишь, дальше сам поедешь и машину оставишь?
- На "вы", - напомнил ему Забродов.
- Да-да. Так как?
- На твоем месте я бы сидел и помалкивал.
Фургон медленно покатил по узкому проезду между гаражами. Забродов лишь
стриг взглядом цифры на железных гаражах.
Вот и пошли семисотые. Он ловко поставил машину под стеной так, что из
прохода ее было не видно, и повел рукой, словно
бы хотел обнять своего спутника.
Тот рванулся, ударившись головой о дверку, но рука Забродова уже настигла
его. Шофер даже не попытался сопротивляться,
так сильно он был напуган. Короткий удар ребром ладони по шее, и тот сник,
уткнувшись лбом в приборную панель. О том, что
он жив, говорило лишь подрагивание ресниц.
- Минут через тридцать оклемается, - проговорил Забродов, выбираясь из
машины.
Проезды между гаражами были грязные. Брезгливо обходя лужи, Илларион дошел
до железных ворот с цифрой семьсот
двенадцать. Остановился, прислушался. Из гаража доносились возбужденные голоса -
беседовали человека три или четыре.
Илларион постоял с полминуты и точно определил, в гараже было трое. Мужчины
наверняка пили. С первого взгляда
Забродов понял, калитка в железных воротах закрыта изнутри.
Он постучал костяшками пальцев, не очень настойчиво, не очень уверенно -
так, как мог постучать сосед по гаражу, если
ему вдруг понадобился какой-нибудь редкий ключ. Голоса даже не смолкли, лишь
один из пивших подошел к калитке и, не
спрашивая, кто там, повернул ключ. Забродов резко навалился на нее, сбивая с ног
того, кто стоял за ней.
Установилась тишина. Забродов, не вынимая рук из карманов, зашел в гараж и
посмотрел на двух парней, сидевших за
верстаком. На расстеленной газете лежала крупно порезанная ветчина, стояла
бутылка водки и три стакана. Третий парень с
разбитым носом сидел на полу и тряс головой, он никак не мог понять, как
очутился на заднице. Пока замешательство не
прошло, Забродов, подойдя к столу, взял водку, вылил ее на пол. На газете лежал
нож, Забродов его узнал сразу - нож из его
коллекции, узбекский, с черным лезвием, инкрустированный медью.
Если бы Илларион сразу ударил кого-нибудь из сидевших за столом, то и это
не произвело бы на них такого шока, как то,
что он спокойно вылил полбутылки водки на бетонный пол.
Рука одного из сидевших потянулась к ножу, и Илларион резко ударил по
ладони кулаком. Рука застыла на верстаке, словно
прибитая к нему гвоздем. Забродов взял нож, лезвие которого было перепачкано
жиром, вытер его о ворот замшевой куртки
одного из бандитов. Те сидели молча, ошарашенные происходящим.
- Где револьвер? - Илларион махнул ножом, нарисовав в воздухе восьмерку, а
затем кончик острия застыл прямо перед
зрачком одного из парней в каком-то миллиметре. - Смотри не моргай, а то глаза
лишишься. И лучше не дыши.
Искусственный глаз - удовольствие дорогое, хотя и не видит.
Парень от испуга не мог проронить ни слова.
- Я сказал, не моргай, иначе станешь как Кутузов, - Илларион запустил левую
руку за пазуху замшевой куртки и вытащил
свой бельгийский револьвер, отщелкнул барабан.
Все манипуляции он проделал одной рукой, как картежник, посмотрел,
убедившись, все ли патроны на месте. Он сунул
револьвер за брючный ремень сзади и распорядился:
- Все, что забрали на Малой Грузинской, быстро найти! Сложить сюда, - он
ударом ноги выбил из-под верстака свою
кожаную сумку.
Кожаная куртка Иллариона уже была на плечах одного из бандитов.
- Чужие вещи носить вредно, голова может от этого разболеться. И деньги не
забудьте. Где лежат остальные ножи?
Теперь Илларион стоял, скрестив руки, у железных ворот. Двое бандитов
суетились, сбрасывая в сумку вещи.
Третий с разбитым носом попытался было подняться, он хотел схватить большой
газовый ключ, лежавший у стены. Но
Илларион, даже не глядя на него, взмахнул ногой. Удар каблука, пришедшийся прямо
в лоб, был быстрым и точным. Парня
отбросило к стене и он сник, завалился на бок, потеряв сознание. На лбу
отпечаталась металлическая подковка с тремя
шляпками шурупов.
- Вы, наверное, мужики, не поняли, куда залезли, наверное, адресом
ошиблись?
- Да, да, ошиблись, - сказал тот, на плечах которого недавно еще была
куртка Забродова. Он ее паковал в сумку, аккуратно
сложив - так, как могут складывать вещь лишь в дорогом магазине.
Сумку упаковали, и один из бандитов с ней в руках подошел к Иллариону, но
не вплотную, опасаясь удара.
Поставил сумку на пол и положил сверху аккуратную стопочку долларов.
- Ровно три тысячи, можете не пересчитывать. Из них мы еще ничего не взяли.
- Вижу, - сказал Забродов и, резко нагнувшись, поднял сумку, забросил на
плечо, деньги небрежно сунул во внутренний
карман. - Если еще раз появитесь у меня дома или я узнаю, что вы залезли к комунибудь
другому, то пощады не ждите, -
Забродов шагнул в открытую калитку, прихватив с собой ключ.
Щелкнул замок, ключ в котором провернулся на два оборота.
- Эй, открой, мужик! У нас же ключа нет!
- Знаю, - спокойно ответил Илларион, опуская ключ в карман куртки, и пошел
грязным проходом между гаражами к яркокрасному
грузовику с нарисованной на борту бутылкой "кока-колы".
Шофер уже немного оклемался. Он сидел на краю сиденья перед открытой
дверцей, зажимая уши ладонями, напоминая
контуженого взрывом.
- Что, плохо? - участливо спросил Забродов, садясь в машину и бросая сумку
на сиденье.
Шофер даже никак не отреагировал. Илларион несильно толкнул его в плечо и
парень вывалился на улицу прямо в грязную
лужу. Не поднимаясь на ноги, он на четвереньках отполз к стене и сел, глядя на
Забродова. А тот захлопнул дверцу, и машина
легко, задним ходом поехала к улице.
В железную дверь гаража под номером семьсот двенадцать исступленно колотили
изнутри тем самым большим газовым
ключом:
- Откройте! Выпустите!
Но Илларион уже не слышал ни грохота, ни грязной ругани. Он спокойно доехал
до улицы Комдива Орлова и, въехав
грязными колесами на тротуар, оставил фургон. С сумкой он пересел в свой "джип"
и еще через полчаса сидел у себя дома.
Дверь из гостиной, узкой, как пенал, была открыта в коридор. Прямо напротив
двери висел спил старой липы, нетолстый,
сантиметров пятнадцать и около метра в диаметре, Концентрические окружности
годовых колец делали этот спил похожим на
мишень для стрельбы.
В левой руке Илларион держал два ножа, а в правой - третий за кончик
лезвия. Он четко прицелился и несильно бросил.
Нож аккуратно вошел прямо в центр липового спила и загудел как камертон.
А затем Забродов взял в обе руки по ножу и, уже не целясь, метнул их. Оба
они воткнулись рядом с уже торчащим, причем
брошенный правой рукой воткнулся слева, а левой - справа от него. Теперь уже
гудело три ножа, точно трезвучие, словно бы
Забродов тронул три басовые струны на гитаре.
"А теперь займусь приятным делом, - вздохнул Илларион, поднимаясь из
мягкого кресла. Расставлять книги - занятие
приятное, но забирает много времени. Возьмешь книгу, раскроешь и можешь час
просидеть, перечитывая любимые страницы.
А книг у меня..." - он огляделся.
Вдоль стены стояли ровные стопки книг, завернутые в серую оберточную
бумагу, стянутые бечевками.
На сгибах были подложены твердые картонки, чтобы не попортить обложки.
Илларион выдернул нож из спила и
пружинистой походкой прошелся по длинному коридору рядом с пачками книг. Он шел,
легко нагибался и, подцепив бечевки,
разрезал их острым, как бритва, ножом, даже не прикасаясь к ним руками.
- Прямо-таки танец с саблями, - сказал Забродов, привалившись к стене,
глядя на разрезанные веревки. А затем, сложив
губы трубочкой, насвистел первые такты "Танца с саблями" Хачатуряна.
На одной из пачек бумага с шелестом сама раскрылась, словно в середине
сидел кто-то живой. Илларион присел на пол, взял
в руки верхнюю книгу и глянул на обложку: "Японские сказки" в переводе Кона. Он
было потянулся к полке, чтобы поставить
книжку, но не удержался, распахнул ее наугад, а затем, сидя прямо на полу,
принялся читать. Через полчаса он спохватился и с
ужасом глянул на огромное количество стопок с книгами.
"Если так пойдет, то мне и жизни не хватит, чтобы расставить их по местам.
Хотя, с другой стороны, надо же когда-нибудь
найти время и почитать. Не было его у меня раньше, а теперь, когда бросил
службу, можно иногда позволить себе
расслабиться", - он резко захлопнул книжку и поставил ее на полку.
В этот момент резко зазвонил телефон. Забродов глянул на идеально ровный
после ремонта белый потолок, выкрашенный
датской краской, и подумал, не спеша подходить к телефону:
"Если Мещеряков, то скажу ему спасибо, а если кто-нибудь другой, то тоже
скажу спасибо за то, что позвонили".
Он взял трубку, нажал кнопку и не дожидаясь, пока кого-нибудь услышит в
ней, проговорил:
- Спасибо за то, что позвонили, но я занят, - и тут же отключил телефон.
Как и следовало ожидать, телефон через несколько секунд вновь разразился
гнусным писком.
- Андрей, ты? - спросил Забродов. - Я же тебя уже поблагодарил.
- У тебя все в порядке? - спросил Мещеряков.
- Никаких осложнений. Только что прочел японскую сказку про две луны,
обезьяну и горсточку риса.
Хочешь расскажу? Очень поучительная сказка, может, тебе понадобится гденибудь
на совещании паузу закрыть.
- Забродов, пошел ты к черту! Я думал, у тебя что-нибудь серьезное
случилось, помощь нужна.
- Помощь ты мне уже оказал. И еще раз спасибо за то, что мне позвонил. Я
занят. Бип, бип, бил, - сказал в трубку Илларион,
имитируя гудки, и услышал смех.
"Раз смеется, значит, не обиделся".
Мещеряков в это время сидел в своем строго обставленном кабинете, где не
было ни одной глупой вещи, где днем с огнем
невозможно сыскать сборник японских сказок - одни инструкции, кодексы, карты,
папки с надписью "Секретно" и
"Совершенно секретно".
А в трубке раздавался дурацкий писк: бип, бип, бип...
- А теперь, Андрюша, угадай мелодию, - и Забродов насвистел танец с
саблями, причем сделал это безукоризненно, словно
стоял на сцене перед полным залом.
- Хачатурян, танец с саблями, - обрадовался Мещеряков тому, что сумел
блеснуть эрудицией.
Из всей классики обычно люди знают "Танец с саблями" Хачатуряна да "Танец
маленьких лебедей" Чайковского, и то лишь
потому, что обычно солдаты в армии ставят на него в клубе пародии.
И Мещеряков, даже не закрывая глаз, отчетливо увидел картинку, виденную им
в то время, когда он служил в армии
рядовым: клубная сцена, а на ней солдаты в кирзовых сапогах с голыми ногами в
черных трусах и балетных пачках скачут под
до боли знакомую мелодию, безбожно гремя подкованными каблуками.
Скульптор Леонид Хоботов проснулся неожиданно, и сразу же понял, уснуть
больше не сможет, хотя было около четырех
часов утра. Слышался перестук колес поездов, гремели составы, абсолютно не
слышные днем. Близость Белорусского вокзала
давала о себе знать особенно по ночам, когда город погружался в сон, когда
жители дома спали. В руках Хоботова появился
странный зуд, он понял, что вот сейчас начинается именно то, к чему он стремился
в последние месяцы - появилось желание
работать, причем неистребимое, настолько сильное, что перебивало сон, желание
есть, пить.
Он быстро оделся, боясь, что это ощущение - покалывание в кончиках пальцев
- исчезнет и руки станут непослушными,
чужими, такими же, как у всех людей.
- Быстрее, быстрее! - шептал он сам себе.
В данный момент Хоботову было все едино, что делать. Нашелся бы дома кусок
глины, он принялся бы его мять прямо
здесь, не обращая внимания, ни на грязь, ни на мусор. Но глина и пластилин
находились в мастерской. В квартире он лишь
спал, правда, иногда оставался ночевать и в мастерской, это случалось, когда
силы покидали его, когда все силы уже были
отданы работе и даже добраться до дома, пройти каких-то полкилометра он не мог.
Он выскочил из подъезда, даже не почистив зубы, не попив кофе, и побежал к
мастерской. Он бежал будто на пожар, в
расстегнутом пальто, в сбившейся на бок шапке, шарф развевался на ветру. Он
бежал по лужам, по снегу, он торопился.
"Глина меня ждет, зовет к себе, как больной зовет врача, способного его
исцелить. Руки, руки просят ее податливой
упругости".
Он воткнул ключ в дверь мастерской, резко повернул его. Заскочило бы чтонибудь
в замке, он скорее всего сломал бы ключ.
Скульптор открыл мастерскую, стал повсюду зажигать свет, сбросил пальто прямо на
диван, туда же швырнул шапку, шарф,
свитер, буквально сорвал с себя майку, вырвал брючный ремень. Теперь ему было
абсолютно все равно, как он выглядит.
От яркого света мастерская стала напоминать операционную. Огромный кожаный
фартук, похожий на фартук мясника,
только испачканный не кровью, а глиной, краской, гипсом, прикрыл его тело.
Хоботов зашел в угол мастерской, опустился на колени и поднял тяжелый
дощатый люк, под которым в яме лежала глина.
Он тут же огромными кусками принялся выбрасывать ее наверх. Глина была холодная,
влажная, на ощупь почти живая. На ней
оставались следы прикосновений, следы его пальцев и ладоней. Каркас будущей
скульптуры был уже сделан давно, но Леонид
Хоботов не мог приступить к работе. Он не мог работать в спокойном состоянии, он
ждал вдохновения.
И вот, наконец, свершилось. Чувства его буквально захлестывали, топили в
себе. Он принялся таскать куски глины к станку,
бросал их на грязный целлофан.
- Ну, ну, скорее! - бормотал он.
Затем подошел к огромному магнитофону и, изловчившись, нажал на клавишу
большим пальцем правой ноги. Музыка
буквально взвыла, наполняя мастерскую.
- Хорошо, - прошептал скульптор, бросаясь к станку, покрывая гнутую ржавую
проволоку вязкой глиной. - Быстрее,
быстрее! - торопил он сам себя, торопил свои руки.
Он не обращал внимания, что его лицо уже мокрое от пота, что все его
сильное большое тело стало влажным и липким.
- Ну же, ну! Вот так! - он выворачивал куски влажной глины.
И голый каркас, бестелесный, холодный, постепенно стал приобретать
очертания человеческих фигур, пока еще грубых, но
уже живых, наполненных чувствами, силой и движением. Иногда он хватал деревянный
молоток, стучал по каркасу, иногда
руками, как хирург вправляет суставы, выгибал проволоку и быстрыми движениями
сильных пальцев возвращал глину на свои
места.
- Ну вот оно! Вот оно!
Скульптура начала оживать, из бесформенной, грубой превращалась в часть
жизни. Глина принимала очертания
человеческих тел, наполненных страшной энергией. Тела хранили в себе
конвульсивные движения человека, пытающегося
вырваться, освободиться от петли. А петлей являлась огромная змея -
единственное, что пока не давалось Хоботову.
- Ну, ну, что такое?! - он уже трижды срывал, глину с толстой ржавой
проволоки.
Но формы пока были неубедительными, змея выходила какой-то мертвой,
бутафорской. Не было в ней движения,
стремительности, не было силы. Лишь один изгиб получился убедительным - вокруг
шеи бородатого мужчины. Там тело удава
казалось живым, казалось, оно в самом деле сжимает голову железным обручем, даже
треск костей чудился. Но одним
неосторожным движением, пытаясь улучшить, скульптор все испортил и остановился.
Он уже забыл о том, что кончилась
музыка, и только сейчас, опомнившись, увидел, что за окном день, заметил, что за
стеклянным потолком летят низкие серые
облака, а электрическое освещение сделалось бесполезным.
Он подошел и локтем опустил ручку рубильника. Мастерская мгновенно стала
серой. Скульптура на станке дышала, в ней
осталось что-то колдовское от безумной ночи, что-то ужасное, патологическое,
отталкивающее и влекущее одновременно.
Скульптура напоминала расчлененное человеческое тело, и смотреть на это страшно,
и оторваться невозможно.
Вздох вырвался из открытого рта скульптора. Затем он скрежетнул зубами и
грязной рукой вытащил из шкафа бутылку
виски. Отвернул пробку и та, упав, покатилась по полу, высоко подскакивая.
Хоботов подбил ее ногой, сбрасывая в разверстую,
как могила, яму с глиной, а затем принялся пить, давясь, захлебываясь, жадно
глотая сорокаградусную жидкость. Он не
обращал внимания на то, что спиртное течет по подбородку, по кожаному фартуку,
прорезая русло в мокрой глине.
Наконец он вздохнул и привалился к стене. Дальше работать не имело смысла.
Он знал, если что и сделает, это будет не то,
что ночью, когда чувствовалось покалывание в пальцах. Глину потом придется
отрывать, мять, по новой набрасывать, срывать,
пока вновь не придет вдохновение.
Хоботов сидел прямо на полу, глядя на то, что успел сделать, и не верил,
будто сделал это не он, словно существовало два
разных человека. Один из них бежал по улице, спеша в мастерскую, мял глину,
набрасывая ее на каркас, срезал петлей,
протыкал стеком, бил молотком - так, как бьют мясо на разделочной доске.
Второй же человек был беспомощным и слабым, сил у него не осталось даже на
то, чтобы подняться, принять душ и помыть
руки. Ему хотелось, чтобы хоть кто-то сейчас оказался рядом, подал руку, помог
встать.
Большая дверь мастерской открылась. Хоботов повернул голову и заморгал,
словно бы увидел призрак.
На пороге мастерской стояла Наталья Болотова, держа в руках кофр с
фототехникой.
- А вот и я. Смотрю, работа сдвинулась с мертвой точки?
- Сдвинулась и остановилась, - загадочно сказал скульптор.
- Можно войти?
Вместо ответа Хоботов кивнул и повел рукой, дескать, входи, располагайся,
где хочешь, ты меня абсолютно не интересуешь.
Женщина смотрела то на скульптора, сидящего под стеной, то на его творение.
И то, и другое производили неизгладимое
впечатление. Даже не раздевшись, она принялась распаковывать фотоаппараты,
накручивать объектив.
- Сидите, не двигайтесь.
- Я же просил тебя обращаться ко мне на "ты".
Зажги сигарету.
- Странная просьба.
- Руки мокрые.
- Ясно.
Покорно, как ученица, журналистка прикурила сигарету, причем дамскую,
подала ее скульптору. Тот, стараясь не испачкать
фильтр, сунул сигарету в рот, жадно затянулся. Огонек пополз по сигарете и
остановился почти на середине. Лишь после этого
скульптор выпустил дым через нос, и тонкий столбик серого пепла, похожий на
личинку, упал на мокрый фартук, зашипел.
- Хорошо, - произнес Хоботов.
- Я сфотографирую.
- Делай, что хочешь. Правда, я в таком виде... - небрежно бросил скульптор,
высовывая из-под кожаного фартука босые
ноги, перепачканные глиной.
- Так даже здорово, - сказала журналистка и принялась нажимать на кнопку.
Вспышка заставляла скульптора недовольно морщиться, прикрывать глаза. А
Болотова обходила его то справа, то слева, то
приседала перед ним на корточки и фотографировала.
- А это можно снять?
- Снимай, - бросил Хоботов.
Журналистка развернулась к скульптуре и только сейчас смогла толком ее
рассмотреть. Месиво глины производило
удивительное впечатление. Она даже содрогнулась. Наталья, несмотря на
незавершенность работы, уже почти видела
скульптуру законченной. Даже если бы Хоботов больше ничего не сделал, оставил
все так, как есть, главная мысль читалась - от
смерти не уйдешь, она настигнет и заберет. А мысль - главное, все остальное
форма.
- Боже... - прошептала Болотова.
Палец нажал на кнопку, фотоаппарат не сработал и зажужжал, сматывая пленку.
- Вот так всегда, пленка кончается в самый нужный момент и кажется, что
главный кадр ты так и не сняла.
- Выпить хочешь? - спросил Болотову скульптор.
- Выпить? Нет. Я не пью с утра.
- А что, разве уже утро?
- Удивительная работа, удивительная... Может быть, ее так и оставить? -
произнесла женщина.
- Нет, так она ни к черту не годится. Мысль не читается до конца, она не
закончена.
- Помоги подняться.
Болотова сперва не поверила, что сильный мужчина не может встать сам.
- Это серьезно?
- Да, руку подай.
Наталья подала руку. Хоботов поднялся, лишь прикоснувшись к ней.
- Я, честно говоря, не люблю показывать не законченные работы, - Хоботов
намочил огромный кусок мешковины, набросил
на скульптуру, и она сразу же стала бесформенной, напоминая горную гряду,
темную, серую, тяжелую, мрачную, только что
освободившуюся от снежной лавины. Но ощущение у Болотовой было такое, что там,
под грудой мешковины, пульсирует
жизнь, змея изгибается, гибнут и никак не могут умереть люди.
- Можно я сфотографирую?
- Фотографируй, - равнодушно произнес скульптор, сбрасывая фартук, и, не
обращая внимания на женщину, элегантную и
молодую, зашлепал босыми ногами, давя кусочки глины, в душ. На полу осталась
цепочка грязных следов.
Хоботов стоял под горячей водой, но весь дрожал.
Его знобило. Все силы, которые были в организме, ушли на борьбу с глиной,
не помог даже алкоголь. Он был опустошен до
последней степени. Скульптор был пуст, как бутылка, из которой вылили все
содержимое.
".., или, как добротный кожаный чемодан, из которого вытряхнули вещи. Вещи
же, выброшенные из чемодана, - это гора
мешковины, скрывающая незаконченную скульптуру", - подумал Хоботов.
Он стоял, запрокинув голову, даже не закрыв дверь в душевую. Из маленькой
комнатки валил густой пар серыми клубами.
Казалось, что облака вплывают в мастерскую, и вот уже над тяжелыми облаками
виднеется лишь пик из серой мешковины.
- Это тоже надо снять! - Болотова судорожно перезаряжала пленку, но никак
не могла начать съемку, линзы покрывал
конденсат. - Как что хорошее, никогда не снимешь!
Эта ситуация почему-то ей напомнила сцену, кочующую из фильма в фильм,
когда солдат судорожно пытается
перезарядить автомат, а на него надвигаются враги.
- Будь вы все неладны!
В душе шумела вода. Наконец вода стихла, и через минуту появился хозяин
мастерской. Волосы его были мокрые, на нем -
банный халат, из-под которого торчали босые волосатые ноги.
- Ну что, сняла?
- Да вот, все что-то... - попыталась объяснить Болотова.
- Так всегда, - произнес Хоботов.
К чему это относилось, женщина не поняла.
- Работа будет продолжаться?
- Сегодня нет, - выдавил из себя скульптор, - силы кончились, руки стали
мертвыми. Скульптор, как пианист или как
снайпер, пальцы должны быть теплыми, чувствительными и сильными, иначе все
усилия - напрасный труд.
Подобного искусствовед Болотова никогда не слышала, чтобы скульптор
сравнивал себя со снайпером.
Она посмотрела на руки Хоботова, на огромные сильные кисти с угловатыми
пальцами и короткими ногтями.
- В самом деле у вас нет силы?
- Да нет, сила есть, - Хоботов взял кусок ржавой арматуры толщиной в палец,
повертел его в руках, словно бы примеряя, а
затем легко, двумя движениями, завязал его на узел, даже не поморщившись. - Вот
такое дело. Сила есть, но кому это надо? А
вот с глиной работать силы нет. Есть, значит, два вида силы...
Уже наступила вторая половина дня.
- Если хочешь, можешь снимать и дальше, но а сейчас уйду из мастерской.
- И я останусь одна?
- Ты боишься, что ли?
- Да нет, просто непривычно. Да и ключа у меня нет. Неудобно...
- Надоест, уйдешь, защелкнешь дверь, - Хоботов исчез в маленькой комнатке и
оттуда вернулся уже вполне одетым.
Одет он был довольно-таки странно, на взгляд Натальи, не в пальто, а в
куртку, не в брюки, а в джинсы. Но странностями
скульптор уже не мог ее удивить. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, его
длинные седоватые волосы были стянуты в пучок
на затылке, борода уже высохла, лишь на бровях поблескивали капельки воды.
- Я тебя таким никогда не видела.
- Меня мало кто таким видел, - сказал Хоботов. - Ладно, я пошел, - не
оглядываясь, он покинул мастерскую, захлопнув за
собой дверь.
Болотова осталась одна. С одной стороны, ей льстило, что скульптор оставил
ее в своей мастерской одну," разрешил все
смотреть, фотографировать, заглядывать в потайные уголки. Но с другой стороны,
ситуация сложилась не очень приятная: всетаки
одна в чужом доме, неизвестно, кто сюда может прийти. Мало ли кому он еще
оставляет ключи!
"Но если кто-то будет звонить или стучать в дверь, - решила Болотова, - я
не открою. Хозяина нет, а меня за это он не
уполномочивал".
Наконец-то ей удалось перезарядить пленку, но снимать расхотелось. Она
просто разглядывала незаконченную скульптуру,
пытаясь угадать под грубой мешковиной то, что ее поразило. Она даже подошла,
тихо, почти на цыпочках, приподняла край
мешковины, тяжелой и влажной, набрякшей водой, и заглянула. И тут же
отшатнулась. На нее пахнуло запахом сырой земли,
так пахнет разверстая могила. Так же пахла и яма в углу мастерской, которую
скульптор не закрыл.
Болотова двинулась в угол и заглянула в яму. Ей чисто по-детски показалось,
что там должен лежать труп. Но там кроме
золотистой пробки от бутылки виски и грязного целлофана, которым была прикрыта
глина, ничего не было.
Женщина с облегчением вздохнула:
"Что-то со мной творится странное. Мне начали мерещиться кошмары, и причем
где, не на кладбище, а в мастерской
скульптора в центре города! Какие-то детские страхи начинаются ".
И тут Наталье Болотовой захотелось самой что-то слепить. Она вспомнила, что
давно не притрагивалась к пластилину,
наверное, с летнего отпуска, когда с сыном ездила к морю. Вспомнила, как в
детстве сама размачивала глину и пыталась обжечь
самодельные скульптурки в газовой духовке кухонной плиты. Тогда у нее ничего не
получилось, то ли глина оказалась не та, то
ли духовка для обжига не годилась. А тут все было под руками, уж чего другого, а
глины в мастерской хватало. Она лежала
горкой на станке, комьями валялась на полу, где раздавленная ногой, а где и
бесформенным куском.
Женщина присела на корточки, собрала обломки в один кусок объемом,
примерно, в два ее кулачка и, устроив глину на
металлической плите станка, принялась лепить. Она даже не придумала сразу, что
именно хочет изобразить, поступала как
дети. Слепила ужасную в своих пропорциях фигурку человека, и чем-то он ей
напомнил самого Хоботова - такой же
коренастый, похожий на огромную обезьяну, почти без шеи.
Она тут же смяла глину и поняла, ни человека, ни животное ей не вылепить,
максимум, что может, так это голову какогонибудь
монстра. Орудуя буковым стеком и ногтями, она принялась ваять голову, уже
забыв о страхах, о том, что находится в
чужом доме.
Голова не хотела получаться симметричной: то одно ухо больше другого, то
глаз выше расположен.
- Дрянь какая-то! - выругалась на себя Наталья, вновь сминая ком глины.
И в задумчивости, чтобы такое изобразить, начала его раскатывать. И только
когда она опустила глаза, то поняла, у нее сама
собой получилась скульптурка - большая змея, удав, оставалось только голову
подправить.
Колбаска глины треснула посередине, словно бы обнажился рот змеи. Уже не
доверяя стеку, взяв в руки зубочистку, она
сделала змее две дырочки - глаза, затем проковыряла ноздри. А дальше работа
пошла быстрее.
Она соорудила три маленькие человеческие фигурки - одну побольше и две
поменьше - и принялась обвивать их змеей.
Получился этакий лубочный Лаокоон, как если бы его ваял неграмотный деревенский
мастер. Скульптурка получилась
смешной, что-то вроде пародии на задуманное Хоботовым.
- Ремейк еще не сделанного ремейка, - рассмеялась Наталья, всплеснув руками
и отходя в сторону, чтобы полюбоваться
своей миниатюрой. - Ну вот, подарок скульптору готов. Милая вещица. Ее бы еще
обжечь, а то увидит, разозлится и - хлоп
сильной ладонью, вмиг размозжит!
Она посмотрела себе под ноги, увидев множество комков глины, растоптанных
босыми ногами скульптора.
"То же произойдет и с моей скульптурой, раздавит змейку как дождевого
червя".
И она взяла творение рук своих, держа его на ладони, подошла к стеллажу,
забралась на ступенчатый подиум и только оттуда
дотянулась до самого верха.
Скульптурка стала в дальний угол - так, что ее не было видно снизу.
"Найдет когда-нибудь, то-то удивится! Подумает, может, по пьяни сваял".
Но на скульптурке оставались четкие отпечатки отточенных женских ногтей и
узких пальцев. Теперь она повяла, что
ощущал Хоботов по окончании работы.
Это была и опустошенность, и в то же время какая-то дурная приподнятость.
Именно дурная, хотелось сделать нечто глупое.
То ли раздеться сейчас донага и принять душ в чужом доме, то ли улечься спать на
диване, не снимая сапог.
Ее взгляд упал на клавиши магнитофона, не испачканные глиной, и она
сообразила. Хоботов перед началом работы включил
музыку, а затем даже не заметил, как кассета кончилась. Она отмотала ее на
начало и, смахнув засохшую глину подушечкой
мизинца, нажала клавишу плейера. Зазвучала музыка. Она не знала ни композитора,
ни исполнителя, что-то странное, не то
джаз, не то классика. Музыка ей не нравилась, но такую слушал Хоботов.
"Слишком какая-то уж.., животная музыка, я бы сказала, даже патологическая.
Но раз уж я принялась играть в скульптора,
то нужно играть роль до конца" - и она забралась с ногами на диван, взяла
недопитую бутылку виски, стакан, плеснула
спиртное на дно. Но пить не стала, только нюхала и курила. - Дождусь, придет же
он в конце концов".
А Хоботов в это время шел, засунув руки в карманы куртки, втянув голову в
плечи. Он лишь стриг глазами по лицам
прохожих. От его взгляда встречным становилось не по себе, он словно бы ощупывал
их лица.
Прохожим даже казалось, они чувствуют его прикосновение. Сильные руки
скульптора пока еще были в карманах куртки,
подбитой мехом.
У него не имелось конкретных намерений, куда прийти и во сколько, он просто
шел, зная, что ноги сами вынесут туда, куда
надо, глаза сами увидят того, кого он выбрал.
Вскоре он оказался на вокзале. В здание не заходил, сразу же вышел на
платформы, несколько раз прошелся вдоль них,
заглядывая в окна стоявших вагонов. Но чувствовал, еще рано. Затем сел в
электричку, даже не взяв билет, поехал.
Он проехал Лосиноостровский парк и вышел там, где выходил всегда. Взглянул
на лес. Синеватая стена хвои заставила его
съежиться, словно эта острая, зубчатая, как пила, линия полоснула его по глазам.
Развернулся и побрел по пустырю, уже почти
отчаявшись.
Обычно все складывалось так, что ему не приходилось никого искать, словно
кто-то сам гнал ему навстречу нужных людей.
А тут пусто, безлюдно, холодно. Он с любовью вспомнил даже о своей мастерской,
опостылевшей ему за ночь работы.
"Там сейчас тепло, - подумал он, - там женщина. А я ищу..."
Он увидел Ростокинский акведук, затем свернул на Малахитовую улицу и,
оказавшись среди людей, вновь принялся
всматриваться в лица. И тут вдалеке он увидел седоватую бороду, широкие плечи.
Большая голова в лыжной шапочке с
дурацким помпоном, какие носили лет пятнадцать-двадцать тому назад. В руках
мужчина нес железный ящик, в которых
обычно держат инструменты.
Теперь Хоботов больше не видел никого, кроме него.
Он остановился, отошел к стене и нервно достал пачку сигарет. Но не
прикуривал, лишь вставил одну сигарету в рот.
Мужчина не спеша шел, на его груди покачивался фонарик на кожаном ремешке. А
когда поравнялся с Хоботовым, то
приостановился, посмотрел на пачку в руках и спросил:
- Земляк, закурить не найдется?
- На, кури, - руки Хоботова дрожали, когда он щелкал зажигалкой.
- Что, с бодуна? - сочувственно поинтересовался крепко сложенный слесарьсантехник.
- Можно сказать и так.
- Пошли, здоровье поправишь.
И Хоботов с облегчением вздохнул.
"Да, все как всегда, все получается само собой".
- Пошли, коль не жалко.
Они были чем-то похожи, примерно одного роста, одинаковой физической силы и
даже примерно одного возраста. Лишь
седоватая борода старила слесаря, да морщин на его испитом лице накопилось
побольше.
- Где? - спросил Хоботов.
- Где, где, - рассмеялся слесарь, - ведомо, где в ... Только вот в подвал
зайти придется в двенадцатом доме, вентиль
проверить. Вчера поставили, вдруг как подтекает?
Хоботов прикрыл глаза, шагая рядом с сантехником, городской пейзаж уже
стоял у него в памяти.
"Подвал, трубы... Трубы... - и он усмехнулся. - Вот почему у меня ночью не
получалась змея! Это не змея, это не удав, в
удавов верили древние греки, а для современного человека - это труба огромная,
серебристая, рифленая, которая окутывает весь
город. Да, Лаокоон - это человек города и его должна давить труба".
- Ты чего задумался? Плохо?
- Да нет, всегда от предчувствия выпивки меня знобить начинает.
Слово "предчувствие" несколько покоробило слесаря. Уж слишком оно было не
из его лексикона, но оно соседствовало с
куда более знакомым и близким словом "выпивка".
- Да уж, хреново, - слесарь посочувствовал Хоботову, - когда колотить
начинает. Пошли, пошли.
Они завернули в арку, остановились у невысокой, крашеной суриком двери с
надписью "Бойлерная". Слесарь копался со
связкой ключей, пытаясь отыскать нужный. Ориентировался он не по номерам, а по
каким-то странным запилам, сделанным
ножовкой. Дверь приоткрылась, на мужчин пахнуло сыростью и удушливым подвальным
теплом.
- Дай, я вперед, - сантехник взял металлический чемоданчик и зажег фонарь.
Спускался он боком - так, словно бы шел в лыжах по крутому склону горы.
- Осторожно, тут коты гадят. Один раз поскользнулся, чуть голову не расшиб.
Тут упадешь, так хрен тебя кто достанет. Сюда
по полгода могут не заглядывать.
Помещение, в котором оказались Хоботов и сантехник, скульптору понравилось.
Это был старый подвал, стены не
оштукатурены, из хорошего красного кирпича, по которому пятнами расходилась
плесень.
Вдоль стен тянулись трубы, и новые, в блестящей станиолевой теплоизоляции,
аккуратно стянутой фирменными хомутами,
и старые, ржавые, уже потерявшие гладкость, словно они годы пролежали на морском
дне, обросли раковинами, водорослями и
только совсем недавно их извлекли на свет, чтобы повесить на стену в мрачном
подвале.
- Присаживайся, пока я тут пошаманю. - пригласил слесарь, подвигая ногой
пластиковый ящик из-под "кока-колы".
Хоботов присел, смотрел, как мужчина лезет по приставной сварной
металлической лесенке к верхней трубе, как проверяет
вентиль, откручивая и опуская задвижку, поджал сальник.
- Вот и порядок, - он вытер ладони о штаны и, не торопясь спустился,
развернулся и прислонился к лестнице. - Дай еще
сигарету, - попросил он. - Пить здесь будем или пойдем куда?
- А куда пойти можно?
- В другой подвал. Да там запах такой же. Я уже привык, а тебя, небось,
мутит?
- Нет, не мутит, - покачал головой Хоботов, - Нравится.
- Не может такой запах нравится.
- Нет, не вру.
Слесарь нагнулся, открыл железный чемоданчик и вытащил бутылку портвейна,
завернутую в мятую газету.
- Вот, сегодня одному интеллигенту в смесителе на кухне прокладку сменил,
так он портвейном рассчитался. Сколько же он
у него стоял? Я уже таких этикеток и не припомню. "Семьсот семьдесят седьмой",
"Три семерки", помнишь? Раньше самым
лучшим считался, - и слесарь сорвал с горлышка пробку с козырьком. - Давай,
тяни, - он подал бутылку.
Хоботов неторопливо, спокойно принял портвейн.
Пил как всегда, высоко запрокинув голову и вливая жидкость себе в рот,
только булькало. Даже не прикладываясь к
горлышку.
- Ловко ты пьешь. А я вот так не умею, у меня сразу изо рта выливаться
начинает, словно кто пробку в горло воткнул.
Они в два приема выпили бутылку портвейна. Хоботов достал портмоне, вытащил
крупную купюру и, держа ее в двух
пальцах, протянул сантехнику.
- Может, сбегаешь еще? Что-то не проняло. А я здесь посижу.
- Лады, - сантехник исчез, оставив чемодан с инструментами, прихватив с
собой лишь фонарик.
Хлопнула дверь наверху. Хоботов увидел ноги сантехника в старых джинсах,
которые мелькнули в подвальном окне.
Хоботов сладострастно потер ладонь о ладонь, он чувствовал покалывание в
кончиках пальцев, почти такое же, какое наступало
перед удачной работой.
- Идет, идет, - зашептал он, - все идет как надо, - а затем его взгляд
заскользил по трубам. - Вот они, удавы, вот они, змеи!
Обвили, окружили, но меня-то вам не удушить.
Вновь хлопнула дверь, и сантехник с двумя бутылками водки и со свертком
закуски под мышками, радостный и
возбужденный, влетел в подвал.
- Во, украинскую купил! На две хватило и на закусь еще.
- У тебя дети есть? - довольно холодно спросил Хоботов, когда сантехник
устраивал еще один пластиковый ящик, чтобы
использовать его как стол.
- Есть. Дети - дело нехитрое, в смысле - завести.
А вот потом... - он махнул рукой, освободившейся после того, как поставил
откупоренную бутылку на ящик, - все кричат
"деньги давай, деньги!", - разлив по стаканам, закрыл пробку, - сегодня дал, а
завтра их уже нет. А где я деньги возьму? Я же
слесарь, а не рэкетир какой. Ну, бутылку кто поставит, ну, где пара тысяченок
обломится, так этого ж, разве что, хватит вот так,
в подвале посидеть, по пузырю покатить...
- Дело говоришь, - сказал Хоботов, сам удивляясь звучанию своего голоса.
Он стал надтреснутым, немного хриплым, таким, какой бывает у людей много
пьющих и много курящих.
- Что, вздрогнем? - спросил он, посмотрев в глаза слесарю.
Тот, еще ничего не поняв, согласно кивнул и потянулся за стаканом. А
Хоботов, резко поднявшись, навалился на него,
схватив за шею, и принялся душить.
Слесарь только с виду выглядел крепким. Может, в молодости он и обладал
большой силой, но загубил ее.
Он даже не смог оказать достойного сопротивления, и уже через пять минут
его бездыханное тело лежало на бетонном полу,
усыпанном всякой дрянью, от бычков до прошлогодней листвы, залетевшей сюда
сквозь разбитое окно.
Хоботов тяжело и возбужденно дышал. Он смотрел на мертвое тело с улыбкой
умиления.
- Вот идеальная скульптура, - пробормотал он. - Любят же говорить идиоты
искусствоведы, что творение скульптора - это
остановленная жизнь. Вот творение рук моих!
Он не спеша взял полную бутылку, положил ее в металлический ящик, туда же
полетела и закуска. Надел на голову шапку
слесаря, а затем, перевернув его на живот, щелкнул складным ножиком и самым
коротким лезвием вырезал на затылке крест -
тот знак, которым обычно подписывал все свои скульптуры. Натянув на голову
лыжную шапку слесаря с идиотским помпоном,
прихватив его инструменты. Хоботов покинул подвал, аккуратно подперев дверь
обломанной веткой.
Он шел по улице быстро. Теперь ему хотелось как можно скорее попасть в
мастерскую. Дойдя до акведука, он увидел
промоину в грязном темно-зеленом льду, сорвал с головы шапочку, бросил ее в ящик
и, связав ручки проволокой, зашвырнул
ящик в воду. Тот исчез моментально, тяжелый, с полной бутылкой водки, с
инструментами и всякой железной дребеденью,
которую носят с собой сантехники.
Обычно человек просыпается, когда громко включают музыку, но тут случилось
наоборот. Наталья Болотова открыла глаза
сразу после того, как музыка резко смолкла, буквально оборвалась на полуфразе.
Ресницы дрогнули, глаза открылись, и она
увидела девушку, стоящую к ней спиной, рассматривающую магнитофон.
В правой руке девушка держала ключи. Она вертела их на пальце и
металлические пластинки, ударяясь друг о друга, словно
заканчивали смолкнувшую музыку, издавали мелодичный звон. На ногах у девушки
были тяжелые ботинки. Длинные светлые
волосы лежали на плечах.
- Вы кто? - воскликнула Наталья, тут же опуская ноги на пол.
Девушка повернулась.
- А вы кто? - она смотрела на журналистку так, как могут смотреть на кошку,
неизвестно откуда взявшуюся в квартире,
устроившуюся на хозяйском диване, причем у кошки, плюс ко всем недостаткам,
грязные лапы.
- Я Наталья Болотова.
- Наталья Болотова? Что-то не припомню таких знакомых.
- Я не ваша знакомая. А вы кто?
, - Я Маша.
- Маша? - в свою очередь переспросила Наталья.
- Да, Маша Хоботова.
- А, вы, дочь Леонида Антоновича?
- Да, я его дочь, - немного брезгливо произнесла девчонка.
Затем она прошлась по мастерской, приподняла край влажной мешковины.
- Что, начал работать?
- Как видишь, - сказала Наталья.
- Опять какую-то дрянь ваяет. Вы что, натурщица по вызову?
- Нет.
- А кто?
- Я искусствовед.
Слово "искусствовед" для девчонки было вполне привычно и она на него даже
не отреагировала, как другие не реагируют на
профессию сантехник. Судя по всему, термины, связанные с искусством, для нее
были не в новинку.
- И что вы о нем хотите написать? Наверное, будто он очень талантлив и даже
порой гениален? А я так не думаю. Я думаю,
мой папаша сволочь.
- Нельзя так говорить о родителях.
- О родителях нельзя, а о нем можно. Он жадный.
Вот вам он хоть раз давал деньги?
- А почему он мне должен давать деньги?
- Я же говорю, что он жадный. Денег у него куры не клюют, а родной дочери
сто баксов выделить без нотаций не может,
скандалы устраивает. Кричит на меня, словно я ему чужая.
- Но дает же?
- Щедрые люди дают просто так. Был бы щедрый и вам бы дал, мне не жалко.
- Вы с ним живете?
- Не хватало еще с таким придурком жить!
Маша Хоботова говорила настолько откровенно, насколько откровенно может
говорить подросток - с перебором. Причем
она даже этим кичилась, ей нравилось перехлестывать через край, выражая этим
свои эмоции и чувства. К тому же она
чувствовала, что несколько странная в своей сдержанности красивая женщина
уважает ее отца, хотя, на ее взгляд, уважать
Хоботова старшего было не за что.
- А где он сам? Небось, в магазин за поддачей пошел? Выпить собрались? Дело
хорошее. Если он с женщиной пьет, то легко
с деньгами расстается, но если с мужчиной, а тут я нос в мастерскую суну -
накричит, выгонит, а главное, денег не даст.
- Пить мы не договаривались.
- А чем занимались?
- Вроде бы он работал с утра. Я... - Наталье не дали окончить фразу.
- Ах, да, поддачу тут вижу, - она подошла, взяла бутылку, понюхала, затем
сделала глоток и тут же сплюнула. - Фу, гадость
какая! Опять свою любимую дрянь пьет. Она, между прочим, бешеных денег стоит,
лучше бы мне дал.
Одета девчонка была очень хорошо, добротно и дорого. И судя по внешнему
виду, в деньгах не нуждалась, разве что на
мелочевку.
- Сигарета есть? - спросила Маша.
- Отец курить разрешает?
- Во всяком случае не запрещает. А если бы и запрещал, какое ему дело?
Когда он придет и спросит, я скажу, что сигареты
мои.
Маша села на диван, на край валика, затем подумала и положила ноги в
ботинках на низкий столик. Она взяла сигарету,
умело прикурила, затянулась, выпустила дым тонкой струйкой и посмотрела на
Болотову.
Наталья ей нравилась: красивая, видная женщина и, судя по всему, не глупая.
Ее всегда удивляло, что вокруг отца крутятся умные люди, хотя его самого
она считала идиотом, способным лишь месить
глину и зарабатывать деньги, причем очень хорошие. Отец конечно же, давал ей
деньги, как-никак единственная дочь, и давал
щедро. Но, как все дети, Маша думала, что дает он ей мало и во всем обделяет, а
самое главное, не считает серьезным
человеком, с которым можно о чем-то толковом поговорить. Она сидела и курила,
поглядывая на холм из грубой мешковины,
под которым пряталась начатая скульптура.
- А что он сейчас лепит?
- Скульптуры, Маша, не лепят...
- Ах да, пардон, ваяют. Он у нас воитель.., или ваятель. По русскому у меня
тройка.
- Не знаешь, как правильно, скажи - скульптор, не ошибешься.
- Иногда у него получаются забавные вещички. Я как-то заходила сюда месяц
назад, он распсиховался тогда, выставил меня
из мастерской. Но денег дал и то потому, что я ему мешала, он тогда Христа
делал. Может видели, страшный такой, на
культуриста или на гимнаста смахивает, словно не на кресте висит, а штангу от
помоста отрывает? Идиотизм какой-то. И что
только люди в этом находят? Есть же идиоты, которые деньги за это платят!
- Хорошая работа, - сказала Болотова.
- Хорошая? - Маше нравилось, когда отца хвалят посторонние люди, это как бы
приподнимало ее в собственных глазах. -
Так тебе, действительно, нравится, - обратилась она на "ты" к Наталье, кивнув в
сторону начатой скульптуры.
- Мне нравится.
- И что, это на самом деле интересно, и кому-то нужно?
- А ты посмотри. Подойди, посмотри внимательно и подумай.
- Думать? Зачем здесь думать? Если он увидит, что я подглядываю,
распсихуется, начнет ногами топать и тебя вместе со
мной за дверь выставит.
- Не выставит, подойди, посмотри, по-моему, любопытно.
- Слова какие - любопытно... Да ни хрена там нет любопытного, - она легко
соскочила с валика дивана, подошла к станку и
задрала край мешковины. - Фу, гадость какая! Черви, все кишит. Жуть! Ненавижу!
Нет, что-нибудь хорошее слепил бы...
- А что по-твоему - хорошее?
- Ну, не знаю... Хотя бы тебя или меня. Меня он лепил, идем, покажу, - Маша
опустила мешковину и поманила пальцем
Болотову в дальний угол мастерской, где высился стеллаж, задернутый занавеской.
Она подошла, указательным пальцем отвела
край серого холста. - Видишь? Похоже?
На второй полке стояла маленькая мраморная головка чуть меньше натуральной
- голова ребенка с каким-то странным
ангельским выражением лица. Глаза прикрыты, словно ребенок спал и видел чудный
сон.
Маша взяла голову двумя руками.
- Погоди, уронишь.
- Моя голова, могу и разбить. Единственная работа, которая мне нравится. А
хочешь, еще что-то интересное покажу? - и
спокойно передала мраморную голову в руки Болотовой. Та замерла, боясь уронить
мрамор, и аккуратно вернула скульптуру на
стеллаж. - Да где же она, черт подери? Вот там вещь, действительно, любопытная,
от которой меня тошнить начинает. А, вот
она. Я как отвернула ее к стене, так он и не поворачивал. Пыльная стала.
Она развернула кусок гранита, из которого выступала бронзовая голова
женщины, лицо искажала гримаса ужаса.
- Это знаешь кто?
- Нет, не знаю.
- А это моего папашки любимая жена, то бить, моя мама. Видишь, сволочь, как
обезобразил? А в общем-то она нормальная
женщина, даже симпатичная, хотя, возможно, не такая красивая как ты. Но как он
ее доставал, как изводил, не дай бог! Я
полностью на ее стороне.
- А чего тогда к нему ходишь? - спросила Болотова, - хотя про деньги Маша
не молчала.
- Как же, отец, кормилец... Если родил ребенка или, вернее, принял в этом
процессе участие, то пусть содержит до пенсии. Я
же его об этом не просила, - и Маша весело рассмеялась, понимая, что городит
чушь, но чушь вполне приемлемую и дающую
хоть какое-то объяснение ее экстравагантному поведению.
Громко хлопнула дверь. Маша быстро отвернула портрет матери к стене,
отряхнула ладони, задернула штору. Хоботов зашел
в мастерскую. На его лице была довольная улыбка.
- А, дочка, привет! - воскликнул он радостно, так, как восклицает пьяница,
войдя в дом, чтобы ни жена, ни дочь не стали
нападать на него первыми. Ну, как, вы познакомились? Это Наталья, кажется, а это
моя дочь Маша без всяких, кажется.
Маша переминалась с ноги на ногу.
- Тебе, наверное, что-нибудь нужно?
- Нужно, - сказала девчонка, - хотя вошла я просто так, проведать тебя.
Смотрю, красивая женщина спит на диване...
- Спит? - переспросил Хоботов.
- Да, извините... - вдруг обратилась на "вы" Болотова, наверное,
подействовало присутствие Маши, - вздремнула немного.
- Значит, тебе надо дать денег?
- Ты хочешь, чтобы я быстрее ушла? А поскандалить, побранить меня? Или,
наоборот, усадить, виски попоить. Я-то уже
настроилась на скандал, даже слова подходящие подготовила. Куда мне их теперь
деть?
- Оставишь для другого раза. На сколько ты скандал рассчитала?
- На полчаса, - не поняла Маша.
- Нет, я спрашиваю на сколько денег, как говорится, на какую сумму
прописью?
Маша набрала побольше воздуха и, прищурив глаза, замирая от собственной
наглости, проговорила:
- Триста долларов.
- Всего лишь? - усмехнулся Хоботов.
- Нет, нет, пятьсот!
- Нет, слово воробей, вылетит - не поймаешь. Как договорились. Триста так
триста, двести из них отдашь матери, сто
оставишь себе. Кстати, как она там?
- Ужасно, - ответила Маша и отдернула штору, вновь развернула скульптуру.
Точь в точь, как ты слепил, пардон, изваял,
стала.
Хоботов с неприязнью посмотрел на творение своих рук, на женское лицо,
искаженное ужасом.
- Точно такая же.., стоит ей о тебе вспомнить.
- Может, лучше ей двести долларов не отдавать?
А то как скажу, что у тебя была, так она мне скандал за бесплатно устроит.
Хоботов, присев на край подиума, вытащил новенькое пухлое портмоне и легко
выдернул из него три стодолларовые
купюры. Он расставался с деньгами довольно легко, довольный тем, что его
щедрости есть свидетель - Наталья Болотова.
- Ну, пап, еще одну добавь, у тебя же их много, - Маша норовила из-за
отцовского плеча заглянуть в портмоне.
- В чужие карманы никогда не заглядывай, как и в чужую душу, - Хоботов
захлопнул портмоне, как захлопывают книгу,
которую не дозволено читать детям.
- Почему?
- Испугаешься!
Сунув деньги дочери в ладонь, он сам сжал ее пальцы, смяв купюры.
- Довольна?
- Сверх ожидания.
- А теперь пошла вон, мне работать надо. Деньги я не из воздуха беру, а
трудом зарабатываю.
- А я то думала, что и детей аист приносит...
Маша покосилась на Болотову. Ей захотелось еще поболтать, как-никак
энергию, припасенную на скандал с папашкой.
Маша не истратила, и энергия бродила в ее организме, ища выхода.
- А ты все пьешь, - сказала она, посмотрев на бутылку с виски, которая
стояла возле дивана, а рядом с ней стакан, который
налила себе Наташа.
Теперь, когда деньги оказались в руках, можно было позволить себе слегка
наехать на папашку. Просто так, для
разнообразия.
- Не только я пью, - усмехнулся Хоботов, - все пьют.
Ты хорошо слышала, что я тебе сказал? Пошла прочь. Деньги получила,
убедилась, что я живу хорошо, чего тебе еще?
- Скучно существовать, - философски заметила девчонка, - компании хорошей
нет. А если пойду одна, непременно угожу в
плохую.
- Вот тебе компания - забирай и ее отсюда. Все надоели! - абсолютно без
злости сообщил Хоботов и принялся раздеваться,
не обращая внимания ни на дочь, ни на журналистку.
Одежду он побросал кое-как и в кожаном фартуке подошел к станку, но
сдергивать мешковину не спешил, хотел дождаться,
когда его оставят в покое.
- Наверное, скандал сегодня все-таки будет, - покачал головой Хоботов,
неприязненно глядя на Машу. - Если сейчас меня не
оставят одного, я вытолкаю вас взашей.
- Пошли, - сказала Маша, - он и в самом деле может врезать. Когда работает,
то невменяемый, прямо маньяк какой-то.
Лучше его не трогать, еще зашибить может, - она взяла сумку и заспешила к
выходу.
Болотова поспешила за ней. Еще не захлопнулась дверь, а уже послышались
удары глины о стол, звук стоял такой, словно
отбивают мясо. Затем, когда Болотова с Машей уже стояли на крыльце, переводя
дыхание, из мастерской донесся рев музыки.
- Вот так всегда, - сказала Маша, - когда работает, лучше его не трогать.
Зверь в нем просыпается, человек засыпает. Он
сумасшедший, невменяемый, - спокойно сообщила дочь о своем отце, - мать из-за
этого от него и ушла. Я, слава богу, с ней
осталась. Нельзя же жить с сумасшедшим, согласись?
- Согласна. Но человек он интересный.
- Если смотреть со стороны, то интересный, а если жить с ним под одной
крышей, то это невыносимо. Пошли куда-нибудь?
Маша зашагала по улице, Болотова шла рядом с ней.
- Он раньше, когда я была маленькой, нам с матерью спать не давал. Вскочит
среди ночи, часа в два, и начинает по квартире
бегать, сшибает все, что под руку не попадется, орет, рычит, как зверь какой-то.
Мы к стене прижмемся, сидим, смотрим, а он вопит:
- Чего смотрите? Что я вам должен?
- Ты, Маша, уверена, что мне стоит об этом знать?
- Всякая информация может пригодиться... А затем оденется и исчезнет.
Иногда дня три, четыре, а то и неделю дома не
появляется. А потом придет измочаленный, упадет прямо в одежде на кровать и спит
часов пятнадцать. А мы к нему подойти
боимся, даже одеяло поправить страшно. Он вскакивает, дергается и кричит. В
общем человек он абсолютно дикий.
- А он что, всегда таким был? - спросила Болотова, аккуратно обходя лужу.
- Он и сейчас такой. Правда, с нами не живет уже пять лет.
- А мать вышла замуж?
- Да что ты! За кого это она выйдет? Она же его любит, скульптуры его
рассматривает, меня в мастерскую засылает. А потом
расспрашивает, как и что. А что я ей могу рассказать? Я в его скульптурах ни
хрена не смыслю. Работает - говорю.
И Болотова пожалела, что не успела сфотографировать дочь в мастерской отца.
- Хочешь, я тебя сфотографирую?
- Не-а, не хочу, - спокойно сказала девчонка. - А ты для журнала пишешь или
для газеты?
- Для журнала, - сказала Болотова и произнесла название.
- А, знаю, знаю, у отца такие по мастерской валяются, правда, он их не
читает. И, честно признаться, он никогда не читает то,
что о нем пишут, ему это безразлично. Меня удивляет то, что он вообще тебя к
себе в мастерскую пустил, ты, наверное, какойто
удивительный человек. Почему он тебя уважает, ведь он даже друзей в
мастерскую не водит?
- А у него есть друзья? - спросила Болотова.
- Какие друзья! Водку вместе пьют, орут, скандалят. Но он уже лет пять в
мастерскую приглашает их только тогда, когда
работа закончена. Покажет, продаст, пару дней попьет, а потом опять закроется в
мастерской и ни одной живой души не
пускает к себе. В общем, он странный, хотя по-своему интересный. Знаешь, -
призналась Маша, - когда я с ним иду по улице,
то вообще никого не боюсь. Он же сильный, как трактор, он двумя пальцами может
монету согнуть. Сила у него невероятная.
Когда разозлится, может схватить меня и одной рукой к потолку забросить. Боюсь а
его очень, когда он вне себя.
- Понятно, - сказала Болотова, сообразив, что узнала о Хоботове и о его
образе жизни даже больше, чем следовало.
Теперь она смотрела на скульптора, о котором писала большую статью, другими
глазами. Хоботов предстал перед ней как
несчастный человек без семьи, без друзей, всецело занятый собой и своими
странными видениями, трансформирующимися в
пугающие фигуры, до поры до времени скрытые под мокрой мешковиной.
- Кошмары он всякие лепить любит. Я, признаться, боюсь. Как-то пришла в
мастерскую вечером, его не было. Щелк свет - и
чуть в обморок не грохнулась, прямо на пол. Он такой кошмар слепил -
полуразложившийся труп сделал, как живой. Лежит
посреди мастерской, развороченный, сгнивший. Жуть меня взяла, я выскочила из
мастерской, даже дверь закрыть забыла.
- А ключи он тебе дал?
- Да, в минуты хорошего настроения. Он мне уже их раз десять давал и раз
десять забирал. Так что я к этому привыкла.
Однажды целый час в окошко к нему стучала. Знаю, что он в мастерской, вижу, а он
на меня даже внимания не обращает.
Промокла, продрогла, а он, сволочь, так и не открыл.
- Работал?
- Нет, не работал, - сказала Маша, - сидел на диване, курил и свои руки
рассматривал. Представляешь, целый час! Одну
сигарету за другой курит и на ладони смотрит, словно книгу читает. Дышит на них,
трет, мнет... Странный он человек, хотя
хороший. Видишь, денег дал. Пойду что-нибудь куплю, шмотку какую-нибудь, и
матери что-нибудь куплю, окажу, мол, отец
подарил, пусть порадуется.
- А где она у тебя работает?
- В музее работает экскурсоводом. Только не думай, музей не с искусством
связан, а в зоологическом.
Про всяких там рептилий, хищников, птеродактилей рассказывает. В детстве я
любила там бывать. Но в детстве мне и в
мастерскую нравилось приходить.
- Отец натурщиц никогда не приглашал?
- Я уже лет пять их у него не видела. Как-то раньше лепил, а потом сказал,
что все натурщицы напоминают ему дохлых
ощипанных кур. Похоже, да, выражается старик?
- Похоже, - сказала Болотова.
- Мне сюда, - дойдя до перекрестка, бросила Маша, - тебе со мной, смотрю,
не интересно.
- Почему не интересно, интересно. Думаю, еще встретимся.
- Может, и встретимся, - и девчонка заспешила по своим делам.
Болотова осталась стоять, размышляя о том, что услышала от этого ребенка,
девочки, уже считающей себя взрослой. Ей
почему-то захотелось вернуться, подойти к окну и посмотреть, как работает
Хоботов, хотя она понимала, это может вызвать
ярость скульптора, и он вполне может запустить чем-нибудь тяжелым в окно, не
пожалев стекла.
"Нет, сейчас я к нему не пойду. Пройдет день, два, созвонюсь, а потом
наведаюсь. Не выгонит же он меня?
А если и выгонит, все равно, материалов у меня на толковую статью уже
предостаточно. Как бы даже его внутренний
портрет сложился".
Болотова перехватила из правой руки, уже уставшей, в левую тяжелую сумку с
аппаратурой. Стоило пойти домой,
избавиться от уже лишней тяжести. И, взяв с собой лишь пленки, вновь выйти в
город, отдать их в проявку. Сделать самые
маленькие, какие только можно, контрольные снимки и по ним отобрать нужные
кадры.
"Так и сделаю. Немного передохну и снова отправлюсь по делам".
Илларион Забродов впервые после ремонта спал у себя в квартире, а не в
загородном домике-даче. Еще пахло лаком,
краской, поэтому на ночь он оставил окно открытым. Но что такое холод для
бывалого человека? Если понадобится, то бывший
инструктор спецназа ГРУ Илларион Забродов мог бы спать и на снегу, закутавшись в
плащ-палатку.
Он проснулся рано. Еще не взошло солнце, но в центре города всегда светло,
хватает фонарей, чей блеск отливал сейчас на
золоте книжных корешков. Больше половины книжных стеллажей еще зияли пустотой.
Все привезенные вчера книжки заняли
свои места на полках, но их еще предстояло раз десять переставить. Ведь Забродов
сортировал книги не по алфавиту, а
предпочитал всем известным человечеству свою собственную систему. Книги должны
стоять так, чтобы самые нужные всегда
оказывались под рукой.
Оставив службу, Илларион не хотел менять привычек. Физическую форму легко
потерять, восстановить же сложно. А чтобы
чувствовать себя бодрым и сильным, не так уж много и надо - поступиться однимдвумя
часами, потраченными на физические
упражнения. Даже довольно просторная квартира была мала для тех упражнений, к
которым привык Забродов.
Если метать ножи в квартире еще можно, то в ней не постреляешь, не
совершишь кросс на несколько километров, не
поставишь настоящий турник.
Уж чем, а комплексами Илларион не страдал. Он мог заниматься физическими
упражнениями на глазах у тысячи людей так
же спокойно, как делал бы это в одиночестве. Спортивную одежду он не любил,
предпочитая ей полевой камуфляж, кроссовкам
- армейские ботинки. Он так сроднился с военной формой, что чувствовал себя в
ней как нудист на пляже.
Ключи от квартиры легли в маленький кармашек на штанине, который прикрывал
клапан с липучкой, и Забродов легко
сбежал со своего последнего этажа. Вышел на улицу и легко побежал, не торопясь и
в то же время быстро. Редкие утренние
прохожие оборачивались, как мужчины, так и женщины. Мужчины с завистью, женщины
с восхищением. В каждом движении
Иллариона Забродова чувствовалась независимость. Он бежал так, как может бежать
сильный дикий зверь по лесу, не обращая
внимания на ту мелюзгу, которая попадается ему по пути.
Утро выдалось морозное, и оттаявший за вчерашний день снег превратился в
ледяную корку, которую не повсюду дворники
успели посыпать песком. Но Забродов не сбавлял скорости, когда оказывался на
льду. Он умудрялся бежать по нему так же
ровно, как и по сухому асфальту.
Пробежав квартала два, Илларион заметил машину, следовавшую за ним от
самого дома. Он усмехнулся; этот автомобиль
он знал, как знал и человека, сидевшего за рулем. Расстояние между ним и
автомобилем медленно сокращалось.
Наконец боковое стекло опустилось, и полковник Мещеряков крикнул:
- Эй, Илларион, ты что! Бежишь, бежишь, а меня не видишь?!
- Привет, я делом занят.
- Садись, поговорим.
- Я бегу. Хочешь - пристраивайся.
Машина медленно ехала рядом.
- Да ты что, очумел, почему не останавливаешься?
- Хочешь - пристраивайся.
Злясь, Мещеряков ехал рядом. Машина ползла как черепаха, а Илларион бежал и
бежал. Вести автомобиль медленно, куда
труднее, чем быстро, а потому Мещеряков устал куда больше бывшего инструктора,
когда Забродов свернул на аллейку
небольшого скверика.
- Эй, погоди!
Забродов бежал, не останавливаясь. Чертыхаясь и матерясь. Мещеряков
припарковал машину, закрыл дверцу и заспешил
вслед за своим знакомым, который уже нарезал круг за кругом возле старого
фонтана. Рядом с Забродовым Мещеряков
смотрелся нелепо - в длинном плаще, в начищенных до блеска ботинках, в костюме и
при строгом галстуке.
- Ты можешь остановиться?
- Нет. Пристраивайся, будем делать зарядку вместе. Приседания.
Прохожие поглядывали на странную пару. И хотя не таким, как все был
Забродов в своем камуфляже, но странно для них
смотрелся почему-то полковник Мещеряков, мерно расхаживающий рядом с приседающим
на одной ноге Илларионом.
- У тебя крыша поехала.
- Думаешь, я со службы ушел и, как все пенсионеры, умом тронулся?
- Похоже на то.
- Ошибаешься, я всегда был нормальным и теперь не изменяю своим привычкам.
От приседаний Забродов перешел к отжиманиям.
Он отжимался от края фонтана, от камня, покрытого ледяной коркой.
- Давай на спор, кто больше отожмется!
- Ты же уже раз сорок отжался.
- Не страшно, начинай вместе со мной, все равно выиграю.
- Ты бы хоть домой меня пригласил.
- Не могу, ремонт, все в побелке.
- Брось, ты же там сегодня ночевал.
Закончив считать отжимания на цифре шестьдесят, Забродов резко выпрямился и
тут же принялся боксировать с
невидимым противником, резко уклоняясь от воображаемых ударов.
- Ты как сумасшедший смотришься!
- Мне плевать.
- Тобой начальство интересуется.
- Мещеряков, добавь, твое начальство, а не мое. Я теперь человек свободный.
Что им от меня надо?
- Просто так, хотят узнать как жив-здоров.
- Врешь.
- Консультация им твоя нужна.
Забродов на время опустил руки и ровно, будто до этого стоял целую
вечность, сказал:
- Передай моему бывшему начальству, что никаких консультаций Забродов
давать не может.
- Это еще почему?
- Передай, что я пребываю в глубоком маразме, что у меня поехала крыша,
возникла мания преследования. Скажи, что я по
всему городу собираю бродячих котов и селю их у себя в квартире. И они все уже
так загадили, что потолок у соседей снизу
протек.
Мещеряков отступил на шаг и осмотрел Забродова с ног до головы. Тот говорил
с таким видом, будто бы излагал сущую
правду.
- А может, ты, Илларион, в самом деле котов бродячих и собак насобирал?
- Да, да, я в глубоком маразме. Видишь, глюки у меня начинаются, - и он
вновь принялся боксировать с невидимым
противником.
- Сволочь ты, Забродов! - в сердцах бросил Мещеряков. - Я к тебе приехал не
потому, что мне от тебя что-то надо. Знаю, день
рождения твой приближается, поздравить хотел, узнать, как отпраздновать
собираешься.
- Вот же, гады, нашли, с чем подкатиться! - продолжая занятия, отрывисто
говорил Илларион Забродов. - Нашли-таки, чем
меня купить. Внимание всегда приятно, а день рождения - как граната с выдернутой
чекой, в карман не спрячешь. Придется
праздновать. Только не рассчитывайте, что я вас в ресторан приглашу или домой к
себе позову. Дома ремонт, а ресторан - не
моя территория. Пусть там всякие бандиты и бизнесмены с рэкетирами свои
праздники справляют, я всех вас приглашу на
природу в Завидовский заповедник. Культурную программу и еду с выпивкой
обеспечиваю, но только чтобы там все прошло
без официальной части, без грамот, без наград. Форма одежды полевая, вот такая,
- и Забродов хлопнул себя ладонями по
груди, - камуфляж.
- Ты это серьезно?
- Абсолютно.
- В лесу еще снег лежит, - напомнил Мещеряков.
- Это и хорошо. Раз прохладно, значит, никто не перепьется. Приглашаю всех,
кто не сделал мне в жизни гадостей, идет?
- Я, надеюсь, среди приглашенных? - съязвил Мещеряков.
- И ты тоже. Человек двадцать наберется. Не хочу видеть на своем дне
рождения ни одного подлеца, только приличных
людей. С женщинами приезжайте.
- Ты хотел сказать, с женами? Ты же не женат?
- Как хотите. Чисто мужская компания мне уже на Службе опостылела. На
природе оно вольготнее праздновать.
Мещеряков понял, день рождения Иллариона Забродова запомнится ему на долго
и не масштабами гулянки, а ее
необычностью.
- Остановись, Илларион, хоть ненадолго.
- Мы с тобой договорились?
- Да.
Забродов подошел к Мещерякову и протянул руку.
- Здравствуй, все-таки, - ответил он на недоуменный взгляд своего друга.
- Да, да, мы даже рукопожатием не обменялись.
- И до свидания. Все решено. Я всех сам обзвоню.
Мещерякову ничего не оставалось как вернуться к машине. Сидя за рулем, он
еще наблюдал за тем, как Забродов
усердствует возле фонтана, и понял, что у него самого никогда не хватит силы
духа каждый день делать зарядку по полной
программе, посвящая этому целый час. Найдутся какие-нибудь дела, которые сперва
кажутся важными, а назавтра о них и не
вспомнишь.
Полковник Мещеряков взглянул на часы: близился час совещания, назначенного
у генерала Мальцева.
"Вот же, черт, умеет Илларион в жизни устраиваться. На все у него времени
хватает, разве что не хватило времени на то,
чтобы жениться. Да и то, захотел бы, нашел себе жену самую умную и самую
красивую", - в сердцах подумал Мещеряков,
запуская двигатель.
Он призадумался. Еще ни разу ему не приходилось видеть Забродова в компании
некрасивой или глупой женщины.
"С переводчицей Мариной приедет, небось", - подумал он и усмехнулся.
Хоть в чем-то одном он сумел Забродова обскакать, собственноручно три дня
тому назад подписывал командировку
переводчице с фарси Марине сроком на десять дней в Таджикистан. Мещеряков еле
удержался от того, чтобы бросить руль и
радостно потереть ладони, и тут же его лицо стало грустным.
"Сволочь же, Забродов, если он захочет, то Марину привезет и отправит ночью
назад на каком-нибудь военном
транспортном самолете, как на такси. Такое уже случалось не один раз. Он
переиграет всех, выкрутится из любой ситуации, из
любой западни выберется.
Да, хитер Забродов, умеет жить, умеет решать проблемы, причем так быстро,
так элегантно, что даже из начальства, захоти
кто подкопаться, подцепить его, и то не удастся. Ведь бывало же такое и не один
раз.
Хвать, Забродова нет. "Где этот инструктор?" - кричит какой-нибудь
полковник или генерал. А Забродов в это время
находится где-нибудь километрах в трехстах, и связи с ним никакой. А генерал
орет: "Если группа не будет готова, если ваш
долбаный инструктор не появится и не подпишет бумаги, я его в порошок сотру!" И
самое главное, к подписанию бумаг, к
погрузке группы в вертолет или в самолет Забродов появляется, словно из-под
земли, со своей всегдашней улыбочкой. Стоит,
потирает руки, бумаги лежат в планшете, люди готовы. Да, умеет, тут уж не
отнять".
Забродову не повезло, причем, сразу, с утра. Он набрал Марину едва выбрался
из душа и растерся полотенцем, даже не успел
растереться как следует. Телефон молчал. Он позвонил ей на работу, там никакой
информации о Марине не дали, сказали лишь,
что ее сегодня нет, а когда появится, неизвестно.
Можно было позвонить Мещерякову, начальник все-таки, должен знать, где его
подчиненные. Но здесь была задета
профессиональная гордость: что же он за гээрушник, если не получит информацию в
обход Мещерякова? И тогда Илларион
позвонил в бухгалтерию, слава богу, телефон знал на память. Его по голосу
узнавали. К каждой женщине-офицеру у него
имелся свой подход. Пококетничав минут семь, узнав, что у него на депоненте
лежат какие-то деньги, Забродов незаметно
перешел к делу. И одна из замов бухгалтера, находившаяся в таком же звании, как
и он, в звании капитана, сообщила ему все,
что его интересовало, правда, не дала телефон, по которому Марину можно
отыскать, так как сама этого телефона не знала.
Забродов прикинул, что за три дня можно попробовать выцарапать Марину из
Таджикистана, а затем отправить назад. Но по
его разумению овчинка не стоила выделки. Виделись они с ней давно, и какими
будут отношения, он не знал, тем более, что
расстались они в последний раз странновато, даже не попрощавшись и не
договорившись, хотя бы об обмене телефонными
звонками.
"Ладно, ну ее. Появится, найду. Лучше мы встретимся с ней случайно. А
сейчас у меня еще есть дела.
Надо съездить к Пигулевскому, забрать книги, расставить их на полках, как
солдат в шеренге, по одному мне известному
ранжиру, по важности и доступности.
А затем можно готовиться ко дню рождения".
Он сбежал вниз, вскочил в джип и погнал на Беговую. Он знал, старик всегда
на месте и будет ему рад.
По дороге Илларион купил две пачки замечательного чая - одну себе, вторую
Пигулевскому. Ведь старик, Так называл его
Илларион, был не равнодушен лишь к двум вещам - к хорошим книгам и к хорошему
чаю.
"И самое интересное, Пигулевский Марат Иванович ничему не отдает
предпочтение, а любит говорить, что хороший чай и
хорошая книга должны жить в доме, должны быть всегда под рукой. Тогда и не
стыдно встретить дорогого человека, дорогого
гостя".
Правда, гости у антиквара своеобразные, порой собирались грязные,
зачумленные, немытые, но в книгах разбирающиеся,
причем настолько, что даже Иллариону приходилось обращаться к ним за
консультацией. И ответы он всегда получал точные.
- Вам, Илларион, нужна такая книга? - говорил какой-нибудь изъеденный молью
старик. - Могу сказать, у кого есть. И если
хотите, могу договориться, узнать, на что владелец может ее обменять.
Звучала фамилия, ничего не говорящая Иллариону, звучал адрес.
- Если хотите - позвоню.
- Будьте любезны, позвоните.
Следовал звонок. Илларион при разговоре присутствовал. Говорили о самых
несуразных вещах: об арабском и готическом
шрифте, о пергаменте и бумаге, о типографии Гуттенберга, о всякой всячине,
относящейся к книжному делу, о форзацах, о
шмуцтитулах. И лишь после этого знакомый Иллариона как бы между прочим
интересовался:
- Послушай, Яков Наумович, сейчас к тебе приедет хороший человечек от меня,
привезет то, что тебе надо.
А ты ему дай то, что он у тебя попросит.
- ...
- Конечно, я гарант. Ты же знаешь.
- ...
- А, если я умру? Нет, нет, Яков Наумович, не дождешься, не умру.
А если уж совсем было невозможно достать какую-нибудь редкую книгу, тогда
на помощь приходил Пигулевский. Он
водружал на нос очки и листал свой старый блокнот с толстыми, почти картонными
страницами, в кожаной потертой обложке.
- Вот этот наверняка знает, - Марат Иванович тыкал пальцем в страницу, -
сейчас я его найду.
Иногда наступало разочарование. По телефону сообщали, что человека уже
полгода как нет на этом свете, а похоронен он
где-то в Иерусалиме неизвестно на каком кладбище.
Пигулевский разводил руками и бормотал:
- На букву "ж"... Сейчас, Илларион, погоди. Если этот умер, значит, он
продал свои книги. И я знаю, кажется, кому.
И действительно, всегда выходило так, как говорил Марат Иванович, нужная
книга находилась. Правда, книга иногда была
необходима на какие-то пять-семь минут, прочесть нужный абзац, сверить нужные
страницы. Но тем не менее подобная
информация стоила дорогого, и даже никакой полковник ГРУ, подключи он всех
аналитиков, не смог бы заменить
Пигулевского в книжном деле. А кроме того, Марат Иванович разбирался в
антиквариате как никто другой и знал в лицо, по
фамилиям, по именам, знал лично всех людей этого круга. И не только торговцев, а
и тех, кто держит Собрания у себя дома, то
есть коллекционеров.
Магазинчик располагался на Беговой. Женщина за прилавком, пухлая, крашеная,
увидела Иллариона и тут же улыбнулась:
- Добрый день, Илларион, - произнесла она. - Только что спустился в подвал,
выбрался, попил чаю и опять ушел. Иногда
Марат Иванович напоминает мне крота, только вы ему об этом, пожалуйста, не
говорите. Вы же знаете, я его люблю и
преданно.
- Значит, он в подвале?
- В подвале, в подвале, где ясе ему быть еще. Ваша книги читает, боится,
что заберете, и он останется как скупой рыцарь без
богатства.
- Это точно. Вероника Павловна, заберу, как пить дать заберу. У меня полки
пустые, надо строить своих солдат.
Вероника Павловна знала Иллариона уже лет пятнадцать и до глубины души была
убеждена в том, что он ученый,
занимающийся сравнительной филологией, лингвистикой и всем тем, что связано с
языкознанием и книгами. Ей даже и в
голову не могло прийти, что занятие этого человека совершенно иное, почти
диаметрально противоположное науке, что он уже
двадцать пять лет является инструктором спецподразделений Главного
разведывательного управления и готовит террористов,
убийц, причем готовит профессионально, то есть получает за это деньги. И что он
знает о том, как человека убить и как
человеку выжить в экстремальных условиях, наверное, столько, сколько не знает
никто. А книги и антиквариат - это его хобби,
то, что ему страшно нравится и чему он посвящает все свободные минуты и часы,
которые остаются после основной работы.
Илларион постучал пальцем по стеклянной витрине, посмотрел на книги,
выставленные за стеклом так, словно бы это были
старые знакомые, улыбнулся:
- Я спущусь.
- Конечно! Думаю, он обрадуется. Он мне уже говорил, хорошо бы было, если
бы Илларион съехал в командировку куданибудь
недельки на две. Говорил, что еще две пачки ваших книг остались не
просмотренными.
- Размечтался Марат Иванович! - пошутил Забродов. - Теперь с командировками
покончено, теперь я буду сидеть дома.
- Диссертацию, небось, писать начинаете? Материал уже собрали.
- Не совсем. Вероника Петровна, но что-то в этом роде.
- А о чем вы хоть пишите?
- Пока не пишу, лишь обдумываю. Книга находится в голове и в чернильнице.
Вероника Петровна улыбнулась:
- Я бы хотела прочесть что-нибудь ваше, Илларион.
- Я пишу под псевдонимом и не под одним, - упредил следующий вопрос
Забродов.
Вероника Петровна подняла доску прилавка, пропуская Иллариона в служебное
помещение. Крутая узкая лестница,
побеленные стены, глубокий подвал с хорошей вентиляцией и отвратительным светом.
Старик сидел, поставив рядом с собой
настольную лампу, кривую, с черным абажуром. На лице Пигулевского сверкали очки.
Он услышал шаги, но даже не стал
поворачивать голову, по звуку догадался, идет Илларион.
- Принесла нелегкая. Я знал, что этот день настанет, но не знал, что так
скоро.
Шаги стихли. Старик насторожился, затем обернулся.
"Неужели почудилось?" - Пигулевский тряхнул головой.
И тут же над его ухом послышался смех.
- Привет.
- Черт бы тебя побрал, Илларион, до инфаркта доведешь! Как тебе удается?
Словно мышь или кошка подкрадываешься.
- Нет, как привидение, - уточнил Илларион.
- Почему я не слышал? Как спускался - слышал, а как оказался в подвале, не
услышал.
Илларион заглянул через плечо:
- А, хорошая книга. Я ее привез, между прочим, из Ташкента. Там у одного
школьного учителя обменял на Андерсена,
причем дореволюционного издания.
- Да, стоит того.
- Менять всегда жалко.
- А Андерсен был какой; Санкт-Петербургской типографии?
- Да, - сказал Илларион.
- Не беда, не большая потеря, у меня такой еще есть. Если хочешь, могу
обменять.
- Нет, не хочу. У меня есть Андерсен, иначе я не стал бы его отдавать.
- Все-то у тебя, Илларион, есть. С тех книг, что ты насобирал, можно было
бы сто лет жить безбедно. Хоть и упали они
немного в цене в последние годы. Вот достанутся они твоим детям или внукам,
разбазарят ведь все к черту, пустят прахом.
- Поэтому, Марат Иванович, как и у тебя, у меня нет ни детей, ни внуков,
разбазаривать некому.
- Ты, наверное, за ними пришел? - старик любовно положил руку на пачку с
книгами.
- За ними.
- Жаль, конечно... Почему тебя в командировку не пошлют?
- А ты, Марат Иванович, моему начальству позвони.
- Кто у тебя начальство?
- Так дело-то в том, что нет теперь надо мной начальника, я сам над собой
начальник, что захочу, то и буду делать. Вот к тебе
приехал. Кстати, - в руках Иллариона оказалась металлическая квадратная банка, -
смотри, что я тебе привез.
Старик взял банку, поднял на уровень глаз и осмотрел так, как антиквар
осматривает предмет из только что поступившей
коллекции.
- Знатный чай, ничего не скажешь, да и рассыпая в Англии.
- Потому и брал, что в Англии. А какой лучше?
Все хотел у тебя спросить, Марат Иванович, тот, что в Гонконге рассыпают,
или тот, который в Лондоне?
- Тут дело такое, Илларион... Тот, который в Гонконге рассыпают, хорошо
пить сразу, а лондонский может постоять и своих
качеств не теряет. У меня такая банка, Илларион, год простояла, один букинист
привез, ездил на аукцион. Чай был просто
замечательный!
- Так, может, попьем?
- Давай, - согласился Марат Иванович, - чайный прибор у меня наверху, как
раз две китайские чашки. Так что пойдем.
Мысль о том, что бесценные книги Иллариона Забродова будут еще час
находиться в подвале, грела антиквару душу.
Мужчины поднялись наверх и устроились в маленьком кабинетике с зарешеченным
окном, выходившим во двор, за
письменным столом, с которого хозяин кабинета бережно убрал все бумаги. К
бумагам, к квитам Марат Иванович относился
трепетно. Он мог позволить себе пролить чай на дорогой костюм, которого у него
не было, но никогда бы не позволил себе
поставить чашку чая на книгу, пусть даже копеечную и абсолютно ему ненужную.
Даже газеты он не позволял себе
использовать в качестве оберточного материала.
Забродов развалился в плетеном антикварном кресле и попивал чай из широкой
китайской чашки тонкого фарфора с
кобальтовым дракончиком на боку. Чашки были собственностью Пигулевского. Он
любил лишь чай и книги, к алкоголю
прибегал тогда, когда простывал, и мог выпить не больше пятидесяти граммов
мелкими глотками.
Старый антиквар блаженно закатил глаза, наслаждаясь ароматом;
- Да, чай изумительный, Илларион. Где ты его взял?
- Если я скажу, то ты сам станешь его покупать, как же я тогда сделаю тебе
сюрприз?
- Это верно, - согласился Пигулевский.
- Не скажу.
- Правильно сделаешь.
Двери в кабинете были приоткрыты, и Забродов мог видеть то, что делается в
маленьком торговом зальчике, который был
всего раза в три больше кабинета Пигулевского. Он видел, как открылась дверь,
услышал звяканье колокольчика.
Он увидел, как мелькнула женская фигура, увидел коротко остриженные
коричневые волосы, и быстро вошедшая женщина
тут же исчезла из его поля зрения. Он на время переключил внимание с
Пигулевского на разговор, происходящий в зале.
- Можно посмотреть на этот серебряный браслет? - спрашивала покупательница.
- Он очень дорогой, - предупредила Вероника Петровна.
Но тем не менее стекло витрины зазвенело и щелкнул деревянный футляр, в
котором лежал браслет.
- Я не покупать, а посмотреть, - искренне призналась покупательница.
- На те вещи, которые очень дорогие, мы ценники не ставим.
- Да, я знаю.
Затем послышалось несколько восхищенных вздохов.
"Скорее всего, - подумал Забродов, - покупательнице браслет понравился".
Он сам помнил эту вещицу темного серебра с поломанной застежкой,
продававшуюся здесь уже около года. Браслет часто
доставали из витрины, но у покупателей или не хватало денег, или же у тех, у
кого денег хватало, вызывала сомнение
подлинность вещи.
- Это настоящая венецианская работа, - говорила заученные фразы Вероника
Петровна. - Признаюсь вам искренне,
отремонтировать застежку трудно, практически невозможно, там такая пружинка, что
повторить ее вряд ли кто сможет.
- Да-а... - проговорила покупательница, соглашаясь с продавщицей.
- А делать новую застежку - это испортить вещь.
- Долго она у вас лежит?
- Где-то около года.
- Еще месяц на витрине пробудет? - поинтересовалась покупательница.
- Смотрю, она вам в душу запала? Надеетесь купить?
- Хотелось бы, но денег не хватит, думаю, я смогу поспрашивать среди своих
знакомых, порекомендовать, и кто-нибудь из
людей с деньгами обязательно зайдет в вашу лавку.
Голос покупательницы, мягкий, немного низковатый, красноречиво говорил о
том, что женщина курит, хоть и немного.
Забродов даже качнулся на задних ножках плетеного кресла, чтобы взглянуть на
нее, но увидел лишь плечо и ускользающий
профиль.
- Я понимаю, конечно, что это глупо, - вновь зазвучал мелодичный голос
покупательницы, - но, может, вы подскажете,
может быть, у вас, а может быть, у кого другого есть маленькая скульптурка,
копия "Лаокоона"?
- А это что такое? - спросила Вероника Петровна, но тут же рассмеялась. -
Ах, да, конечно же, древняя Греция! Знаете, мне
никогда не приходилось видеть подобной миниатюры. Венер Милосских, Ник - полнымполно.
Даже как-то была Афина
Паллада, полуметровая, девятнадцатого века, литье. А вот Лаокоона видеть не
приходилось. Хотя погодите, если вас это очень
интересует...
- Очень, - сказала покупательница.
- Я спрошу у Марата Ивановича. Марат Иванович, будьте любезны, выйдите. Тут
покупательница интересуется...
- Слышал, слышал, - Марат Иванович поправил очки, чтобы получше рассмотреть
человека, которому в голову могло
прийти интересоваться подобной бесполезной в хозяйстве вещью.
Забродов вышел следом. Он стал у дверного косяка, скрестив на груди руки и,
не прячась, рассматривал покупательницу.
- Знаете, любезная, - говорил Марат Иванович, - я один раз в жизни видел
миниатюрную скульптуру и много раз в жизни
видел рельеф. И то, эти вещи не продавались, попадались в коллекциях любителей.
Вот если бы вам понадобился бронзовый
Чапаев на коне в папахе, бурке, с золоченой саблей наголо, я бы вам хоть сегодня
устроил. Пушкина, какого угодно - и на лавке,
и стоя, и Гоголя, и Крылова. Всевозможных оленей, орлов, медведей с бочками,
всадников на лошадях - таких вещей пруд
пруди. А Лаокоон - работа сложная. Копии обычно делаются литьем, а в нем из-за
змеи формы сложные.
Покупательница вздохнула:
- Жаль.
- А вам для чего? - поинтересовался Марат Иванович.
- Да так, хотела подарить одному человеку. Ему эта скульптура очень
нравится.
- А я-то думал, для кино. Такое случается, иногда придумает сценарист
какую-нибудь ерунду, а ассистенты с ног сбиваются,
ищут. То им нужна африканская маска.., а одна искала кофейную чашку времен
Маргариты Наваррской, будто та кофе могла
пить.
- Нет, нет, - заулыбалась покупательница, - мое невежество до таких границ
не простирается, я все-таки знаю, когда в Европе
появился кофе.
- А хотите хорошего чая? - сказал Илларион.
Женщина посмотрела на него, склонив голову к плечу. Она не могла понять,
кем этот человек является, стоял он за
прилавком. То ли консультант - на продавца походил мало - то ли владелец
магазина.
- В самом деле, хороший чай. Марат Иванович, подтвердите!
- Да, чай знатный, не хуже серебряного браслета будет, если, конечно, можно
сравнивать эти две столь разные материи.
- Честно признаться, я продрогла, на улице сыро, да и зашла в вашу лавку
больше погреться, чем купить чего-нибудь.
- Вот и погреетесь.
Марат Иванович сам поднял прилавок, пропуская покупательницу в недра лавки.
Уже войдя в комнату, она огляделась,
было всего два кресла. Илларион тут асе предложил ей свое.
- Кстати, у нас и чашек две, - сказал Илларион. - Марат Иванович, что будем
делать?
- Придется снять с витрины. Кузнецовский фарфор вас устроит?
- Вполне, - улыбнулась женщина.
- Тогда вопрос снимается. Илларион, принеси себе стул из торгового зала.
- Сейчас, - Илларион вернулся со стулом, на котором висел ценник.
Они уселись. И только сейчас женщина сообразила, что она абсолютно не
знакома с этими двумя, в общем-то, странными
мужчинами, но чувствовала себя с ними абсолютно раскованно.
- Давайте познакомимся, - сказала она.
- Марат Иванович Пигулевский, - антиквар поднялся, галантно поклонился,
протянул руку.
- Я Наталья Болотова.
Марат Иванович поцеловал руку.
- Я Илларион Забродов.
- Извините, боюсь ошибиться. Не поняла, - произнесла Наталья, - как вас
зовут?
- Илларион.
- У вас имя словно из антикварного магазина.
- Что канифолью отдает или нафталином?
- Нет, очень красивое, какое-то немного сказочное, в общем, старинное.
- Я, знаете ли, не виноват, так решили мои родители. А чем вы занимаетесь,
Наталья? - Илларион уже понял, кто она по
профессии, но ему хотелось получить подтверждение из ее уст.
- Да как вам сказать... Пишу статьи по вопросам искусства.
- Значит, вы журналистка-искусствовед? - вставил Марат Иванович.
- Я не люблю самого слова "искусство" и слово "журналистка" мне не
нравится.
- А слово "литератор" нравится?
- Тоже не нравится.
- Какое же тогда вам нравится?
- Не знаю, - пожала плечами Наталья. - А вы, прошу прощения, чем
занимаетесь?
- Мы с Маратом Ивановичем, - сказал Забродов вполне серьезно, - по книжному
делу специализируемся. Правда, он еще по
литью, по всяким там часикам, браслетикам, "Лаокоонам", Пушкиным и комдивам
Чапаевым.
- По-моему, вы шутите, и меня обманываете. Вы на книжного человека не очень
похожи.
- Ошибаетесь, - сказал Марат Иванович, наливая чай в граненую чашку
костяного фарфора, - в чем-в чем, а в книгах
Илларион разбирается не хуже меня.
- Да будет вам, Марат Иванович, лучше вас не разбирается никто.
- Это он шутит, - самодовольно улыбнулся антиквар. - Он действительно
разбирается в книгах и приехал ко мне забрать
свои книги, лишить меня источника каждодневного наслаждения.
- Ваши книги здесь? Вы что, на продажу их привозили?
- Да нет, на хранение, - честно сказал Забродов, - два года пролежали в
подвале, пока я ремонт делал.
- Два года ремонт делали? А жили-то где?
- Где придется.
На бомжа или на человека, лишенного жилья, Забродов не походил.
- Вкусный чай, - сказала Болотова, - хотя, честно говоря, в чаях я не очень
разбираюсь. Но зато согрелась. Спасибо.
Тут зашел еще один посетитель, который хорошо знал Пигулевского, был частым
гостем в лавке и таким же частым
покупателем. Марат Иванович извинился и заспешил в зальчик, где в шкафу уже
стояли приготовленные для этого человека
несколько предметов, которые могли его заинтересовать.
Болотова теперь сообразила, что Забродов всего лишь гость, а значит, им
вдвоем сидеть в кабинете в отсутствии хозяина
неудобно.
- Наверное, мне надо идти? - сказала она, поднимаясь с кресла и набрасывая
на плечо сумочку.
- Я вас провожу.
Они вышли, распрощались с хозяином, и на улице Забродов подвел Болотову к
видавшему виды "джипу".
- Хотите подвезу?
- Не откажусь, очень холодно.
- Садитесь.
- Нам, наверное, не по дороге?
- С чего вы взяли? С интересной женщиной мне всегда по дороге.
- Вы находите меня интересной?
- Уже нашел, - признался Забродов.
- Мне еще нужно где-нибудь проявить пленки.
- Сейчас этого добра повсюду навалом. Но я знаю одну проявочную, рядом с
которой есть кафе и мы можем выпить кофе.
И неожиданно для себя Болотова согласилась. Ей не хотелось выбираться из
машины, где уже благодаря мощной печке
стало по домашнему тепло, ей не хотелось вновь оказаться одной.
Пленки были сданы, к тому же Забродов как-то очень легко договорился, что
контрольные отпечатки сделают через полтора
часа, и им ничего не оставалось, как коротать время за чашкой кофе. Сперва
говорили обо всякой ерунде.
Больше говорил Забродов, Болотова слушала, иногда поражаясь извивам его
мыслей и парадоксальности мышления.
Затем Забродов внезапно замолчал и, не отрываясь, смотрел на Болотову.
- Что это такое с вами? - она почувствовала себя неуютно.
- У меня к вам предложение.
- Предложение - звучит двусмысленно.
- У меня именно двусмысленное предложение. Через два дня у меня день
рождения. Пригласил друзей, кто придет с женой,
кто с женщиной. А у меня, так случилось.., что на данный момент ни жены, ни
женщины. Жены у меня никогда не было, а с
женщинами я на улице знакомиться не привык. В антикварном магазине - другое
дело. Не согласитесь ли вы на один день
сыграть роль хозяйки бала?
- Вал должен происходить во дворце, - напомнила Наталья.
- Нет, бал будет происходить на природе, так что одеться придется потеплее.
- Я еще не согласилась.
- Вас смущает "на природе"?
- Ну конечно же! Снег еще в лесу лежит, слякоть, простыть можно.
- Вы не простынете, я обещаю.
- Такие вещи обещать невозможно.
- Я могу.
- Дайте-ка подумать. Я как-то тоже не привыкла знакомиться с мужчинами на
улице.
- Мы познакомились в помещении, причем в антикварной лавке. Это даже
романтично. Да и имя у меня антикварное -
Илларион. Можете считать, что купили его вместо браслета.
- Нет, не купила, а взяла напрокат. Из этого следует, что я должна буду
сделать вам какой-нибудь подарок.
- Вот этого не надо. Никаких подарков! Вы сами подарок.
- Тоже звучит двусмысленно. Я не подарок, вы меня плохо знаете.
- Кстати, - Забродов посмотрел на часы, - пленки проявлены, отпечатки
сделаны, давайте их заберем.
Я отвезу вас домой... Но только предупреждаю, кофе и чая я уже напился, так
что набиваться к вам в гости не стану.
- Ну и зря. У меня есть коньяк.
- На моем дне рождения тоже будет коньяк, так что самое приятное отложим на
потом.
Уже поднявшись из-за столика, Наталья Болотова сказала:
- Хорошо, я согласна. Когда ваш день рождения?
- Послезавтра. Я вам позвоню накануне.
- Вы не знаете мой номер телефона.
- Вы же мне его дадите?
Болотова вытащила из сумки визитку и подала Иллариону. Тот спрятал ее в
карман на левой стороне груди.
- Только не говорите, пожалуйста, что прячете ее поближе к сердцу.
- У меня справа нет кармана.
В фотомастерской на подсвеченном стекле Наталья разложила снимки и
принялась их рассматривать, сверяя с негативами.
Ей хотелось прямо сейчас отметить нужные и вновь сдать пленки, чтобы напечатали
снимки большого формата.
- Так вот откуда взялся "Лаокоон", - заглянув через плечо Болотовой, сказал
Забродов.
- Вы по этой неоконченной работе поняли, что это "Лаокоон"?
- А что тут не понять. У меня, знаете ли, воображение развито, книги
научили.
- Понятно, - Болотова аккуратно сложила снимки, спрятала их в сумку и уже
чисто по-хозяйски села в машину к Забродову.
Она так уютно чувствовала себя рядом с этим незнакомым ей человеком, что
даже не назвала адрес, и спохватилась лишь
тогда, когда "джип" уже ехал по ее улице.
- Погодите, а откуда вы знаете, где я живу?
- Я этого не знаю.
- А как мы здесь оказались?
- Видите ли, я ориентируюсь по вашей реакции: если вы ничего не говорите,
значит, мы едем правильно.
- Но откуда вы узнали, куда сворачивать?
- Вы ни разу ничего мне не сказали, а значит, дорога была верной.
- Хватит обманывать! Вы, наверное, откуда-то знали обо мне раньше.
- Еще скажите, что я вас месяц преследую, слежу.
- Нет, нет, я бы вас непременно заметила.
- Вы же дали мне визитку.
Болотова выхватила из сумки еще одну визитку и внимательно на нее
посмотрела. Домашнего адреса на ней не было.
- Догадались? - спросил Забродов.
- Пока нет.
- В каждом районе свои номера телефонов...
- Вот же, черт, какая я не догадливая! И как все просто на самом деле!
- Да, мир устроен очень просто, - согласился Забродов, помогая Наталье
выбраться из машины.
- Если хотите, можете подняться ко мне, я вас угощу коньяком или чаем.
- Нет, спасибо, мы уже договорились. К тому же Марат Иванович может уйти, а
я должен забрать у него свои книги. К дню
рождения я решил себе сделать два подарка. Первый - это расставить книжки по
полкам.
- А второй?
- Второй - это пригласить вас в гости.
Долго думать над тем, кого пригласить на день рождения, а кого
проигнорировать Забродову не пришлось.
Публика собиралась одна и та же, если, конечно, в этот знаменательный день
он оказывался в Москве. Телефоны нужных
людей он знал на память.
Илларион сидел в кресле с телефоном в руке и набирал номера. Он здоровался,
интересовался, как дела, а затем, даже не
сообщая, что у него день рождения, просто назначал:
- Я жду тебя.
- ...
- Да, на том же месте, в Завидово.
- ...
- Может, по дороге и встретимся.
- ...
- Нет, нет, ничего не вези, подарки мне не нужны.
Мы и так по жизни один другому обязаны, а то надарите всякой чуши, негде в
квартире будет поставить, я как-никак ремонт
сделал.
И все приглашенные отвечали одно и то же:
- Дареному коню, Илларион, в зубы не смотрят.
- Вот если коня подаришь, я его приму. Только не забудь, чтобы седло было
хорошее да уздечка с серебряными накладками.
И хоть о том, чтобы в лесу приготовили место для встречи гостей, Забродов
договорился неделю тому назад, он даже не стал
перезванивать и уточнять, все ли там в порядке. Он знал, ребята, которых он
учил, не подведут, все будет в полном порядке, и
они даже не обидятся, - если случится так, что никто не приедет.
Как всегда, с утра он не отступил от святого ритуала, сделал пробежку,
побоксировал возле фонтана. В столь раннее время по
скверику изо дня в день проходила одна и та же публика: люди, спешащие на
работу, и пенсионеры, выгуливающие собак.
Если первые лишь немного сбавляли шаг, разглядывая странного крепко
сложенного мужчину, избивающего невидимого
противника, то пенсионеры останавливались и рассматривали его с любопытством.
Вскоре образовалась небольшая толпа из
семи человек и пяти собак. Собаки к Забродову подходить не рисковали, чуяли
сильного человека и лишь испуганно
поджимали хвосты, когда тот наносил удары. Причем делал он это очень медленно,
словно в кинорапиде. Собаки жалобно
тявкали и жались к ногам хозяев.
- И чего они его боятся? - переговаривались пенсионеры. - Интеллигентный
человек, с бородой, модный, ничего плохого не
делает...
Но и сами побаивались удовлетворить собственное любопытство, порасспросить
Забродова, кто он и чем занимается.
- Спортсмен, наверное, - предположил старик в тертой фетровой шляпе,
владелец спаниеля, почти такого же старого, как и
хозяин, если пересчитать людские года на собачьи.
- Да нет, - возразил ему другой, интеллигентного вида, правда, вся
интеллигентность сводилась к круглым металлическим
очкам. Если бы он их снял, то сразу потерял бы для окружающих половину своего
обаяния. - Я его знаю, он в двух кварталах
отсюда живет, в доме напротив, на зеленой военной машине ездит.
- На военной по городу? Что, и номера тоже военные?
Номеров пенсионер не помнил.
- Может, и не военная, но такие в американских фильмах показывают, "джип"
называется, какой-то "...ровер".
- Может, "новый русский"?
- Да нет, те зарядку так, как он, не делают, да и цепи золотые носят. Он
староват для нового русского, слишком сухощав,
поджарый.
Пенсионеру, жившему в доме напротив, хотелось рассказать, что иногда во
двор дома, где живет этот странный человек,
приезжают машины с правительственными номерами, оттуда выходят важные люди и
направляются в гости. Но он не рискнул
говорить это в присутствии самого Иллариона.
Закончив зарядку, Илларион поклонился невидимому сопернику, а затем, бросив
пенсионерам "до свидания", отчего те
онемели, легко побежал по улице.
"И все-то они приметят, - усмехнулся Илларион, думая о пенсионерах. -
Неужели и я таким стану? Сейчас-то мне
наблюдательность моя еще нужна, а потом она может превратиться в манию. Станешь,
станешь, - сказал себе Илларион, - если,
конечно, доживешь до преклонных лет. Люди моего образа жизни редко становятся
настоящими пенсионерами, брюзгливыми
и дотошными. Я, например, знаю лишь одного инструктора, проработавшего лет
тридцать в ГРУ, который перешагнул
семидесятилетний рубеж. Ну и зануда же он, хотя, в общем-то, человек умнейший!
Да, будь он дураком или глупым, никогда в
жизни до таких лет..." - и Илларион, продолжая ровно дышать и ритмично двигая
руками, вспомнил старого инструктора, у
которого и ему в свое время пришлось проходить стажировку.
Инструктор был человеком удивительным, фигурой напоминал двухстворчатый
шкаф, широкий, крепкий.
Сверху "шкафа" - маленькая голова с выпуклым лбом.
Ни одного волоса на голове не было, лишь плотно прижатые уши, словно
приросшие к черепу, несколько раз переломанный
нос, глубоко посаженные маленькие глаза. Инструктор был немногословен. Что-либо
объяснять он не любил, чаще всего молча
демонстрировал, как произвести тот или иной удар, сделать хитроумный захват, как
сломать шею, как ослепить соперника, как
сделать, чтобы руки соперника повисли как плети.
Это он научил Иллариона двум страшным ударам, которые Забродов использовал
в своей жизни раза три, но тогда они
спасли его собственную жизнь. Тот старый инструктор - имя у него было чудное,
почти такое же, как и у Иллариона, звали его
Аким - мог кулаком пробить кирпичную стену, мог подтянуться на перекладине раз
сто, невзирая на то, что вес его был
девяносто пять килограммов.
Последний раз Илларион видел Акима года четыре назад, они встретились
случайно на улице. Аким взглянул на него из-под
козырька кепки маленькими глазками и улыбнулся, безобидно, как ребенок.
Илларион подошел:
- Вот уж не думал встретить, - сказал он.
- Думал я уже...
- Честно говоря, да, - признался Илларион.
- Не радуйся, я еще поживу. Вот только голова в последнее время болит, а
так все в порядке.
- Что с головой?
- Не знаю, - сказал Аким, - и врачи не знают. Я уже сколько раз проверялся,
ничего не могут сказать с определенностью. Но
ты же знаешь, сколько у меня было травм, сколько раз я выкарабкивался с того
света? Вот сейчас оно и сказывается. Пока был
молодым, таким как ты, вообще, не знал, что такое болезнь, даже не
простуживался. А сейчас все вылезло наверх, - Аким
посмотрел на свои ладони, такие же морщинистые, как лоб Илларион тоже взглянул
на руки своего бывшего учителя.
- Есть еще сила?
- Сила есть, Забродов, - сказал Аким, - да только не знаю, куда ее
применить. Кому она теперь нужна? На даче копаться не
привык, всю жизнь учил таких как ты. Хотя нет, таких как ты было немного, ты
остался один.
- А Савельева нет, что ли? - настороженно спросил Забродов.
- Уже лет двенадцать как он погиб.
- Где? - спросил Илларион, хотя понимал, что подобные вопросы не задают.
- Далеко отсюда, - уклончиво сказал Аким. - Когда он застрял, вернее,
исчез, выпал из поля зрения, меня вызывали в
контору. Ведь я знал все его повадки, как-никак я с Савельевым работал целых
шесть лет. А пропал он в горах. Потом ребята
нашли, привезли в Россию то, что осталось.
- Да, такая уж наша судьба.
- Меня такая судьба уже не ждет. Хотя, если честно признаться, я хотел бы
погибнуть лет десять тому.
- Что же помешало? - спросил Забродов с улыбкой.
- Что помешало... Слишком много я умел, вот это и помешало. Гибли другие, а
я оставался в живых.
Кстати, как и ты, наверное. Слышал я о твоих делах, хвалили тебя очень.
Илларион тогда не стал даже спрашивать, кто хвалил, за что именно. Таких,
как Аким, в России больше не было. Аким знал
очень много и очень многих, через его руки прошло людей в несколько раз больше,
чем через руки Забродова. Самые важные,
самые секретные операции, самые ответственные задания выполняли люди Акима,
хотя, естественно, он об этом никому не
рассказывал, проходил в бумагах ГРУ под псевдонимом Немой. В отличие от
Забродова, смог дослужиться до подполковника.
Вот с мыслями об Акиме Забродов и взбежал на площадку, где находилась его
квартира. Он открыл дверь и тут же подумал:
"Интересно, а жив Аким? Не пригласить ли его на день рождения? Старику
будет приятно. Наверное, о нем все забыли,
вычеркнули из списков живых. Ведь такие люди, когда уходят со службы, стараются
не попадаться бывшим коллегам на глаза.
Правда, я не знаю ни адреса, ни телефона, но при желании все можно узнать, можно
раскрутить маховик назад и информация
выплывет. Будет у меня и адрес, и телефон. Но лучше этого не делать, расстроится
старик. Увидит, что все еще молоды, что все
еще полны сил, а он уже находится в другом времени".
То, что Аким начинал еще в СМЕРШ, Забродов знал.
В отличие от многих гээрушников - полковников и генералов - мундир Акима
украшали медали и ордена еще той, второй
мировой.
"Нет, звонить ему не стоит. Лучше потом когда-нибудь заеду к нему,
поговорим, выпьем водки".
Ведь, кроме водки, Аким, как знал Забродов, ничего из алкоголя не признает,
разве что может выпить спирт.
Приняв душ, Илларион переоделся. Машина стояла во дворе. Ящики с коньяком и
с вином уже стояли в машине. Теперь
предстояло заехать и взять с собой женщину.
Вспомнив Болотову, Илларион улыбнулся;
"Странно, конечно, она будет себя чувствовать. Ну да ничего, пусть
посмотрит на другую жизнь, увидит героев, причем не
каких-нибудь дутых, а самых что ни на есть настоящих ".
Правда, из его гостей никто и под пытками не признается, что он герой и не
расскажет, где геройствовал. Да, контингент,
который соберется в лесу, довольно любопытный. Полковники, генералы, майоры, а
самое главное, все в штатском, все
ненавидят форму, носить ее не любят. Из формы признают только камуфляж и
бронежилеты с многочисленными карманами,
куда можно насовать всякой всячины.
"Сегодня в бронежилете никто не придет".
И Илларион вспомнил, как два года назад на его день рождения ему подарили
израильский бронежилет. Вещь нужная,
конечно, для работы, но абсолютно бесполезная дома. Не станешь же расхаживать по
квартире в бронежилете! Так можно
соседей напугать, да сплетни потом по подъезду поползут, что, мол, жилец с
последнего этажа выжил из ума и боится
покушения, поэтому даже мусор выносить отправляется в бронежилете.
С этими мыслями Илларион выехал со двора, как всегда легко вписавшись в
узкую арку.
"Сколько же здесь машин уже побили? - подумал он, скользнув взглядом по
исцарапанной, местами выщербленной
каменной стене. - Тут, по-моему, даже Мещеряков уже две фары потерял. Я же ему
говорил в свое время, научись хорошо
ездить, в жизни пригодится. А он меня не слушал, думая, что он Шумахер от
рождения. Хотя из него такой Шумахер, как из
меня патриарх. Вроде как бы службу знаю и крещусь правильно, и молитв с
полдюжины могу вспомнить, но толку от этого
мало. А еще меньше - святости, - прислушиваясь к бульканью коньяка на заднем
сиденье, подумал Илларион. - Профессионал
в своем деле виден сразу, мгновенно. Как правило, нет лишних движений, нет суеты
и дрожи в руках".
Профессионалов Илларион любил в любом деле. Неважно, водитель ты, оклейщик
обоев, штукатур, столяр, антиквар,
букинист, библиотекарь или боксер. И профессиональных нищих, которые умеют
одеться так, чтобы у не желающего
поделиться своими кровными сердце сжималось и рука в кармане нащупывала кошелек,
там же его открывала и выдергивала
купюру, Илларион уважал. Да и сам он всю жизнь стремился быть профессионалом в
своем деле. А профессионализм в его
работе - это комплекс умений, знаний, навыков из самых разных областей. Это и
рукопашный бой, и альпинизм, знание
языков, умение ориентироваться на местности, езда на любом виде транспорта,
умение вести беседу, прыгать с парашютом с
любой высоты в любое время дня и ночи при любых метеоусловиях.
Но все это лишь малая часть того, что должен знать настоящий инструктор, ас
своего дела, которому поручено учить других.
"Было поручено, - тут же сам себя исправил Забродов, - теперь я никого не
учу. Но зато и меня никто не учит. Сейчас
встречусь с ребятами, посмотрю на их лица и, наверное, пожалею о том, что ушел.
А они позавидуют мне. И у каждого из нас
будет своя правота, каждый подумает, что правильнее распорядился собой. Ну да
ладно!" - Илларион повернул руку, взглянул
на часы.
До встречи в запасе оставалось пять минут. Все-таки на встречу с женщиной
нужно приезжать немного раньше, даже если
она и опоздает. Но Болотова и зеленый "лэндровер" оказались в условленном месте
одновременно, ровно на пять минут раньше
условленного срока. Илларион потянулся, открыл дверь.
Болотова улыбнулась. Она легко забралась в машину и произнесла:
- Доброе утро.
- Доброе утро, - ответил Илларион.
- Небось, думали не приду?
- Нет, я был уверен, что придешь.
- Но ведь ты даже не поинтересовался, есть у меня муж, дети, а может, я
живу со старыми родителями?
- Нет, я это знал. Муж у тебя когда-то был, ребенок с тобой не живет, а
родители у тебя еще не старые.
- И откуда ты все знаешь?
- Я бы тебе объяснил, но ты навряд ли поверишь, что такие сложные вещи
объясняются столь просто.
Ну, хотя бы насчет мужа, Наталья... Это как в анекдоте, если у тебя нет на
руке кольца, значит, ты сейчас не замужем.
Болотова расхохоталась: обручального кольца у нее действительно не было.
- Но ведь я могла его снять.
- Незамужние женщины смотрят на мужчин оценивающе.
- А замужние? - спросила Болотова.
- А замужние сравнивают со своим мужем или с мужем подруги.
- Верно, - согласилась Болотова и, когда машина тронулась, тут же услышала
бульканье на заднем сиденье. Оглянулась, с
ужасом увидела два ящика, из которых торчали горлышки.
Сосчитала:
- Двадцать бутылок коньяка и двадцать бутылок вина... Это какая же орава
соберется?
- Думаю, человек десять-двенадцать, не больше.
- И что, мы собираемся там оставаться целую неделю?
- Знаешь, на воздухе хорошо пьется и голова не болит.
- Да уж...
- К тебе невозможно применить железное правило.
- Какое?
- Сколько водки не бери, все равно два раза бегать придется.
- Именно поэтому два ящика едут со мной. Думаю, что еще пара ящиков есть на
месте. А честно говоря, вот этот ящик
остался от прошлого дня рождения.
- И сколько же тебе лет исполнится?
- Попробуй угадай.
- По мужчине тяжело угадать, с женщиной легче.
- Я же не пользуюсь косметикой, - усмехнулся Забродов.
- Бороду отрастил, значит, есть что скрывать - шрамы или морщины.
- Нет, я ленюсь бриться по утрам.
- Тебе лет сорок пять, - наморщив лоб, сказала женщина.
- Почти угадала.
- И все же, сколько?
- Сорок четыре.
- Это почти то же самое, что и тридцать три, - засмеялась Наталья, немного
отодвигая свое сиденье назад, устраиваясь
поудобнее. - А кто соберется на твой день рождения?
- Хорошие люди, сама посмотришь. Специалисты своих дел.
- Расплывчатое определение.
- Зато исчерпывающее.
Болотова покосилась на Забродова.
Город исчез, как показалось Болотовой, быстро, она никогда так спешно не
покидала Москву. Словно специально светофоры
горели зеленым, пробок нигде не было. Выбравшись на шоссе, Наташа вздохнула
легко и свободно. Несмотря на то, что было
холодно, приопустила стекло и закурила. Никогда прежде ей не приходилось ездить
так быстро, хотя, сидя в машине, скорость
и не чувствовалась. Впервые ей приходилось столкнуться с таким виртуозным
умением водить автомобили. Но об этом она не
говорила, лишь молча восхищалась, когда ее вдавливало в сиденье на повороте, а
сам Забродов при этом вел автомобиль так
свободно, словно пользуясь пультом дистанционного управления, а не сидел в
салоне.
Лес еще стоял голый, между деревьями белел снег, но уже рыхлый, сбившийся в
кристаллики, похожие на крупного помола
поваренную соль. Асфальт же был сухой, очень похожий на летний и, казалось,
теплый.
- Мы приедем на место первыми?
- Не думаю. О точном времени никто со мной не договаривался. За городом
забываешь о времени.
- А место?
- Место не меняется из года в год.
- Первый раз мне приходится праздновать в лесу.
Хотя нет, - задумалась Болотова, - однажды, еще в институте мы встречали
Новый год в лесу. Дача была недалеко. Нашли
елку, навешали на нее всякой всячины, разожгли костер. Тогда я в первый раз
попробовала виски. Мне не понравилось, вылила
все в костер.
Как сейчас помню, вспыхнуло синим пламенем.
- Я тоже не люблю виски, - и, не предупреждая, Забродов прямо с шоссе, без
всякого съезда свернул в лес.
Но на удивление, хоть откос был и крутым, Наташа не ударилась, так
стремительно машина преодолела пологий кювет и
въехала на узкую просеку. Она шарахалась, когда высокие кусты исчезали под
бампером машины или же ветки хлестали по
ветровому стеклу. Ей показалось, что сзади "джипа" должны лежать заваленные
кусты, примятая трава. Но когда обернулась,
то не заметила и следа машины, словно та летела по воздуху.
А Забродов объяснил это очень легко:
- Главное, ехать быстро, тогда ничего не успевает ломаться, пригибается, и
все.
Женщина чувствовала, что цель путешествия уже где-то близко. Это ощущалось
по тому возбуждению, которое испытывал
Забродов. Глаза его горели, не терпелось увидеть тех, кого не видел как минимум
год.
Еще один поворот, столб линии электропередачи мелькнул за самым стеклом,
чуть ли не царапнув борт "джипа". Машина,
натужно ревя мотором, принялась взбираться, разбрасывая рыхлый снег, на высокую
гору. Снег кончился, пошла сухая
прошлогодняя трава, шишки, хрустели сучья. И вот "джип" замер.
Забродов вышел, распахнул дверцу, помог Болотовой выбраться. Уже отсюда,
сверху, Наталья увидела внизу, под горой, три
машины - два "уазика" и один большой "джип чероки", чьи владельцы не рискнули
въехать на гору по подтаявшему снегу. А
может быть, ставить машину на вершине горы являлось исключительной привилегией
именинника. Вокруг горы рос густой
можжевельник, три сосны стояли на вершине холма, не очень высокие, но старые,
развесистые, с кривыми стволами - весьма
живописные.
"Такие изображают на японских гравюрах", - подумала Болотова.
Илларион развел в стороны кусты можжевельника, образовывавшего живую стену,
и пропустил впереди себя женщину.
Место было выбрано удачно, даже дуновения ветра здесь не чувствовалось. Солнце
прогрело воздух, землю, пахла сухая трава,
смола сосен.
Но самый острый запах - запах жареного мяса, сочного, хорошо
приправленного. Дымил большой мангал, возле которого
стояли двое парней в камуфляжных куртках и высоких, почти до середины голени,
туго зашнурованных ботинках. Запах шел
такой сильный, манящий, что Наталья даже почувствовала во рту вкус печеного
мяса.
Под соснами тянулся дощатый стол, поставленный на козлы. Над ним
расстилался брезентовый навес на растяжках. Все это
было сделано основательно, сразу видно, что люди устраиваются здесь не впервой.
Кроме парней, занятых шашлыками, на горе присутствовали семь человек, в
чем-то похожих друг на друга, хотя они и
разнились цветом волос, возрастом.
Но все сходились в одном: завидев Иллариона Забродова, зааплодировали,
словно тот был актером, появившимся из-за
разошедшегося занавеса. Болотова чуть удержалась чтобы не поклониться.
- Не надо аплодисментов, - поднял руку в приветствии Забродов и тут же
представил.
- Наталья Болотова, очень хороший человек. А это мои друзья. Всех
представлять тебе не стану, все равно не запомнишь,
тоже очень хорошие люди.
Все по очереди подходили к Забродову и его даме, пожимали руки,
раскланивались. Представлялись только по имениотчеству,
никто фамилий не называл. Естественно, не называли и звания. А были
здесь два генерала, три полковника, один
подполковник и один майор.
Мещеряков дольше всех жал руку Забродову, а затем поцеловал руку Наталье,
единственной женщине.
- А что это вы без женщин? - удивился Илларион, подходя к столу и
придирчиво осматривая сервировку.
Самое странное, хоть застолье и планировалось на природе, тут стояла самая
настоящая фаянсовая посуда, ножи, вилки,
стеклянные рюмки. Посуда довольно простая, но не походная, никаких алюминиевых
мисок, одноразовых тарелок,
пластиковых ножей. Все было основательным, стол покрывала белая скатерть.
- Похоже на деревенскую свадьбу, - прошептала на ухо Забродову Наталья. - А
дичь будет?
- Если подстрелим, то да.
Только сейчас Болотова заметила ружья, стоящие как в походе, составленные
ствол к стволу. Ружья были не охотничьи,
мелкокалиберные, но женщина не была искушена в подобных вещах.
- Без женщин? - задумался Мещеряков. - Мы же не знали, с кем ты приедешь,
вот и думали, жен брать с собой или
любовниц, боевых подруг.
- А боевые подруги это кто? - поинтересовалась Наталья, обращаясь к
Мещерякову.
Тот немного смущенно пожал плечами:
- Ну, как бы это получше объяснить... Боевые подруги они и есть боевые
подруги, а не то, что вы подумали, не проститутки.
- А я и не подумала.
- Мне показалось, вы намекнули или обиделись.
- Я никогда не обижаюсь.
То, что сразу бросилось искусствоведу Наталье Болотовой в глаза, так это
сила рук мужчин. Такие могут, если понадобится,
пальцами из досок вытаскивать гвозди, а если надо, то и забивать их туда
ладонями.
- А мы уже заждались, - сообщил Мещеряков. - Шашлык готов, можно сказать,
вялим его, коптим.
Илларион, приглашай всех за стол. В конце концов, ты хозяин этой чертовой
горы.
- Прошу садиться.
Все подошли к столу. Садиться было не на что.
- И что, стоя будем?
- Зачем? - Илларион обернулся к парням, дежурившим у мангала. - А лавки
где?
- Лавки, как и рояль, мы спрятали в кустах, - усмехнулся один из парней.
Если бы в данной ситуации появился и рояль, Болотова не удивилась бы. Ей
даже захотелось заглянуть в те кусты, чего там
еще припрятано. Вынесли две длинные лавки, которые и можно было-то поставить
гостям, только уже подошедшим к столу.
Затем вынесли большой стул с высокой спинкой, поставили его во главе стола.
- Это кресло именинника, а сейчас принесем для хозяйки.
- Медной горы, что ли? - вновь шепотом поинтересовалась Болотова.
- Да говори ты вслух, все ребята свои.
Принесли походное парусиновое кресло, поставили рядом со стулом. Как всегда
в таких случаях, воцарилось короткое
молчание. Все ждали, кто же первым рискнет сказать слова поздравления
имениннику. Илларион скользнул взглядом по лицам
гостей. Все опускали головы, никому не хотелось первым ввязываться в бой.
- Товарищ Петрович, ты, что ли? - обратился Илларион к мужчине в
камуфляжной куртке с цигейковым воротником.
Тот крякнул. Рюмки уже были налиты, все взяли посуду в руки. Пили кто что
хотел - кто водку, кто коньяк. Только Наталье
налили вина и то по ее просьбе.
- Значит, вот что, друзья, я хочу сказать. Сегодня у нашего дорогого, жаль,
конечно, что он уже не наш... но все равно,
нашим останется и от нас никуда не денется. У Иллариона Забродова, не стану
перечислять его регалии, все мы его знаем
хорошо.., и дай бог, чтобы знали впредь и не говорили о нем в прошедшем
времени... В общем, Илларион, за тебя, за твои
двадцать пять, которые мы тебя знаем.
- О чем это он? - спросила Наталья шепотом.
- Да так, выдуривается.
- А кто он?
- Товарищ Петрович, - улыбнулся Забродов.
- В каком смысле товарищ?
- Ну, мой товарищ, и всех остальных товарищ.
- А они тоже товарищи?
- Товарищи. Но не в том смысле, как ты подумала, не проститутки.
- Запомнил же, - рассмеялась Болотова.
Все чокнулись с Илларионом. Кто не доставал, тот выбирался из-за стола и
подходил к имениннику, из всех мужчин, таких
суровых на первый взгляд, лица светлели, когда звенело стекло в коротких
прикосновениях рюмок. Каждый что-то шептал. Не
все то, о чем говорили мужчины Забродову, Наталья слышала, а если бы и слышала,
то навряд ли поняла бы смысл
произнесенных слов. Это было что-то вроде семейных шуток. Фразы звучали как
пароли, на которые следовали такие же
невразумительные ответы, вроде:
- Помнишь? Чтобы больше никогда не падал.
- Да что ты, не упаду!
- Чтоб стоял, как там стояли. Помнишь?
- Помню.
- А стену помнишь?
- Да уж, повисел на ней.
- Вы что, альпинисты? - спросила Наталья.
- И альпинисты, в каком-то роде. Иногда приходится быть и альпинистом.
- Вы, наверное, каскадеры.
- Слышите, что говорит Наталья?
- Что она говорит? - все выпили и принялись закусывать, но, когда Илларион
заговорил, все тут же по команде положили
приборы.
- Она говорит, мы похожи на каскадеров.
Наталья немного смутилась.
- Ну правда, вы такие все странные, сильные, разговариваете
профессиональным жаргоном.
- Это он каскадер, самый лучший, причем, - сказал мужчина в бушлате с
цигейковым воротником, - самый лучший, лучше
не бывает.
- Я знал лучше.
- Ты что, на самом деле каскадер? И они тоже каскадеры?
- Они, как бы тебе сказать, вон те двое, - Илларион кивнул в сторону
Петровича и мужчины напротив с короткой стрижкой
бобриком, - они, двое, как бы режиссеры и немного сценаристы. А все остальные,
как бы ассистенты, операторы, актеры. Мы
как бы бригада.
- Съемочная группа, что ли?
- Вроде съемочной группы. Иногда нам приходилось кое-кого снимать...
- Ходишь ты вокруг да около.
За первым тостом последовал второй, за ним третий. Самое странное, компания
не разбивалась на маленькие группы, все
крутилось вокруг Иллариона. Наталья услышала о нем столько добрых слов, столько
многообещающих намеков, что ей, на
самом деле, стало интересно, что же он за человек и чем конкретно занимается. А
еще ее интересовало, что за компания
собралась на лесной поляне. Вроде бы вокруг зима, а тут лето, светит солнце,
сухая трава, даже ветра нет.
Парни в камуфляжных куртках разносили вино, носили шашлыки, водку, коньяк.
Все это наливалось и тут же
опорожнялось. Но никто не пьянел, хоть и пили нормально. Лишь Наталья
почувствовала, что захмелела.
- Кто же вы все-таки? - спросила она у Иллариона.
- Я Илларион Забродов, а они тебе все представились.
- А почему никто не назвал свою фамилию?
- Это ты спроси у них. А лучше не спрашивай, они смущаться начнут.
- Что у них фамилии не русские?
- Всякие. Вот у того - татарская, а у того - белорусская, - он кивнул в
сторону крепкого парня. Тот перехватил взгляд
Забродова, широко улыбнулся, но без заискивания, а искренне, как могут улыбаться
лишь хорошему другу, которого знают
много лет и с которыми много пережито.
- Все же вы какие-то странные люди. Мне кажется, что вы военные, но.., не
правильные.
- Ну, в общем-то, мы имеем какое-то отношение и к армии.
- Все понятно - вы старые боевые товарищи. Наверное, вместе служили.
- Абсолютно точно, служили вместе.
- И наверное, в одних и тех же войсках?
- Точно, в одних и тех же.
Уже поели. Всем захотелось немного размяться. И тут Наталья увидела, что
двое мужчин берут в руки винтовки,
передергивают затворы. Картонная коробочка с патронами стояла прямо у сосны.
- Ну, Петрович, - сказал один генерал ГРУ другому, - покажи класс.
- Да я с прошлого дня рождения Иллариона винтовку в руки не брал. А ты?
- Я тоже.
- Значит, тогда играть в Вильгельма Телля не станем. Куда будем стрелять?
- Куда или во что?
- Давай в небо.
- Давай.
И два генерала, подняв винтовки, принялись целиться в небо. Все
присутствующие пытались увидеть невидимую цель,
лишь Илларион опустил голову, пряча улыбку.
- Смотри, сейчас солнце свалится, подстрелят.
- Куда, Илларион, они целятся?
- Они не могут целиться, они по году оружие в руках не держали.
- А ты? - спросила Болотова.
- Я держал, - признался Илларион.
Грохнуло два выстрела, сухих и коротких, эхо быстро вернуло звук. Мужчины
принялись перезаряжать винтовки.
- Зачем патроны переводить? - спросил Забродов, легко поднялся.
Возле дерева стояла третья мелкашка. Он взял, быстро зарядил.
- Петрович, давай на спор.
- С тобой спорить, Илларион, одни убытки. Спорь с Мещеряковым, а лучше со
своими парнями. Ты же все-таки их учил.
Илларион махнул рукой. Двое парней забрали у генералов винтовки.
- Ну, куда прицелимся?
Те переглянулись, пожали плечами.
- Есть консервная банка, привезли маслины.
- Мещеряков, бросишь банку?
- Как нечего делать.
Мещеряков пошел в кусты, где на плащ-палатке лежали продукты, вернулся с
пустой банкой из-под маслин, небольшой, на
сто пятьдесят граммов, маслины были испанские.
- Приготовились!
Мещеряков на удивление легко швырнул банку, и когда она достигла наивысшей
точки, прозвучал один выстрел. Банка
изменила траекторию полета - взвилась вверх, а когда стала вновь падать,
прозвучал второй выстрел. Банка полетела между
деревьями, скрываясь с глаз.
- Ну же! - крикнул Мещеряков.
Илларион выстрелил.
- Не попал! - довольно и обрадовано воскликнул Мещеряков. - Если бы попал,
я бы услышал звук.
Мещеряков бросился к кустам.
Но Илларион его остановил:
- Давай на спор, на бутылку коньяка, что я попал?
- Давай, - самодовольный Мещеряков протянул руку. Один из генералов разбил
рукопожатие, и спорщики вдвоем
зашуршали по подсохшей траве к кустам можжевельника. Вернулись через пару минут,
Забродов ухмылялся, а полковник
Мещеряков сплевывал под ноги.
- Сволочь он, никогда с ним не спорьте. Я сам уже сто раз зарекался не
спорить, но он, гад, всегда подначит! - и Мещеряков
поставил на стол банку с шестью пулевыми отверстиями.
- А можно я выстрелю? - спросила женщина.
- Можно, - сказал Забродов. - В банку будешь стрелять?
- Да.
- Давай, - он быстро зарядил винтовку, подал ее Болотовой.
Наталья взяла, повела стволом. У мужчин головы втянулись в плечи, глаза
расширились от страха.
- Осторожнее, Наташа, она же заряжена!
- Хорошо, что предупредили. Ну, подбрасывай, Илларион! Могу с тобой
поспорить, что я в банку не попаду.
Банка взлетела. Грохнул выстрел. Как и следовало ожидать, банка и пуля не
встретились.
- Мужские это игры.
- Это точно, - ответил Илларион.
- А больше стрельбы не будет?
- Почему же, сейчас Петрович будет стрелять на спор со своим товарищем. А
ну-ка, товарищи, не забыли, чему я вас учил?
- Илларион...
Генералы взяли заряженные винтовки. Забродов пристроил банку на ветке
можжевельника шагах в двадцати. Мужчины
принялись целиться.
- По три выстрела. Если банка не будет сбита, дисквалифицируем, и больше
вам, господа, не нальем.
Из шести выстрелов ни один не достиг цели, и банка осталась висеть на
ветвях.
- Андрей, теперь давай ты.
Мещеряков сбил банку со второго выстрела.
- Совсем неплохо, - сказал Илларион.
Еще немного выпили, немного поели. Болотова почувствовала, как наступает
блаженство. Никуда не хотелось отсюда
уезжать, ей было хорошо, куда лучше, чем в городе. Она поднялась и прошлась по
поляне.
Внизу, под солнцем, искрился снег.
Солнце стояло еще достаточно высоко, чтобы не чувствовать холод. Она
понимала, что чем-то чужая в компании, возможно,
пока чужая, а может и навсегда. Может так случиться, что Забродов потом подвезет
ее к дому, попрощается, пожмет руку и
даже не поднимется попить чая, кофе и уж наверняка не останется ночевать. Все
люди, находившиеся здесь, были сделаны из
другого теста, чем она.
Нет, они не были глупее, но они словно знали о существовании иного мира, в
который не дано попасть простым людям. И
появлялись среди простых смертных только для того, чтобы немного отдохнуть и
посмотреть на нормальную жизнь.
Чувствовалось, за душой у них куда больше, чем они говорят.
Наталья отошла в сторону, присела возле костра на пень и протянула руки к
огню, хотя и не чувствовала холода. До ее слуха
доносились размытые голоса.
Забродов подошел к ней.
- Все хорошо, ты не скучаешь?
- Даже слишком хорошо. Ты извини, что я отошла от стола.
- Нет, ты и так уже украсила мой праздник.
- Я, что ли, елочная игрушка?
- Илларион, - послышалось от стола, - а подарки получать? Ты что, забыл?
- Пошли, - сказал Забродов.
- Нет, я лучше посижу здесь.
- Ну как же, такой торжественный момент.
- Я отсюда посмотрю.
- Можешь ничего не увидеть.
- Я зоркая.
Забродов пожал плечами и направился к столу, где все уже стоя поджидали
его. Подарки, на взгляд Болотовой, оказались
довольно странными. Они были какими-то половинчатыми, словно подразумевалось,
что другая часть у именинника уже есть.
Мещеряков подарил желтую кожаную кобуру с ремнями, чтобы носить ее под
мышками. Майор Штурмин подарил два
ножа, страшных, даже если смотреть на них с расстояния двадцати метров. К такому
острому лезвию даже пальцем
притронуться страшно, кожа разлезется пополам от одного прикосновения.
Подарили компас, секундомер, курвиметр - измеритель расстояния по карте, -
подарили швейцарский вещмешок. Вещи, в
общем-то, ценные, но в какой-то мере и бесполезные. Создавалось впечатление, что
Забродова экипируют для диверсионной
работы в тылу врага.
Забродов боялся одного, что кто-нибудь додумается-таки подарить ему
бронежилет. Но этого, к счастью, не случилось,
поскольку все помнили, что один бронежилет уже подарили в прошлый раз, и никуда
в люди Илларион его не надевал.
- Андрей, сходи займи гостью, - попросил Забродов, подозвав к себе
Мещерякова.
- Думаешь, ей со мной будет интересно?
- Если ты немного постараешься, то можешь ей даже понравиться.
- А она анекдоты любит слушать?
- Откуда я знаю? Знакомы мы всего три дня, и вижу я ее во второй раз.
- Не может быть! Врешь! Не может женщина во второй раз так на мужика
смотреть!
- Давай поспорим, - предложил Забродов.
- Нет уж, так я и поверил тебе! Сговорились, чтобы с меня еще бутылку
коньяка стрясти.
- Не знаешь свежих анекдотов, так возьми нож, продемонстрируй ей свое
умение.
Мещеряков отправился к костру, присел рядом с Натальей на корточки и
принялся что-то говорить, ковыряясь палочкой в
костре. Женщина улыбалась в ответ, то и дело поглядывая на Забродова. А к нему
уже подошли два генерала. Другие гости не
стали мешать разговору, зная, что тот коснется дела.
Генерал Глебов, смотря себе под ноги, сказал:
- Я понимаю, Илларион, что день рождения - не лучший повод поговорить о
делах.
- Понимаю, - согласился Забродов.
- Тебе не надоело без работы?
- Это как сказать. У пенсионера, между прочим, генерал, время летит очень
быстро, день улетит - не заметишь. Дел, как
выяснилось за сорок четыре года, у меня накопилась прорва.
- Ну, это понятно. У всех нас есть дела, до которых не доходят руки.
- Не хочешь вернуться к нам назад?
- В прежнем качестве - нет.
- Значит, подумывал все-таки о возвращении?
- Сегодня утром я вспоминал Акима. Помните его, генерал?
- Как не помнить!
- И мне стало тревожно. Подумал, не дай бог дожить до таких лет живым и
невредимым.
- А что ж тут страшного?
- Страшно то, что люди, знавшие тебя, не знают, жив ты или нет. Вот вы,
например, знаете, где Аким сейчас, чем
занимается?
- Знаю. Иногда мы к нему обращаемся за консультациями.
- Эти консультации в самом деле нужны или просто так, для отвода глаз,
чтобы успокоить старика?
- Половина на половину. Ты же понимаешь, Илларион, что старик есть старик.
Его можно выслушать, но слушаться не
стоит. В Чечню его не пошлешь, в Таджикистан тоже, но советы дает толковые. Он
всех знает, всех помнит. У нас для тебя есть
серьезная работа.
- Специально для меня подыскивали, чтобы без дела не сидел? -
поинтересовался Забродов.
- Мужик ты, Илларион, сложный, с тобой тяжело.
- А без тебя еще тяжелее, - сказал генерал Глебов, поддержав своего
товарища.
- Я слушаю. Какая у вас для меня работа?
- Для начала, Илларион, мы хотели заручиться уверенностью, что в ближайшие
пару дней ты будешь в Москве и мы сможем
тебя найти.
- Чтобы встретиться? - спросил Илларион.
- Встретиться, поговорить. Дело серьезное, и здесь, за столом, нам не
хочется портить тебе праздник.
- Какие-то неприятности?
- Ты же знаешь, Илларион, если к тебе обращаются за помощью, значит
действительно неприятности.
- Ни в какие грязные дела, генерал, я больше не полезу.
- Не хочешь, не берись, - сказал Глебов, - пусть другие дерьмо разбирают, а
ты будешь в белых перчатках и в белом
смокинге на белом коне разъезжать.
- Тоже неплохо, - улыбнулся Илларион, - всю жизнь об этом мечтал. Красиво
жить, красивая женщина рядом, и никаких
неприятностей.
- Так не бывает.
- Знаю, - ответил Илларион, - но помечтать не вредно. Сегодня день удался
безо всякого дерьма.
- По-моему", Илларион, все твои дни рождения удавались, разве что, кроме
того, в горах, когда нас накрыли душманы.
- О, да, о том дне рождения вспоминать не хочется. Сколько же это мне было?
- Сколько тебе было, - сказал генерал Глебов, - могу сказать точно:
тридцать два. Как сейчас помню, ты тогда пошутил, что
год остался до возраста Христа.
Но как видишь, ты пережил критический возраст, да и мы все - твои гости,
живы.
- Не все живы, генерал, много наших и там осталось.
- Много, много.., лучше об этом не вспоминать.
- Вот и я говорю. Не хочется опять во все это окунаться.
- Но согласись, Илларион, сорок четыре года - это не тот возраст, когда
можно начинать новую жизнь, не так уж много
осталось.
- Кто знает, - Илларион опять улыбнулся, - сколько кому всевышний отмерил.
Вот Аким жив.
- Но он новую жизнь не начал. Он по-прежнему ваш, спит и видит, что его
позовут, и он опять будет заниматься тем, к чему
привык и что знает. Ты же профессионал, Илларион, не зря же к тебе прилипли
клички Инструктор, Ас? От них ты никуда не
денешься, о тебе же в ГРУ легенды ходят, хотя многие и не знают, что Ас - это
ты, Илларион Забродов.
- Наверное, генерал, им это знать не положено по уставу.
- Наверное, не положено.
Даже среди рослых и сильных мужчин майор Лев Штурмин выделялся и шириной
плеч и ростом, и огромными кулаками,
похожими на качаны капусты.
Правда, держался он среди полковников и генералов довольно-таки застенчиво,
словно стеснялся своей силы.
Он походил на огромного породистого пса, который вдруг оказался в стае
менее рослых собратьев и не изъявляет желание
стать их вожаком.
Пил он немного, а вот закусывал с аппетитом. Единственным недостатком Льва
Штурмина было то, что он много курил.
Создавалось впечатление, что зажженная сигарета приросла к его пальцам, и он с
ней не расстается. Никто из присутствующих
не видел, как он прикуривает, как выбрасывает окурок - дымил непрерывно.
Забродов подошел к нему, убедившись, что генералы заняты разговорами, и
махнул рукой Мещерякову.
Тот, извинившись перед Болотовой, с которой пытался кокетничать, подошел к
двум мужчинам. Он уже догадался, о чем
пойдет разговор.
- Ну, что, Лев, он с тобой уже поговорил? - кивнув на Забродова, произнес
Мещеряков.
- Нет, полковник.
- Ну, тогда я скажу, если Илларион такой нерешительный. Ты же понимаешь.
Лев, генералам сделать это легко: отдал
приказ, поставил подпись на бумаге и механически ты оказываешься на месте
Иллариона - на месте инструктора.
Забродов согласно кивнул и улыбнулся.
- А ему вы предлагали вернуться? - поинтересовался Штурмин.
- Не согласился, так что вся надежда на тебя.
- Место не сладкое, - произнес Лев Штурмин.
- Да, Лев, не сладкое, - согласился Забродов.
- Наверное, если бы было хорошее, ты бы не ушел с него.
- Да нет, Лев, дело не в этом. Уходить надо всегда чуть раньше нужного,
чтобы о тебе пожалели.
- Вот это-то и плохо. Я-то понимаю, - негромко говорил майор Штурмин, - я
не смогу заменить на этом месте Забродова.
- А вот он так не считает, - вклинился, перебивая майора, полковник
Мещеряков и, тронув за плечо Иллариона, посмотрел
ему в глаза, дескать, что молчишь, давай, поддержи меня.
Забродов только пожал плечами:
- Решать, в конце концов, Штурмину. А я даже советовать ничего не хочу.
- Как это не хочешь? Ты же сам мне сказал, что лучшей замены, чем Штурмин,
не видишь.
- Я не вижу. Но я - это одно, а те ребята, - Забродов кивнул головой в
сторону сгрудившихся у костра, - у них свои интересы,
свои мысли.
- Да-да, Штурмин, - заговорил Мещеряков, обращаясь к майору по фамилии, -
ты мужик бывалый, как раньше говаривали,
вся грудь в крестах и голова пока не в кустах, а на плечах.
- Медали - это одно, - рассудительно произнес Штурмин, - ордена, медали,
благодарности... Да, я хлебнул, на пятерых
хватит. Но одно дело, самому действовать, а совсем другое - учить. Там отвечаешь
за них.
- А что, разве ты не отвечал за своих парней?
- Отвечал, конечно, - произнес Лев, - но они были не моими учениками, их
Забродов до этого натренировал. И случались
моменты, когда я видел, его ребята знают побольше меня. Но мало того, что знают,
а и умеют побольше.
Подобная похвала грела душу Иллариону Забродову, но он продолжал сидеть на
краю деревянной скамьи с непроницаемым
лицом. Выражение было таким, словно разговор полковника и майора его абсолютно
не касался, словно он сидит на
троллейбусной остановке, а рядом с ним беседуют два посторонних человека.
Вот сейчас подъедет троллейбус, с шумом откроется дверь, он войдет,
возьмется рукой за поручень и лишь увидит, как за
стеклом спорят двое мужчин, каждый из которых по-своему прав, у каждого есть
свой резон.
- Ну, что ты молчишь, черт тебя подери, Илларион? - уже начал злиться и
нервничать Мещеряков.
- Ты же сам понимаешь, не хочу я, чтобы человек не по своей воле, а
приказом...
- Так и я же не отдаю приказ. Зато ты его можешь убедить.
- Лев, я тебя убеждаю, - улыбнулся Илларион и, подняв правую руку, поводил
перед лицом Штурмина. - Смотри
внимательно на мои пальцы, смотри на кончики пальцев, - говорил Илларион вполне
серьезным тоном, которому трудно было
не поддаться.
Хохот разбирал Штурмина, но он продолжал сидеть с непроницаемым лицом. И
вдруг почувствовал, что у него начинает
кружиться голова, словно бы гипноз и в самом деле подействовал, и он вот-вот
грохнется с лавки прямо на землю.
- Кончай, Илларион! Шаман чертов! В самом деле, голова кругом пошла.
- Я его убедил, - замогильным голосом произнес Илларион, и его правая рука
застыла уже перед лицом Мещерякова.
- Пошел к черту! - крикнул полковник ГРУ Мещеряков, схватив Иллариона за
руку, положил ладонь на стол, придавил
сверху кулаком.
- А, Мещеряков, боишься! Не любишь гипноза, не любишь оккультные науки, а
зря. Если бы ты в этом деле разбирался, ты
бы сам Штурмина загипнотизировал, он бы все подписал. И подпись была бы не
поддельная, а самая что ни на теть настоящая.
Сделал бы из него зомби.
Майор Штурмин тряхнул головой:
- Слушай, Илларион, а что ты сделал? У меня в голове шумит.
- Поколдовал немного.
- А если серьезно? Научи!
- Если серьезно, то капнул тебе в водку, сам знаешь чего...
- Клофелина, что ли?
- Штурмин, брось, буду я тебя клофелином травить, тебя и цианистый калий не
возьмет. Я тебе глазных капель накапал.
- Ну вас к черту!
- Значит, ты согласен?
- Ничего я не согласен, подумать надо, с женой посоветоваться.
- Вот и началось... Как что серьезное, ты, Штурмин, сразу с женой
советуешься.
- Тут уж ничего не поделаешь. Она у меня такой человек - вроде тебя.
- То-то я смотрю, ты все на Наталью Болотову поглядываешь.
- Нравится она тебе? - спросил Забродов.
- Ничего, нравится, - честно признался майор.
- Это, наверное, потому, что она абсолютно не похожа на твою жену.
- Наверное, - согласился майор Штурмин, - на одну смотреть с другой жить.
Он по своему характеру не походил на классического гээрушника, слишком уж
был прямым, честным, откровенным и не
любил полунамеков, полутонов. Он всегда стремился говорить людям правду, какой
бы неприятной она ни была, и очень
переживал, если его в этом не понимали. После подобных разговоров он зажимался и
сильно переживал, иногда даже доходило
до того, что свои переживания он начинал топить в стакане с водкой.
Майор Штурмин отошел от стола.
- Зачем ты так не него, Андрей? - сказал Забродов.
- В каком смысле так?
- Зачем ты на него так круто наезжаешь?
- Ничего не круто. Я просто хочу, чтобы он сам согласился.
- Нормальные методы, - ухмыльнулся Забродов. - Это почти то же самое, что
добиваться искреннего признания, зажав
человеку пальцы в дверь.
- Ну, ты и скажешь! - хмыкнул Мещеряков. - Я же на него генералов не
напускал, они бы с ним быстро, без церемоний, по
стойке "смирно" - и пошел в должность.
- Знаешь, Андрей... Конечно, знаешь, - сам за полковника ответил Забродов,
- на этой должности человек должен работать
лишь тогда, когда ему это самому близко и нравится. Вот тогда он и станет
выкладываться, стараться. А если будет стараться,
то и толк будет.
- Нет, но согласись, Илларион, мужик он бывалый?
- Бывалый, - кивнул Забродов.
- Если кому и учить, так только ему. Понятно, лучше тебя мы не найдем, ты
человек уникальный, не зря же тебя Асом за
глаза называют.
- А мне все равно как называли, - тут же поправил Забродов Мещерякова.
- Почему называли? Сейчас тоже называют.
- Попомни мое слово, Андрей, он сам согласится.
Пусть время пройдет, пусть он с этой мыслью свыкнется. Даже пусть с женой
посоветуется, она у него баба не глупая, я с
ней разговаривал, знаю. Стервозная, правда, донельзя, но в кадровых делах
понимает не хуже любого из наших генералов. Не
зря же она вышла замуж за него, а не за тебя?
- Да, не зря. Но я бы с его женой и трех дней не прожил.
- Так это же ты.
- Да, я, - сказал Мещеряков, как бы этим подводя черту под разговором. -
Пойду, - сказал он, - а то генералы сейчас твою
Наталью Болотову охмурят и от тебя уведут.
- Пусть попробуют, - ухмыльнулся Забродов, - думаю, взять Болотову
посложнее, чем дворец Амина в Кабуле.
- Ты хочешь сказать, она такая неприступная?
- Уж не знаю, как насчет неприступности, я с ней знаком совсем немного, но
то, что она на генерала не клюнет, нюхом чую.
- Ей капитана подавай, чтобы четыре звезды на погонах было?
- Не в звездах, Андрей, дело. Она любит про искусство порассуждать, а с
тобой об этой эфемерной материи не поговоришь.
Мещеряков обиделся, хотя это был постоянный прикол. Если разговор заходил в
тупик, Илларион упрекал своего
начальника и друга, ловя его на элементарной необразованности.
- Ну, да, я не знаю, кто какую оперу написал, кто какой собор построил или
кто какую книжку напечатал, но скажи, много
тебе это в жизни помогло?
- Много, - произнес Забродов и рассмеялся. Анекдот есть хороший, Андрюха,
на эту тему...
- Какой? - спросил Мещеряков.
- Ты его, наверное, знаешь, старый анекдот, вот с такой бородой, - и
Илларион провел ладонью по широкому ремню.
Но анекдот рассказывать не стал, оставив Мещерякова в легком недоумении.
Легко поднялся и пружинистым шагом
двинулся к костру. Он шел так, что ни одна ветка, ни одна травинка не шелестела
и не хрустела. Когда Мещеряков смотрел
вслед Забродову, ему казалось, что трава даже не приминается, словно Забродов
идет по воздуху и абсолютно невесом.
"Дьявол какой-то! Хорошо, что не дал ему рукой перед лицом водить, а то
точно, голова закружилась бы, а потом дал бы
щелчка в лоб и я оказался бы под лавкой. А генералы подумали бы, что напился до
чертиков, до синих соплей".
Забродов подошел к костру, генералы расступились.
Генерал Глебов посмотрел на Забродова и поинтересовался:
- Ну, что, поговорили с Штурминым?
- Поговорили, - произнес Забродов.
- Он дал "добро"?
- Даст, - уклончиво ответил Илларион.
- И как скоро?
- Вот этого я сказать не могу. Думаю, не раньше, чем через месяц.
- Надо это дело ускорить, - и шепнул на ухо другому генералу. - Наверное,
придется послать в дальнюю командировку
Штурмина, чтобы его жена почувствовала одиночество и стала его пилить, чтобы
перешел на такое место, где каждый вечер
будет возвращаться домой, откуда не надо ездить в чертовы командировки, а из них
возвращаться израненным и усталым.
Так уж случается, что люди, знающие друг друга, иногда абсолютно неожиданно
встречаются в гостях у общих знакомых.
Известный российский скульптор Савелий Ефимович Ямщиков праздновал
пятидесятилетний юбилей. Ему не хотелось
устраивать пышных торжеств, но тем не менее друзья не дали забыть об этой дате.
Тем более дела у Ямщикова шли как нельзя
лучше, в последние два года он едва успевал выполнять заказы, которые буквально
десятками плыли к нему в руки.
Заказы были важные, как никак приятельские отношения с мэрами
провинциальных городов сделали свое дело, и
государственная казна денег на монументальную пропаганду не жалела. Объекты
строились по всей стране.
Москва жила своей жизнью, и деньги к Савелию Ямщикову плыли не из столицы,
тут царствовал Церетели. После
знаменитого грузина Ямщикову доставались лишь крохи. Правда, и эти, малые
столичные крохи дорогого стоили, в других
российских регионах Савелий Ямщиков обскакал даже Церетели. И если в Соединенных
Штатах проекты главного российскогрузинского
скульптора оказывались ненужными, то небольшие скульптурки Савелия
Ямщикова пришлись по душе и
американцам. В Европе его тоже жаловали.
Последняя работа Савелия Ямщикова - памятник императору Наполеону для
небольшого французского городка, название
которого и сам скульптор выговорить не мог. Не мог, потому как слово было
длинное, а Ямщиков был косноязычен. Наполеона
он изготовил, как положено, в треуголке, с рукой, заложенной за борт сюртука.
Получил он за этот небольшой трехметровый памятник в стиле чистого реализма
столько, как в лучшие времена советские
скульпторы получали за пятиметрового Ильича для областного города. За эти деньги
можно было купить пять новых
иномарок, причем хороших. Но машины у Савелия были - две, и мастерская имелась
шикарная, приватизированная почти за
бесценок, - мэр Москвы поставил подпись под важной для Савелия бумагой.
Мастерская была огромная, скульптуры толпились по углам, как люди на
коммунистическом митинге. Имелись среди
изваяний и дважды, и трижды герои, космонавты и колхозницы со снопами, с
серпами, сталевары с поднятыми забралами,
сельские девицы с венками. А еще на стеллажах стояло много бюстов всевозможных
градоначальников и известных
политиков.
Даже Владимир Вольфович был тщательно протерт от пыли. Жириновского
скульптор изобразил чуть ли не ямщиком - в
знаменитой фуражке, такой же любой народу, как Ленинская кепка или солдатская
буденовка.
Мастерская могла вместить человек пятьдесят, столько она и вместила.
Торжества продолжались несколько дней. На
торжестве один из приглашенных - Леонид Хоботов, облаченный по случаю юбилея
коллеги в костюм, и увидел искусствоведа
Болотову. Та со скептичной улыбкой рассматривала гипсовую скульптуру, иногда
исподтишка делая снимки.
Он подошел к ней и подмигнул:
- Вот уж не думал встретить тебя здесь!
- Что яс поделаешь, Ямщикова я не люблю, но редакция журнала заказала о нем
большую статью. Я человек подневольный.
- И меня тоже заказали?
- Нет, ты для души.
- И что хочешь о нем написать?
- Пока не знаю. Могу сказать лишь одно, что он на удивление плодовит.
- Он всегда таким был, - осклабился Хоботов, - сколько я его знаю, мечет
скульптуры, как рыба икру.
Все они у него одинаковые, как чугунные болванчики.
Смотреть тошно!
- Тогда зачем пришли? - официально спросила Болотова.
- Коллега как-никак, преподавал в свое время у меня. Тупой тип, как все
скульпторы. А амбиций - словно он Микеланджело
или Роден. В начале этого застолья или, вернее сказать, сабантуя он рассказывал
о своем Бонапарте, как будто это что-то такое..,
покруче Роденовских "Граждан Кале" или "Давида" Микеланджело. Хотя, честно
признаться, - Хоботов махнул широкой
ладонью и уж, было, хотел сплюнуть себе под ноги, но удержался, - ни то, ни
другое, ни третье мне не нравится.
- Зачем все-таки пришли?
- Хочу на бездарей посмотреть. Не каждый день такой паноптикум увидишь, да
еще и в одном месте.
Церетели вот только нет, как-никак Ямщиков ему конкурент, отрывает кусочки
от пирога. Один дедушку ваяет с золотой
рыбкой, другой - работника Балду. Но ни тот, ни другой попа слепить не
отваживаются, как-никак, с православием
конфликтовать не хотят.
- Да и вы, по-моему, попов не лепили.
- Не лепил, не леплю и лепить не буду. Они за гранью эстетики. Вон,
смотрите, смотрите, - и Хоботов взял за плечи
Болотову, развернул ее, показывая на дальнюю стену, - видите, бюст патриарха?
Все как положено, с крестом в голову
ввинченном, в головном уборе, только что крест бриллиантами не выложил.
Ну и сволочь же, этот Ямщиков! Берется лепить то, за что браться не имеет
права.
Хозяин застолья, виновник торжества, заприметив Хоботова, с приподнятой
рюмкой двинулся к нему.
- О, Леонид, как я рад, что ты пожаловал!
- Я уже у тебя второй раз.
- Ну, сам понимаю, и у тебя полтинник не за горами, так что готовься,
учись.
- Чему, Савелий? - со своим учителем Хоботов разговаривал на "ты".
- Как это чему - как встречать, как принимать, как провожать гостей. Хотя,
думаю, ты это умеешь.
- Умею, - сказал Хоботов.
- Слыхал, у тебя дела идут ничего, но ни одной твоей скульптуры, к
сожалению, не видел. Разве что на снимках. Хорошо ты
устроился, все за границу со станка сходу сплавляешь.
- Я бы хотел в России оставлять, но здесь это никому не надо.
- Ты просто не хочешь идти к властям, говорить комплименты
градоначальникам. Так бы и твои работы пришлись ко двору.
Правда, они у тебя странноваты, слишком уж.., на любителя.
- Ты знаешь, Савелий, всем нравится только золотой червонец царской
чеканки, а скульптура - не червонец.
- Это как сказать. Вон за первосвященника патриархия знаешь, сколько мне
отвалила?
- Ну и сколько?
- Боюсь говорить. У нас церковь бедная, не поверишь мне, - По-моему,
православная церковь вообще-то скульптур не
признает.
- Как же, знаю, знаю... Не сотвори себе кумира, золотой телец.., и все
такое прочее. А вот я тебе скажу, бюст патриарха мне
Синод заказал, и самое главное, патриарх исправно приезжал ко мне, сидел вот
здесь, - он показал на кресло, в котором сидела
молодая артистка, закинув ногу за ногу, с сигаретой на отлете и с высоким
бокалом шампанского в левой руке, - на этом же
кресле сидел. На работу меня благословил, хотел поститься заставить. Так я ему и
говорю: скульптор без мяса не может, силы
ему нужны.
- Это точно, - пробурчал Хоботов.
- А вы, Наталья, что-то давно ко мне не заходили.
- Вот и зашла, - улыбнулась Болотова.
- А что бы так, без юбилея, без торжеств, по-дружески? Статейки ваши люблю,
правда, злые они, но остроумные. Когда про
других пишете, то обожаю читать, а когда про меня - злиться начинаю. Понимаю,
что справедливо упрекаете, а душой принять
не могу.
Ну, давайте, за мое здоровье, - набился на тост виновник торжества.
- Давай, живи долго, Савелий, успехов тебе, - рюмки встретились с легким
звоном, и Савелий Ямщиков, заприметив
помощника градоначальника по архитектурным вопросам, даже не извиняясь, а
виновато улыбнувшись, заспешил навстречу.
Тот держал в руках огромный букет ярко-красных роз. В мастерской зааплодировали.
- Вот так всегда, - пробурчал Хоботов, - мерзавец он, прогибается перед
начальством, готов пыль с ботинок слизывать. А на
хрена все это нужно - болваны, весь этот мраморный мусор, все это благолепие?
Ведь это же, Наталья, согласись, не искусство, и к искусству отношения не
имеет.
Наталья пожала плечами. В общем-то, она была согласна с Хоботовым, согласна
с его злостью.
- Развращают народ такие памятнички. Ему что патриарха, что Наполеона -
лишь бы деньги платили. Кует металл,
презренный металл.
- Так и вы же не бедствуете, Леонид.
- Я не бедствую. И если бы захотел, развернулся бы круче Ямщикова, и может,
круче Церетели. Но мне это ни к чему, за
всем этим нет легенды, нет мифа, и поэтому долго его болваны не проживут.
- Вы имеете в виду скульптуры?
- И скульптуры, и их авторов. Их помнят, пока они на виду. Пройдите по
городу, спросите у людей.
Они авторов скульптур, как правило, не знают. А мне хочется, чтобы имя
автора и сама скульптура так врезались в память,
так засели в голове, чтобы любой безошибочно называл бы: "это сделал Хоботов".
- Да, у вас планы, как у Наполеона, - улыбалась Болотова, указывая
зажженной сигаретой на маленький макет памятника
французскому императору.
- Вспомни Гогена.
- Автопортрет с отрезанным ухом?
- Да.
- Я начинаю тебя понимать.
- А они в этом ничего не смыслят. Наполеон есть Наполеон, и неважно, ставят
ему памятники или нет.
Наполеона знают все, потому что за ним легенда, миф.
И Христа, кстати, знают потому, что он легенда, а не потому, что клепают
распятия, и у каждого бандита на груди висит
крестик с гимнастом на золотой цепи.
- Это то же самое, что рассуждать о первичности духа и материи или о том,
что было раньше - яйцо или курица.
Хоботов нервно засмеялся.
- По-моему, все-таки раньше была курица.
Болотова была немного пьяна и вспомнила:
- Курица - не птица, баба - не человек.
- Тоже мне, жемчужина народной мудрости! Вот он - народ!
В мастерской раздался оглушительный хохот, который почему-то привел
Болотову в бешенство. Она почувствовала,
насколько прав Хоботов, который ненавидит людей, собравшихся тут. И смеялись они
не искренне, и улыбались притворно.
Она их не любила тоже, но не спешила высказывать тем, кого плохо знала. А вот
Хоботов мог сказать это сходу, чем и был
известен. Его недолюбливали, приглашали в гости не часто, он слыл нелюдимым.
Особенно эта внутрицеховая неприязнь усилилась, когда Хоботов стал известен
на Западе, ему просто-напросто завидовали.
- А где ты пропадала последние дни? Не заходишь сфотографировать меня,
скульптура-то близится к завершению.
- Дела были. - Наталья умолчала о дне рождения Забродова, проведенном на
лесной горе.
Хоботов внимательно посмотрел в глаза Болотовой.
- Никаких дел у тебя не было.
- С чего взял?
- Отдохнувшая ты.
- Отдых - это тоже дело. Не все же время мне по мастерским ходить, да за
компьютером сидеть? Иногда следует и
расслабиться.
- Я смотрю, ты хорошо расслабилась, даже лицо загорело, - Хоботов взял
Болотову под локоть и повел по залу, ища место,
где присесть.
Мебели здесь было не так уж много, и они отыскали место на подиуме,
застеленном мешковиной, чистой, еще ни разу не
бывшей в употреблении - даже пахла льном. Присели, поставив бокалы. И тут же
подошел официант с круглым подносом в
руках, на котором, прижавшись друг к другу, лежали маленькие бутербродики, в
каждом из которых была воткнута
пластмассовая вилочка.
- Нет, спасибо, - сказала женщина.
Официант тут же исчез. Появился другой, на подносе которого сгрудились
высокие бокалы, тоже тесно прижавшиеся друг к
другу, как люди под дождем.
- Водки принеси, - сказал Хоботов, будто бы сидел в баре за стойкой и сам
за все платил.
На удивление, официант кивнул, исчез всего лишь секунд на пятнадцать и
вернулся с подносом, на котором стояла бутылка
водки и два низких стакана, в которых уже позванивали кубики льда. Ловко налил
стаканы на треть и поставил перед
мужчиной и женщиной.
- Вот если бы я сказала, - прошептала Наталья Болотова, - он бы ни за что
не принес.
- Нужно уметь приказывать, они чувствуют силу и покоряются единственно
силе.
Хоботов взял стакан, и тот полностью спрятался в его ладони. Сделал два
глотка.
- А водка у него, мерзавца, хорошая. Небось, заказал прямо с завода.
Торжество шло своим чередом. Возле длинного стола, накрытого в середине
мастерской, толпились любители выпить на
дармовщину. Люди уходили и появлялись. Сюда вполне мог зайти кто-нибудь и с
улицы, лишь бы был прилично одет, и никто
бы не заметил появление чужого. Букетов в мастерской набралось уже столько,
словно здесь не юбилей отмечался; а проходили
похороны. Даже воздух был напоен цветочным ароматом, который смешивался с
запахом алкоголя и дыма. Но при всем при
том цветочный запах оставался каким-то фальшивым, словно тут разбрызгивали
освежитель воздуха.
- Как в дешевом общественном туалете воняет, чтоб дерьмом не пахло,
дезодорантом побрызгали, - ничуть не стесняясь
таких сравнений, произнес Хоботов.
К скульптору и его собеседнице, семеня, подошел тщедушный старикашка в
сером костюме и с такой же серой бородкой
клином, отчего он походил на сказочного доктора Айболита.
- Леонид, сынок, здравствуй!
- Здравствуйте, профессор! - подавая свою лапу, в которой мгновенно исчезла
сухонькая ладонь старика, произнес Хоботов.
- Как твои делишки, как жизнь?
- Все идет, профессор, своим чохом.
- Это как понимать?
- Скульптуры лепятся, деньги за них платят. Вот, на пьянку вытащил меня
этот мерзавец.
- Могли бы и не идти, он бы не обиделся. Ты знаешь, он бездарь. Я его учил,
учил, а он такой бестолковый, правда, несмотря
на бездарность, стал известным.
Хоботов посмотрел на Болотову и сказал так, чтобы старик услышал:
- Это, голубушка, профессор пластической анатомии. Он у нас лекции по этой
науке читал. Трупы потрошит так, что
никакой патологоанатом не докажет.
- Ладно тебе, Леонид, не в застолье же об этом говорить!
- А почему не поговорить, профессор? Присаживайтесь. Водки выпьете? - он
налил в свой стакан и подал профессору.
- А вы знаете, голубушка, - обратился к Болотовой старик, и той показалось,
что в воздухе, кроме прежних ароматов, запахло
еще и формалином, - Леня - один из лучших на курсе был. Он в анатомии
разбирался, как бог. Из него бы такой хирург
получился! Руки у него золотые и абсолютно к нашему делу не брезглив.
- Это правда? - спросила Болотова.
- Уже не помню. Но вроде бы не брезглив.
- Правда, потом и он испортился, что-то такое несуразное стал лепить, все
законы анатомии нарушает.
Суставы выкручены, выворочены - словом, безобразие, как в камере пыток, -
старик говорил торопливо в надежде, что его
услышат.
Хоботов посмотрел на профессора и сказал:
- Идите, профессор, видите, мы заняты?
- Как же, как же, пойду, - и старик удалился.
- Зачем вы так? Прогнали...
- Надоел. Он, просто-напросто, завернут. Ему дай волю, так он всем мозги
начнет вправлять. Это он придумал, что
пластическая анатомия - царь, бог и руль скульптуры. Хотя, на самом деле, она
для творчества не имеет никакого значения.
- А что имеет? - спросила Болотова.
- Легенда и энергия.
- Что значит энергия? Насчет легенды я уже, кажется, поняла, а что значит
энергия?
- От скульптуры должна исходить сила. Если силы нет, то скульптура не
существует. Все сфинксы, рабы, Давид - они
наполнены силой, энергией, поэтому и живут. От них можно оторвать головы и руки,
а скульптура продолжит жизнь, столько
в ней силы. Это как инвалид: вроде руки оторваны, ноги, а они живы, даже песни
поют.
- Страшное сравнение, - призналась Болотова.
- Да уж... Но тем не менее.
Водка полилась в стакан, и Хоботов сделал два больших глотка.
- А ты чего не пьешь?
- Что-то расхотелось, - призналась Болотова.
- Расхотелось... Водка в данной ситуации как обезболивающее, ее надо
принимать как лекарство, чтобы не заразиться
местной гадостью, чтобы бациллы и микробы глупости не попали в организм.
- Да, я согласна, - Болотова сделала глоток.
- Пойдем отсюда, - сказал Хоботов, - мне надоел паноптикум, глупая ярмарка
тщеславия. Все ломают комедию друг перед
другом. Разве это скульптор?
Это марионетки и бездари, сборище бездарей.
Кто-то подошел и хотел пожать Хоботову руку, но тот отвернулся, причем не
сделав вид, что не заметил протянутой руки, а
демонстративно. Болотовой даже стало неудобно, что она сидит рядом с Хоботовым.
Ей захотелось извиниться, но вместо этого
она поднялась и заспешила к выходу.
Леонид Хоботов шел рядом с ней. И если Наталья раскланивалась, прощаясь, то
Леонид держал руки в карманах, чтобы
кому-нибудь, не дай бог, не пришло в голову подать ему руку на прощание. Он
толкнул плечом дверь и вышел первым. В
прихожей он даже не помог одеться своей спутнице, но это было так естественно
для этого человека.
Вместе они вышли на улицу, где уже парили сумерки.
Воздух был напоен влагой, стояла оттепель, с крыш капало.
Здесь, во дворе мастерской, почти в самом центре Москвы, пейзаж походил на
деревенский. Жестяные желоба, капель,
длинные сосульки, пустая собачья будка возле ворот.
- Весна... - сказал Хоботов. - Почему-то именно весной, а не осенью меня
охватывает тоска.
- У каждого свое время.
- И жить не хочется, - словно не услышав Болотову, добавил скульптор.
- А мне хочется.
Они вышли на тротуар, в конце улицы показалось такси. Оно ехало медленно,
плафон на крыше горел теплым желтым
светом, от которого на душе тут же становилось уютно.
- Может, поедем ко мне? - предложил Хоботов - Напьемся.
- Нет.
- Ты не хочешь пить именно со мной?
- Я вообще не хочу пить, я устала. Большое скопление народа утомляет.
- Меня тоже.
Хоботов взмахнул рукой, останавливая машину. Он открыл дверцу, усадил
Болотову, а затем обошел машину и, сунув
голову в окошко, стал договариваться с шофером, сунул ему деньги.
- Приходи завтра, ты увидишь, как я работаю.
Увидишь, как надо работать, - скульптор приложил ладонь к стеклу.
Его рука показалась Болотовой неестественно огромной, как лапа медведя,
поднявшегося из берлоги, кажется огромной
перепуганному человеку.
Ей показалось, захоти Хоботов, и он одной рукой перевернет машину. Холодок
пробежал у нее по спине, и женщина даже
обернулась, когда машина рванулась вперед. Она увидела Хоботова, стоящего на
проезжей части в расстегнутом пальто, с
висящим чуть ли не до земли шарфом, который обвивал толстую шею. И шарф
показался ей похожим на удава из знаменитой
скульптуры "Лаокоон" - из пародии-ремейка, над которым сейчас работает
скульптор.
- Можно немного быстрее? - попросила она водителя.
- Что, приставал? - осведомился таксист, прибавляя газу.
- Да нет, до этого, слава богу, не дошло.
- Сильный мужик, - уважительно произнес таксист, - если бы такой один
стоял, может, и подумал, стоит ли подбирать его,
но с дамой мужчины делаются покладистыми.
- Не всегда, - заметила Наталья.
Может быть, согласись журналистка на предложение Хоботова отправиться к
нему в мастерскую и там напиться до
чертиков, ничего бы этим вечером и не произошло. Но, оставшись один. Хоботов
почувствовал пустоту и онемение в руках,
словно бы они налились свинцом, и этот свинец застыл. Его следовало растопить.
Пальцы стали непослушными, даже не
хотели сгибаться в кулаки.
- Мразь! Сволочи! Да, да, нужна легенда, - широко шагая по краю проезжей
части, бормотал скульптор, не обращая
внимания, что идет по воде, что ботинки уже мокрые, что в них хлюпает вода, а
край шарфа испачкался. Он взял шарф и сделал
еще одну петлю вокруг толстой шеи - толстой и мощной. Он закинул край на спину,
и в таком виде продолжал двигаться по
пустынной улице, сопя и тяжело вздыхая.
Сзади раздался сигнал. Хоботов застыл, затем медленно повернул голову.
Почти вплотную к нему подъехала "Волга" с
шашечками на борту.
- Может, подбросить? - высунулся из кабины молодой парень. - Подвезти?
Хоботов на мгновение задумался, но тут же мгновенно решил - это как раз то,
что ему надо. Ему необходимо, чтобы его
подвезли, причем с ветерком.
- Быстро ездить умеешь?
- Много платят - быстро езжу.
- Хорошо заплачу, - Хоботов рванул на себя заднюю дверцу, забрался в
машину, буквально заполнив собой салон.
- Ну, покажи, как ты умеешь ездить.
На зеркальце заднего вида покачивался крестик на цепочке. И этот крестик,
простой, безыскусный, с надписью "Спаси и
сохрани" привел Хоботова в трепет, но не в благоговейный. У него внутри все
закипело.
- А это что такое? - Хоботов ударил ладонью по крестику, тот закачался как
маятник.
Машина взревела двигателем и помчалась.
- Так нормально? - спросил парень.
- Я у тебя спрашиваю, что это такое?
- Крестик.
- И ты веришь?
- А кто не верит? Врут те, кто говорит, что не верит.
- Наверное, врут. А может, и не верят. Вот ты же не веришь, ты же больше
веришь в деньги, чем в бога.
- Не всегда, - сказал водитель, уже чувствуя, что пассажир подсел в машину
не совсем обычный, хотя, может быть, просто до
чертиков перепил, но мужик здоровый, и алкоголь его еще не разобрал настолько,
чтобы он завалился и заснул.
Сам таксист тоже был парень не слабый и звал подобное действие алкоголя по
себе.
- Гульнули?
- У одного козла юбилей.
- Понятно...
- До пятидесяти, скотина, дожил. Хотя, лучше бы ему, уроду, и не родиться.
- Значит, Бог так хочет.
- Не хочет он этого. Бог.
- Кто знает... - таксисту стало немного не по себе, настолько мрачно вещал
пассажир, словно повеситься собрался.
Он покосился на монтировку, лежавшую на коврике возле ног. Монтировка была
хорошая, тяжелая, с резиновой ручкой.
Такой, если заедешь, то наверняка голову раскроишь. Он уже пожалел, что сам
зацепил этого мрачного пассажира, предложил
подвезти, а ведь мог бы его и объехать.
- Так куда мы едем?
- На Лосиный остров.
- В лес?
- Нет, на край, к акведуку поехали.
- К акведуку, так к акведуку, - с трудом выговаривая мудреное слово, парень
на перекрестке повернул влево, затем на
светофоре повернул вправо, выбирая кратчайшую дорогу, чтобы как можно скорее
избавиться от странного пассажира, пока тот
еще не вырубился.
Но ноздри у Хоботова уже трепетали, он вроде бы оживал, а не впадал в сон и
пьяное забытье.
- Может, музыку включить? - благодушно спросил таксист.
- Если тебе нравится, включи.
Парень нажал клавишу, зазвучала музыка - разухабистая эстрадная попса на
три аккорда. Минут через тридцать машина уже
была у акведука.
- Ну, вот и приехали. Где останавливаться?
- Чуть дальше. Тормози.
Парень нажал на тормоз, и машина, проехав метров пять, взвизгнула колодками
и замерла. Таксист указал на счетчик.
- Сейчас, подожди. Так ты веришь в Бога?
Таксист кивнул, уже предчувствуя неладное. Хоботов полез за пазуху, но тут
же, словно передумав, рванулся вперед. Его
пальцы сошлись на шее таксиста, и салон заполнили истеричный хохот и хрипение.
- Посмотрим, поможет ли тебе Бог!
Крестик на цепочке раскачивался как маятник, даже стучал о стекло. Таксист,
хрипя и дергаясь, дотянулся до монтировки, но
в тесном салоне размахнуться было крайне тяжело. Он ударил, зацепив локтем за
сиденье.
Монтировка достигла цели, но удар получился хоть и резкий, но не очень
сильный.
Железный прут рассек скульптору висок, кровь потекла по уху, щеке, на шарф,
затекая под него. Парень хрипел и рвался.
Еще раз нанести удар он не смог, монтировка выпала из слабеющих пальцев. Он еще
немного дергался, когда пальцы Хоботова
разжались.
Таксист мелко вздрогнул и завалился на бок.
Хоботов взял его за волосы, посадил ровно. Затем повернул ключ в замке
зажигания. В салоне погас свет.
Он вытащил окровавленной рукой из кармана нож и, держа левой рукой парня за
голову, вырезал на затылке крест.
- Ну что, помог тебе твой Бог? - Хоботов сорвал крестик с зеркальца и вышел
из машины.
Как он добрался до мастерской, он не помнил. Пришел в себя лишь у двери с
ключами в руках. Он ввалился в мастерскую,
освещенную неверным ночным светом, закрыл за собой дверь, затем включил
подсветку, направив лучи на станок, сдернул
мешковину, которая уже подсохла. Он сбросил пальто прямо на пол, стащил пиджак,
развязал липкий, тяжелый от крови шарф
и в таком виде принялся лепить.
Он работал до утра. Лишь стирал грязной рукой кровь, когда та заливала
глаз, и тут же вновь брался лепить, пачкая глину
темной кровью. Скульптура постепенно становилась пятнистой.
Он прекратил работу с первыми лучами солнца. Вымыл руки, сунул голову под
холодную воду, затем залил рассеченный
висок остатками виски, перевязал голову полотенцем, на котором розовым пятном
выступила кровь, затолкал в ящик для
перевозки скульптур перепачканные пальто, пиджак, шарф, рубашку, брюки, сверху
бросил на них мокрые ботинки, закрыл
ящик крышкой и долго, суетливо искал молоток и гвозди.
Наконец нашел. На лице появилась блаженная улыбка, растерянная,
сумасшедшая, но крайне довольная.
Он забивал гвозди так, как может забивать их человек в крышку гроба, в
котором лежит его злейший враг.
Наконец работа была закончена. Хоботов понял, что он измотан, голова болит,
самое время лечь спать. Он завалился на
диван, накрывшись одеялом, даже не положив под голову подушку. Он уснул
мгновенно. Перед глазами еще плыла, клубилась,
извивалась бесконечная змея, оплетая и опутывая своим телом все живое - опутывая
и убивая. Скульптуру он не накрыл, и
лучи солнца, попав на влажную глину, поблескивали на темно-бурых пятнах, как они
поблескивают на мокрых осенних
листьях.
- Двадцать восьмой! Двадцать восьмой! - взывала диспетчер автопарка. -
Почему не отвечаете? Куда пропали? Будто мне это
надо, - в сердцах добавила женщина.
Если бы дело касалось вызова или работы, то она, возможно, и отключила бы
микрофон, но чисто из женской солидарности
пыталась связаться с двадцать восьмым.
- Вам жена звонила, просила перезвонить ей, слышите, двадцать восьмой?
В динамике звучал лишь треск, отрывки разговоров, не предназначавшихся для
диспетчера.
- Оленька, видел я двадцать восьмого, - прозвучал приятный мужской голос, -
у Лосиного острова на акведуке стоит. Заснул,
наверное.
- Двадцать восьмой! - еще раз полетело в эфир.
Естественно, мертвый таксист ответить не мог, лишь голос диспетчера звучал
в остывшей машине. Мимо неподвижно
стоящего такси изредка проезжали автомобили, но кому какое дело, стоит себе
машина и стоит.
Может, пассажир вышел, попросил подождать, вот таксист и дремлет. Плафон же
выключен. Ночная жизнь в этом районе не
такая уж и бурная, это не самый центр, где полно ночных магазинов, ресторанов,
баров.
Двое поздних гостей выбрались из подъезда. Такси по телефону вызывать не
стали, посчитали, что это дорого. По лестнице
от дома спускались, придерживаясь за перила, ноги ставили неверно. Мужчины,
казалось, специально были подобраны для
пары: один высокий, худой, другой низкий и толстый. Низкий считал себя более
трезвым, поэтому постоянно давал советы, как
лучше двигаться, чтобы не упасть.
- Да ты смотри... - дальше шло непечатное слово, употребляемое толстым и
низким так же часто, как употребляется в
английском языке определенный артикль "the". - Лед повсюду!
- Пошел ты! - худой остановился, перехватил руку, но не удержался.
Покрытые тонкой коркой льда металлические перила предательски скользнули в
его пальцах, и худой кубарем полетел с
крутой, искрошившейся бетонной лестницы.
- Куда ты? - только и придумал, что сказать толстый, глядя на друга,
который, кувыркаясь, достиг автомобильной стоянки и
уже лежал на спине. - Живой, что ли?
- Оооооо!
Длинный встал на четвереньки, затем облокотился на багажник старого
"мерседеса", выпрямился. Сработало
противоугонное устройство. Словно зуммер телефона в начальственном кабинете,
взвыла сирена. Звук гулко отразился от
соседнего девятиэтажного здания.
Прошло всего секунд пять, как уже хлопнуло сразу несколько балконных
дверей, и трое автовладельцев выглянули на улицу.
Двое из них, успокоившись, что сигнализация сработала не в их машинах,
отправились спать дальше, а тот, которому
принадлежал старый "мерседес", надсадно закричал:
- А ну пошли на хрен! Чего тут лазите?
- Сам на хрен пошел! - крикнул высокий.
- Живой, значит, - резюмировал толстый, осторожно спускаясь по обледеневшей
лестнице.
В соседней машине лаем отозвалась собака, посаженная туда владельцем для
охраны. Короче, двое - высокий и низкий -
шуму наделали много, ровно столько, сколько могут наделать ночью двое пьяных
мужиков.
- Пошли, ну их всех на хрен!
Владелец старого "мерседеса" стоял на балконе в трусах и майке и, невзирая
на холод, дождался-таки, пока двое пьяных
скроются за углом. Машина наконец успокоилась и перестала мигать фарами.
"Хорошая все-таки вещь, - подумал автолюбитель, хотя из-за новой охранной
сигнализации ему почти каждую ночь
приходилось вскакивать и выбегать на балкон.
То собака задерет лапу и обмочит колесо, а сигнализация сработает, то кот
спрыгнет с дерева на крышу, то какие-нибудь
влюбленные прижмутся к машине, а потом отпрыгнут от нее, как ошпаренные
кипятком.
"Но лучше не доспать, чем лишиться собственности", - справедливо заключил
автовладелец и, выкурив сигарету, вернулся в
спальню, нырнул под теплое одеяло к разомлевшей от сна жене.
Пробравшись сквозь кусты, двое пьяных выбрались на тротуар к стоянке
таксомотора.
- Вот же хрень, - сказал высокий и худой, - как не надо, так всегда машин
навалом. Вот, помню, днем...
- Так то днем, - протянул толстый и низкий, - а теперь - мертвое время. В
этом глухом районе ночью пассажиров мало, вот
таксисты и тусуются в центре, а здесь никого.
Проехало такси с пассажирами. Высокий махнул рукой. В этот момент он
напомнил своему толстому приятелю
железнодорожный семафор.
- Ты чего машешь? Не видишь, что у него колдыри сидят, хрен остановится.
- Я бы попросил, он бы по рации кого из друзей вызвал. Сказал бы, что тут
два пассажира мерзнут, мы бы и счетчик по
прибытии оплатили.
- Ага, разогнался! Так они тебе и приедут!
На улице вновь стало пустынно, а от этого еще холоднее. Стоять пьяным
мужикам было невмоготу, требовалось
действовать. Короткий залез на скамейку и приложил ладонь ко лбу, словно
рассматривал пейзаж 9 бинокль.
- Эврика! - сказал он.
- Чего?
- Кажись, тачка стоит.
- Где?
- Ты со своей близорукостью хрен увидишь.
- Хорошо, что ты дальнозоркий.
- Зато ты можешь газету без очков прочесть, а я не могу.
- Так далеко тачка-то?
- На акведуке.
- Эка ее занесло! А фонарь горит - не видишь?
- Нет, фонарь не горит, вот те крест! - и высокий, стоя на лавке, истово
перекрестился, при этом чуть не потерял равновесие,
и если бы короткий не схватил его за руку, он наверняка упал бы головой в
грязный сугроб.
- ., твою мать .. Пойдешь, а он занят.
- Так точно занят, - сказал короткий, - наверное, привез какую-нибудь
парочку, и те пошли потрахаться к речке.
- Самая погода. Хозяин собаку не выгонит, а ты говоришь - трахаться...
- Так весна ведь.
Короткий был по жизни оптимистом в отличие от своего собутыльника, который
являлся отъявленным и патологическим
пессимистом.
- Ладно, давай двигаться.
;
И они, обнявшись, напоминая карандаш и стирку, двинулись, пошатываясь и
петляя, к акведуку. Иногда они шлепали по
лужам, причем при этом их лица принимали геройское выражение.
- Хрен с ней, с водой! Мы столько с тобой на грудь взяли, никакая простуда
не прицепится, никаких бацилл не размножится.
- Это ты так думаешь? - скептично заметил высокий и остановился, зажал одну
ноздрю большим пальцем и ловко
сморкнулся.
Вот тут-то и случилась незадача, которая едва не привела к размолвке
собутыльников. Сопля, вылетев из носа, подхваченная
ветром, изогнулась, как червяк, дернулась, отрываясь от родимой ноздри, и
повисла на лацкане пальто у короткого.
- Да ты что, одурел? Сморкнуться аккуратно не можешь, козел!
- Прости...
- Жердь! Оглобля!
- Погоди, сейчас сниму.
И высокий попытался снять. Но это ему не удалось.
И тогда он просто-напросто размазал соплю рукавом, чем привел в ярость,
причем неописуемую, своего собутыльникакоротышку.
Тот затопал ножками, стал подскакивать, как мячик, размахивать
кулаками.
- Да я тебе, оглобля, сейчас все зубы вышибу! Сморкнуться не можешь как
следует!
- Ну чего ты ноешь, чего вопишь? Сейчас ментов набежит, повинтят. Испачкал
пальто? Так, хочешь, сморкнись на меня?
Вот, на, сморкайся! - и высокий, расстегнув полы пальто, развел их в Стороны. -
Ну, ну, давай, сморкайся!
- Да пошел ты! Лучше я отолью.
- Только не на меня! Моча и сопли - разные материи.
- Одна и та же материя, - уже начал отходить короткий.
В темноте на льду забурлила горячая жидкость.
- Вроде один сидит, - когда до машины оставалось метров двадцать, сказал
высокий. - Сидит и спит, и думать не думает, что
ему деньги в руки плывут.
- Ага, - сказал короткий, застегивая молнию на куртке, - сперва меня
завезет, потом тебя.
- Нет, давай иначе сделаем. Моих нет, поедем ко мне, - сказал длинный, -
только в ночник заскочим, потому как дома - ни
капли.
- Идет. Давай, - короткий остановился и начал считать деньги, раскладывая
их на две кучки - одну для оплаты такси, другую
для развлечения.
Высокий же в это время принялся свистеть, но таксист оставался недвижим.
- Да что такое!
Тогда он наклонился, взял снега, сделал снежок и бросил в автомобиль.
Снежок попал в заднее стекло, но водитель остался
невозмутим.
- Во спит, видал?!
- Видал, - сказал короткий, распихивая деньги по карманам.
- Пошли разбудим.
Они даже не стали стучать, как водится, в стекло, а просто-напросто высокий
зло схватил за ручку и дернул на себя дверь.
Водитель выпал из машины. Звякнула, упав на асфальт, монтировка.
- Во, бля, - воскликнул высокий, присаживаясь на корточки, - да он же сдох!
- Как сдох? А кто нас повезет? - до него еще не дошло, что они
действительно нашли мертвого человека.
Но уже через пару минут все стало на свои места.
В их пьяном сознании факт смерти водителя такси нашел свое место и теперь
они стояли, опираясь на капот "Волги", и
нервно курили, раздумывая, что же сделать.
Вариантов имелось немного: выйти на дорогу, попытаться остановить какуюнибудь
машину и позвать кого-нибудь на
помощь. Но улица была пустынная, как-никак, три часа ночи.
Но тут высокий сообразил:
- Бля, - воскликнул он и ударил себя кулаком по лбу, - у него же в машине
рация.
- Рация? - недопонял короткий.
- А, погоди, я кое-что придумал.
Он обошел мертвого водителя и принялся нажимать на клаксон. Машина
оглушительно сигналила, так продолжалось минут
пять. Никто на этот шум не появился.
- Херня какая-то, - сказал маленький, вытягивая рацию и крича в микрофон. -
Ало! Ало! Всем, всем, всем! Внимание!
Внимание!
- Да ты что орешь, придурок, кнопку нажми, микрофон включи!
- А, да, - тут же обмяк маленький, но кнопку нажал и завопил еще более
бодрым голосом. - Всем, всем, всем! Возле акведука
машина такси с мертвым водителем! Внимание, внимание! Всем, всем, всем! - из
него, словно из мяча, вышел воздух.
И едва он отпустил кнопку, как рация разразилась хором голосов:
- Какой бортовой номер? Номер, номер назови, где находится автомобиль!
Фамилию водителя! Двадцать восьмой, вы? Сто
семьдесят первый, вы?
- Да, я.
- Ребята, кто ближе, подъедьте, посмотрите! - кричала женщина-диспетчер. -
Где находится машина? Назовите адрес! С кем
разговариваю?
- Во понеслась! - благодушно ухмыльнулся короткий. - Может, нам свалить?
- Нет, не надо, все равно повинтят. Если сваливать, надо было делать это
раньше. Зато хоть такси приедет.
- И куда нас завезут, ты знаешь? - скептично поджав губы, заметил высокий.
- Нет. Думаю, домой или туда, куда мы скажем.
- В задницу тебя завезут, в участок. Уж ночник, точно, накрылся.
- Зато будет оправдание, где мы были. Справку-то они дадут.
- Какую на хрен справку!
Двое собутыльников сообщили по рации место, где нашли такси. И вскоре здесь
уже собралось штук десять машин такси,
"Скорая помощь" и милицейский уазик. Милиционер ворчал, что двое пьяных
затоптали все вокруг и вызывал по своей рации
криминалистов. Часа в четыре утра появились и они. Весть о том, что убили
таксиста, благодаря рации разнеслась по городу в
мгновение ока, и уже на всех стоянках таксисты переговаривались, обсуждая
случившееся. Кто-то успел съездить на акведук.
- Вроде бы задушили Сильванова Сергея.
- Хороший мужик был, крепкий, главное. И машина не его, он на подмену
вышел.
- Вот, блин, невезуха парню! А у него двое детей, да и жена звонила
диспетчеру, искала его. Вот невезуха, нашли, а он
мертвый!
- Ну, сука, поймать бы мерзавца! Я бы ему яйца вырвал, монтировку бы в
горло засадил, развернул все в его башке.
- С каждым может случиться, - говорил умудренный опытом таксист, поправляя
шапку.
- А еще говорят, на затылке у Сергея крест вырезали. Наверное, садисты
какие или маньяки.
Крест произвел на таксистов куда большее впечатление, чем само удушение.
Каждый рассказывающий о событии
обязательно и непременно вставлял в разговор то, что на затылке Сильванова
найден крест, по живому вырезанный ножом.
Один таксист тут же припомнил, что когда подвозил пьяного следователя
прокуратуры, тот рассказал ему о маньяке,
который задушил уже около десятка человек в Москве и у каждого на затылке
вырезал крест.
И все убитые - мужики крепкие, словно маньяк специально их выбирал, чтобы
помериться силой.
В общем, ночь для следственной группы выдалась хлопотная. А наутро пришла
еще одна новость, ничуть не лучше
предыдущей: коллекция Удава пополнилась за один день сразу двумя жертвами. В
подвале дома, в бойлерной, обнаружили
труп сантехника, который пролежал там несколько дней.
Аварийная служба приехала по ночному вызову с опозданием, потому как из
подвального окна валил пар, прорвало трубу.
Но поскольку вода никому не текла на потолок, аварийщики не спешили. С фонарями
они спустились в подвал. Проводку
замкнуло, света не было, и лучи мощных фонарей выхватили плавающий в горячей
воде труп, на котором спасались от потопа
две крысы. Они уже успели обгрызть уши и нос. Естественно, горячая вода и пар
уничтожили все следы, но, когда воду
откачали, удалось все-таки установить, что сантехник был задушен и на его
затылке тоже вырезан крест. Перед смертью он с
кем-то пил водку, об этом говорили два стакана и бутылка, в которой оставалось
спиртное. Винтовую крышку или сам
сантехник, или же его убийца успели закрутить.
Расспросили людей, живших в этом доме. Никто не мог припомнить, входил ли
сантехник в подвал с кем-нибудь, выходил
ли оттуда. В общем, как всегда происходило с Удавом, не было никаких свидетелей,
не было и четких следов. Лишь фирменный
знак - крест, вырезанный ножом.
А вот такси на акведуке дало больше. После тщательного осмотра в салоне
обнаружили кровь, которая не совпадала по
группе с кровью таксиста, да и ран у того на теле никаких не обнаружили. Убийца
душил, сидя на переднем сиденье, там же, на
коврике и на обивке была обнаружена кровь. На монтировке к крови прилипли нитки
пальто, а может, и шарфа.
Проверили. Такси брали не по вызову, скорее всего, тормознули где-то в
городе, где именно, было не понять. Маршрут, по
которому такси ехало, тоже выяснить не удалось. А кровь - второй группы, с такой
группой половина жителей Москвы могла
попасть под подозрение. Кровь исследовали очень тщательно, но никаких редких
болезней, никаких патологий не обнаружили.
У одного из следователей появилась версия, что убийца не просто маньяк, а
человек, прошедший подготовку в
спецподразделениях или спортсмен, потому как убивал наверняка и одним и тем же
способом. Решили проконсультироваться
со спецслужбами, возможно, убийца когда-либо служил в спецназе или в десантных
войсках. Круг поиска, конечно же,
сужался, но не настолько, чтобы можно было предвидеть скорый успех.
Но любую версию следует обрабатывать, причем до конца.
В последнее время телефон в квартире Иллариона Забродова звонил довольно
редко. Когда он отошел от дел, его почти
перестали беспокоить сослуживцы, делами уже не донимали. Звонили обычно
букинисты и люди, связанные с книгами. Иногда
требовалась консультация, иногда предлагали что-то купить, что-то продать. И
поэтому, когда утром зазвонил телефон,
Забродов был абсолютно уверен, что это вновь звонят по поводу покупки им
девяностовосьмитомного словаря Брокгауза и
Евфрона. Его донимали этим соблазнительным предложением вот уже вторую неделю, а
он каждый раз отказывался, но не
окончательно, желая сбить цену. Что-что, а торговаться с книгоманами Забродов
умел и их психологию чувствовал, потому что
был одним из них.
- Слушаю, - сказал он тоном человека, которого оторвали от важных дел и у
него на разговор есть максимум секунд
тридцать, хотя до этого он не занимался ничем важным.
Не назовешь же важным делом метание ножей в спил липы? Хотя как сказать,
кому что дороже? Иногда умение метать
ножи пригождалось Забродову во сто крат больше, чем знание половины изложенного
в девяносто восьми томах словаря.
- Извините, я говорю с Забродовым? - голос Илларион узнал не сразу, хотя
память у него на голоса была исключительная.
- Извините, а я с кем разговариваю? - вместо ответа спросил он.
- Полковник Сорокин Владимир Петрович.
Забродов тут же мгновенно открутил в памяти ситуацию. С полковником он
столкнулся больше года тому назад, тот
занимался делом двух его воспитанников - Каверина и Сизова. Знакомство приятным
назвать было бы сложно. Но у каждого
своя работа, каждый занимается своим делом. Хирург режет, патологоанатом
вскрывает трупы, пекарь печет пироги, а мясник
разрубает туши. Так что неприязни в отношениях между ними не существовало. Даже
случайно встретившись на улице, они
самое большое, обменялись бы легкими кивками головы, ни у кого из них не
возникло бы желание остановить другого,
поинтересоваться, как дела, как работа, потому что милицейская работа полковника
Сорокина совсем не интересовала
инструктора ГРУ.
- Помню, - коротко сказал Забродов.
- Мне нужно с вами встретиться.
- Официально? - спросил Илларион.
- Нет, что вы, мне нужна ваша консультация.
- Это все по тому же делу? Я думал, оно закрыто.
- Дело Сизова и Каверина закрыто, и я думаю, вы в курсе окончательного
решения по нему.
- Сам я не могу встретиться с вами, на это нужно разрешение.
- Кто его может дать?
- Никто, - сказал Забродов.
Сорокин даже опешил от такого ответа.
- Я не совсем вас понял... Вы что, отказываетесь, напрочь?
- Нет, дело в том, что я уже не служу и человек свободный. Но все, что
касается моего прошлого, за это, действительно,
нужно разрешение.
- Если я получу его у полковника Мещерякова, этого будет достаточно?
- Попробуйте, - и тут же Илларион добавил, - до свидания.
Даже не дождавшись ответа милицейского полковника, он отключил трубку и
взял в руки нож. И самозабвенно швырнул
его, наперед зная, тот попадет точно в центр спила. Так и произошло, нож вошел
на половину лезвия.
"Сейчас будет звонить Мещеряков", - с улыбкой подумал он и решил, что за
это время вполне успеет сварить кофе.
Он сварил кофе, вернулся с чашкой в руке и поставил ее на столик, посмотрел
на трубку. Та словно ответила на взгляд
звонком, вспыхнула зеленая лампочка.
Забродов поднес ее к уху, но не спешил говорить.
- Алло! Алло! - неслось из наушников.
"Точно, Мещеряков", - подумал Илларион и на его губах появилась улыбка.
Абсолютно точно копируя голос своей домработницы, он произнес:
- Квартира Забродовых. Вас слушают.
- Мне Иллариона, пожалуйста.
- Кто его спрашивает?
- Андрей Мещеряков.
- А по отчеству как?
Полковнику ГРУ Мещерякову пришлось назвать свое имя и отчество.
- А по званию? - продолжал издеваться Илларион.
Мещеряков растерялся. Подобной наглости от домработницы он никак не ожидал.
- Забродов дома или нет? Передайте ему трубку!
- Ни о каких полковниках Мещеряковых они мне не говорили. Они сейчас
отдыхают.
- Как отдыхают?
- Они лежат на диване с книжкой в руках.
- Дайте трубку Иллариону, будьте так любезны!
- Меня могут заругать, начнут бранить.
- Я вам приказываю, дайте мне Забродова!
- Ты в своем ГРУ, полковник, приказывай, - все еще голосом домработницы
сказал Забродов, - а здесь частная
собственность, квартира, так сказать, неприкосновенная территория. И каждый
человек имеет право на отдых.
Наконец до полковника Мещерякова дошло, что над ним издеваются.
- Ты!? - закричал он, уже зверея. - Если не отдашь трубку.., черт, вконец
запутался...
- Ничего ты мне не сделаешь, - мелко захихикала домработница, буквально
давясь своим смехом.
И тут до Мещерякова дошло:
- Илларион, ты сволочь, скотина, мерзавец! Если я приеду, то я тебя...
- А я тебе дверь не открою, - сказал Забродов, - все-таки частная
собственность. Если, разве что, приедешь с ордером, тогда
впущу.
- С орденом приеду! - закричал Мещеряков. - С орденом!
- А тебе что, небось, уже орден дали? Небось, орден Сутулова первой
степени?
- Ты сволочь, Илларион, ты потерял рассудок, у тебя крыша поехала.
- Ну ладно, короче. Здравствуй, Андрей, что тебе надо?
- Мне ничего не надо, кстати.
- Вот это мне нравится, - сказал Илларион, - а если ничего не надо, какого
черта человека от дел отрываешь? Я тут книжку
интересную читал, а ты звонишь.
- Слушай, Илларион, тут вот какое дело... МВД с вами связалось, их
начальство позвонило нашему, поверь, на очень
высоком уровне, даже не на моем.
- И что из того? Они, наверное, каждый день звонят, делать им нечего,
государственные деньги транжирят, - как ворчливый
старик отвечал Забродов.
- Да нет, там дело серьезное. Ты, может, слышал, во скорее всего нет.
- Так какое дело, Андрей? Не тяни кота за хвост, я же тебя всегда прошу
излагать быстро и четко.
- С тобой хотят встретиться, они тебе обо всем и расскажут.
- Сорокин, что ли?
- Да, Сорокин встретится и объяснит. Только поедем вместе, меня наше
начальство посылает.
- Что, боятся, чтобы я чего лишнего не наговорил? Государственную тайну не
выдал?
- Да нет, ничего они не боятся, тут как бы дело идет о чести нашего
мундира.
- Твоего серого пиджака в крапинку?
- А откуда ты знаешь, что на мне пиджак в крапинку?
- У тебя, Андрей, их всего два.
- Да, да, - сказал Мещеряков. - Заехать за тобой на машине?
- Заезжай, если уж дело не терпит отлагательства.
- Не терпит, - сказал Мещеряков.
Через полтора часа полковник ГРУ Мещеряков и бывший инструктор ГРУ капитан
Забродов уже находились в кабинете
полковника Сорокина. Мужчины поздоровались за руку. В кабинете имелись два
стола: один маленький, за которым
полковник Сорокин работал, а второй большой - для совещания.
- Присаживайтесь, присаживайтесь, сейчас кофе принесут.
- Я бы охотнее выпил чая.
Мещеряков посмотрел на Забродова:
"Вот привереда, все ему не так. Предложили бы чай, он попросил бы кофе".
К подобным заморочкам и выходкам приятеля Мещеряков привык, и они его не
удивляли.
- Как будет угодно, - сказал полковник Сорокин, - есть у нас и чай.
- Это хорошо. Так, значит, ваше ведомство хорошо финансируют, если у вас
есть чай и кофе.
С этими словами Забродов открыл бутылку минеральной воды, стоящей на столе,
налил себе в стакан и не спеша выпил.
- Вы, наверное, еще не знаете. Уже обнаружено девять трупов, почти все в
районе Лосиного острова.
- Всего девять? - спросил Забродов.
- Вам этого мало?
- Нет, когда девять человек гибнут в машине - это очень много, а когда при
взрыве бомбы - считай ничто. Статистика - вещь
относительная, полковник.
- Все убитые - довольно-таки крепкие мужчины, я бы даже сказал, спортивные.
Все они убиты одним и тем же способом -
задушены голыми руками. Ни удавкой, ни петлей, а голыми руками. И у каждого на
затылке ножом вырезан крест.
- Интересно, - пробурчал Забродов, - ну и причем здесь мы?
- Я вас пригласил потому, что есть версия, хоть какая-то... Вполне
возможно, убийца мог оказаться вашим человеком.
- В каком смысле - нашим, полковник? - спросил Мещеряков.
- Может быть, он служил в спецназе ГРУ, а может, и теперь служит.
- Да вы что, - вспылил Мещеряков, - у нас люди...
- Погоди, Андрей, - одернул полковника Забродов, - Сизов с Кавериным тоже
служили в спецназе.
Я понял логику ваших предположений. Вы говорите, задушены голыми руками?
- Да. Вот, посмотрите, - на стол легла пачка фотографий.
Забродов разложил их и принялся рассматривать.
- Вот эти два - свежие.
- Я понял, - сказал Забродов, - читать умею, на каждом снимке отбита дата.
- Да, посмотрите, может быть, вы можете что-то подсказать.
Полковник Сорокин понял, что на гээрушников лучше не наезжать, а лучше
попытаться разговаривать с ними так, как со
своими коллегами.
- Я знаю, капитан, что вы занимались подготовкой спецназа ГРУ.
- Да, занимался. Много лет занимался. Не одного потенциального убийцу
подготовил.
- Что вы можете сказать о своих, людях? Может среди них быть такой?
- Вполне может быть.
- Ты что говоришь?! - набросился на Забродова Мещеряков.
- Погоди, Андрей, дело серьезное. Ты посмотри на эти фотоснимки.
- Да не хочу я смотреть! - бросил Мещеряков, во его руки потянулись к
фотографиям, и он с любопытством и отвращением
одновременно принялся перебирать снимки.
- Знаете, полковник, - торопливо произнес Забродов, - я учил людей убивать,
у нас такая работа.
Если ты не убьешь, то убьют тебя. Но я никогда никого не учил убивать таким
способом. При подготовке я всегда ставлю
одну и ту же цель: убивать нужно так, чтобы не испытывать при этом удовольствия.
А судя по всему, ваш душитель - человек с
нарушенной психикой, он от убийства получает удовольствие.
- А зачем он вырезает кресты?
- Этого я не знаю. Скорее всего - метка, чтобы подчеркнуть, убийство
совершил именно он.
- Послушайте, капитан, - сказал полковник Сорокин, присаживаясь к столу,
опираясь на него локтями, - скверно все
получается. Если человек душит голыми руками, то зачем ему ставить подпись?
- Есть в этом логика, полковник. Например, художник пишет картину, его и
так прекрасно узнают, но автограф тем не менее
обязателен, иначе она не считается оригиналом.
Полковник Сорокин тряхнул головой.
- Поясните.
- Да, я учил убивать быстро и надежно. Во всяком действии нужна экономия
энергии, экономия силы. Задушить голыми
руками - не самый легкий и спокойный способ. Судя по всему, вы правы...
- Конечно, прав, экспертиза подтверждает, а не я.
- Так вот, - продолжил Забродов, - душить голыми руками тяжело.
Согласитесь, быстрее сломать позвоночник, силы у этого
человека на это хватило бы. Я не думаю, что он спецназовец. Для спецназовца
такой способ - чужой, это не из арсенала
профессионалов своего дела. Если бы мне надо было убивать, если бы у меня
поехала крыша и рассудок помутился, а все эти
люди мне чем-то стали крайне неприятны, превратились бы в моих врагов, то я бы,
поверьте, убивал другим способом.
Если бы у меня не было оружия - ножа, петли, палки - я бы просто сворачивал
шеи. Это быстро и экономно. Или одним
ударом... Показывать не буду, - сказал Забродов, - убивал бы человека. Один удар
в горло - быстрый, короткий, мгновенный - и
человек мертв. Поверьте, все, кто прошли школу спецназа ГРУ, этими ударами
владеют. А вы видите, убийца применяет что-то
другое - скорее, из области цирка, это актерство - удава изображать и укротителя
в одном лице.
- Вы говорите, удава?
- Да, удава. А что? Надеюсь, вы видели в цирке номер с удавом?
- Не приходилось, - признался полковник Сорокин, - видеть воочию.
- А я видел.
- Но знаете, капитан, мы действительно назвали его Удавом.
- А как же вы еще могли его назвать? Ведь он душит, а не кусает, не режет,
не стреляет, просто-напросто душит.
И тут Забродов, положив руки на стол, немного отвлекся:
- Так говорите, вы не видели номера с удавом?
Когда дрессировщик преспокойно дает обвивать шею огромной змее, он ничем не
рискует. Фокус прост: удав прежде чем
трижды не обовьется вокруг шеи, давить не станет, ему просто не хватит на это
сил. Вот дрессировщик и дает ему обвиться два
раза, а из третьей петли все время выскальзывает, сбрасывает ее. Тут есть
артистизм, элемент соревновательности. Ваш
душитель не просто убивает, а ищет противника практически равного себе, -
Забродов перебрал снимки. - Он душит не всегда
сзади, а и спереди, и сбоку. Как я понимаю, главное для него насладиться
агонией, почувствовать ее руками, ему важна не сама
смерть, а процесс.
И он абсолютно не кровожадный, может быть, вид крови ему даже противен. И
скорее всего противен. Если бы ему
нравилась кровь, он бы полосовал лица, тела. А так лишь неглубокий разрез на уже
мертвом теле, - и он выдернул снимок, на
котором отчетливо был виден крест, вырезанный на затылке мертвого человека,
мужчины.
- Послушайте, - сказал Мещеряков, - а почему вам в голову пришла мысль, что
убийца - спецназовец?
- Тут уж, как повелось. Два ваших человека один раз засветились, теперь
всегда на вас будут думать.
- Это не правильное рассуждение, - ответил Забродов. - Вы, как человек,
носящий форму, должны знать, что если снаряд уже
сделал воронку, то вероятность того, что второй попадет в эту же воронку,
ничтожно мала. Куда скорее снаряд ляжет на чистое
поле, так что зря вы ищите в нашем направлении, уж попомните мое слово.
- Утопающий за соломинку хватается, - напомнил Сорокин, - все версии нужно
отрабатывать. И если до последнего времени
с расследованием нас специально не подгоняли, понимая, что спешка только
навредит делу, то теперь придется действовать в
пожарном темпе. Журналисты уже пронюхали, скоро в Москве начнется паника.
Забродов ухмыльнулся:
- Знаете, полковник, - он посмотрел в глаза Сорокину, - ваши рассуждения не
совсем верны. Все версии хороши, кроме
заведомо похожих на правду.
Они, - я исхожу из своего собственного опыта, - как правило, оказываются
провальными. А самые, на первый взгляд,
невероятные - зачастую правильные. Так что со спецназовцами вы явно перебрали, и
я ничем вам помочь не могу. Навряд ли
это был кто-то из моих людей, но то, что он невероятно силен, это я могу сказать
абсолютно точно. Но сильных людей много,
причем сильными у этого душителя могут быть лишь руки, даже кисти рук, как у
музыканта или игрока в пинг-понг.
- Странное предположение.
- Вы знаете, что у теннисистов очень сильные кисти, а бицепсы могут быть
слабыми? Так же кисти могут быть сильными у
пианистов.
- Вы думаете" он музыкант?
- Вполне может быть.
- А насчет паники?
- Да, это интересно, когда здоровые мужчины станут бояться выходить на
улицу - ни старики, ни женщины, ни дети, а
именно здоровые мужчины. Это что-то новое, убийца - человек с фантазией, во всем
хочет быть непохожим на остальных.
- А я думаю, он просто сумасшедший.
- То, что он сумасшедший - это верно. Но сумасшествие бывает разное и оно
совсем не говорит о глупости. В жизни он
может быть нормальным человеком, так же как вы, я или полковник Мещеряков -
ходить по улицам, забегать в кафе, покупать
книги, диски, читать, слушать музыку. Он отличается от нас лишь взглядом на
смерть. Если нам она неприятна, вызывает
отвращение, страх, то ему чужая смерть доставляет удовольствие, причем огромное.
К тому же удовольствие это эстетическое,
кроме физического наслаждения. Это как обладание женщиной, которая
сопротивляется. Ему, насколько я могу предположить,
нравится сопротивление, и именно поэтому он выбирает сильных мужчин.
- По какому принципу он их выбирает? Вот таксист, вот сантехник, это
спортсмен, - полковник Сорокин указал на
фотоснимки, - но все они чем-то похожи.
- Да, похожи. Они все примерно одного роста и примерно одной конституции,
словно их отливали в одной форме, так
сказать, эталоны. Наверное, они эталоны мужской красоты в его понимании.
- Все убитые, - продолжил полковник Сорокин, - нигде между собой не
пересекались, не знали друг друга. Это люди разных
кругов общения, даже разного уровня жизни. Вот этот богат, этот беден, этот...
- С бородой, - сказал Забродов, - а этот без бороды. Но они похожи, словно
братья.
- И что нам это дает? - спросил Сорокин.
- Не знаю, я просто-напросто рассуждаю. Вы меня позвали, чтобы я ответил на
ваши вопросы. Как мог, я ответил.
- Да, да, ответили. Но, к сожалению, мало что прояснилось.
- А вы, полковник, хотели, чтобы мы с Мещеряковым сказали, что убийца
спецназовец?
- Если бы вы это сказали, я был бы рад. Это намного сузило бы круг
подозреваемых. А теперь вы меня убедили, что версия
со спецназовцем ошибочна и ни к чему хорошему не ведет.
- Я тоже так думаю, - сказал Забродов.
- А вот ваши рассуждения, капитан, об автографе интересны, словно бы
неграмотный человек подписывался, ставил крестик
вместо подписи.
Забродов улыбнулся:
- Расписаться ножом сложно, а поставить крест - просто.
Еще минут двадцать беседовали мужчины, причем у всех лица были озабочены.
Волнение полковника Сорокина невольно
передалось Забродову и Мещерякову.
Все трое были заинтересованы в том, чтобы как можно скорее разрешить
запутанное дело, выйти на след убийцы. Илларион
догадался, пока убийца не окажется на скамье подсудимых или в наручниках, тень
краем будет задевать и его, мол, это он
обучал людей убивать. И неважно, требовали ли этого государственные интересы,
требовало ли ГРУ - это дело второе. Раз есть
трупы, значит, существует убийца. А если существует убийца, значит, кто-то
научил его страшному ремеслу. А пока Сорокину
был известен лишь один учитель - Илларион Забродов.
- Послушайте, - вдруг сказал Забродов, - я понимаю, пока вы не поймаете
этого мерзавца, вы будете думать, что я к этому
имею какое-то отношение. Может, вы и правы. Не перебивайте меня, полковник, я
тоже чувствую свою вину. Да, я готовил
профессиональных диверсантов, то есть простым языком говоря, - убийц. Но так
было надо, это мой хлеб, мое ремесло.
- Ты что, Илларион! - воскликнул Мещеряков. - Как ты можешь? Твои люди
принесли столько пользы...
- Вот видите, полковник, - сказал Илларион, обращаясь к Сорокину, - и от
убийств бывает польза.
Это как яд: он может быть и отравой, а может - и уникальным лекарством.
Уже через полчаса Мещеряков с Забродовым были на улице, неторопливо шли.
Полковник машину отпустил, сказав, где
шофер должен его ждать.
- Что ты обо всем этом думаешь, Илларион? Твоя совесть чиста, я это знаю. А
искать убийцу - это их проблема. Пусть ищут,
государство им за это деньги платит.
- Я понимаю, Андрей. Но представь ситуацию иначе: этот мерзавец может
придушить и тебя.
- Меня? - воскликнул Мещеряков.
- Ну хорошо, не тебя, а меня.
- Тебя? - Мещеряков саркастически захохотал. - Хотел бы я на него,
Илларион, посмотреть. Вот уж потеха началась бы, если
бы он тебя решил придушить. Я ему, честно говоря, не завидую. Уж я-то знаю, как
тебя пытались задушить, и знаю, что с теми
тремя стало.
- Просто мне повезло в конкретной ситуации. Но признаться честно, мне очень
интересно посмотреть на этого человека, -
Какой у тебя интерес? - спросил Мещеряков.
- Чисто профессиональный, - сказал Илларион. - Знаешь, Андрей, он душит
людей неспроста.
- Это и так понятно, - с тоном знатока воскликнул полковник ГРУ.
- За всем, судя по фотографиям и тем фактам, которые изложил Сорокин, стоит
философия.
- Опять ты за свое! Какая на хрен философия, он сумасшедший!
- Нет, Андрей, не простой сумасшедший.
- Вот ты опять, Илларион, начинаешь забивать себе и мне голову бреднями.
Философию приплетаешь... - Просто псих,
отъявленный мерзавец. Я уверен, что од не думает, а хладнокровно душит.
- Просто душит. Мещеряков, только асфальтоукладочный каток. Вот он - просто
душит, да и то за рычагами сидит человек. В
этом мире ничего просто так не случается, на все существует причина. И если
вычленить причину, можно предсказать и
предупредить последствия. Так что надо заниматься причинами, а не следствиями. А
Сорокин занимается как раз другим, он
разбирает результат, а не то, как человек этих результатов достиг, и не
задумывается над тем, почему он это сделал.
- Так уж и не разбирается! - воскликнул Мещеряков и испуганно оглянулся.
Прямо за ними двигался мужчина, широкоплечий, с сильными руками. Его шарф
развевался на ветру, шляпа была
надвинута на самые глаза, ни дать, ни взять маньяк. Этот испуганный взгляд
Забродов перехватил.
- Ну вот, иллюстрация к твоим рассуждениям, паника в Москве уже началась -
с тебя, полковник.
- Брось, Илларион, я не испугался, просто профессиональная привычка.
Мужчина догнал Забродова с Мещеряковым и голосом, абсолютно не вяжущимся с
его грозным видом, почти девичьим или
детским, поинтересовался:
- Господа, у вас зажигалки не будет? У меня бензин кончился, - на его
огромной ладони поблескивала золоченым корпусом
зажигалка "Zippo". Казалось, сожми он пальцы, и зажигалка сомнется, как пачка
сигарет.
- Пожалуйста, - Забродов дал мужчине прикурить.
- Большое спасибо. Погода ни к черту.
- Согласен.
Мещеряков двинулся вперед. А Забродов, сделав два шага, настигнул своего
приятеля и схватил его руками за горло, схватил
не сильно. Но Мещеряков чуть не проглотил сигарету и только после этого
попытался провести прием, которому Забродов же
его и научил.
Илларион в ответ лишь расхохотался, ловко уклонившись от удара ногой.
- Ну, Мещеряков, вот видишь, голыми руками тебя не возьмешь, приемчики,
сволочь, знаешь.
Тот тряхнул головой.
- Ты, Илларион, сумасшедший. Может, это ты ходишь по городу и всех душишь?
Начитался какой-то ерунды в своих
старинных книгах и вообразил себя сверхчеловеком.
- Да, так оно и есть.
- Здоровый мужик, - глядя вслед удаляющемуся великану, пробормотал
Мещеряков.
- Не очень. Я бы его задушил.
- Ты, Илларион, и медведя задушить можешь, если, конечно, пальцы на шее
сойдутся.
- А я найду медведя. Мещеряков, с тонкой шеей.
- С лебединой? - засмеялся Мещеряков, а затем посмотрел на часы. - Мне с
тобой, Илларион, разговоры разговаривать время
нет.
- Какого черта ты со мной поехал к Сорокину?
Небось, начальство приказало проследить, чтобы я не сболтнул чего лишнего,
мундир гээрушника не запятнал?
- В общем-то, да, - смутился Мещеряков, не умевший врать своему приятелю. -
Это тебе хорошо, Илларион, у тебя времени
свободного с утра до вечера. А у меня служба, бумажки надо просмотреть, подписи
поставить, планы составлять.
- Да знаю я. Мещеряков, чем ты там занимаешься. От тебя пользы никакой.
Кстати, вон моя машина, хочешь, подвезу тебя
домой?
- Не хочу.
- Ты не через Беговую поедешь?
- Через Беговую. Ты же сам прекрасно знаешь.
- Тогда и подбросишь меня туда.
- Куда туда? - спросил Мещеряков.
- Пойду книги посмотрю, может, что новое поднесли.
- Господи, Илларион, когда ты с книгами покончишь? Когда ты ерундой
заниматься бросишь? Здоровый мужик, а портишь
глаза, книги читаешь.
- Кому что, Мещеряков. Ты же знаешь, сколько книг ни читай, а императором
не станешь.
- Я им и не собираюсь становиться. А насчет порчи глаз, так это то же
самое, что сказать: ходишь - ноги портишь. Садись в
инвалидную коляску и катайся по городу. Мозоли никогда не натрешь, да и подошвы
будут целые.
- Вон твоя инвалидная коляска стоит с антеннами спецсвязи. Крутая, новую
рацию, небось, поставили?
Мещеряков чувствовал себя неудобно из-за того, что он ездит на служебной
машине, а Забродов, который ничуть не хуже,
ходит пешком или ездит на своем старом "лэндровере". А вот Забродов чувствовал
себя уютно в каждой ситуации, он был
лишен комплексов, присущих многим людям. Его не прельщали ни звезды на погонах,
ни должности, ни орденские планки.
Ему было достаточно того, что он является самим собой и живет так, как ему
нравится, по своим законам, исполняя приказы,
которые сам себе отдает.
Машина рванулась с места, да так резво, что пригнулись антенны.
Мещерякову хотелось хоть чем-то досадить невозмутимому Иллариону;
- Кстати, Марина приехала загорелая, счастливая.
- Ну и что?
- Тебя не интересует, почему она счастливая?
- Потому что предчувствует скорую встречу со мной, - преспокойно ответил
Забродов.
- Вы договорились, что ли? - выходя из себя, сказал Мещеряков.
- Нет, не договаривались.
- Кстати, она интересовалась, как прошел твой день рождения. Наверное,
какой-нибудь подарок приготовила.
- Не знаю.
- Посмотришь, когда увидишь ее.
- Думаю, ты, как последний мерзавец, сказал ей, что я там был с другой
женщиной?
- - Я сказал ей, что все было как всегда. Но твоя Наталья - лишь жалкая ее
копия.
Забродов в ответ лишь улыбнулся, понимая, что Мещеряков его подкалывает. На
Беговой он вышел, на прощание махнул
рукой уносящемуся по улице автомобилю.
После дня рождения Иллариона Забродова на окраине Завидовского заповедника
Наталья Болотова чувствовала себя
странно. Что-то изменилось в ее жизни, в нее вошло новое, причем то, с чем она
раньше не сталкивалась. Наталья задавала себе
один и тог же вопрос: что за человек Илларион Забродов?
"Удивительный человек, - тут же говорила она сама себе. - Он не такой, как
все. Правда, у меня странный круг знакомых:
художники, скульпторы, искусствоведы - люди в общем-то немного сумасшедшие,
немного завернутые. Забродов чем-то на
них похож и в то же время он абсолютно другой - прямолинейный, честный. Но
прямолинейность и честность у него тоже
какие-то странные. А самое привлекательное в нем то, что он чрезвычайно умен,
причем не в смысле начитанности. Даже не
умен, - говорила себе Болотова, - нет, нет, он не умен, он какой-то мудрый,
словно за его плечами не сорок четыре года жизни,
а двести или триста. Иногда он мне кажется глубоким стариком, древним-древним,
таким, как их изображали художники
Возрождения на плафонах соборов - умудренные опытом, с седыми бородами, этакие
вещуны. Да, он чем-то похож на волхва
или книжника. Он вполне мог бы позировать скульптору или художнику для святого
Петра или для святого Павла. Правда, он
без окладистой седой бороды, но тем не менее. Вся его фигура, глаза говорят о
большом жизненном опыте. Интересно, почему
он такой? "
Забродов Болотову волновал и как мужчина, но в первую очередь, как
интересный человек. С мужчинами у Натальи
отношения складывались странные. Она была очень переборчива, и, возможно, именно
эта ее черта не позволяла ей сходиться
со многими, кто хотел бы иметь с ней близкие отношения. Возможно, из-за своего
характера, из-за требовательности она
развелась так же быстро, как и вышла замуж.
Не попадался ей в жизни достойный человек. Она в последние годы даже
перестала искать такого человека, разуверившись в
том, что мужчины, соответствующие ее мысленному эталону, существуют вообще.
Скорее всего их нет, потому что быть не
может никогда. От этого у нее на душе становилось горько. Нет, она не считала
себя идеальной женщиной, была уверена, что не
может быть идеальной женой. Но тем не менее, как и всякой женщине, ей хотелось
"принца". Ей нужен был очень умный
мужчина, который будет другом, собеседником, за плечами у которого огромный
жизненный опыт, недостающий ей самой, за
плечами которого она почувствует себя надежно и уверенно. Таких людей до встречи
с Забродовым она не знала, с такими не
доводилось встречаться.
Художники, искусствоведы, скульпторы, писатели, журналисты - люди
интересные, иногда прекрасные собеседники, но
ужасно ненадежные в жизненном плане. Сегодня говорит одно, завтра - другое, а
послезавтра - третье. Причем то, что будет
сказано завтра, напрочь войдет в противоречие тому, что говорилось вчера, но при
этом под все это окажется подведена
солидная философская база.
"А вот Забродов не такой. Но я его слишком мало знаю, может, и он, как все?
Нет, - тут же говорила себе Болотова, - он
абсолютно не такой, он словно сделан из другого теста, из другого материала".
Размышляя о Забродове, Наталья Болотова ехала в мастерскую к скульптору
Хоботову. В конце концов, внутренний мир,
внутренние проблемы, сердечные дела - это лишь один срез жизни. Остается работа.
Каждому человеку нужны деньги, все покупают еду, одежду. А для того чтобы
деньги водились, надо работать, нравится это
или нет. Надо работать постоянно, все время думать, анализировать, сочинять. И
тогда статьи станут писаться сами - на
автопилоте.
"Да, надо быстрее закончить материал о Хоботове, завозилась я с ним. Это
странный материал, этакое большое развернутое
эссе о муках творчества и о том, как рождается на свет произведение искусства".
Имелась и еще одна причина, по которой она хотела как можно быстрее
написать материал о Хоботове.
Ей позвонили из Голландии, из очень солидного издания по вопросам искусства
и поинтересовались, знакома ли она со
скульптором Хоботовым.
- Да, я знакома с ним, - ответила Наталья.
- Не согласились ли бы вы, госпожа Болотова, написать нам большой материал
о нем? Вполне возможно, что на базе этого
материала будет снят документальный фильм о знаменитом русском скульпторе.
Она, естественно, поинтересовалась, как всегда в подобных случаях, кто
порекомендовал ее в качестве автора. Ей ответили,
что это согласовано с самим господином Хоботовым, с маэстро Хоботовым. Вот за
это Болотова была благодарна скульптору и
даже приготовила фразы, которые положено говорить в таких случаях. Так что дело
оставалось за малым, через неделю
материал будет закончен.
Вечерами она просматривала фотографии, делала выписки, занося в компьютер
цитаты из высказываний великих людей,
собственные рассуждения о творчестве, припоминала фразы скульптора, пыталась их
анализировать и постепенно, понемногу,
как большой дом из самых разных деталей, начала складываться статья.
Но в ней пока не хватало того, что Болотова называла на профессиональном
жаргоне или "стержнем" или "клеем", чего-то
важного, связующего, того, что накрепко соединит и цитаты, и ее рассуждения об
искусстве, и высказывания Хоботова, и
фотографии его последних работ, и фотографический "комикс" - как работает
скульптор. Пока все это имелось лишь в виде
отдельных набросков.
Она подъехала к мастерской. Захлопнула дверцу машины и с кофром в руках, на
ходу поправляя пальто, приподняв
воротник, потому что дул холодный ветер с колючим снегом, направилась к
мастерской.
"Странно, - произнесла Болотова, - еще вчера и позавчера светило солнце, а
сегодня на улице такая мерзость. Дважды чуть
не врезалась, тормоза в машине уже ни к черту. Надо заехать на станцию
техобслуживания, поменять накладки".
С этими мыслями она подошла к двери и перевела дыхание.
"Хоботов откроет, и надо сразу же поблагодарить его за рекомендации
солидному журналу. Так и сделаю".
Она звонила в дверь довольно долго.
"Может, его нет?"
Но тут она услышала шаги, дверь распахнулась резко. Хоботов встретил ее
странной улыбкой, его голова была перевязана
белым махровым полотенцем, на котором проступило темное пятно крови.
- Что с вами? - вместо приветствия произнесла Болотова.
- Да так, ерунда, - безучастно махнул огромной ручищей, перепачканной
засохшей глиной, скульптор. - Арматуру сгибал для
каркаса, проволока ударила в лоб, будь она неладна!
- Сильно? Надо показаться врачу.
- Какой врач? - вновь махнул ручищей скульптор. - Заходи, холодно, по ногам
тянет, а то простыну.
В то, что скульптор Хоботов может схватить элементарный насморк, Болотовой
не верилось. Слишком уж он был силен,
даже могуч. Нет, к таким людям простуда не цепляется. Это она может
простудиться, распахнись пальто, выпей глоток
холодной воды, а такой великан никогда не заболеет.
Хоботов переминался, затем тяжело ступая, двинулся в мастерскую. Он шел,
раскачиваясь из стороны в сторону, как моряк
идет по палубе застигнутого крутой волной корабля. Скульптура была накрыта
мешковиной. В мастерской разбросаны комья
глины с темными бурыми пятнами. Цепочка пятен тянулась и из душевой к станку.
- Что это? - спросила Болотова.
- Я же говорил тебе, ударила меня арматура. Крови много было, но уже не
течет.
- Когда это произошло?
- Вскоре после того, как я посадил тебя в такси.
Кстати, нормально доехала?
- Да, да, спасибо. И еще, Леонид Антонович...
- Можно по-прежнему - просто Леонид, - Хоботов сел на подиум, сунул в рот
сигарету и закурил.
- Я разбудила тебя, наверное?
- Да, разбудила. И правильно сделала.
- Кстати, а почему маэстро Хоботов работает лишь. по ночам?
- Шума нет, - спокойно сказал скульптор, - да и ночью мир выглядит немного
иным.
- Но в мастерской то ничего не меняется, все как днем?
- В мастерской не меняется, а вот здесь меняется, - и Хоботов постучал
пальцами по голове, - здесь все меняется.
- У вас хорошая дочь, - вспомнив про девчонку, сказала Болотова.
- Какая она хорошая? Лентяйка, бездельница.
- Зачем вы так?
- Я-то ее лучше знаю. С ее мозгами она могла бы... но ничего не хочет.
Скульптор говорил о своей дочери довольно пренебрежительно, и от этого
Болотову коробило, хотя она знала, что почти так
же Хоботов говорит и о своих коллегах, и об учителях - словом, обо всех.., кроме
самого себя.
"Что-что, а самомнение у него бесконечно. Он страдает манией величия, но
без этого настоящего художника быть не может,
каждый считает себя равным богу-творцу".
Хоботов остановился рядом со скульптурой, аккуратно взялся за край тяжелой
мешковины, и как тореадор перед быком,
взмахнул материей, обнажил скульптуру. Крик изумления застрял в горле Болотовой.
Скульптура была поразительна. Она даже представить себе не могла, как
далеко Хоботов продвинет работу за одну ночь,
словно работал не он один, а с ним трудилось еще десять помощников. До окончания
оставалось совсем немного, во всяком
случае, на взгляд искусствоведа.
- Ну? - спросил Хоботов.
- По-моему, великолепно. Я бы даже ничего не трогала, - справившись с
волнением, произнесла Наталья.
- Да, скульптура - это как бриллиант, камешек.
Но что такое даже хорошо ограненный алмаз без подобающей оправы?
Болотова не сразу поняла, куда гнет скульптор.
- Сам камень - ничто, всего лишь сверкание граней. А вот тот свет, который
он излучает, и есть искусство.
Она все еще не могла понять, куда Хоботов клонит.
И тут он проговорился, его прорвало:
- Я хочу создать оправу из легенды, которая всегда будет сиять вокруг моего
произведения, которая будет неразрывно
связана, спаяна с ним, будет сопровождать его по жизни.
- Какую легенду?
- Желательно страшную, желательно ужасную.
Ведь страх человек помнит, даже не желая этого.
Выглядел Хоботов одновременно и комично, и страшно. Голова перевязана
окровавленным махровым полотенцем, руки в
бурых пятнах, такое же перепачканное и лицо. Скульптор был бос, огромные ноги и
огромные волосатые руки производили
зловещее впечатление. Борода была в сгустках запекшейся крови, а кожаный фартук
дополнял картину, и тут Наталье даже
показалось, что кровь запеклась, проступив на самой скульптуре.
Она отшатнулась.
- Нравится?
- Нет, пугает.
- Это одно и то же.
- Поражает, удивляет.
- Но она еще не закончена, я еще не вдохнул в нее жизнь. Кровь влил, а
жизни пока еще нет, - Хоботов изъяснялся довольно
пространно и это пугало искусствоведа.
Она уже решила, фотографировать не будет ни в коем случае, хотя такой
снимок дорого стоит.
- Может, хотите запечатлеть и автора, и его произведение?
Хоботов сбивался, иногда называл Наталью на "ты", а иногда на "вы".
- Нет, не хочу.
- Нет, снимай. Открывай свой черный ящик, доставай фотоаппарат, снимай.
- Нет, нет, не надо. Нет желания.
- Снимай, я сказал! - это уже звучало как строгий приказ.
И тут Болотова почувствовала себя маленьким беззащитным человеком, который
без разрешения даже не сможет покинуть
мастерскую. Она оказалась в западне. Пожелай Хоботов, и она останется здесь
навечно, пожелай он - сбросит ее в страшную
разверстую яму, откуда черпает глину.
Робея, она попятилась, натолкнулась ногой на кофр, оставленный на полу,
нагнулась. Хоботов хохотал, смех вырывался из
его рта. Смех ужасный, так мог смеяться только ненормальный человек, одержимый.
Но пока еще одержимость скульптора
Болотова приписывала его профессии, ведь все художники немного сумасшедшие,
немного одержимые, тем более, когда
находятся в процессе творчества.
Она вытащила аппарат и стала навинчивать объектив.
- Ну, ну, снимай.
Дважды щелкнул фотоаппарат, а затем мокрая мешковина обрушилась на
скульптуру, спрятав ее под собой. Хоботов сразу
притих, словно бы исчез объект, который его раздражал и одновременно вдохновлял.
Даже его голос потеплел и стал немного ласковым.
- Извини, я немного погорячился. Иногда накатывает. Ты же знаешь, без этого
не бывает творчества.
Искусство должно быть нервным. Я ненавижу все, что сделано холодным
расчетом, умом. Делать надо душой, плотью.
Рассудок в искусстве - плохой помощник.
- Я так не считаю, - сказала Болотова.
- Ты можешь считать, как тебе заблагорассудится, мир от этого не изменится.
- Кстати, - сказала Наталья, пряча фотоаппарат в кофр, - я забыла вас
поблагодарить за предложение голландского журнала.
- А, про это... Знаешь, почему я назвал твою фамилию? - Наталья посмотрела
на скульптора. - Да потому, что я только твою
фамилию из всех искусствоведов и вспомнил и то лишь потому, что она имеет
косвенное отношение к моей работе. Ты видела,
как она начиналась, ты слышала, что я о ней говорил, и поэтому, думаю, сможешь
что-нибудь написать. Да и заработаешь на
мне. Все вы, искусствоведы, паразитируете на творцах, сосете кровь,
перемалываете косточки, строите глупые гипотезы,
украшаете свою писанину домыслами, - и тут же Хоботов захохотал. - Но мне это и
нужно, именно этого я и хочу - легенд,
мифов, домыслов. Я их создаю каждый день.
"О чем это он? - подумала Болотова. - Какие мифы, какие легенды? Да он,
наверное, перепил лишнего или перетрудился и
поэтому немного не в себе".
- Скоро ты обо всем узнаешь. И не только ты, все вы узнаете. А твоя статья
дорогого будет стоить. Кстати, ты напрасно не
пользуешься диктофоном, я бы разрешил тебе записывать мои речи.
- У меня хорошая память.
- Память - ничто, - сказал Хоботов, - надо иметь вещественные
доказательства. Была бы у тебя кассета, был бы диктофон, ты
слышала бы тембр моего голоса, слышала бы мое дыхание, чувствовала бы биение
сердца, пульсацию крови. Да, да, крови. Я не
люблю кровь, - разоткровенничался скульптор, - кровь - это плохо. Вот у меня
разбита голова, руки в крови, фартук.., это
неприятно, это отдает патологией. Хотя.., в общем-то.., любая скульптура -
патология, а скульптор чем-то напоминает
патологоанатома.
Правда, патологоанатом разламывает, разрезает, а скульптор как бы наоборот,
как бы сшивает, складывает плоть, и, самое
главное, не омертвляет, а оживляет ее. Но мастеров повсюду мало. Редко какая
скульптура выглядит живой, но.., случается.
Нужен миф, нужна легенда.
Хоботов явно устал и был взведен. Он подошел к стеллажу, открыл дверцу,
подвинул стекло в сторону и вытащил бутылку
виски.
- Будешь пить?
- Нет, не буду.
- Как хочешь.
Пробка была отвинчена, и Хоботов самозабвенно, как горнист трубит отбой,
принялся глотать виски. Он пил так, как пьют
воду. Болотовой стало страшно. Она была одна с полусумасшедшим художником,
который может устроить все что угодно.
Она закрыла кофр и только сейчас заметила, что, войдя в мастерскую, даже не
сняла пальто. Она посмотрела на часы.
- Спешишь?
- Да, да, спешу, тороплюсь.
- А мне кажется, ты боишься. Ты запомнила страх, который я на тебя нагнал.
- Да, да, страх... - Болотова отступила к двери.
Хоботов надвигался на нее, держа бутылку в левой руке и шевеля пальцами
правой. Не дойдя до женщины двух шагов, он
остановился.
- Ты еще придешь сюда? - то ли спросил, то ли сказал он утвердительно,
Болотова не поняла, но не сказать "да" она не
смогла.
- Да, загляну.
- Когда допишешь статью?
- Не знаю.
- Сколько они дали тебе времени?
- Десять дней.
- Этого хватит, - расхохотался Хоботов и двинулся вглубь мастерской. - Иди,
иди, - крикнул он, даже не оборачиваясь.
Женщина выскочила на улицу, и, уже сидя в машине, облегченно вздохнула,
закрыв дверцу.
"Господи, страху какого натерпелась. Не думала, что он до такой степени
сумасшедший. Или я такая пугливая? Ведь ничего
же мне не сделал, все слова, слова.., никаких угроз, даже пальцем не
прикоснулся.
А я вся похолодела, потом облилась. Давно со мной такого не случалось. Надо
ехать домой, принять душ и работать,
работать..."
Четверо мужчин сидели в гараже. Ярко горела лампочка, свисающая на тонком
шнуре с потолка.
Лампочка была голая, от этого тени мужчин делались особенно черными и
зловещими. На верстаке стояло две бутылки
водки. Одна - выпита почти до дна. Лежала тут же и закуска. Из-под газеты
торчала финка с наборной ручкой, которой резали
хлеб, колбасу и огурцы.
Мужчины курили.
- Это ты, козел, - обратился один из мужчин к водителю фургона, - привел
его.
- Митя, а что я мог сделать? Он меня так отмудохал, что я вообще боялся -
концы откину.
- Ты как думаешь, мент он?
- Похоже на то. Очень уж быстро нашел тебя.
- Меня, меня... - признался водила, накалывая ножом кружок колбасы и
отправляя его в рот. - Машина-то приметная, - жуя
колбасу, произнес он, - вы-то не сказали сперва, зачем вам фургон.
- А то ты не знал, не догадывался.
- Машина за мной числится.
- Машина, машина... - говорил Митя, - таких фургонов по Москве ездит не
сосчитать. Интересно, как он тебя нашел?
Водителю, естественно, надо было отвести вину от себя.
- Вы тоже виноваты...
- Тебя, козла, следовало бы грохнуть, - сказал рыжий с рассеченной губой" -
если бы не ты, все было бы чики-чики.
- Ну, было бы. А как вы думаете, мужики, почему он нас не сдал ментам? Ведь
мог приехать с какими-нибудь ломовикамиволкодавами,
повинтили бы нас, наручники надели и - в следственный изолятор. А
там из нас все вытряхнули.
- Это из тебя все можно вытряхнуть, в чем мы и убедились, - Митя сплюнул
через дырку между зубами.
Одного зуба в верхней челюсти у него не было, и от этого лицо казалось
звероватым, злым, глаза хищно, но испуганно
поблескивали.
- Короче, этого мента, или он не мент, в общем, без разницы, надо кончить.
А ментам он нас не сдал, я полагаю, только лишь
потому, что у него оружие дома лежало незарегистрированное, да и денег куча.
Может, взятки берет. А сейчас все спрячет,
следы заметет и приведет группу захвата. Так что наши дела хреновые.
- Правильно ты говоришь, Митяй, - сказал рыжий, срывая пробку со второй
бутылки водки, - кончать его надо. Но сделать
так, чтобы нас никто не увидел.
- А кто увидит? Он живет на последнем этаже, на площадке одна его квартира.
Дом старый, стены толстые, никто и не
услышит.
- Пушки нет, - сказал один, - мы бы его, гада, пару раз прострелили бы, а
затем квартиру почистили. Барахла хватает.
- Дело говоришь, - поддержал Митяя коротко стриженый.
Митяй в этой компании был заправилой. Как-никак он один из четверых сидел в
свое время в тюрьме, о чем говорили
обильные татуировки на кистях рук, а если бы он разделся, то и на груди и спине.
Сидел он за грабеж, причем дело было по
пьяни. Не хватало на пару бутылок водки, вот и решили быстро достать деньги.
Двое, которые пошли с Митяем чистить
магазин, успели унести ноги, и Митяй, как положено, как должен поступать
благородный человек, всю вину взял на себя. Хотя
потом, в лагере, проклинал своих дружков на чем свет стоит, и решил, что как
только выйдет, обязательно с ними поквитается,
если, конечно, те не компенсируют лишение свободы деньгами. Но Митяю не повезло.
Дружки его мало того, что не поделились, но, когда он вышел, оба уже
находились на Колыме, причем по такой дурной
статье, от которой Митяя тошнило, - они по пьяни изнасиловали подростка. За это
их и взяли, намотали по полной катушке.
Хорошо, что еще пацан остался жив, а то могли бы получить и вышку.
Митяй уже и знать не хотел своих бывших подельников, приятелей по
несчастью.
"Упекли и правильно сделали. Уроды, насильники долбаные, пидары гнойные!"
После тюрьмы и зоны у него к гомосексуалистам выработалось стойкое
отвращение, гомики и насильники были последними
людьми в тюрьме.
"Насильники, пацана трахнули.., сейчас вас на зоне трахают во все щели и
дырки, - злорадно потирал руки Митяй, когда
знакомые рассказали ему о злоключениях двух его приятелей. - Знал бы, сдал бы их
тогда и, возможно, вместо пяти лет
получил бы тройку, парился бы на нарах меньше. А в тюрьме день за пять идет".
Митяй вышел на свободу два года назад со стойким отвращением к нарам и к
тюремной жизни. Как многие бывшие
заключенные, он поклялся себе, что ни за что в жизни за решеткой больше не
окажется, и ерундой заниматься не станет. Но
одно дело - благие намерения, а другое - реальная жизнь.
А она встретила Митяя не ласковыми объятиями.
Все друзья-ровесники как-то в ней устраивались, как-то зарабатывали деньги.
Он ткнулся в одну контору, во вторую, в
третью, но его документы говорили о нем больше, чем он мог рассказать сам. Какникак
судим, и сидел в тюрьме пять лет.
- Нет, такие нам не нужны. Вы уж извините, место занято.
Кто говорил прямо, глядя в глаза, ничего не опасаясь, кто отказывал
уклончиво. Помыкавшись месяца три и не найдя
нормальной работы, Митяй был вынужден заняться прежним ремеслом. И, надо
сказать, дело пошло как нельзя лучше. Удача
буквально повалила.
Первые три квартиры и дача, которые он с приятелями обворовал, принесли
солидный куш. А связи у Митяя имелись, он
знал места, где можно легко избавиться от краденого. И от экономной жизни Митяй
с приятелями вскоре перешли к жизни
роскошной. Они тратили деньги, не жалея, понимая, что следующая квартира,
следующее дело принесут немалый доход.
Так оно и шло. Проколов не случалось, работали чисто и аккуратно. Забирали:
где мебель, где видеотехнику, где деньги и
драгоценности. Работали по наводке и без нее. Увидят спутниковую антенну на
крыше или на балконе, стеклопакеты в окнах -
значит; хозяин квартиры мужик со средствами, значит, квартиру можно поставить. И
ставили. Замки открывать Митяй умел
еще до тюрьмы, а в тюрьме, поучившись у опытных взломщиков, свое мастерство
укрепил, так сказать, отточил и
усовершенствовал. Для него уже не существовало дверных замков, которые он не мог
вскрыть с помощью отмычек. Иногда
приходилось повозиться, но что это за дело, если без возни? Всякая работа
требует определенных затрат энергии, работа вора
тоже требует определенных трат.
И все бы шло хорошо, если бы не странная квартира, на которую вышли,
заметив новые рамы в окнах, а в ней и взять-то
толком ничего не взяли, денег немного - несколько тысяч - правда, нашлись там
ствол, ножи. Но так быстро их высчитал, все
забрал, да еще и морды набил странный мужик - хозяин. Как детей "развел". Кто
он, откуда взялся?
Митяй крякнул, ударил кулаком с татуированными пальцами по верстаку.
- Бля буду, - сказал он, - кончать этого мужика надо, а иначе он нас
кончит. Вот вам крест! Кончит, как не фиг делать, сдаст в
ментовку.
- Он сам, наверное, мент.
- Я уже это слышал. Мне по хрен - мент он, военный, парашютист, инженер,
банкир, кончать его надо и все! Сдаст, чую
задницей, позвоночником чую! Уже мурашки по спине бегают. А как вспомню о
наручниках на запястьях и о казенной
фуфайке, то жить не хочется. Завтра же пойдем и кончим его!
- Э, Митяй, а может, не надо? - негромко прошептал водитель микроавтобуса,
который занимался тем, что стоял на шухере и
вывозил награбленное.
- Я тебе, урод, сказал: ты его привел, и ты пойдешь со мной. Кончаем его,
мужики!
- Да, кончаем.
Вторая бутылка была уже пуста, когда четверо мужчин решили, что завтра
займутся хозяином квартиры, который обошелся
с ними так жестоко.
- Я ствол достану, - сказал Митяй, - у моего кореша есть, вместе со мной
сидел.
- Какой у него ствол? - спросил рыжий.
- Хороший, - ответил Митяй, - обрез из двустволки. С такого медведя
завалить можно, а уж того козла, если что, завалю, как
пить дать. И баллистическая экспертиза ни хрена не покажет.
- Грохоту будет, Митяй, - сказал рыжий, вытаскивая из-под верстака третью
бутылку водки.
- Вот и я думаю, грохоту будет, поэтому лучше тихо горло перерезать уроду,
и все дела.
- Крученый он какой-то, Митяй.
- Крученый не крученый, а нож под ребра - и будет прямой и холодный.
Мужики самодовольно заржали. Напившись водки, они почувствовали свою силу.
Как-никак их было четверо, все мужики
крепкие.
- Значит, так, - уже приказывал, а не рассуждал Митяй, - завтра собираемся
здесь.
- А может, не будем тянуть? Перегорим же... - вставил рыжий. - Прямо сейчас
пойдем и замочим? А то, как бы сегодня он
нас не сдал. Завтра приедем сюда утром, а тут уже пятнистые в масках и
бронежилетах.
Повалят на землю, ноги раздвинут, отмудохают, наручники защелкнут и в
машину. А там этапы, этапы...
- Не трынди, рыжий, - угрожающе сказал Митяй, - ты там не был, и не тебе
про это говорить. А тюрьмы бояться - в лес не
ходить.
Мужики снова заржали.
- А ты дело говоришь. На хрена тянуть? Может, сейчас и пойдем, сейчас его и
завалим?
- Думаешь, он дома, Митяй? - спросил водитель.
- Дома, не дома, какая разница? Подкараулим, выждем, будет выходить, тогда
и порешим. Собирайтесь.
- А ствол?
- Ствол, ствол... - Митяй забурчал, - за стволом заедем.
- Куда ехать?
- Недалеко. Полчаса туда и обратно.
- А если твоего кореша на месте не окажется?
- А где ж он будет? Он инвалид, сидит дома в коляске и никуда, в отличие от
нас, не ездит.
- Митяй, а что за кореш? Не сдаст?
- Не сдаст. А если сдаст, ему голову отвертят и в унитаз засунут.
Довольный смех наполнил гараж, вернее, даже не смех, а гогот, похожий на
лай злых собак, давным-давно не кормленных
забывчивым хозяином.
- Так я же поддатый, Митяй, как мы поедем?
- Ничего, поехали. Окошко откроешь, проветришься. У меня таблетки есть,
глотнешь, и они не во рту, а прямо в кишках
запах отбивают.
- Дай.
- Держи.
- Ты ж их не водкой, а пивом, хотя бы, запей.
Заскрипела дверь гаража, звякнули замки, скрежетнули ключи. И четверо
мужчин погрузились в микроавтобус, отправляясь
на дело. Микроавтобус добрался до Павелецкого вокзала без приключений.
- Куда теперь? - спросил водитель.
Митяй тряхнул головой:
- Бля, забыл! На Серпуховской, улице свернем, а там я вспомню.
Добрались до Серпуховской улицы. А из нее попали на третий Павловский
переулок.
- Вот теперь ждите здесь, - сказал Митяй, выбираясь из микроавтобуса.
Он отряхнулся, застегнул куртку до самого горла, размял затекшие от сидения
в микроавтобусе ноги.
- Через полчаса буду.
- Полчаса сидеть здесь? - спросил рыжий.
- Сиди и не дергайся.
Сам же Митяй зашел во двор, затем взбежал на площадку четвертого этажа и
постучал в дверь, обитую рваным коричневым
дерматином.
- Кто? - раздался сдавленный голос.
- Свои, - отозвался Митяй и трижды с силой ударил в дверь.
- Дверь задрожала. Ударь Митяй немного крепче, и замки навряд ли выдержали
бы.
- Не ломай! Не ломай.., твою мать!
- Твою мать, - с площадки крикнул Митяй.
Дверь открылась.
- Здорово, Бурый! - сказал Митяй вваливаясь в квартиру и наклоняясь к
инвалидной коляске, в которой сидел мужчина с
черным кучерявым чубом в тельняшке с короткими рукавами, из-под которых торчали
худые синие от татуировок волосатые
руки.
- Чего тебя принесло? - сразу же задал вопрос Бурый.
- Дело есть к тебе.
- Я же завязал, ты знаешь.
- Знаю я. Бурый, как ты завязал. Небось, краденым торгуешь?
- Это.., как положено.
- Были бы ноги твои целы, не отморозил бы ты их, так, наверное, не краденым
бы торговал.
- Если бы да кабы... - скривился Бурый и, тряхнув головой, перебросил
кучерявый черный чуб слева направо. Затем
пригладил его жилистыми руками и, развернув в узком коридоре никелированную
коляску, поехал в квартиру, в большую
комнату. Митяй двинулся следом. - Ты один? - спросил он.
- Один, один, говори смело. Чего надо?
- А чего мне надо, как ты думаешь?
- Хрен тебя знает. Наверное, золотишко продать?
- Нет, Бурый, не угадал. А выглядишь ты хорошо, хоть и без ног, а сытый.
- Друзья не забывают, иногда подкидывают деньжат. Может, и ты принес?
- Принес, принес, - Митяй вытащил из внутреннего кармана пачку денег и
бросил на круглый стол, застланный цветной
скатертью. На краю стола была пепельница, полная окурков "Беломора", стояла
бутылка, рядом с ней стакан. Бутылку на треть
наполняла водка.
- Потянешь, Митяй?
- Нет, Бурый, я к тебе по делу.
- Перетрем, перетолкуем, смогу, окажу посильную помощь.
- Сможешь, Бурый. Мне твоя гармонь нужна.
- Ого, - изумился инвалид, - гармонь ему надо!
Выступать будешь, что ли?
- Один кент решил выступить, надо с ним хорошо поговорить. Знаешь, Бурый,
так обстоятельно, чтобы больше не болтал,
чтобы желание пропало, и чтобы он своим вонючим языком подавился.
- Гармонь я тебе дам, но это будет стоить...
- Ладно, мы же с тобой в одном бараке парились, так что давай, давай...
- Иди сюда, возьмешь, - Бурый подъехал на инвалидной коляске к дивану. -
Поднимай.
Митяй присел, поднял сиденье.
- Валенки видишь?
- На хрена тебе валенки, у тебя же ног нет?
- Бери валенки.
Митяй вытащил валенки и сразу же понял, что в валенок засунут обрез.
Вытащил, осмотрел.
- Хорошая у тебя гармонь.
- Еще бы, тульская.
- А патроны есть?
- В другом валенке. Тебе картечь нужна?
- Мне по хрен, лишь бы - наповал.
- Тогда бери красные патроны.
Митяй взял шесть патронов, сунул в карман.
- Все нормально, работает?
- Три дня тому назад смазал, работает как часы.
- Проверял?
- Что я дурак, Митяй, в кого мне пулять? Я человек тихий, живу за счет
пожертвований, - А где баба твоя?
- Да ну ее на хрен, где-то трахается, кошка вонючая!
- Трахается? - засмеялся Митяй.
- Может, и не трахается, может, кого сама трахает.
- А, понятно, это другое дело. Она кем у тебя работает, контролером?
- Контролер, контролер.
- Тогда понятно, значит, трахает.
Митяй еще раз осмотрел обрез двустволки, щелкнул, заглянул в стволы, подул.
Стволы загудели.
- Хороший свисток, - сказал Митяй, пряча обрез под куртку.
- Э, ты смотри, - засмеялся Бурый, - яйца себе не отстрели. А то ты, Митяй,
без яиц вообще никому не будешь нужен.
- Не боись, не отстрелю, - Митяй выхватил обрез и ткнул его в живот Бурому.
Тот в ответ лишь загоготал.
- А ты не боишься?
- Так он же не заряжен.
- Ты так думаешь? - Митяй откинул стволы, блеснули два патрона с
золотистыми капсюлями.
- Фу ты! - тяжело вздохнул и испуганно откатился от Митяя Бурый. - Мать
твою!
- Твою мать, - отрезал Митяй. - А говоришь, не заряжен. Как дал бы сейчас в
нижнюю часть живота, так кишки бы по
колесам развесил, как рваные спортивные трусы.
- Ну, ты дуришь!
- Я пошел. Бурый. На днях заскочу, отдам.
- Ага, заскакивай.
В микроавтобус Митяй садился уже с довольным лицом.
- Взял?
- А то! - Митяй отвернул полу куртки, показывая обрезанный приклад,
перемотанный пластырем. - Видал, какая гармонь?
Это тебе не из пистолета пулять, такая любого крученого завалит. А если из двух
стволов пулять, то голову снесет, как пить
дать.
- Эй, покажи-ка.
- Не в машине же показывать! Что тебе...
- Ну, дай, дай, Митяй глянуть! - попросил рыжий.
Митяй глянул в стекла. Никого рядом с автобусом не было. Он подал обрез
рыжему.
- Положи где-нибудь, под седушку сунь, а то мало ли чего, гаишники
стопорнут машину... ;
- Ага, - сказал рыжий, осматривая обрез, - наши прадеды из таких
большевиков-коммунистов глушили.
- Так твой же прадед, рыжий, наверное, красноармейцем был, продразверстку
проводил?
- Мой прадед? - возмутился рыжий. - Мой прадед кулаком был на Смоленщине.
- Врешь, поехали.
- Куда? - спросил водитель.
- Едь, едь за Белорусский вокзал. Только во двор не заезжай, за квартал
где-нибудь остановишься, тихо припаркуешься, а
потом пойдем.
Наталья Болотова сидела за компьютером. В квартире было холодно, почему-то
вдруг без предупреждений и без объявлений
в подъезде отключили отопление. В квартире сразу же похолодало, и Наталья,
проклиная коммунальные службы своего
муниципального округа, с чашкой горячего чая, закутавшись в плед, устроилась за
компьютером. Прямо перед ней, на белой
стене, прилепленные прозрачным скотчем, красовались фотоснимки.
На всех фотографиях в разных ракурсах была снята неоконченная работа
Хоботова "Лаокоон", а так же сам скульптор. Время
от времени Наталья, сделав глоток чая, посматривала на фотографии, а затем, зло
чертыхаясь и грея пальцы о горячую чашку с
чаем, принималась быстро набирать на компьютере текст.
Она набирала, затем стирала и писала снова.
Статья, которую она писала, никак не склеивалась.
Она пробовала и так, и этак, но все равно, выходило что-то не то.
Ускользало главное, самое важное, и статья получалась
вялой, хотя и интересной.
- Что же это такое? - докуривая вторую сигарету, бормотала женщина.
"Но как же так, вроде все правильно. А может быть... - тут же воскликнула
Наталья и даже всплеснула в ладоши, - а может,
начать с легенды? Сам же Хоботов постоянно твердит одно и то же, словно
заведенный, зацикленный, что вокруг всякого
произведения должна существовать легенда, как существует ореол вокруг головы
святого, как обрамление драгоценного камня.
Может, и мне попробовать начать с легенды, с мифа? Но какая легенда, какой миф?
Не про древнегреческого же Лаокоона
рассказывать. Вот легенды-то я и не вижу, вот она от меня и ускользает, именно
она!"
Зазвонил телефон. Наталья зло на него покосилась.
"А ты чего верещишь? Кому это я вдруг понадобилась?"
Оттолкнувшись от стола, она подкатилась на кресле к телефону, сняла трубку.
Но сняла небрежно, трубка, выскользнув из
озябших пальцев, опять упала на рычаги.
"Вот незадача, день какой-то сегодня невезучий. Все, за что ни берусь, не
идет. Пригласил бы кто-нибудь в гости, бросила бы
я статью, поговорила бы с умным человеком, может быть, потом все и встало бы на
свои места. Может быть.., может быть..."
Телефон вновь зазвонил. На этот раз Наталья осторожно сняла трубку и
негромко произнесла:
- Алло! Алло!
- Здравствуй, - услышала она и тут же заволновалась.
- Илларион, ты?
- Я. А ты думала - кто?
- Я, вообще, ничего не думала. Работаю, работаю, но что-то ничего не
получается.
- Если не идет, может, лучше оставить?
- Да нет, мне скоро сдавать. Я обещала издателю, что сделаю статью, а потом
еще киносценарий на мне висит.., в общем,
работы много, больше, чем свободного времени, - Наталья говорила это так, чтобы
придать себе больше веса, чтобы показать,
она не легкомысленная особа, а человек серьезный и сильно занятой.
- Понятно, - проговорил Илларион, - значит, ты очень занята?
- Как видишь.
- К сожалению, не вижу, - пошутил Забродов, - лишь слышу твое вранье и
бахвальство.
- К тому же у меня в квартире чертовски холодно, а калорифер почему-то не
работает.
- Калорифер не работает?
- Совсем не греет.
- Я тебе сочувствую. А у меня в квартире тепло.
- Тебе хорошо, - улыбнулась Болотова и почувствовала, ей нестерпимо хочется
туда, где тепло. - У меня отопление
отключили. Я приехала с улицы, вошла, сперва было нормально. А села работать -
пальцы не слушаются, мертвые какие-то.
- А ты пальцами пишешь?
- Не пальцами я пишу - головой.
- Послушай, Наталья, я хотел пригласить тебя к себе в гости.
- Правда? - изумилась Болотова, - или я тебя так разжалобила, как в той
песенке: "Шел по улице малютка, посинел и весь
продрог...". Ты встретил малютку, пожалел и к себе отогреться пригласил?
- Если хочешь, я за тобой заеду.
- Звонишь из дому?
- От себя.
- Даже не знаю... Хочу немного поработать.
- Но если тебе станет скучно, то приезжай ко мне.
У меня есть свежая рыба, такую в ресторанах не подают. И хорошее белое
вино.
- Кстати, Илларион, - пробормотала Болотова, - я ведь и адрес твой не знаю.
Забродов продиктовал адрес и объяснил, что в арку лучше не въезжать,
слишком она узка.
- Знаю я эту арку и дом знаю в стиле модерн - памятник архитектуры. Неужели
ты в нем живешь?
- В нем, - спокойно сказал Илларион.
- Мне интересно будет посмотреть на дом изнутри.
- Дом замечательный, - сказал Забродов.
- Если я решусь-таки ехать, то обязательно предварительно позвоню.
- Хорошо, договорились.
- А если не смогу, ты уж меня извини.
- Извиняю, - сказал Забродов.
На этом разговор закончился. Болотова положила трубку и улыбнулась, причем
улыбка у нее сама собой получилась
загадочная и даже соблазнительная.
- Сам позвонил, - произнесла она, - вот молодец! А я-то думала, что я ему
абсолютно не интересна.
Так, простое знакомство. Все же позвонил! - и женщина почувствовала, что ей
абсолютно скучна работа, неинтересна статья
о скульпторе Хоботове. Все его разговоры, страсти - не больше чем поза, они
абсолютно бесполезные довески к его творчеству.
А жизнь - жизнь прекрасна.
Тем более, что по карнизам барабанила капель, время от времени выглядывало
солнце, и его яркие лучи попадали в окно.
Наталья Болотова даже щурилась, довольная, как кошка, греющаяся на подоконнике,
хотя в квартире было нестерпимо
холодно.
"Э, черт подери, - подумала Болотова, - простыну в своей сырости, на
собачьем холоде. Простыну и заболею, а тогда мне уже
станет не до статьи и не до визита к Иллариону".
А Илларион в это время сидел в кресле и просматривал старую книгу, к
которой его руки не прикасались уже несколько лет.
Книга только недавно вернулась в дом из подвалов Марата Ивановича Пигулевского.
Ее давным-давно Илларион выменял у известного книгомана, жившего на Цветном
бульваре.
Книга называлась "Каббала", была напечатана на английском языке готическим
шрифтом. Для кого-то изотерические
знания были сущей ерундой, а Иллариона Забродова все это, особенно в последние
годы, сильно интересовало, занимало и
развлекало. Ему нравилось сравнивать, докапываться до истины. Его удивляло то,
какие решения придумывали люди,
складывая цифры во всевозможные комбинации, как из слов и цифр получались
магические слова и волшебные формулы.
Нет, в колдовство Илларион не верил, слишком практичным человеком он был,
слишком много знал о жизни, причем не
понаслышке, а на личном опыте постигал философские и физические законы бытия. Но
тем не менее книги об оккультных
науках его интересовали.
Он сидел в кресле с чашкой чая, уже остывшего, бережно перелистывал
пожелтевшие страницы. Время от времени
рассматривал текст сквозь увеличительное стекло. На его губах появлялась
загадочная улыбка, он шептал слова, словно бы
произнеся их, он мог свершить то, о чем мечтал.
А мечтал он и думал сейчас о Болотовой. Она ему нравилась. Нет, чувства,
которые он к ней испытывал, нельзя пока было
назвать любовью - скорее увлечением, но довольно сильным. Болотова в чем-то была
такая же, как он сам. Ее интересовали
сложные вещи, она увлекалась философией, искусством, всевозможными теориями, из
которых пыталась создавать жизнь,
возможно, в чем-то вымышленную, но в чем-то и реальную. Иногда Иллариону было
чрезвычайно интересно слушать
рассуждения Болотовой об искусстве.
Ее суждения были неординарными, и даже Забродов, человек начитанный и
грамотный, поражался тонкости сравнений и
оригинальности мышления. Да и как женщина она его интересовала, Болотова была
хороша собой. Правда, красота ее была не
броской, не яркой, ее красоту можно было сравнить с красотой старого серебра.
Она тихо мерцала, поблескивала, иногда
улыбалась, и тогда ее лицо преображалось. Глаза начинали испускать свет, и от
женщины исходила теплая энергия, настолько
сильная, что Илларион физически ощущал ее так, как можно ощущать теплый ветер,
внезапно налетевший в тихий двор и
зашумевший листвой деревьев, или же как пламя костра, вернее даже не пламя, а
жар костра под серебристым сильным
пеплом.
"Да, она интересный человек, она замечательная женщина. Но то ли мне нужно?
К чему я стремился все эти годы, о чем
мечтал?" - задал себе уже в который раз один и тот же вопрос Илларион.
И как всегда ответа, полностью его удовлетворившего, на вопрос Илларион не
нашел.
"Я мечтал о спокойствии, о тишине, о любимых вещах, о любимых книгах, о
любимых занятиях. Мне осточертела кровь,
осточертели приказы, порой настолько глупые и бездарные, что даже голова шла
кругом. А порой и толковые. Но, тем не менее,
лучше всего, когда не тебе отдают приказы, а ты сам себе отдаешь приказы. Как же
впишется в это мое мировоззрение
женщина? Для нее не остается места. Переводчица с фарси Марина - другая, она
человек системы, в которой мы оба
существовали. Может, лучше держаться от Болотовой подальше? Чувства могут
сыграть со мной злую шутку. Я могу
ошибиться, испорчу жизнь ей, испорчу себе. Нет, нет, Илларион, ты никому ничего
не испортишь. Так должно быть. Есть
мужчина, рядом с ним - женщина. Это закон природы, и спорить с ним бесполезно.
Ты же не извращенец, ты нормальный
здоровый мужик, полный сил".
Илларион был погружен в приятные размышления.
Дверной звонок прервал его мысли на самом приятном и интересном. Он
недовольно поморщился, и ему почему-то
показалось, что, возможно, это под воздействием магических заклинаний на
площадке оказалась Болотова.
Он поднялся, бережно отложил книгу, даже не закрыв ее, на страницу
опустилась лупа в латунной оправе с костяной ручкой.
Илларион заспешил к двери по длинному коридору. Он никогда не спрашивал, кто за
дверью, абсолютно не волнуясь и не
опасаясь за свою безопасность. Повернул ключ, нажал на ручку, потянул дверь на
себя. На площадке было темновато, но он
увидел силуэт мужчины и тут же словно пробудился, словно бы очнулся от сладкого
забытья, понял, кто это, и мгновенно
среагировал. Но было поздно. На дверь навалились, она подалась в квартиру,
прижимая Иллариона к стене, к спилу старой
липы, из которого торчали три тяжелых ножа. Правой рукой Илларион, даже не
глядя, даже не опасаясь, а вернее, не думая о
том, что может жестоко порезаться об острое, как бритва, лезвие, выдернул нож.
Двое мужчин уже ввалились в квартиру. Илларион, не произнеся ни слова,
успел кулаком правой руки ударить по
выключателю. Слава богу, он был рядом, и он смог до него дотянуться. В коридоре
погас свет, стало довольно темно и это его
спасло.
Громыхнули один выстрел, за ним второй. Илларион едва успел вжаться в узкое
пространство между стеной и дверью, а
затем сообразил, что стреляли из двустволки, скорее всего, из обреза, ведь с
ружьем не очень-то развернешься в узком
коридоре.
С невероятной силой, упершись спиной в стену, ногами и руками Илларион с
силой отбросил тяжелую дверь от себя. Дверь
сшибла рыжего, и он с грохотом покатился вниз. Митяй успел выскочить на
площадку.
"Сволочи!" - подумал Илларион, тут же открывая дверь, и не давая
опомниться, бросился на пытавшихся ворваться в его
квартиру.
Водителя он сбил первым же ударом, причем бил ногой в солнечное сплетение.
Бил сильно, не так, как на тренировках со
спецназовцами, когда бьешь и боишься покалечить человека, а по-настоящему, как в
бою, когда от удара зависит твоя жизнь.
Хрустнули ребра, водитель ударился о перила, монтировка выпала из его руки и,
грохоча и звеня, запрыгала по ступенькам.
Митяй же тем временем переломил стволы, извлек две стреляные гильзы и судорожно
вставлял новый патрон.
Рыжий, сбитый дверью, успел подняться на ноги и, поводя из стороны в
сторону головой, с ножом поднимался по
ступенькам. С лестницы, ведущей на чердак, на Иллариона, не заметив ножа в его
руке, бросился еще один из нападавших. И
надо сказать, удачно. Он сшиб Иллариона с ног, и Забродов, ударившись об угол, о
дверной откос правым плечом, едва успел
вскочить на ноги. Тут же рывком он вывернул руку с ножом нападавшему, ударил его
ребром ладони по горлу.
Удар получился несильным, правая рука сильно болела, и Забродов понял, что
нападающий устоит, что удар оказался
слабым. Тут же с разворота, изловчившись в тесном пространстве, он ударил ногой
в пах. На этот раз удар получился точный,
резкий и сильный, тем более что нападавший не ожидал подобного поворота. От
этого удара он даже подлетел в воздух, ноги
оторвались от пола. И он еще не успел упасть, как говорится, на четыре точки,
когда Илларион второй раз ударил бандита ногой
по ребрам.
На этот раз нападавший в кожаной куртке на меховой подстежке кубарем
покатился по ступенькам и сшиб второго
мужчину. А Митяй уже успел перезарядить обрез. Илларион бросился на него,
умудрился перехватить правую руку и начал
выворачивать запястье. Митяй был силен, он, понимая, что Илларион сейчас
вывернет руку и лишит его оружия, впился
зубами в плечо Иллариона.
А Забродов продолжал выворачивать запястье. Захрустел сустав. Указательный
палец нажал на курок.
Выстрел грохотом наполнил гулкий подъезд. Где-то хлопнула дверь, на втором
или на третьем этаже. Схватка подходила к
концу, но пока Забродову предстояло разделаться с Митяем. Если бы не
поврежденное правое плечо, то на это хватило бы и
десяти секунд. А так правая рука не слушалась, и нож с острым, как бритва
лезвием оказался лишним, бесполезным оружием.
- Ах ты, сука! Урод! Мент поганый! - хрипел, подбадривая себя, Митяй.
Забродов медленно заваливал его на перила. И тут возник рыжий. Илларион
качнулся в сторону и левой ногой ударил его в
грудь. Но и сам Илларион потерял равновесие, Митяй оказался сверху. И Забродову
уже ничего не оставалось, как отпустить
руку и разведенными пальцами левой руки с силой ударить Митяя в глаза.
Раздался истошный вопль, жуткий, страшный, словно бы ревел зверь, лапа
которого попала в железный капкан. Илларион
сбросил с себя Митяя, зная наперед, тому понадобится, чтобы прийти в себя, по
меньшей мере, минут пять или семь. Ведь он
бил по-настоящему, но не так, чтобы выбить глаза, лишь на время выключить
нападавшего и ослепить.
И тут же, бросив Митяя, Забродов рванулся к трем оставшимся. Он бил ногами
и руками, бил до тех пор, пока все трое не
остались лежать на широких ступеньках старинной лестницы. Митяй же сидел и
скулил, даже боясь подняться на ноги,
понимая, что это может привести к самым жутким последствиям, понимая, что мужик,
которого они затеяли убить, может
сбросить его с лестницы в широкий проем. И тогда он наверняка сломает себе шею и
на всю жизнь останется калекой, таким же
инвалидом, как и его кореш, которому принадлежал обрез.
- Ну что, уроды!? - Илларион подошел к Митяю, взял его за волосы и рванул
вверх. - Вставай, скотина! Кто вас послал?
- Не убивай! Не убивай! - заверещал Митяй, теряя сознание от боли, ничего
перед собой не видя.
- Ах, вот ты как запел!?
Илларион услышал грохот тяжелой обуви, бряцанье оружия. В это время он уже
сунул руки Митяя в кованую решетку
перил и заломил их так, что Митяю без посторонней помощи вытащить их навряд ли
бы удалось. Двое нападавших лежали без
сознания, водитель сидел у окна со сломанным носом, весь залитый кровью. Он
прижимал руки к лицу, по которому, как из
крана, текла горячая яркая кровь...
Омоновцев, по звонку соседей, прибыло шестеро, все они были с короткими
автоматами и в масках.
- Стоять! К стене! - крикнул майор, наводя пистолет на Иллариона.
- Спокойно, майор, не горячись, - медленно поворачиваясь к стене, произнес
Забродов.
- Стоять, мать твою! Стреляю!
- Не горячись.
Омоновцы, переступая через тела, поднялись на площадку, прижали Иллариона к
стене, обыскали. Внизу, на лестничной
площадке, да и по всему подъезду, открылись двери и люди вышли на лестницу.
- Документы! Кто такой?
- Илларион Забродов, - тихо сказал хозяин квартиры на последнем этаже.
- Документы есть?
- Есть, майор.
Защелкивались наручники. Забродову тоже защелкнули на запястьях браслеты.
Митяй судорожно дернулся, пытаясь
вытащить руки из кованых решеток - сержант никак не мог придумать, каким же
образом надеть наручники и ему.
- Говоришь, есть документы?
- Это хозяин квартиры, живет он здесь, - сказала женщина с четвертого
этажа. - Машина его внизу, во дворе.
- Сейчас разберемся. А вы расходитесь. Кстати, кто нас вызвал?
- Я и вызвала. Услышала, как стреляют, тут же позвонила, - призналась
женщина с седыми волосами.
- Кто они такие? - спросил у Иллариона майор ОМОНа.
- Спроси у них сам, майор.
- А ты не груби мне. Документы где?
Два омоновца и майор вошли в квартиру.
- Да у него тут оружие, - увидев ножи, зло осклабился майор ОМОН.
- Да, холодное оружие, - признался Илларион. - Но с документами у меня все
в порядке, не волнуйтесь, майор.
- А я и не волнуюсь.
Через пару минут майор ОМОНа просмотрел документы и хмыкнул:
- Да уж, не ожидал.
- Чего не ожидали?
- Не ожидал коллегу, так сказать, встретить. Документы у тебя хорошие, тут
уж ничего не скажешь.
Скажу честно, покруче моих.
- Майор, не я их себе выписывал.
- Сидоров, сними с него браслеты.
Сержант отстегнул наручники, Илларион тряхнул руками, затем несколько раз
сжал пальцы.
- А на ножики у тебя разрешение есть, капитан?
- Ты как думаешь, майор?
- Думаю есть.
- Правильно думаешь.
- Ас ними что делать?
- Что хотите, то и делайте.
- А чего они хотели?
- Они? - Илларион улыбнулся. - Да, наверное, убить меня хотели.
- Кто стрелял?
- Этот.
Наконец-то два омоновца смогли высвободить руки Митяя и защелкнуть на них
наручники. Митяй понемногу приходил в
себя, понемногу возвращалось зрение.
Он уже понял, что попал в дерьмовую ситуацию, и теперь ему от тюрьмы не
отвертеться.
- Я, капитан, думаю, что этот урод сам вам все расскажет. А я, честно
говоря...
- Понимаю, капитан, понимаю. Так вы уверены, что они хотели вас убить?
- Ну а вы как думаете, они что, просто так с обрезом пришли, в потолок
пострелять?
- Ну, кто же знает, - пожал широкими плечами майор ОМОНа.
Забродов подошел к зеркалу и посмотрел на свое отражение. Была рассечена
бровь, темнела ссадина на правой скуле,
побаливало плечо.
- Ловко ты их, капитан!
- Не очень ловко. Честно признаться, не ожидал нападения.
- А если бы ожидал? - спросил майор.
- Ну, если бы ожидал... Женщину ждал за дверью увидеть.
И омоновцы вместе с Забродовым расхохотались, причем расхохотались весело.
- Грузите их в машину, спускайтесь вниз, а я немного потолкую, - приказал
майор своим подчиненным.
Все жильцы подъезда смотрели, как омоновцы выводят и выносят изувеченных
людей. Последним тащили Митяя, который
упирался, орал и грязно матерился, проклиная Забродова, омоновцев и свою
долбаную жизнь.
На первом этаже он истошно закричал:
- Эх, тюрьма, тюрьма, встречай родного сына!
Илларион хмыкнул.
- Вот, сволочь!
- Грабануть хотели, наверное?
- Да нет, майор, грабанули они меня раньше.
- Как это раньше?
- А вот так, - и Илларион коротко рассказал о том, что произошло совсем
недавно. - ., а потом, наверное, подумали, что я
заявлю в милицию, и их посадят. А чтобы я не заявил, они решили меня убить. Для
них так поступить, кстати, было вполне
логично, просто я сам об этом как-то не подумал.
- А надо думать, ведь с такой мразью, капитан, ты связался.
- Я с ними не связывался, это они решили со мной связаться. Думаю, теперь
пожалеют.
- Добрый ты не к месту бываешь, капитан. Я бы на твоем месте...
- Да ну, майор, брось. Не хочу я, чтобы кто-то оказался на моем месте. Со
своими проблемами я разберусь сам.
- А если бы мы не приехали, что бы ты сделал?
- Сбросил бы их с лестницы, уроды, все-таки.
- Да, капитан, развелось мрази. Ловим, ловим каждый день, а только дело до
суда дойдет, тут же адвокаты находятся,
юристы.., и вся эта сволота опять гуляет на свободе. Опять бегают, ходят, ездят,
жить не дают.
- Так что, майор, предлагаешь убивать их? И адвокатов отменить?
- Я бы, честно признаться, убивал бы их без зазрения совести. И адвокатов к
ним не подпускал. Ведь они не люди - отбросы,
мразь.
- Ну, я, допустим, так не считаю.
- Ладно, капитан Забродов, в случае чего мы вас вызовем. Будете писать
заявление?
- Не буду, - сказал Илларион. - Не хочу я ничего писать.
- Ну, как знаешь. Придется тогда протокол подписать. А в общем ты их
отделал здорово, моим ребятам даже возиться не
пришлось.
- Не очень здорово, - пошутил Забродов, - можно было и лучше, да вы
подоспели.
Когда омоновцы ушли, а майор на прощание пожал руку, Иллариону пришлось
заниматься невеселым делом. Довелось
убирать лестничную площадку и вытирать лужи крови. Соседка хотела помочь, но
Забродов отказался, поблагодарив
сердобольную женщину.
- Я-то думала, что вас застрелили. Так громыхнуло, как из пушки! Вот
сволочи!
- Сволочи, но, к счастью, не меткие.
- И носит же таких земля!
- Как видите, Елизавета Васильевна, носит.
- Сейчас они получат.
- Вы-то, наверное, зря признавались, что позвонили.
- Да? Вы думаете?
- Не беспокойтесь. Я завтра зайду в управление и надеюсь, все вопросы решу.
- Спасибо большое.
- Вам спасибо, - на этом разговор и закончился.
Лестница была чисто вымыта.
Илларион принял душ, осмотрел ссадины, смазал их и чертыхнулся:
- Такой вечер, мерзавцы, испортили! Хорошо хоть, на лице и на руках следов
не осталось.
И тут зазвонил телефон:
- Еду, - сообщила Наталья...
Она уже собиралась, когда телефон в ее квартире ожил, но звонок показался
ей каким-то чужим, трубку она не взяла.
"Я поехала, меня уже и дома могло не быть", - тем не менее она все еще
возилась.
Хоботов подержал отзывающуюся длинными гудками трубку в руке:
"Сучка, сказала, работать будет, а сама с кем-то поговорила и ушла?
Проверим".
Он накинул пальто, кепку, вышел во двор, сел в машину.
Когда Хоботов уже подъезжал к дому Натальи, то увидел ее машину, женщина
выворачивала со двора.
Беспричинная злость закипела в душе скульптора.
"Сука, небось трахаться поехала? Работница! А ну-ка, я за тобой увяжусь".
И он поехал следом, в отдалении, так, что бы не мозолить глаза.
Должность инструктора на полигоне ГРУ, которую раньше занимал Забродов, до
сих пор оставалась вакантной. Желающих
на нее хватало, но одного желания мало, нужно умение. Начальство уже решило, что
инструктором станет майор Лев
Штурмин, но дело оставалось за малым - чтобы он дал согласие. Его не торопили,
Мещерякову еле удавалось сдерживать
натиск генералов.
Разговор с ним провели только один - неофициальный, на дне рождения у
Забродова.
- Подождите, - говорил Мещеряков, - Штурмин сам решит.
- Поскорее бы! - сетовал генерал Глебов, не без участия которого
проводилось большинство диверсионных операций с
людьми ГРУ.
Глебов сделал все, что мог. Оформил для Штурмина командировку на два месяца
в Таджикистан, и как бы невзначай
обмолвился, мол, если согласишься занять пустующее место Забродова, то в
командировку пошлем кого-нибудь другого.
Сказал и замолчал.
Командировка была опасной. Штурмин нервничал.
Никогда еще так рано его не знакомили с условиями, в которых придется
работать - целый месяц дали на размышления. Две
недели он ничего не говорил жене о том, что придется уехать. И та, казалось,
была счастлива. Но тянуть до бесконечности было
невозможно.
Не сделаешь же так - уедешь, а потом позвонишь с недосягаемого расстояния в
несколько тысяч километров, поставишь
перед фактом. Потом домой можешь не возвращаться, характер жены майор знал,
обманывать ее нельзя, характер покруче, чем
у любого генерала ГРУ.
Детей жена Штурмина воспитывала в строгости, в такой же строгости держала и
мужа. И, на первый взгляд, они были
образцовой семьей. Никто не знал, какие страсти кипят за закрытой дверью их
квартиры. Майор раз десять в году вспоминал
фразу, слышанную им от Забродова, что говорить с упрямой женщиной сложнее, чем
штурмовать президентский дворец в
Кабуле.
Жена, в отличие от президентских гвардейцев, никогда не сдается, стоит
насмерть, и единственный способ сломить ее
сопротивление - это уничтожить физически. Но пойти на такое радикальное
изменение в личной жизни майор не мог.
Наконец он решился, назначил сам себе дату, когда скажет жене о
командировке. Времени для раскачки оставалось два дня,
такой люфт давал возможность собраться с силами и решиться. Эти два дня майор
Штурмин ходил тише воды, ниже травы.
Естественно, делал всю работу по дому. Пропылесосил ковры, починил розетки,
поменял прокладки в смесителях. Жена
улыбалась, хотя наверняка, как знал Штурмин, заподозрила недоброе. Ведь перед
серьезными разговорами майор неизменно
начинал мелкий ремонт.
И вот этот день настал. Штурмин не мог думать ни о чем другом, как только о
предстоящем разговоре с женой. С утра он
обрадовался, что назначил лишь дату, но не назначил точного времени. Он
дождался, когда старший сын уйдет в институт, дочь
в школу, и сел на кухне. Жена, как назло, затеяла вытирание пыли в комнатах.
Позвать ее у Штурмина не хватало духа, хотя в
боевых условиях майор всегда рвался вперед, иногда даже этим нарушая устав. Мог
первым вскочить в атаку и собственным
примером увлечь людей за собой. Он выпил уже столько чая, что почувствовал
горечь во рту, язык одеревенел, успел выкурить
четвертую сигарету, выбрасывая окурки в форточку.
Наконец он замер. Шуршание щетки, которой жена стирала пыль, приближалось к
коридору, и вот он уже мог видеть ее
руку со щеткой, которой жена протирала двустворчатую дверь.
- Варвара, иди сюда, - произнес майор и не узнал собственного дрожащего
голоса.
Женщина обернулась, внимательно посмотрела на мужа и улыбнулась
обезоруживающе:
- Как хорошо, когда ты дома. А я заработалась и даже забыла, казалось мне,
что одна.
Варвара прошла на кухню, но и тут нашла себе дело.
Муж ее даже не просил, она сама принялась готовить бутерброды:
- А то все пьешь голый чай.
Она знала, чем можно купить мужа. Штурмин обожал бутерброды с чесноком и
сыром. Майор ГРУ сидел, вдыхал запах и
проклинал себя за то, что сейчас заставит жену страдать.
- Да погоди ты, не суетись, - сказал он, смотря в стол.
Протянул руку, обнял жену за плечи и усадил себе на колени.
Та продолжала мазать батон маслом.
- Значит так - сказала она, - я вчера с мамой по телефону разговаривала,
обещала, что мы приедем на этой неделе.
- Ас чего это вдруг? - почти беззвучно проговорил Штурмин.
- И ты не помнишь? Твоей любимой теще... - женщина произнесла это без
всякой иронии, - исполняется шестьдесят пять. Я
уже с детьми договорилась, они тоже поедут, так что напомни начальству, пусть
припомнят - у тебя есть отгулы.
- Есть, - мрачно проговорил Штурмин.
- Ты вроде бы не рад?
- Еще как рад, - майор покрепче обнял жену и проговорил. - Только я.
Варвара, к сожалению, поехать не смогу.
- Опять?
- Да, уже подписаны бумаги, я улетаю в командировку.., в долгую..,
длительную.
- Да ты что, один там, что ли? Почему других не посылают, все ты да ты?
- Это тебе только кажется. Все ездят, я не исключение.
- Так я тебе и поверила!
Жена зло сбросила руку мужа с плеча и задумалась, что лучше сделать -
скандалить или плакать. То, что муж поедет в
командировку, это однозначно, но сдавать позиции без боя она не собиралась,
следовало выбрать способ, как его наказать,
следовало дать бой.
- Так вот почему ты такой ласковый, столько по дому сделал! Я-то думала, ты
наконец за голову взялся, вспомнил, что у тебя
есть жена, дети, что их надо растить, кормить, что их предстоит крепко поставить
на ноги...
- Все это я помню, - промямлил Штурмин.
А жена вроде бы и не услышала его слов:
- Прости, конечно, меня. Лева, но ты делаешь все, чтобы приблизить
собственные похороны, а сам на них даже денег не
отложил. Ты, небось, спишь и мечтаешь, как тебя понесут в гробу, а следом
подушечки с орденами...
- Подушечки с орденами впереди гроба носят.
- Вот видишь, ты уже об этом думаешь. А все твои полковники и генералы
будут стоять, вытирать скупые мужские слезы
и.., салют из автоматов. А потом они все забудут и о тебе, и обо мне, и о твоих
детях.
Тихо забудут, забудут даже памятник тебе на могилу поставить. Если я им не
напомню.
- Нет, это не забудут, у нас не такие люди.
- И не про таких героев забывали, что ты мне рассказываешь!
Женщина уже завелась настолько, что больше не могла сидеть на коленях у
мужа. Она вскочила и яростно принялась
намазывать остатки масла на остатки батона, хотя бутербродов получилось уже
столько, что при всем желании Штурмин не
смог бы их съесть.
Единственное, чем семья Штурмина отличалась от семей многих своих коллег,
так это тем, что все ножи в его доме были
идеально наточены. Наконец, вытерев длинный острый нож о горбушку батона, жена
набрала побольше воздуха в легкие.
Взмахнув ножом, словно разрубала невидимую веревку, женщина почти
выкрикнула;
- Выбирай одно из двух: или я с детьми, или твоя дурацкая служба!
- Это запрещенный прием, - сказал Штурмин, - ты же знаешь, службу я не
брошу.
- Значит, ты хочешь, чтобы все шло как прежде?
Чтобы ты возвращался измочаленный, в дырках, а я зализывала твои раны?
- Варвара...
- Так вот, учти, этого больше не будет! Все, кончено! И если хочешь, я сама
сейчас позвоню Мещерякову и скажу, что он
последняя свинья. Он мне обещал, что ты уже достаточно пролил крови, чтобы
заслужить право каждый день бывать дома.
- Каждый день даже у генералов не получается.
- Ну, хотя бы не каждый день, но что бы ты не ездил в командировки. И не
нужны мне дурацкие ордена, не нужна мне
звезда Героя России на подушечке - посмертно. Мне нужен ты, живой и здоровый. И
кстати, детям нужен отец, ты подумал об
этом?
Штурмину в это время приходили в голову слова о том, что его долг -
защищать родину, что он сам выбрал такую службу,
что Варвара знала, за кого выходит замуж. Но говорить об этом он не рисковал,
потому что о долге перед родиной жена могла
слушать и не возражать против этого словосочетания лишь на торжественном вечере
или на похоронах кого-нибудь из его
друзей, боевых товарищей. А таких набиралось немного.
- Ты, наверное, мне хочешь сказать о долге перед родиной? - криво
усмехнулась она, сделавшись от этого некрасивой.
Лицо Штурмина пошло пятнами.
- Вижу, вижу, хочешь. Ты уже даже рот открыл.
- Я рот открыл, чтобы бутерброд откусить.
- Уже даже твой бессовестный язык шевельнулся, чтобы говорить о долге перед
родиной. А твоя родина - вот она, -
женщина обвела рукой кухню. - И дети - твоя родина, и я - твоя родина.
- И твоя мама - моя родина?
- Да. А кто будет огород им сеять? Кто крышу починит?
- Затрахали меня огороды, крыши, - не выдержал Штурмин, - я лучше денег
твоей теще дам.
- Какой моей теще? Моей матери? А теща-то она твоя. Думаешь, деньгами
откупиться? Много будто ты их зарабатываешь,
на жизнь едва хватает! Все твои одноклассники давным-давно людьми стали, а ты?
Одна радость, что похоронят за казенный
счет. Все за границу ездят отдыхать, а тебя не выпускают, ты не выездной. Даже в
Болгарию долбаную и то съездить не можем!
Возразить на это Штурмину было нечего.
- Я уже не могу отказаться, - тихо сказал он, - поздно.
- А ты ни от чего отказаться не можешь, ты человек подневольный. Тебе
прикажут меня убить, так ты придешь со службы и
каким-нибудь своим приемчиком меня прикончишь. Я же не забыла, как ты соседу
руку сломал.
- Ты хоть думай, что говоришь, Варвара, - вяло возразил Штурмин, зная, что
в ответ последует новая порция упреков.
- Я уже тридцать пять лет как Варвара, а жизни хорошей не видела.
- Ну, что я могу поделать? Приказали...
- Думаешь, я не знаю, что у тебя есть выбор? - жена с ножом в руках
развернулась всем корпусом и посмотрела в глаза
мужа.
Ему она казалась сейчас страшной и мощной, хотя на самом-то деле была
хрупкой и весила не больше пятидесяти
килограммов, такую можно сломать двумя пальцами.
- И что тебе сказали? Кто сказал?
- Мещеряков звонил.
- Сволочь! Так на меня все навалились, просил же тебя не впутывать!
- Это ты сволочь, что до сих пор молчишь. Тебе место хорошее предлагают,
может, последний раз в жизни, а ты
отказываешься. Хоть дома тебя видеть стану, а то уедешь на три месяца, а то и на
полгода, только телефонными звонками
изредка и отделываешься. А бывает и того хуже, просишь кого-нибудь позвонить,
мол, у тебя возможности до телефона
добраться нет. А так под руками будешь, хоть покормлю нормально.
- Ты хотела сказать, не под руками, а под каблуком? - вставил Штурмин,
понимая, что по большому счету жена права.
Но и он не хотел сдаваться, не тот характер. Варвара вышла в коридор и
вернулась, неся телефонный аппарат, длинный шнур
волочился за ней.
- Вот, звони.
- Кому?
- Сейчас же позвонишь Мещерякову и скажешь, что согласен.
- А может, они уже кого взяли? - с надеждой проговорил Штурмин, хотя знал,
место Забродова на полигоне ГРУ ждет его.
- Звони при мне, чтобы я все слышала.
- Не стану.
- Тогда я сама позвоню, - и Варвара, сняв трубку, принялась набирать номер.
Не выдержав, Штурмин вырвал у нее трубку и, возможно, положил бы, но его
остановил голос Мещерякова, зазвучавший в
наушнике.
- Алло!
У того, как знал Штурмин, аппарат с определителем номера, а значит, он
будет знать, кто звонил, поймет, что происходило.
- Говори, - шепотом приказала жена.
- Андрей, ты?
- А то кто же, - не к месту засмеялся Мещеряков, этот смех подлил масла в
огонь.
- Какого хрена, ты моей жене сказал?
- Не ты, а вы. Я пока еще полковник, - сказал Мещеряков.
- А что бы ты на моем месте делал?
- То, что советует Варвара Станиславовна.
- Сговорились, сволочи, да?
Мещеряков захохотал:
- Сговорились с пользой для дела. Что, Лева, наехала на тебя покруче
генералов? Я точно рассчитал, кого на тебя натравить
надо. Генерала ты, подумав, послать можешь, а вот жену - никогда.
- И жену могу.
- Пошли. Я же знаю, она сейчас рядом с тобой стоит. Слушаю...
- Не стану.
- Вот видишь! Значит, я могу считать, что ты согласился?
- Не совсем.
Мещеряков сообразил, не хватает совсем немного, чтобы додавить
несговорчивого майора, всего лишь одного штриха, и
самому ему не справиться, тут без Забродова не обойтись. Тот убеждать умеет,
даже без слов, одним своим присутствием,
спокойствием, невозмутимостью. А может и рукой возле лица поводить, как тогда в
лесу, на дне рождения, и Штурмин
почувствует головокружение.., от успехов.
- Небось, после такой встряски у тебя желание выпить появилось?
- Не отказался бы, надо нервы в порядок привести, - Я тебе предлагаю
чудесный план. Жене сейчас скажи, что ты согласился.
- Я еще согласия не давал.
- А ты скажи. Если потом передумаешь, всегда можешь соврать, что место уже
занято.
- Не умею я так.
- Тогда дай трубку Варваре Станиславовне.
- Не хочу.
- Дай, я приказываю.
- Дома у меня ты не приказываешь.
- Конечно, там у тебя другие приказывают. Так вот и передай трубку
генералиссимусу.
Неохотно Штурмин отнял трубку от уха и протянул ее жене:
- Варвара, тебя просят.
- Ну, слушаю, - как показалось Штурмину, ласковым, даже чересчур, голосом
проворковала Варвара.
- Не сдается?
- Сдастся, куда денется, - уже зло и твердо сказала Варвара.
- Пара усилий осталась. Думаю, он сломается.
- Он уже дрогнул, трещины пошли.
- Вы, Варвара, честно сказать, молодец, сделали то, что не под силу дюжине
генералов.
- Ага, всегда, когда что-нибудь тяжелое, то Варваре делать?
- Ну, не всегда. Я хочу, чтоб вы. Варвара Станиславовна, отпустили Леву
часика на четыре...
- А может, на два месяца? - произнесла в трубку женщина.
- Нет, нет, - сказал Мещеряков.
- А если вы подъедете к нам? - предложила Варвара.
- К сожалению, не могу. Да и Лева не обрадуется.
Лучше мы на нейтральной территории коньяка граммов по пятьдесят выпьем и он
согласится.
- Знаю я ваши пятьдесят.
- Ну, не пятьдесят, - сказал Мещеряков, - по сто. Идет?
- А что вы со мной торгуетесь, вы ему предложите.
- На это он согласен.
- Ему одно надо - лишь бы из дому уйти, лишь бы меня не видеть!
- Зачем вы так... - Мещеряков понял, что встрял в не очень приятную
ситуацию и тут же громко произнес:
- Сейчас, сейчас, полковник, секундочку.., присядьте, - он говорил деловым
голосом так, чтобы произвести на Варвару
впечатление, хотя сидел в кабинете абсолютно один, даже ноги забросил на край
стола. - Дайте, пожалуйста, трубочку вашему
супругу.
- На, тебя, - Варвара сунула трубку майору.
Штурмин прижал ее к уху.
- Ну, как там?
- Нормально, - буркнул Штурмин.
- Я, ты знаешь, договорился с ней, она тебя отпускает.
- Куда отпускает?
- Встретимся где-нибудь.
- Где? - спросил Штурмин.
- Ко мне нельзя.
- Что, жена - ехидна?
- Нет, - признался Мещеряков, - теща приехала. Они сейчас с женой
разбираются, как детей воспитывать. Давай к
Иллариону, он один живет, и думаю, обрадуется.
Штурмину уже было все равно, где и с кем пить, самое главное - уйти хотя бы
на пару часов из дому.
Ведь он хорошо знал, что этот накат, эта ссора, скандал - лишь начало, так
сказать, первый всплеск, первый толчок большого
землетрясения, а за первым должен последовать второй, третий, четвертый. И тогда
ему уже небо покажется с овчину, жена
выльет на голову все, что накопила за долгие годы. Припомнит мельчайшие
подробности, причем, такие, о которых Штурмин
даже не подозревает. Вспомнит его друзей, убитых и раненых, вспомнит инвалидные
коляски, похороны, цветы, свадьбы,
торжественные собрания, вспомнит тещу с ее огородом и дырявой крышей, которую
Штурмин чинит каждое лето - в общем,
все, что можно.
Память у нее дай бог, даже припомнит болезни детей, случившиеся, когда он
был в командировке и защищал родину,
отдавая ей священный долг. А слушать это Штурмину не хотелось.
- Я, Варвара, пойду.
- Да, да, - веско сказала Варвара, - и договорись с Мещеряковым, что ты
станешь работать инструктором на полигоне и
будешь приезжать домой хотя бы три-четыре раза в неделю.
- Но и это не близко.
- А мне все равно. Это ближе, чем Таджикистан или Югославия. Надеюсь, ты
меня понял?
- Понял, понял... - пробурчал Штурмин, выбираясь из-за стола.
- Ты бы бутербродов перед пьянкой поел, - миролюбиво сказала Варвара.
- Вот приду и поем. Ты же знаешь, у меня аппетит не до пьянки, а после.
- Знаю. Минералки купить?
- Да, купи.
- Тогда иди.
Штурмин оделся быстро, словно бы у него в запасе, как у солдата новобранца,
было всего лишь сорок пять секунд, словно бы
дембель с ремнем в руке уже зажег спичку, и если он не уложится в сорок пять
секунд, то железная пряжка со звездой
обрушится на его спину.
- Куда ты бежишь? - прижавшись плечом к стене, бросила жена. - Словно на
пожар летишь. Тебя по тревоге подняли, что
ли?
- Я всегда так, - быстро всовывая руки в рукава и застегивая молнию, бросил
Штурмин.
- Шарф поправь, - сказала жена, подошла и поправила мужу шарф.
- Брось, не маленький...
- И шапку в руках не носи, это тебе не перчатки, шапка должна быть на
голове, - жена, поднявшись на цыпочки и едва
дотянувшись до головы мужа, принялась надевать шапку. - Да наклонись ты, вырос
до потолка.
- Я всегда такой был.
- Ну, да, это я стала маленькой, ты это хочешь сказать? Тебе, наверное,
нравятся другие - толстые и длинные бабы?
- Такого не бывает, - заметил Штурмин, - если толстая, она уже не длинная.
- А я, значит, тебе уже не нравлюсь?
- Ты опять за свое...
- Естественно, за свое. Какого черта я буду за чужое переживать, я только
за свое переживаю.
- По-моему, ты перебираешь, - Штурмин боком попытался протиснуться между
женой и стенкой, но сделать это оказалось
посложнее, чем прожаться между двумя бетонными колоннами.
- Ладно, - Штурмин за локти легко приподнял жену и поцеловал в плотно
сомкнутые губы, - чтобы расслабилась, - сказал он.
- С тобой расслабишься. Когда перейдешь на полигон, вот тогда мы и
расслабимся.
- Дался тебе этот чертов полигон! Как будто там мед ложками едят.
- Может, и не едят, - со знанием дела произнесла Варвара, - но зато в своих
не стреляют и ножами животы не порют.
- Это точно, - хотя Штурмин прекрасно знал, что делается на полигоне, и
временами там куда опаснее, чем в горах, где
засели враги.
Он не успел прикрыть дверь, как услышал окрик:
- Ключи забыл! Придешь, начнешь греметь, детей разбудишь.
- Словно бы они маленькие.
- Маленькие, - сказала Варвара, - совсем несмышленыши, делают лишь бы что.
А тебе с ними позаниматься некогда. Хотя
чему ты их научишь? Сам такой. Иди.
- Иду...
Штурмин сжал в руке связку ключей, словно хотел заехать кому-нибудь по
роже. Вышел на лестницу, быстро закурил,
несколько раз затянулся. Почувствовал облегчение, словно бы стопудовый камень
свалился с плеч и не тянет его больше ко
дну. А затем, даже не вызывая лифт, побежал по лестнице, перескакивая через
несколько ступенек.
На улице он преобразился окончательно. Теперь это был, уверенный в себе
мужчина, которому встречные, как правило,
уступают дорогу.
Варвара стояла у окна и любовалась своим мужем, какой он большой, сильный,
за ним как за каменной стеной. И тут же
подумала сама о себе:
"И все же, я счастливая. У многих, вообще, мужей нет, кого поубивали, кто
спился. А мой - здоровый, хороший и, главное,
не шумный. Никогда слова поперек не скажет, всегда я его побеждаю. А почему?
Потому что как только замуж вышла, сразу
его на место поставила и слабины ни разу не давала. Вот он и стал у меня таким
правильным, все мне завидуют. А как мундир
наденет, так, вообще, герой, ходить даже иногда с ним бывает стыдно, все
заглядываются. Ладно, пусть выпьет, я своего
добилась. Крови попортил, правда, мне, сволочь! Ну, да ничего. Вернется, я ему
устрою, я ему еще не все сказала, - Варвара
аккуратно сложила бутерброды на большую тарелку, затем прикрыла их второй -
поменьше, и сунула на верхнюю полку
холодильника. - Придет же, есть захочет. Кстати, надо не забыть купить ему
минералки, а то жажда замучит", - и она
продолжила уборку.
Вытирала пыль она так спокойно, как будто до этого ничего не произошло,
словно и не случилось крутого разговора с
мужем, от которого зависело их будущее. Она даже тихонько напевала.
"И откуда только пыль берется? Два раза в неделю влажную уборку делаю, а
она появляется. И книг дома немного, и от
тряпок шкафы не ломятся, а пыли... - и Варвара провела пальцами по экрану
телевизора. На экране осталась диагональная
полоса. - Сейчас, сейчас протру", - и она тщательно вытерла экран, нажала
кнопку.
Заработал телевизор. Теперь уборка пошла веселее.
Варвара поглядывала на экран, слушала рассеянно.
Шли новости. Политика женщину интересовала лишь в том разрезе, пошлют куданибудь
мужа или нет. Дебаты в Думе ей
давным-давно надоели, кстати, как и всем остальным в России. Смотреть на
полусумасшедшего Жириновского ей не хотелось,
как не хотелось слушать и рассудительных спикеров обеих палат.
Она пошла сполоснуть тряпку, хоть та и была довольно чистой, а когда
вернулась, то в телевизоре тоже произошли
перемены. Политические новости кончились и теперь журналист с бесстрастным
лицом, но дрожащим голосом рассказывал о
криминальных ужасах, творящихся в Москве. Если к заказным убийствам, ко взрывам
машин с бизнесменами Варвара
привыкла, и эти новости ее не трогали, - как-никак к богатым она себя и мужа
причислить не могла, а значит, и подобные
ужасы им не грозили, - а вот когда пошел почти безобидный материал о том, как
дети отравились обедом в простой московской
школе. Варвара Станиславовна отложила тряпку и присела на край кресла. Такое же
могло случиться и с ее дочкой.
"Наверное, лучше давать ей обеды с собой", - решила она и уже хотела
встать, когда пошли кадры ночной Москвы.
Журналист стоял на тротуаре, вокруг сновали люди, мелькали огни машин. А
он, выхваченный из темноты яркой лампой
подсветки, взволнованно говорил:
"Совсем недалеко от людного места был обнаружен труп молодого сильного
мужчины...".
Тут же показали акведук, такси с открытой дверцей, возле которого ходили
криминалисты, что-то измеряли. А журналист
продолжал рассказывать о том, что труп в этом месте далеко не первый. Из его
рассказа Варвара узнала о том, что в городе
завелся маньяк, жертвами которого становятся не девочки-подростки, не мальчики,
не старики и даже не женщины, маньяк
душит сильных и здоровых мужчин.
Когда пошел блок рекламы. Варвара тут же подумала о сыне. Парень он был
хоть и совсем молодой, но видный, сильный.
Пошел в отца, а не в нее. А вот дочь, наоборот, хрупкая и стройная, как она.
Варвара сына любила больше, чем дочь, а вот отец -
наоборот.
"Нужно сказать сыну, чтобы поздно не ходил, - и тут же Варвара усмехнулась,
- будто бы он меня послушает. Он уже третий
год занимается дзюдо у какого-то приятеля отца. Мужчины так устроены, что
никогда не слушаются. Весь в отца сын пошел.
Тот тоже, тихий, тихий, а все делает по-своему. Вот же, - спохватилась Варвара,
- пыли на телевизоре было столько, что яркость
до конца закрутили. Так и кинескоп сгорит".
Присев на корточки, она отрегулировала телевизор и выключила его.
Штурмин стоял на перекрестке неподалеку от мигающего желтого светофора,
всматривался в проезжающие мимо машины.
Он не знал, на чем сейчас подъедет Мещеряков - то ли на своей машине, то ли на
служебной. Как и каждый мужчина, он
засматривался на красивых женщин, проходивших мимо, даже сам. того не желая,
сравнивал их с женой.
"Да, вот та ничего... - подумал Штурмин, скользя взглядом по стройным ногам
молодой девушки. Но тут же спохватился,
той было лет чуть больше, чем его дочери. - Вырядилась как проститутка! - со
злостью подумал он и тут же переключил
внимание на полную молодую женщину в короткой расстегнутой шубке. - Точно, права
Варвара, - подумал он, - вот на таких
меня тянет. Хотя тянет - не то слово, ведь никогда же не подойду, не заведу
разговор. Это только так, в мыслях, могу изменить
жене. На самом же деле, сколько лет живем, а никогда не изменял, хотя
возможностей было не счесть", - мечтательно подумал
Лев Штурмин и самодовольно улыбнулся, словно бы это являлось его большим
достоинством, самым главным из всех
положительных качеств.
Он радовался, что спокойно способен стоять неподалеку от перекрестка, и
соблазны в виде красивых женщин могут
проплывать мимо него, а он и шагу не сделает навстречу. Пусть даже ему
улыбаются, пусть строят глазки, а он как часовой у
полкового знамени - ни разговоров, ни лишнего движения.
Он даже не заметил, как возле него притормозила машина, и в окошко
высунулся Андрей Мещеряков:
- Чего стоишь, как столб? Баб красивых разглядываешь?
- Тебя жду, дышу воздухом, - неторопливо Штурмин повернулся и кивнул
Мещерякову.
- Садись быстрей, тут стоять нельзя.
- Это тебе нельзя, а мне без машины можно.
Мещеряков приехал на служебной "Волге".
- Чего не на своей приехал? - осведомился Штурмин, забираясь на заднее
сиденье.
- Ты же знаешь, когда за рулем, ни грамма не беру. Святой закон, я его
блюду, как ты свою верность, - Мещеряков,
перегнувшись через спинку сиденья, крепко пожал руку Штурмину.
- А ты позвонил Иллариону? - спросил Штурмин.
- Я наверняка знаю, что он дома. Пусть это станет сюрпризом. Как-никак и
Забродов приложил руку к твоему новому
назначению.
- Я еще окончательного согласия не давал.
- Дашь, куда ты денешься. Ты как волк, обложенный красными флажками,
выбирай из двух одно: или Варвару на тебя
напущу, или улетаешь в командировку. А там не сладко.
- Я бы предпочел командировку. Но из нее возвращаться надо, а тогда жена
достанет, хуже командования - печенку
выгрызет.
- Да, она у тебя хуже душмана.
- Но не хуже тебя, Андрей. По достаче вы с ней примерно равны.
- Спасибо за комплимент. Хотел бы я быть таким, как твоя Варвара. Моя жена
твою всегда в пример ставит, мол, вот как
надо мужа держать - шаг в сторону - выстрел без предупреждения и наповал.
- Да уж... - хмыкнул Штурмин, с улыбкой вспоминая свою жену.
Он приспустил стекло и закурил.
- Не курил бы ты в машине, к тому же дрянные дешевые сигареты, а? Если
хочешь, выброси эту, я тебе свою дам, хорошую.
- Хорошие - это те, к которым привык, - философски заметил Штурмин.
- Так что, сильно Варя на тебя наехала?
- Как танк, - признался Штурмин. - Да что на меня... - он махнул рукой с
зажженной сигаретой и пепел упал на ковер.
- Эй, машину сожжешь! - одернул его Мещеряков.
- Не сгорит твоя машина... Она у нас как разойдется, - Штурмин говорил так,
словно бы отпускал комплименты жене, - всю
семью на уши поставит. И дочка, и сын, и я - все ее боимся. А спроси, из-за
чего, так черт его знает! Маленькая, худенькая,
голос тихий, но как начнет атаку - хуже атомной войны.
Мы прямо к стенам прижимаемся.
- Что, в укрытие сразу?
- Какие укрытия, от нее нигде не спрячешься, она как нейтронная бомба! Вот
сижу сейчас рядом с тобой в машине, вроде от
дома далеко, а впечатление такое, будто она мне в затылок смотрит и тихо так
шепчет:
"Лева, смотри у меня, доиграешься!".
- То-то ты так мало пьешь. Возьмешь стакан, поднимешь и назад на стол
поставишь.
- Да уж, привычка. А вообще-то, я к алкоголю равнодушен.
- Ты и к женщинам равнодушен. Единственное, что тебе нравится, так это
пострелять, тут уж ты самозабвенно действуешь, -
Мещеряков посмотрел на водителя. - Ты туда не заезжай, машину побьешь. Я на
своей фару рассадил, потом бумаги пиши,
отчитывайся.
- Получится, - уверенно сказал шофер.
- Нет, не получится. Остановишься перед аркой и в арку не едь. Я тебя потом
вызову.
- Хорошо, - кивнул водитель. - А сколько вы будете отсутствовать?
- Часа три. Словом, позвоню, свяжусь с тобой.
- Понял, - сказал водитель, притормаживая возле арки.
- Ну, Лева, пошли.
Мужчины прошли сквозь длинную узкую арку, и Мещеряков, указав рукой,
самодовольно хмыкнул:
- Вон стоит его "лэндровер". На такой обшарпанной машине ездит, но сносу ей
нет. Что он с ней делает, никак понять не
могу! Сколько просил секрет долгоживучести открыть...
- Что, не рассказывает? - пробурчал Штурмин.
- Не рассказывает.
Ни Штурмин, ни Мещеряков, занятые друг другом, не обратили внимание на
машину, стоявшую на противоположной
стороне. В салоне за рулем сидел бородатый мужчина с длинным шарфом на шее и в
кепке, козырек которой был опущен
прямо на глаза. На руле лежала развернутая газета. Мужчина читал криминальные
новости, одну и ту же заметку - уже раз
двадцать. В ней рассказывалось о страшном маньяке, который душит крепких мужчин,
а на затылках вырезает кресты.
Временами мужчина ухмылялся, бросал короткие взгляды на прозрачный люк,
сквозь стекло которого он наблюдал верхние
этажи старого дома, построенного в стиле модерн. Он уже несколько раз видел, как
за стеклом появлялся и исчезал силуэт
женщины с бокалом в руке. Иногда за стеклом появлялся и мужчина.
Следивший за верхними этажами тоже не заметил появление Мещерякова и
Штурмина, ведь машина в арку не заезжала. А
мало ли кто может выйти на улице, место людное.
Штурмин и Мещеряков поднялись на верхнюю площадку.
- Он, говорят, ремонт сделал, но я этого ремонта не видел.
В руках у Мещерякова был пакет, в пакете позвякивали друг о друга две
бутылки хорошего коньяка.
- Ты будешь звонить? - спросил Штурмин.
- Как звонить, если у него звонка нет, - оглядывая металлическую дверную
коробку, пробурчал Мещеряков. - Давай, по
телефону позвоним, - он вытащил из кармана пальто трубку мобильного телефона.
- Э, погоди, не надо. Давай, вежливо постучим в дверь.
Но Мещеряков уже успел набрать хорошо знакомый номер, и за дверью
послышалось чуть различимое чириканье
мобильного телефона. А Штурмин постучал по дверной ручке, собачка замка
защелкала. С телефонной трубкой в руке Забродов
двинулся к двери, на ходу сообщая невидимому абоненту:
- Погодите, я сейчас открою.
- Открой, - Забродов услышал голос Мещерякова, который доносился и из-за
двери, и из трубки.
- Сволочь, первый раз разыграл по-человечески, а то вечно шутит, как
школьник младших классов.
Он приоткрыл дверь, придерживая ее ногой.
- Лева, штурмуй! - услышал Забродов голос полковника.
Штурмин навалился на дверь, но та осталась стоять мертво, будто в паркет
был вбит толстый лом.
- Незваный гость хуже татарина, - в узкую щель сообщил Забродов. - Кстати,
Андрей, телефон выключи, чего аккумулятор
садишь.
- Так впустишь нас или нет? Мы к тебе по делу.
- Слышу я ваше дело. В пакете звенит. Заходите.
Дверь открылась, мужчины пожали друг другу руки.
И тут же на лице Мещерякова появилось кислое выражение: из гостиной
выглянула Болотова с бокалом в руке:
- Здравствуйте, Наталья.
- Здравствуйте, Андрей, здравствуйте. Лев.
- Здравствуйте, Наталья. Наверное, мы не кстати.
- Да уж, не кстати, - признался Забродов. - Но раз пришли, то входите.
Мужчины переминались с ноги на ногу, еще не успев принять решение.
- Мы тут рядом проходили, вообще-то, не рассчитывали... Но думали, если ты
дома, то будешь рад нашему визиту, - говоря
это. Мещеряков поглядывал на Наталью, ожидая увидеть либо положительную, либо
отрицательную реакцию на лице
женщины.
Но та лишь вежливо улыбалась. По обстановке Мещеряков не мог понять,
провела ли Наталья здесь ночь, или пришла
совсем недавно.
Он тут же подумал:
"Блин, надо было положить руку на капот "лэндровера". Если капот теплый,
значит, приехали недавно, а если холодный, как
труп, значит, всю ночь тусовались здесь.
- Кстати, мне пора уходить.
- Как это уходить? - услышав такое от Болотовой, забеспокоился Мещеряков,
хотя в душе желал, чтобы Наталья ушла. Но
потом, он понимал, Забродов съест его живьем за то, что испортил ему
времяпрепровождение.
- Значит, так, - сказал Забродов, - или все вместе перекочуем в другое
место, или все остаемся.
- Перейдем на нейтральную территорию, - предложил Лев Штурмин, понимая, что
это лучший выход.
- Что ж, пойдем, - согласился Забродов. - Ты как, Наталья?
- Я не против.
- Времени у тебя немного есть? - в голосе Забродова звучала просьба.
- Да, конечно, - кивнула Наталья.
- Тогда идем.
- А зачем я это тащил? - Мещеряков встряхнул пакет, в котором звякнули
бутылки.
Забродов принял пакет, вытащил одну бутылку, осмотрел, затем вторую.
- Хороший коньяк. Ты, Андрюша, уже и в спиртном начинаешь разбираться,
успехи делаешь. Кстати, ты не забыл, что
проспорил мне две бутылки хорошего спиртного. Я беру коньяком. Не таскать же их
с собой? Не будем же мы пить в ресторане
свой коньяк, разливая его по рюмкам под столом?
- Нет, не будем, - с досадой поморщился Мещеряков, - но учти, - тут же
нашелся он, - я к тебе приду в гости, и этот коньяк
мы выпьем вместе. И Лева придет. Придешь, Лева?
- Если Илларион позовет, то почему бы не прийти?
- По-моему, про меня забыли, - напомнила Наталья.
- Нет, что ты, что ты! Ты - само собой разумеющееся.
Илларион помог надеть Наталье пальто, причем обслужил ее так изящно и
быстро, что никто из мужчин даже не успел
прикоснуться к одежде.
- Профессионально, как швейцар, - улыбнулся Мещеряков. - Ты так, Штурмин,
не умеешь. Пока ты будешь думать,
женщина успеет сама одеться.
- Главное участвовать, - пошутила Наталья, - не в процессе одевания, а в
процессе раздевания, - произнеся это, она немного
покраснела, в конце концов, она не настолько хорошо была знакома с Мещеряковым и
Штурминым, чтобы отпускать такие
шутки, но присутствие Забродова всегда действовало на нее расслабляюще.
- Ну, что, господа, идем?
- Погоди, я же не посмотрел ремонт.
- Дальше нельзя, - расставил руки Забродов.
- Почему нельзя?
- Потому что нельзя.
Все четверо двинулись вниз. Уже на лестнице Илларион заметил, что Мещеряков
осматривает ступеньки.
- Что ищешь? Что потерял?
- Мне уже позвонили.
- Кто позвонил?
- Наши коллеги, так сказать, братья меньшие. Говорят, ты тут дел наворотил.
- Каких дел? - прикидываясь простаком, буркнул Забродов.
Ему не хотелось, чтобы Наталья слышала о его вчерашнем приключении и о
драке.
- И что они хотели?
- Уточняли, откуда ты такой шустрый взялся, четверых лбов заломал и у всех
увечья. Одному челюсть вывернул, другого
чуть без глаз не оставил, третьему горло повредил, а четвертому руку сломал.
- Ладно, Андрей, не шуми, не пугай женщину. Это у нас такие шутки.
- Так вот синяки откуда! - Наталья посмотрела на Забродова.
Наконец ей стало ясно происхождение ссадин и синяков на теле Иллариона.
Этим она себя и продала, Мещеряков догадался,
что Наталья ночевала у Забродова. Лицо-то Иллариона оставалось чистым.
- Так куда пойдем?
- Здесь недалеко, через полквартала, есть приличное кафе, там и посидим.
Мужчина в машине отложил газету и пригнулся к рулю, словно что-то искал в
ящике. Трое мужчин и женщина, весело
переговариваясь, двигались по улице. Когда они уже были метрах в сорока,
двигатель автомобиля заработал, и машина
двинулась вперед. Но ехала она медленно, словно бы в моторе были какие-то
неполадки. Проехала немного и стала.
- Ну, вот и наше кафе, - произнес Илларион, останавливаясь у стеклянной
двери. - Я здесь иногда обедаю, поэтому
отношение ко мне тут дружеское, - он пропустил вперед Наталью, затем вошел сам.
- Добрый день, Борис, - обратился он к
официанту.
- Добрый, добрый, - сказал тот и улыбнулся. - А вы сегодня не один.
- Да, не один.
- Тогда предлагаю вам самый лучший столик у окна, в углу. Там тепло и
уютно.
- Спасибо.
Илларион помог Наталье раздеться, опять же сделал это очень быстро и
элегантно, даже швейцар не успел помочь. Затем
они все четверо прошли в угол небольшого, но очень уютного зала. Столы устилали
льняные темно-синие скатерти, стояли
салфетки, продетые в блестящие колечки, на каждом столике - цветы. Когда все
уселись, появился все тот же официант и подал
меню - одно Иллариону, другое Наталье.
Илларион, даже не читая, передал меню Мещерякову.
- Что у них есть, завсегдатай злачных мест? - спросил полковник.
- У них есть почти все.
- А коньяк хороший?
- Коньяк у них не очень, - честно признался Илларион, - а вот вина хорошие.
И водка у них всегда хорошая.
- Что значит всегда хорошая? - улыбнулся Штурмин.
- Всегда хорошая.
- Понятно, - не стал уточнять майор Штурмин, не очень искушенный в сортах
спиртного. - Так, может, Илларион, ты сам
закажешь?
- Погоди, пусть Наталья выберет то, что ей по Душе.
Болотова посмотрела на мужчин:
- Знаете, я буду пить то, что и вы, если это вино.
Крепче двадцати градусов - не для меня.
- Кстати, у них очень хороший кофе, - сказал Илларион.
Такие тонкости для Штурмина были удивительны.
Для него водка всегда была водкой, кофе всегда кофе.
Он не привык к всевозможным изыскам, и уже в который раз удивился
Забродову. Когда надо, Забродов мог быть
неприхотливым, мог пить неразбавленный авиационный спирт, лакать воду из следа
конского копыта, мог утолить голод
змеями, ящерицами, жуками, жабами - в общем, Забродов был абсолютно не брезглив
и это качество прививал своим
воспитанникам. И в то же время он знал толк в винах, во всевозможных
экзотических блюдах, мог легко отличить одну
национальную кухню от другой, знал названия фруктов, овощей, сортов кофе, причем
настолько мудреные, что для Штурмина
они звучали, как термины из высшей математики или из искусствоведения. Слова
были звучные, красивые, но абсолютно
непонятные.
Мещеряков в этом отношении ушел недалеко от Штурмина, хотя ему довольно
часто приходилось бывать на всевозможных
светских мероприятиях и, в какой руке держать вилку, а в какой нож, он знал
четко.
Но в отличие от Забродова, щипцами для раздавливания панциря омара он не
умел пользоваться, они ему напоминали
стоматологический инструмент. Забродов же пользовался всеми этими штучками так
легко, словно бы ел омаров каждый день,
причем с раннего детства.
Иногда Забродов как бы между прочим объяснял Мещерякову, из какого фарфора
или стекла изготовлена та или иная
чашка, на каком заводе сделана тарелочка. И самое странное, когда Мещеряков
пытался уличить друга в ошибке и заглядывал
на донышко тарелки, то видел там клеймо фирмы, которую только что называл
Забродов. А о книгах Мещеряков с Забродовым
даже и говорить не решался. Здесь Илларион мог дать фору в сто очков любому из
полковников или генералов ГРУ.
Хоботов, поняв, что компания мужчин вместе с Болотовой, за которой он
следил со вчерашнего вечера, надолго устроилась в
маленьком кафе, объехал квартал и остановил машину на противоположной стороне
улицы - так, чтобы хорошо видеть дверь и
заметить, когда вся компания покинет ресторан. Он бы и сам толком не мог
объяснить, почему вчера отправился за ней следом,
прячась, скрываясь. Проследил ее до самого дома на Малой Грузинской и просидел
всю ночь в машине, дожидаясь ее
появления, тая в душе злость, словно Болотова была виновна в том, что работа не
клеится. Сейчас его больше всего злило то,
что Болотова соврала. Он-то услышал от нее, что Наталья всецело занята статьей
об его работе, спешит окончить ее, а сама,
оказывается, не за компьютером сидит, а развлекается с каким-то мужчиной, явно
не принадлежавшем к кругу людей
искусства.
Хоботов был человеком импульса. Занявшись чем-то, он уже не мог думать ни о
чем другом, это уже превращалось в
манию.
"Сволочь! Я бы уже мог работать, а она выбила меня из колеи. Сука
похотливая! Работать мне уже совсем не хочется, -
Хоботов посмотрел на свои руки, которые подрагивали. - Мне хочется кого-нибудь
убить.
И лучше всего его", - Хоботов посмотрел на силуэт Забродова, которого видел
сквозь полупрозрачную штору,
прикрывавшую кристально чистое окно.
Хоботов облизнулся. Взгляд его скользнул в сторону, он увидел широкие плечи
Штурмина, крепкий, коротко стриженый
затылок, прижатые к голове уши.
Наталья как раз подавала Штурмину меню. Тот был неповоротлив, протягивая
руку, задел вазу с цветами и если бы Забродов
не подхватил ее, вода разлилась бы по темно-синей скатерти. Хоботов наблюдал за
происходящим в кафе, словно бы смотрел
театр теней. Свет от настольной лампы отбрасывал причудливые тени на шторы,
Забродов и Штурмин казались огромными, а
вот Наталья - совсем маленькой, хрупкой, как девчонка-подросток.
Мужчины заказали себе водку, Наталье - легкое вино. Теперь Хоботов видел на
занавесках тени бутылки и графина, словно
бы рядом стояли две башни - одна тонкая, вытянутая, готическая, вторая же
похожая на русскую колокольню, увенчанную
пробкой-луковицей.
"Бутылка с вином похожа на одну из башен собора Гауди в Барселоне", -
подумал Хоботов и со сладострастием в очередной
раз перечитал заметку о маньяке в газете.
Эта заметка была не первой. Еще несколько газет лежали в ящичке под
приборной панелью. Хоботов с ними не расставался
и, приезжая в мастерскую, забирал из машины, клал на журнальный столик. Иногда
он даже прерывал работу, бросался к
газетам, вчитывался, черпал в этих заметках вдохновение и вновь бежал к станку,
его руки давили, давили глину, а она
вылезала, просачивалась между пальцами как живая плоть.
Сейчас же давить ему было нечего, и он изо всех сил вцепился в баранку. Ему
казалось, захоти сейчас, и согнет баранку,
превратит ее в эллипс, а если пожелает, вырвет с корнем и всю рулевую колонку.
Присутствие за столом женщины, причем умной, действовало на Мещерякова и
Штурмина как лед на больную голову:
вроде бы легче, но шею не повернешь.
Третья рюмка сделала свое дело. Глаза мужчин заблестели, посыпались
комплименты, разговор за столом оживился.
Штурмин уже и забыл, по какому поводу происходит встреча и почему он сейчас
сидит в ресторане, а не у себя дома на кухне с
любимой Варварой.
Когда же подали салат из жареного картофеля, он вспомнил о жене и, ковырнув
вилкой, сказал, обращаясь к Мещерякову:
- Вот ты, Андрей, надо мной подтруниваешь, что я, мол, жену во всем слушаю.
Но поверь, моя жена делает этот салат раз в
десять вкуснее, пальчики оближешь. Я один могу легко съесть большую тарелку.
- И ты хочешь сказать, что ради картофельного салата можно позволить жене
измываться над собой? - отпустил колкость
Мещеряков.
- Так она же не со зла, для пользы дела.
- Да-да, для пользы дела.
- Вечно мужчины, как выпьют, - вклинилась в разговор Болотова, - начинают
говорить о женщинах. И если бы еще о
посторонних, я бы стерпела, но когда за столом начинают оговаривать жен - это
невыносимо.
Мещеряков прикусил язык, а Илларион самодовольно улыбнулся. Ему
понравилось, как Болотова поставила на место
Мещерякова. Он и сам не любил разговоров о женах и детях. В общем-то, семейная
жизнь - дело интимное, и втягивать
посторонних или даже близких в нее - дело непозволительное. Он пожал руку
Болотовой, та в ответ улыбнулась, накалывая на
вилку кусочек помидора. Перед ней стоял бокал белого вина, из которого она
отпила всего глотка четыре, не больше. Когда
хорошо - тогда и спиртное не надо, - этого правила Болотова придерживалась
неукоснительно, как пономарь придерживается
церковного устава.
- И все же кафе - в любом случае гадость.
- Я понимаю, - заулыбался Илларион, - тебе, Лева, конечно же, больше
нравится сидеть возле костра, хлебать спирт из
фляги, а когда костер гаснет, лить спирт в огонь и жарить мясо на острие штыкножа.
- Да, это мне нравится, - признался Штурмин. - Еще люблю прикуривать от
уголька. Берешь его двумя пальцами, подуешь,
поднесешь к папиросе и слышишь запах огня.
- Как это двумя пальцами? - изумилась Болотова. - Вы что, как и Илларион,
можете черпать угли пригоршнями? Я думала,
он уникален.
- И я могу, - сказал Мещеряков.
Илларион покосился на друга и сказал:
- Покажи ладонь, - свои положил рядом.
И Штурмин тоже положил свои огромные ручищи на стол. Болотова поддалась
общему порыву и пристроила руки. Ее
ладони были бледно-розовые, а вот руки Забродова и Штурмина казались загорелыми
и с внутренней стороны. Руки
Мещерякова хоть и отличались от ладоней Натальи, но не намного. Она даже
позволила себе прикоснуться пальцем к ладони
Штурмина. Кожа была твердой, как ремень.
- Да, такими руками можно брать уголья. И не только уголья...
Штурмин стыдливо сжал пальцы, и на столе образовалось два огромных кулака,
как будто два осьминога, вытащенные из
воды, сжали щупальца.
Илларион постучал пальцами по скатерти, как пианист по клавишам, пробуя,
как звучит инструмент, а затем, щелкнув
зажигалкой, зажег сигарету.
- Андрюша, ты врешь, цену себе набиваешь. Можно я погашу о твою ладонь
окурок?
- Лучше о его, - кивнул Мещеряков на кулак Штурмина.
Тот разжал руку. Лев Штурмин делал это немного стыдливо, как ребенок,
постоянно отводя глаза в сторону.
- Не буду, не буду. Лева, знаю, что ты даже не скривишься. Тебе хоть
гвоздь-сотку в руку вгони, твое лицо останется
непроницаемым.
- Нет, гвоздь не хочу, это больно.
- Конечно, больно, - улыбнулся Илларион, ловко подхватывая узкую бутылку и
доливая в бокал Болотовой вина.
Одновременно левой рукой взял водку и разлил по рюмкам. Создавалось такое
впечатление, что руки действуют
самостоятельно, и пожелай Забродов, он сможет писать два разных текста правой и
левой рукой.
"Как рычаги у запрограммированного робота", - подумал Мещеряков.
Но Штурмин сказал:
- Илларион, не делай так. Ты же знаешь, водку левой рукой не наливают.
- А, да. Лева, извини. За что выпьем?
- За твою Наталью.
- Я не его, - сказала Болотова, загадочно улыбаясь, - я сама по себе.
- Все равно, за красивую женщину стоит выпить.
Мещеряков рюмкой чокнулся с бокалом Болотовой, который еще стоял на столе.
То же самое сделали Штурмин с
Забродовым.
- Как я понимаю, он согласен? - продолжил тему службы на полигоне Забродов,
глядя на Мещерякова.
- Потом, мы не одни, - сказал Штурмин.
- Не держите вы меня за полную дуру, - произнесла Наталья, - я же понимаю,
вы встретились не случайно, у вас какие-то
дела, серьезные разговоры. Я могу пойти. Кстати, я уже и так засиделась, у меня
работы полным-полно.
- Он согласен, - произнес Мещеряков.
- Я хочу это услышать от него. Лева, как ты?
- Илларион, они меня так приперли к стене, что ни вздохнуть, ни пальцем
пошевелить. Деваться некуда.
- Думаю, ты не пожалеешь, хотя хлеб нелегкий, вся работа на нервах.
- Знаю, не новичок.
- Если знаешь, - бросил Мещеряков, - тогда тебе и флаг в руки.
- Ты бы сам, Андрей, с этим флагом походил, узнал бы тогда почем фунт лиха.
А то, небось, и норматив скоро не сдашь,
толстый стал.
- Ничего не толстый, - обозлился Мещеряков, а Илларион громко засмеялся.
- Толстый, толстый. У тебя даже пальцы на руках от сидячей работы толстыми
стали, и задница плоская, как речной камень.
- Ты еще скажи, что у меня на лбу сало наросло.
- Нет, Андрей, на лбу у тебя пока только кость.
- Выпьем и не будем переходить на личности.
- Они всегда так, - сказал Андрей, обращаясь к Наталье, - чуть что, найдут
крайнего и, давай, измываться. Это они ради вас
стараются, умники этакие.
Понравиться хотят. - Больше не будем. Правда, не будем, Лева?
- Не будем, - согласился Штурмин.
Наконец решение было принято, оставалось лишь произнести короткое слово
"да". Но язык пока еще не поворачивался, и
Мещеряков, - а он был неплохим психологом, - почувствовав слабину Штурмина,
быстро налил ему рюмку водки:
- Выпьем за твое "да".
- Да, - сказал Штурмин.
- Что да?
- Выпьем.
- Ну и разговоры у вас - содержательные, - улыбнулась Болотова.
- Как она скажет, так тому и быть. Соглашаться мне, Наталья?
- Я же. Лев, не ваша жена и даже, честно признаться, не знаю, в чем дело.
Но насколько могу судить, они пытаются вас
подбить поменять призвание.
- Если быть откровенным, - признался Штурмин, - меня хотят поставить на
место Иллариона.
Болотова дважды моргнула, мысленно сравнивая Штурмина с Забродовым.
Конечно, плюсов было больше у Забродова, но
это лишь на ее взгляд.
- Я бы, наверное, согласилась.
- Почему? - спросил Мещеряков.
- Я думаю, что Илларион на плохом месте не работал бы.
- Вот, в точку! - даже хлопнул в ладоши Мещеряков. - Это самое умное, что я
услышал за сегодняшний день. Это самый
веский аргумент. Лева, чтобы ты сказал "да". Илларион не дурак, на дерьмовом
месте работать не станет.
- Перестань, Андрей, дерьма я за свою жизнь разгребал столько, что тебе и
не снилось. Ты-то видишь одну верхушку
айсберга, блестящую, в искорках снега и льда, а я знаю подводную часть -
грязную, липкую, изъеденную рытвинами. Это как
днище у корабля, там столько всего налипло, что даже счистить невозможно.
- Кстати, об айсбергах, господа. Вы знаете, где можно взять самую чистую
воду?
- В каком смысле, чистую? - Мещеряков посмотрел на бутылку минералки.
- Самую чистую воду на планете Земля.
Илларион, конечно же, ответ знал. Штурмин втянул голову в плечи, как
ученик, врасплох застигнутый учителем, причем
вопрос был из домашнего задания.
Илларион хмыкнул.
- Мещеряков, Наталья и подсказку дала.
- Наверное.., из айсберга.
- Да, из айсберга. До этого японцы додумались.
Они отлавливают айсберг и буксируют его к берегу. А затем распиливают и
растапливают на воду. Вода чистейшая.
- А вы пробовали?
- Да, меня один японский художник угощал. Она стоит дороже водки и дороже
вина.
- И как на вкус?
- Вода, - сказала Наталья, причем произнесла слово так, что все прямо-таки
почувствовали во рту вкус холодной ключевой
воды.
Официант подошел и спросил:
- Подавать горячее?
- Я как-то и забыл, - изумился Забродов, - что мы сидим в кафе, настолько
нам здесь хорошо.
- Спасибо, - ответил официант. - Так горячее все-таки подавать?
- Да, неси, Борис.
- Будет сделано.
Воцарилась пауза, какая всегда возникает при смене блюд, словно бы новое
блюдо послужит новой темой для разговора. Это
как в театре: при смене декораций меняется и смысл сцены.
И тут, в наступившей тишине запищал телефон в кармане пиджака Мещерякова.
Наталья от неожиданности вздрогнула.
- Ну вот, все как дома, даже телефон под рукой.
Извините, - Мещеряков поднялся и с трубкой отошел в угол зала - туда, где
никто не мог помешать ему разговаривать.
Наталья видела, как меняется лицо Андрея. До этого веселый, даже
бесшабашный, он вдруг стал сосредоточенным. Лицо
подобралось, напряглось, улыбка исчезла с губ, словно бы ее стерли салфеткой.
Болотова подумала:
"Интересно все-таки, сколько я ни наблюдаю за людьми, беседующими по
телефону, замечаю, что они не могут избавиться
от привычки жестикулировать, будто бы говорящий видит их, а вот Андрей лишь
говорит, даже мимика лица его не выдает. А
слышу только его короткие "да", "понял", "нет".
Наконец он захлопнул крышечку, зло опустил трубку в карман и, посмотрев на
часы, подошел к столу.
- Извините, я думаю, мне придется вас оставить.
- Что-то случилось? - спросила Наталья и тут же осеклась, поняв, что раз
Забродов и Штурмин ничего не спрашивают,
значит, и задавать вопросы бессмысленно.
- Пока толком не знаю, но ехать должен.
- Надолго? - спросил Забродов.
- Вернуться уже не успею. Так что догуливайте без меня, - и он сунул руку
во внутренний карман пиджака. - Может вам
нужны деньги?
- С какой стати?
- Ну, как же, я все-таки спровоцировал встречу, из-за меня вы сидите здесь.
- Успокойся, Андрей, в следующий раз заплатишь за всех, а мы постараемся
наесть и напить на максимально возможную
сумму.
- Договорились, - наконец-то улыбнулся Мещеряков.
И тут Наталья тоже глянула на часы. Ей-то думалось, что сидят они всего
лишь минут сорок, ну, от силы час, а как
оказалось, они сидели в кафе уже два с половиной часа, и поняла, что опаздывает.
Ей не хотелось никому портить настроение
своим уходом, но работа есть работа.
- Извините, и мне идти нужно, я совсем засиделась, о времени забыла.
- Вот те на! - Забродов откинулся на спинку мягкого дивана и с укором
посмотрел на друзей. - В кои веки выберешься из
дому, и тут же у всех появляются дела, проблемы.
- Стоянка такси недалеко? - Наталья забрасывала в сумочку сигареты,
зажигалку.
- Такси редко пользуюсь. Я провожу.
- А вам куда? - спросил Мещеряков.
- С тобой ей не по дороге, - сказал Илларион.
- Подожди, тебя не спрашивают. Вам куда?
Оказалось, что Мещеряков может подвезти Наталью, не изменив при этом
маршрута.
- Вот и женщину увели, - вздохнул Забродов, провожая взглядом Андрея и
Наталью, идущих к двери.
Хоботов, сидевший в машине на другой стороне улицы, тут же втянул голову в
плечи, когда увидел, что дверь в кафе
открылась. Он увидел Наталью и какого-то мужчину вместе с ней.
"Стерва, уже с другим!"
Но потом, бросив короткий взгляд на Болотову, понял, ее и спутника
связывает малое.
"Скорее всего, спешит куда-то по делам", - решил Хоботов.
Мужчина, вышедший из кафе с Болотовой, даже не поднял руку, даже не
посмотрел в сторону, но тут же к крыльцу
подкатила черная "Волга", сверкающая лаком, с тонированными стеклами и с двумя
антеннами спецсвязи на крыше.
"Начальство какое-то..." - Хоботов проследил взглядом за Мещеряковым,
который открыл заднюю дверь, помогая даме
сесть, а затем обошел машину и сам сел на переднее сиденье.
"Точно, они не вместе. Если бы было по-другому, сидели бы рядом на заднем
сиденье", - решил Хоботов.
Черная "Волга" сорвалась с места и исчезла за поворотом.
Леонид Хоботов подавил в себе желание поехать следом. Он ощутил, что
несколько охладел к Болотовой.
Теперь его куда больше привлекали те двое, которые остались за столиком у
самого окна.
"Она сама ко мне придет. Она же на мне и славу, и деньги зарабатывает, без
меня она никто".
К столику почти беззвучно подъехала двухэтажная каталка, на которой стояли
горячие блюда.
- Борис, ты извини, конечно, у нас все расстроилось. Наш друг и дама
покинули компанию, остались мы вдвоем. Нам только
две порции.
- Ничего страшного, не волнуйтесь, вот за тем столиком только что заказали
такое же блюдо, как и вы. Думаю, они будут
только рады, что заказ исполнен так быстро.
- Что ж, хоть кому-то этим расставанием мы доставили радость, - грустно
усмехнулся Забродов, наливая в рюмки водку.
Пить вместе уже не хотелось ни ему, ни Штурмину.
Лев Штурмин хоть и уважал Забродова, но всегда чувствовал его
превосходство, а потому становился молчалив. Вот если бы
рядом сидел кто-то еще, тогда другое дело, а Забродов, сам не желая этого,
подавлял его.
- Ты, Лев, правильно сделал, что согласился. В командировки тебе все равно
придется ездить, от этого никуда не убежишь,
но реже. Жена довольна будет.
- Если бы не жена, то честно тебе скажу, на твое место не пошел бы.
- Зря. Когда пробудешь на полигоне с месяц, войдешь во вкус, почувствуешь -
это твое. Тебе понравится.
- Если бы, - Штурмин, не отрываясь, смотрел на полную рюмку водки и вращал
ее в пальцах, - Мужик ты опытный, именно
это и нужно.
- Не умею я жить, как ты, Илларион. Хотел бы, да не получается. Вот если бы
после какой-нибудь бездари пошел
инструктором, то - с легкой душой. А тебя все вспоминать станут, со мной
сравнивать, а я до тебя не дотягиваю.
- Прибедняешься, Лев. Меня же все чудаком считают.
- Нет, что ты, Илларион!
- Я же знаю, за моей спиной иногда пальцем у виска покрутят, забывают, что
у каждого своя жизнь, свои методы. Ты,
небось, тоже недоумеваешь, мол, зачем мне книжки, которые дома уже ставить
некуда, зачем мне знакомства с антикварами?
- Честно сказать, всегда этому удивлялся.
- Ну, так вот. Лев, придешь на мое место, и станут тебя со мной сравнивать.
У тебя-то никаких порочащих увлечений нет, за
твоей спиной никто пальцем у виска крутить не станет.
- В нашей конторе порочащих увлечений ни у кого нет, на службу бы не брали.
- Это точно.
- Я же вижу, Илларион, не хочется тебе сейчас со мной сидеть, вид у тебя,
словно на поминках.
- Брось, Лев, - не очень-то убежденно произнес Забродов и постарался
улыбнуться.
Но Штурмин сам, будучи правдивым, чувствовал фальшь и у других.
- Тебе одному побыть хочется, так ведь?
- Да, - согласился Забродов.
- И мне хочется. Зачем друг друга мучить? Выпьем по рюмке, доедим и
двинемся отсюда, каждый в свою сторону.
- Наверное, ты прав, - согласился Забродов.
Они чокнулись, но выпили не до дна, лишь по маленькому глотку.
Забродов сидел и думал:
"В самом деле, Штурмину стоит побыть одному.
Принял он решение, можно сказать, сгоряча, под давлением. Теперь должен
свыкнуться с ним, взвесить все "за" и "против",
понять, что его жизнь меняется к лучшему. И мешать ему в этом не стоит".
Затем он исподтишка глянул на Штурмина и приметил, тот не спешит есть.
"Ага, скорее всего, жена отпустила его до самого позднего вечера, и теперь
ему не хочется, как дураку, прийти засветло. А
куда он пойдет? Пригласить к себе?
Так это вновь сидеть и молчать, смотреть друг на друга. Он может и здесь
посидеть. Выпивка есть, закуски тоже хватает".
- Знаешь, Лева, если появятся какие-нибудь вопросы, приходи, расскажу,
помогу. Если надо, приеду сам, проконсультирую.
А теперь.., приятного тебе аппетита, - он хлопнул по плечу Штурмина.
- Спасибо, Илларион.
В отличие от Мещерякова, у Штурмина не было комплексов. Он не полез за
деньгами, когда Забродов рассчитывался с
официантом, знал, что у Иллариона семьи нет, в быту он аскетичен, деньгами не
дорожит.
А вставь слово, мол, заплачу, обидится.
- Счастливо, - Забродов, уже подходя к двери, взбросил руку, сжав ее в
кулак.
Такой же жест сделал и Штурмин, причем быстро, механически. Это была не
рисовка на публику. И Забродов, и Штурмин
могли бы общаться жестами, находясь в километре друг от друга, рассматривая
собеседника в бинокль. Они бы могли долго
беседовать одними жестами, мимикой, как глухонемые. Иногда Штурмин удивлялся
этому. Такому общению никто не учил,
оно приходило с опытом само, и почти все, прошедшие спецназ ГРУ, участвовавшие в
боевых операциях, владели этим
искусством.
Пройдя мимо окна, Забродов еще раз напомнил о себе, стукнув в толстое
витринное стекло костяшками пальцев и широко
улыбнувшись Штурмину. Тот поднял рюмку и подмигнул Иллариону, мол, за твое
здоровье.
На том и расстались.
" Забродов не стал заходить домой, ему захотелось пройтись, прогуляться по
улицам, дать хоть какую-то нагрузку ногам,
потому как сегодня зарядки его лишила Болотова. А секс, хоть и отнимает много
энергии, но он не зарядка, не работа, а
удовольствие, как считал Забродов. И он пружинистой походкой двинулся по улице,
минуя один квартал за другим.
Штурмин, отхлебнув маленький глоток водки, вновь поставил рюмку на стол.
Пить одному не хотелось.
"Не алкоголик же я какой-нибудь! Хотя Варвара и уверена, что я пьяница. Но
говорит она так потому, что никогда
настоящих пьяниц не видела. Ей со мной повезло, всегда домой сам приходил,
никогда ей меня в постель укладывать не
приходилось. Сам раздевался, сам умывался. И утром никогда на головную боль не
жаловался. Единственная слабость, так это
после пьянки с утра на минералку тянет, целый литр выпить надо, чтобы в норму
придти. А интересно, вода из айсберга лучше
помогает, чем минералка?"
Лев Штурмин посмотрел на пустые места возле себя, где совсем недавно сидели
его друзья. О Забродове и Мещерякове он
вспомнил с теплотой, а вот Наталью, хоть она ему и понравилась, сразу после ее
ухода невзлюбил.
"Забродову везет. Красивых баб с собой водит, и до сих пор не женился. Мало
того, что красивые, так еще и умные. Про
чистую воду, про айсберги знают... А вот толку с такой бабы, кроме разговоров,
наверное, никакого. Она точно, ни черта
готовить не умеет, в отличие от моей Варвары, разве что яичницу. А моя Варвара
из ничего ужин приготовить может. Бывало,
придешь, друзей с собой приведешь, кажется, дома ни черта нет, а она через
пятнадцать минут, глядь, полный стол накрыла! И
откуда что берется, из дому же не выходила!
Она у меня волшебница, добрая волшебница. Интересно получается... -
рассуждал Штурмин, сидя за столом, - когда жены
нет, думаю о ней с теплотой, слова хорошие придумываю, а приду домой - язык
словно к небу прилип, или того хуже, не
удержусь, какую-нибудь гадость да скажу".
Официант убрал пустую посуду, но на столе еще оставалось много закуски. Да
и водки в графине было почти до половины.
Штурмин, поняв, что теперь рисоваться ему не перед кем, расстегнул верхнюю
пуговицу и поудобнее устроился на мягком
диване.
"Музыку включили бы, что ли, - подумал он, но не стал напрягать официанта.
- Все, делать больше нечего. Согласие я дал,
не станешь же слово назад забирать.
Побуду Забродовым. Правда, из меня такого инструктора, как он, не
получится. Он - ас, а я кто? Начнут сравнивать - и не в
мою пользу. - И тут же он нашел положительное в таком раскладе. - Значит,
появится стимул к росту".
И он уже увидел себя в мыслях на полигоне ГРУ перед строем новичков,
которых предстоит научить уму-разуму, сделать из
них настоящих бойцов, вложить в них все то, что известно ему самому.
Штурмин сидел с рюмкой водки в руке, от которой отпил глоток, его мысли
были далеко. Они то кружились вокруг
полигона, то вдруг оказывались в Таджикистане или в Югославии, в общем, там, где
он побывал в последние год или два.
Единственное, что его радовало, - он до сих пор жив, его не зарезали и не убили,
не сбросили в пропасть, а бог дал ему
возможность вернуться в Москву. Он сидел и улыбался.
- Извини, браток, можно присесть? А то за другими столиками компании..,
несимпатичные.
Штурмин вернулся на землю и огляделся. И в самом деле, кафе уже заполнили
люди и только его стол, рассчитанный на
шесть персон, был занят с одного утла. Перед ним стоял широкоплечий бородатый
мужчина в твидовом пиджаке поверх
свитера. Длинные волосы, борода, огромные руки лежали на синей льняной скатерти.
Мужчина опирался о край стола.
- Я ненадолго. Кофе выпить, съесть чего-нибудь...
- Кому ты помешаешь? Садись, - легко Штурмин назвал незнакомца на "ты".
По комплекции они были схожи, по годам ровесники, но короткая стрижка и
длинные седоватые волосы кардинально
меняли первое впечатление от них. А в остальном сходство было разительное. Если
бы Лев Штурмин отпустил длинную
шевелюру и недели две не брился, он бы наверняка был похож на Хоботова как
родной брат.
Подошел Борис и хотел возмутиться, предложить новому посетителю устроиться
где-нибудь в другом месте, ведь какникак,
Штурмин был знакомым Забродова, и именно Илларион оставил его здесь, за
своим столом.
- Я не против приютить его здесь, - спокойно сказал Лев.
Официант пожал плечами:
- Что желаете?
Заказав кофе и салат. Хоботов посмотрел на Штурмина. Тот поглядывал на
рюмку с водкой.
- Я бы тоже с удовольствием выпил.
- Так в чем проблема? Выпей, - сказал Штурмин и, взяв чистую рюмку, двинул
ее к собеседнику.
- Нет-нет, я за рулем.
- А жаль, - сказал Штурмин, - сидел с друзьями, а они вдруг разбежались.
Случается и так... Словно ветер налетел,
подхватил их, а я остался один. Сижу, как дурак, в кафе, а в графине еще...
- Вижу, вижу, понимаю, - Хоботов крякнул.
Тут же взял сигарету и закурил. Закурил и Штурмин, вернее, он раздавил в
хрустальной пепельнице предыдущий окурок,
еще тлевший, прикурил новый.
- Отмечали?
- Давно не виделись.
- Понятно. А у меня.., вот.., неприятности, - сказал Хоботов, - работа
застопорилась, и ни туда, ни сюда. Бьюсь над ней как
рыба об лед, и ничего не выходит.
- Что за работа? - безо всякого интереса осведомился Штурмин.
- Скульптор я.
- Скульптор? - удивился Лев.
Такие профессии, как художник, скульптор, музыкант раньше существовали за
кругом интересов Штурмина. А тут такой
день случился, сперва искусствовед Болотова умные вещи говорила, затем
скульптора занесло и, судя по всему, мужик он
толковый, сильный.
А силу в мужчинах Штурмин уважал, наверное, больше, чем какие-либо другие
качества. Это и расположило его к
Хоботову.
- А что ты такое делаешь? Памятник, что ли, на могилу?
Хоботов сидел, и его пальцы, словно кусок пластилина, сминали и разминали
толстую жестяную пробку от напитка.
- Одну работу пообещал. А надгробия я не делаю, это то же самое, что
музыканту на похоронах играть. Лабух какой-нибудь
согласится, а настоящий мастер - нет.
- Почему?
- Так заведено. Вообще-то, ты" наверное, спортсмен? Тренер, да?
- В общем-то, да, - признался Штурмин, хотя сказал это довольно уклончиво,
могло быть и так, и эдак.
- Смотрю, мужик ты сильный.
- Чем-чем, а силой, бог не обидел.
Официант принес кофе и салат. Хоботов ел с аппетитом, а Штурмин выпил рюмку
водки. Теперь она пошла легко, ведь какникак,
появилась компания.
Говорить можно было вполне откровенно о делах житейских, настолько
откровенно, как говорят попутчики в поезде,
которые понимают, что эта встреча единственная и больше никогда не повторится,
что жизненная дорога их свела. Волей
случая они оказались в одном вагоне, в одном купе, а дорога их разведет. Они
сойдут на разных станциях и уже никогда в
жизни не встретятся и вскоре о встрече забудут. А вот душу в разговоре облегчат.
Только постороннему человеку можно легко
раскрыться и выплеснуть все то, о чем ни друзьям, ни близким не расскажешь.
И Штурмин как-то сам того не примечая, может, согретый алкоголем, а может,
сильно перенервничал, не успел как следует
выговориться с друзьями, рассказал Хоботову о многом. Естественно, он умолчал о
том, кто он, где работает, в каком звании
служат, и кто те, с кем он сидел за одним столом. С другой стороны, он вполне
мог говорить и о них, потому как скульптор со
звучным именем Леонид их не видел и, скорее всего, больше никогда не увидит.
- Так вот, все хотят, чтобы я занял должность и взялся учить молодых. А я,
честно говоря, боюсь. Ответственность просто
зверская, вдруг, что не так, кто будет отвечать? И не перед начальством, не
подумай, не перед ним. Я начальства никогда не
боялся и не. боюсь, тяжелее - перед собой.
Хоботов участливо кивал, а его руки с сильными толстыми пальцами и
короткими ногтями уже разорвали пробку на четыре
части, и теперь он шуршал острыми железками, перекатывая их в ладони, как
ребенок перекатывает гладкие морские камешки,
отполированные прибоем.
- Наверное, правильно. У меня тоже самое, хотя и с другой стороны.., но все
проблемы в жизни схожи.
Если работать холодными руками, без охоты, без переживаний, без сердца, а
одним умом, то ни хрена не получается. Глина
холодная, мрамор мертвый. Ты вот правильно говоришь, настолько мертвый, что
надгробие напоминает. А если с душой, с
нервами, тогда все живое. Сейчас я одну штуку делаю, никому еще не показывал,
вещь тяжелая... Бьюсь, бьюсь... И вот, уже
кажется, вот, он, вот он, конец уже вижу, а на утро гляну - все не то. И опять
ломаю.
- А что ты хоть делаешь?
- Это словами не расскажешь. Это надо видеть.
Если бы скульптуру или картину можно было рассказать словами, то на хрен
они кому были нужны! В музее одни таблички
болтались бы: "Самсон, разрывающий пасть писающему мальчику" или "Геракл",
"Давид" - такие таблички и висели бы. А
люди деньги платят за то, чтобы скульптуры смотреть, не таблички читать.
- Справедливо говоришь, хоть и путано.
- Вот я, - заговорил Хоботов, положив кулаки на стол и подавшись вперед, -
я сразу вижу - где с душой сделано, с нервами, а
где - халтура, за голые деньги. Ненавижу все эти памятники вождям, колхозницам,
крестьянкам, пролетариям, царям - это
такая дребедень, такая вонь, что я даже на улицу выхожу, голову не поднимаю. Как
увижу такой памятник, так мне кувалду
хочется взять и голову ему отбить.
- У меня тоже иногда такое желание возникает.
Когда вижу, кто-то что-то плохо делает.., тоже, знаешь ли, не за деньги
работаю...
- Но платят-то тебе хоть хорошо? - спросил Хоботов.
- Какое там хорошо! Но на жизнь хватает, не жалуюсь. А жене все мало. Ну,
да это ее дело, бабское, а у меня работа
мужская, как и у тебя. Люблю мастеров, кто душу в свою работу вкладывает.
- Слушай, поехали ко мне, я тут совсем недалеко живу. Поговорим с тобой, ты
мне душу разбередил.., и так выпить
захотелось.
- Пей.
- Я же на машине, - напомнил скульптор, - здесь не бросишь, стоянки нет.
- Недалеко живешь?
- Двадцать минут на тачке, там у меня мастерская.
Кстати, ты был когда-нибудь в мастерской у скульптора?
- Никогда не был, - признался Штурмин. - Был только в мастерских, где
надгробия делают, своим родителям заказывал и
друзьям.
- Тогда поехали. За тебя рассчитаться?
- Брось, Леонид, за все, как говорится, уплачено.
- Уплачено, заплачено, - скаламбурил Хоботов, - если что, деньги есть. И
выпивки у меня в мастерской хватает. Поехали.
Штурмин, ничуть не стесняясь, хотел собрать отбивные в салфетку, но Хоботов
его остановил:
- Погоди, - и подозвал официанта. - Послушай, любезный, нам с собой закуски
какой-нибудь сделай.
Запакуй и это, пожалуйста.
- Нет вопросов, - сказал официант.
Как ему показалось, и бородатый вполне может оказаться знакомым Забродова,
а обижать постоянного клиента ему не
хотелось.
- Пару минут подождите. Спиртное нужно?
- Этого у нас хватает, - широким жестом предупредил желание официанта
скульптор.
Через пять минут с большим бумажным пакетом, теплым на ощупь. Хоботов и
Штурмин садились в машину. Та даже
качнулась, когда два силача заняли переднее сиденье. Ехали, как обещал Хоботов,
недолго.
Вскоре машина свернула во двор мастерской.
Когда Лев Штурмин переступил порог, то его поразил сам объем здания. Он
никак не мог поверить, что огромное
помещение, по величине сопоставимое с небольшим спортзалом, занимает только один
человек.
И это даже не его квартира, а лишь мастерская, куда он приходит работать,
под настроение.
- Красиво у тебя, - с искренним восхищением, когда зажегся свет,
пробормотал Штурмин. - А потолок действительно
стеклянный? - майор ГРУ стоял посреди мастерской, запрокинув голову и глядя на
угасающее небо.
- Да, стеклянный.
- А дверь у тебя большая, машина въехать может?
- На то и рассчитано, чтобы скульптуру вывезти"
Не станешь же ее по частям распиливать?
Штурмин осторожно присел на кожаный диван. Он-то ожидал приехать в какойнибудь
грязный подвал, где мебелью
служат старые стулья да лавки, он ожидал увидеть стол, сколоченный из грубых
досок, а здесь все дышало изяществом и, в то
же время, мощью. Полки стеллажей настланы из дубового бруса, стойки покрашены в
черный цвет, пол - из широких сосновых
досок, покрыт лаком и подметен до зеркального блеска. В середине мастерской
стоял станок, на котором высилась скульптура,
накрытая уже подсохшей мешковиной.
Прежде чем доставать спиртное, Леонид Хоботов взял пульверизатор и сбрызнул
мешковину.
- Чего ты? - спросил Штурмин.
- Нельзя, чтобы глина высыхала, а то скульптура растрескается.
Штурмину хоть и не терпелось посмотреть на скульптуру, но он не торопил
Хоботова. Нужно будет, сам покажет.
- Ну, что, сперва посмотришь, над чем мучусь, а потом выпьем - или
наоборот?
- Покажи сначала, - Штурмин поднялся и шагнул к станку.
- Стой здесь, ближе не подходя. Скульптуру сперва издали смотреть надо,
потом подойдешь, когда первое впечатление
получишь, - и Хоботов одним рывком ловко сдернул мокрую мешковину, она, как
приспущенное знамя, тяжело легла на пол.
Штурмин ожидал увидеть что-нибудь привычное - обнаженную женщину, которую в
мыслях уже называл "голой бабой",
русалку, дельфина, ну, в конце концов, лошадь. Но то, что предстало перед его
взором, было неожиданным и в то же время
немного знакомым. Он никак не мог припомнить, где видел подобное, не совсем
такое, но все же близкое - трое сильных
мужчин и гигантская змея.
- Ну, что скажешь? - Хоботов присел, откинув край пальто, на валик дивана.
Штурмин не спешил говорить. Прищурившись, обошел скульптуру со всех сторон.
- Где-то я видел похожую, только где, черт его знает!
- Когда? - тут же спросил скульптор.
- Наверное, в школе, а может, в музее, когда на экскурсию водили, а может,
когда учился в...
- Это "Лаокоон", - веско сказал Хоботов.
Слово тоже сидело где-то в подсознании, вбитое туда навечно.
- Ла-о-коон? - по слогам проговаривая лишенное смысла слово, произнес
Штурмин. - Пусть себе и Лаокоон. Но ты же сам
говорил, что табличка - дело десятое? Все-таки здорово, есть жизнь.
- Что, поражает?
- Поражает. У меня аж под ложечкой засосало.
Знаешь, я смерть не раз видел - есть она в твоей скульптуре! Это вот.., как
связанный, рвешься, рвешься, а вырваться не
можешь. И понимаешь, что вырваться не удастся, а рвешься. Потому как человек
хитро устроен, он, и умирая, стремится быть
свободным, стремится выжить.
- И выпить стремится, - внезапно весело сказал Хоботов. - Твое мнение для
меня дороже всех статей. Ты не специалист.
Если тебя проняло, то и других достанет.
- Такое достанет, это уж точно. Не ожидал.
- А что ты ждал увидеть?
- А... - махнул рукой и усмехнулся Штурмин, - думал баба голая будет или
конь.
- С яйцами блестящими, что ли?
- Пусть себе и с яйцами. А тут ты, конечно... Уважаю, - произнес Штурмин
настолько искренне и обезоруживающе, что
Хоботов не смог скрыть улыбку.
Такая реакция ему и была нужна. Но как всякий мастер, он понимал, работа
еще не окончена, и слишком много
разговаривать о ней нельзя, вредно, как и смотреть на нее.
- Я ее еще не закончил.
- А что здесь заканчивать?
- Много, много работы. Начать всегда проще, чем завершить. Это тяжело, -
размахивал руками Хоботов, - очень тяжело,
поверь мне. Помоги накрыть.
Они вдвоем подняли тяжелую мешковину, и под руководством Хоботова
аккуратно, чтобы не повредить скульптуру,
спрятали ее под влажной тканью.
- Помоем руки и за стол. Выпьем. Хороший у меня сегодня вечер.
- У меня тоже вроде бы ничего, - признался Штурмин, - как-никак, решение
принято.
- И правильно сделал, - поддержал его Хоботов, - хотя и не понял толком, на
что ты там согласился. Детей тренировать, что
ли?
Они вдвоем, стоя плечом к плечу, помыли руки.
Если бы кто-то смотрел на них со спины, то наверняка бы заметил, что
Штурмин на полголовы выше Хоботова, а вот в
плечах они примерно одинаковы.
Помыв руки, Штурмин вышел в мастерскую, сел на валик дивана и увидел у ног
кусок скрученной арматуры - той, которую
завязал Хоботов. Вышел и Хоботов, с подвохом посмотрел на Штурмина, который
вертел в руках, разглядывая с разных сторон
рифленый прут толщиной в палец.
- Это что такое? Головоломка?
- Как-то со злости скрутил его в бараний рог. Бывает иногда такое...
- Можно? - спросил Штурмин.
- Что можно?
- Развязать.
- Если сможешь, то попробуй.
У Льва Штурмина даже жилы вздулись на короткой шее, когда он разгибал прут.
Наконец он выдохнул:
- Вот, вроде ровный.
- Ты смотри, разогнул! Из моих знакомых этого бы никто не сделал. Слабые.
- А ты сам откуда, кстати? - спросил Штурмин.
- Родом? Так я с Волги, так сказать, потомок бурлаков.
- С Волги? Так и я же с Волги. Вот откуда у нас сила, земляк. Ну, давай
пить будем.
Выбор был в баре богатый. Но Штурмин всем напиткам предпочитал водку. Водка
была в литровой граненой бутылке. Они
распаковали то, что завернул им заботливый официант, разложили на журнальном
столике, поставили два простых стакана. И
Штурмин, сам не зная, почему, скорее всего, поддавшись азарту соревнования с
Хоботовым, выпил сразу целый стакан, причем
сразу, на одном дыхании. Хоботов тут же налил еще. Уступать Штурмину не
хотелось, особенно после того, как он сумел
развязать железный узел, завязанный скульптором.
Закусили, закурили. Посмотрели друг на друга.
- А ты силен. Ты на самом деле тренер? И чему ты учишь?
- Всему, - сказал Штурмин. - Учу людей выживать.
- В смысле?
- Не деньги зарабатывать учу, а выживать в экстремальных условиях. И
убивать учу.
- Чтобы учить, надо самому уметь. Я правильно кумекаю?
- Правильно, - кивнул Штурмин, ему все больше и больше нравился этот
здоровенный бородач, говоривший без экивоков,
напрямую, причем все, что приходило в голову.
- А тебе-то самому убивать приходилось?
- Хороший вопрос, - сказал Штурмин. - А ты как думаешь?
- Если учишь, то, наверное, и сам умеешь?
- Вот ты и ответил за меня.
- Многих убил?
- Лучше не спрашивай, все равно не отвечу, потому, как не считал.
-А я знаю, скольких убил.
-Ты? - и Штурмин улыбнулся. - Что, тоже повоевать пришлось, в Афгане,
небось?
- Не совсем там. Лучше не спрашивай, - почти повторив фразу Штурмина не
ответил на вопрос Хоботов.
Мужчины с еще большим уважением посмотрели друг на друга.
- Выпьем, чтобы не убивать?
- Давай, - сказал Хоботов немного ледяным с металлическими нотками голосом
и налил по полному стакану.
- Леонид, не гони коней. Я-то выпить много могу, но зачем?
- И я могу выпить много, - сказал Хоботов, - меня никто пьяным никогда не
видел, под заборами не валяюсь.
- И меня тоже.
Мужчины незаметно для себя перешли ту черту, за которой начинается
пропасть, и стаканы идут мелкими пташечками, не
застревая в горле и не раздражая слизистую. Жидкость просто вливается, а как
глотается, не замечаешь.
- Ты не будешь против, - сказал Штурмин, - если еще бутылку из твоих
запасов возьмем?
- Бери хоть все. Для того и стоят, чтобы с хорошим человеком выпить.
- Один, случается, пьешь? - спросил Штурмин.
- Случается и пью. Иногда так заработаюсь, что потом не уснуть, и самое
лучшее снотворное - стакан водки или виски.
- Виски?
- Виски я люблю, - мечтательно проговорил Хоботов" - и ты мне этот напиток
не порочь.
- Самогонка самая настоящая, я пробовал.
- Ты его плохо распробовал, - сказал скульптор и полез в бар, загремев
бутылками.
Искал рьяно, но оказалось, что есть водка, есть коньяк, есть вино, а виски
нет - только пустые бутылки.
Штурмин рассмеялся:
- Ищешь как алкоголик заначку с утра - рьяно.
- Нет, гостя хочу угостить. У меня целый ящик стоит, я оптом закупаю.
Сейчас, - и он отправился в комнатку, служившую
кабинетом.
Из-за письменного стола он вытащил запечатанный картонный ящик и тут же
разорвал его, именно разорвал, а не
распаковал. Взял две бутылки, как бы взвешивая их в руках и прикидывая, сможет
ли уговорить полтора литра. Решил, что
вдвоем - смогут.
Когда Хоботов вышел к Штурмину, то увидел того сидящим с газетой в руках.
Газеты лежали на нижней полке
журнального столика. Скульптор тут же остановился, с его лица смело улыбку.
Штурмин читал отчерченную маркером заметку
из раздела криминальной хроники, в которой говорилось о маньяке, душившем
сильных мужчин. Было там сказано о слесаре и
о таксисте.
- Вот оно, виски - благородный напиток. Шотландский, отличный, сейчас
попробуешь, - Хоботов выдернул газету из рук
Штурмина и бросил ее на диван. А затем, высоко держа бутылку, стал наливать в
стаканы.
Маша Хоботова добралась до мастерской отца на автобусе. Те деньги, которые
он дал ей в прошлый раз, девушка истратила
очень быстро. Она купила себе ботинки, а матери перчатки. Остальные ушли
неизвестно куда - испарились: на кофе, на вино,
на сигареты.
И теперь она нуждалась в улучшении финансового положения, то есть в
подпитке. А так как деньги ей взять было негде,
кроме как у отца, то она и приехала к его мастерской. Уже издали Маша увидела
свет в окнах и даже обрадовалась.
"Работает папашка, денежки зарабатывает. А когда папашка работает, он не
пристает с расспросами, сунет денежку и
вытолкнет в дверь".
Особо любезничать с отцом ей не хотелось, все-таки разные они были люди, и
если говорили больше десяти минут, то
обязательно ссорились. Уже приготовив радостную улыбку для встречи с отцом, она
подошла к двери. Но затем любопытство
взяло верх, и Маша заглянула в окно, уцепившись пальцами за край жестяного
карниза.
- Вот же, черт! - сказала Маша. - А отец-то не один, и не с женщиной.
"Если бы с женщиной, дело решилось бы просто: вошла, получила деньги и тут
же, чтобы не мешать, удалилась".
А отец мало того, что был не один, так еще пил свой любимый напиток -
виски. Маша знала, в такой момент лучше ему под
руки не соваться, денег не получишь, а нагоняй устроит по полной программе,
припомнит все. А этого девчонка не любила.
- Вроде, много уже выпили, - глядя на стол, пробормотала она и посмотрела
на циферблат огромных наручных часов, где не
было ни одной цифры, а только стрелки.
"Денег на пару чашек кофе у меня хватит. Пойду, потусуюсь в какой-нибудь
кафешке или барчике, а потом вернусь".
И она, развернувшись, перепрыгивая через лужи, через грязные шумящие ручьи
выбралась из двора.
"Будь ты неладен, папашка, только ботинки из-за тебя перепачкала! А шузы
классные, сто пятьдесят баксов отдала. Таких ни
у кого нет в классе, только у меня, да еще у Катьки похожие. Правда, ее - сотку
стоят, а Катька врет, что двести. Я то цену ее
шузам знаю, а она - моим".
Маша добралась до первого попавшегося барчика, но что-то он ей не
понравился. Слишком уж много было там народа,
слишком много небритых здоровенных парней в турецких куртках, от которых, как
знала Маша, пахнет сырой или даже мокрой
кожей. Она нашла другой барчик, метрах в ста пятидесяти от первого, там народу
было поменьше. Она вошла, осмотрелась.
Затем, улучив момент, когда мужчина слез с высокого табурета и направился в
туалет, забралась на его место и постучала по
барной стойке.
Подошел бармен:
- Вам чего?
- Добрый вечер, - буркнула Маша. - Мне спички.
- И все?
- Еще кофе, - буркнула девушка и, вытащив из кармана пачку сигарет, быстро
прикурила.
Когда мужчина в сером плаще вернулся с мокрыми руками из туалета, его место
оказалось занято. На табурете сидела
худощавая девчонка.
- Это... - начал мужчина.
- Что это? - буркнула Маша. - Чего пристаешь?
Я не съемная.
- Место мое.
- Твое место? Где табличка, папаша, что место это твое?
- Какая табличка?
- А, да ты колхозник, не знаешь, что табличку надо ставить, мол, пошел в
туалет пописать, место не занимать.
Мужик смутился. Такого он от девчонки-переростка не ожидал услышать. К тому
же посетители уже обращали на них
внимание.
А Маша, чувствуя себя в центре внимания, раздухарилась еще больше.
- Ходят такие... Маньяк ты, наверное, сексуальный!
Девочку увидел, и с мокрыми руками к ней лезет. Руки бы вытер! Или тебе
носовой платок дать? Своего, небось, нет.
Мужик зло заворчал и сунул руки в карманы. Еще пару секунд, пару резких
фраз, и он как цепной пес бросился бы на эту
девчонку. Но вокруг захохотали.
Поведение девчонки посетителям бара понравилось.
- Платок покажи, батя, - послышался голос из угла. - Покажи!
- Пошли вы все! Вот молодежь!
Мужчина взял портфель, стоявший у высокого табурета, сунул его под мышку и
быстро ретировался.
- Где мой кофе? - громко, голосом победителя крикнула Маша.
- Несу, несу, не кричи, не на вокзале! Это там можно шуметь и
выпендриваться, а здесь веди себя прилично.
- Так я же ничего, просто дед ко мне клеиться начал, а лысые пескоструйщики
не в моем вкусе.
- Какие в твоем вкусе? - бармен подвинул чашку с дымящимся кофе.
- Да вот такие, как ты, мне нравятся, в белых рубашках и с бабочками.
- Ну, спасибо, - бармен подобрел, ив не ожидал услышать комплимент. -
Может, тебе сахару бросить?
- С сахаром я не пью, - щелкнув языком, сказала Маша, - сахар - белая
смерть.
- Колеса, извини, не подаю.
- А мне колеса и не нужны, я не наркотка.
- Но кофе - это наркотик, - напомнил бармен, - легкий, но наркотик.
- А мне легкий и нужен, надо немного возбудиться. У меня сейчас разговор
готовится с моим папашкой, ой, какой не
простой.
- Успеха тебе. Он сюда придет, что ли?
- Еще не хватало! Если б он сюда пришел, он бы здесь все разворотил как
бульдозер, мол, почему ребенку курить
разрешаешь и коньяк в кофе льешь.
- Я тебе коньяк не лил.
- Это мне понятно, что ты не лил. А он скажет!
Тогда доказывай, что ты не лысый.
Бармен понял, лучше прекратить любезничать с обозленной девчонкой.
"Вот, стерва малолетняя! Злющая, как змея подколодная, которой на хвост
наступили. Фыркает, шипит, того и гляди, в бедро
зубами вопьется!"
Бармен взял сигарету, повертел ее в пальцах, причем повертел так ловко, как
художник вертит карандаш, положил на место.
Курить ему не хотелось.
А Маша пила кофе. Наконец чашка оказалась пустой, и девчонка перевернула ее
вверх дном, а затем семь раз звонко
щелкнула пальцами. Подняла чашку резко и принялась рассматривать черное пятно
гущи, образовавшееся на тарелочке. Она
вертела его и так, и этак, силясь понять, на что оно похоже.
- Иди сюда, - позвала она бармена, - смотри, что это?
- По-моему, гуща кофейная.
- Я и без тебя знаю, что гуща кофейная. На что она похожа?
- На клубок какой-то.
- Какой еще клубок? Где ты видел клубок с ногами?
- Тогда.., на паука.
- На паука похоже. А ты знаешь, к чему паук?
- Что я тебе, астролог или цыган, чтобы разгадывать твои ребусы?
- Но ты, как профессиональный бармен, должен делать это легко, играючи.
Бармен еще раз скосил глаза:
- Паук, и все.
- А медведя видишь?
- Какого медведя?
- Не белого, естественно, а бурого. А может, и гризли, хрен его знает. Но я
вижу медведя.
- Где?
Маша провела пальцем:
- Вот он, из-за тебя все испортила. Точно, был медведь. Паук - он к доброй
вести, а медведь... Не знаю, к чему, но, наверное,
к деньгам. Так что из-за тебя я кучу денег потеряла.
- Хочешь сказать, за кофе платить не станешь?
- Нет, за кофе заплачу. За удовольствие платить надо, это первая заповедь.
- Чья?
- Моя, - сказала Маша.
- А я думал...
- Мне плевать, что ты думал, - Маша положила деньги, раздавила окурок о
смазанную кофейную кляксу, теперь уже
напоминавшую только клубок, и, легко спрыгнув с табурета, ушла из кафе.
"Наверное, гость уже свалил, папашка один, вот тут я его и возьму
тепленького. Пусть раскошеливается, нечего жмотом
быть. Ушел из семьи, оставил дочь." пусть теперь подпитывает, если не духовно,
то хоть финансово".
Она вошла во двор мастерской. В окнах горел свет.
Маша решила заглянуть, ушел ли гость. Мужчины сидели и, судя по лицу отца,
было понятно, он изрядно пьян и не в духе.
Одна бутылка виски уже стояла у ножки журнального столика, вторая на столе -
пустая наполовину.
"Вот бы вас сейчас ментам сдать, пьяниц несчастных! Но они только уличных
пьяниц забирают... Вроде бы виски вам
осталось с полбутылки выпить, пойду еще чашку кофе опрокину, полюбезничаю с
барменом.
Парень он ничего, мне такие нравятся. Не наглый".
На чашку кофе денег еще хватало. Она направилась уже знакомым маршрутом и
через дверь увидела, что ее место не занято.
"Словно я табличку повесила: "Место не занимать, ушла в туалет!" -
самодовольно подумала Маша.
А в это время Леонид Хоботов согнул прут арматуры в скобу, сделав его
похожим на букву "Г", и стоял, опираясь на него,
как на клюку.
- Да врешь ты все, Леня, - говорил Штурмин, даже не оборачиваясь к
Хоботову, - навыдумывал всякой ерунды. Поменьше
газет читать надо.
- Да точно я тебе говорю, это все про меня написано.
- А может, про меня? У меня тоже руки сильные.
- Нет, это не про тебя, про тебя еще напишут. Я их всех задушил.
Штурмин засмеялся, по-детски, беззлобно. Наконец он понял, что крепче
Хоботова, хоть и начал раньше, смог-таки его
перепить, если тот несет околесину.
- Проспишься, тебе с утра стыдно станет, что такой хренотени мне наговорил.
Нашел чем хвастаться, будто ты маньяк,
людей душишь, и кресты на затылках вырезаешь! - Штурмин наколол на вилку
холодную телятину, макнул ее в горчицу и,
держа вилку в руке, как священник держит свечу, сказал:
- Все это бред, Леонид. Ни одному слову твоему не верю. Выдумки творческого
человека - вот что это.
- Я говорю тебе, следующая заметка в газетах о тебе будет!
Штурмин неторопливо повернулся. В голосе Хоботова что-то показалось ему
подозрительным - словно скульптор
мгновенно протрезвел. Лев Штурмин посмотрел на кусочек мяса, неровно испачканный
в горчицу.
И в это время Хоботов бросился на него, держа прут как пику. Стальная
рифленая проволока, срезанная сваркой под углом,
вошла Льву Штурмину в левую сторону груди. Не задев сердце, острие вышло,
разорвав ткань пиджака, чуть выше диванного
валика. Вилка застряла во рту Штурмина.
Хоботов громко захохотал, прутом опрокидывая майора на пол. Штурмин хрипел,
силясь что-то сказать, а Хоботов уже
вцепился ему в горло. Единственное, что успел сделать Штурмин, так это ударить
вилкой Хоботова в плечо. Но что такое вилка
по сравнению с сильными пальцами, могучими, как слесарные тиски, сошедшимися на
шее!
- Ну, что, теперь веришь? Веришь? - выкрикивал Хоботов.
Глаза Штурмина закатились, язык вывалился изо рта. Он несколько раз
дернулся, наконец, замер.
- Ну, вот, все. Я тебя задушил, я сильнее тебя!
Хоботов бросился к окнам и задернул в мастерской все шторы. Затем выдернул
прут и обшарил у мертвого карманы. Он
нашел портмоне, в котором лежали деньги и документ с фотографией, с печатью.
- Майор ГРУ? - Хоботов повертел головой, словно бы отгоняя назойливую муху.
- Ничего себе! А я-то думал, чего ты такой
здоровый. Так ты оказывается, в самом деле убийца, профессиональный убийца!
А я всего лишь любитель, и смог тебя завалить. Мне даже работать
захотелось. Правда, с тобой предстоит развязаться как
можно скорее. Дождаться ночи и вывезти отсюда. А завтра тебя найдут. Остался
последний росчерк.
Хоботов взял нож, которым совсем недавно резал мясо, и вырезал на затылке
Штурмина большой крест.
Крови уже натекло изрядно, и Хоботову пришлось повозиться. Он завернул тело
Штурмина в толстый целлофан, перевязал
веревкой, затем открыл яму, в которой хранилась глина, и подумал:
"Черт, возни много - доставать, если я его туда затолкаю, весит он немало.
Лучше, под стеллаж".
Он вытащил пару скульптур и засунул мертвого Штурмина под стеллаж. Затем
поставил скульптуры и задернул шторы.
Протер шваброй пол. Подошел к столу и выпил несколько глотков виски. А затем
сбросил свитер. Оставшись в майке и
джинсах, принялся лепить. Руки стали послушными, пальцы не делали лишних
движений, они приближали шедевр к
завершению.
"Ну, ну, еще немного", - шептал скульптор, когда дверь открылась, и он
краем глаза увидел на пороге дочь.
- Тебе чего?
- Привет, добрый вечер. Ты один?
- Один.
На столе стояли бутылки, два стакана.
- Видишь, я работаю?
- Вижу.
Хоботов развернул станок так, чтобы дочь не видела, над чем он работает.
- Тебе деньги нужны?
- Ага, - сказала Маша.
- Возьми в моем пиджаке, во внутреннем кармане.
- Сколько можно взять?
- Сколько совесть позволяет.
Маша подошла, запустила руку в карман. Там было триста долларов шестью
купюрами по пятьдесят.
- Если я половину возьму, не обидишься?
- Возьми две сотни и проваливай, я работаю.
- Слушаюсь, папа, - Маша быстро покинула мастерскую, удивившись щедрости
отца.
"Даже не вспомнил, что несколько дней назад уже финансово подпитывал
оставленную семью. Странный он какой-то, но,
наверное, не от доброты. А может, денег у него куры не клюют, вот и дал. Все
равно, деньги не пахнут", - и Маша,
перепрыгивая через лужи и ручьи, на этот раз не боясь запачкать свои новые шузы,
побежала к стоянке такси. Но тут же
подумала:
- Деньги-то надо обменять на российские, деревянные, родные, так сказать.
Эх, была бы мелочь зеленая.., жаль, не
стрельнула у него и рублей, дал бы точно. А что все деньги не взяла, это
правильно. Возьми я все, он наверняка запомнил бы, а
так заработается, забудет и подумает, что истратил. Глаза то у него сейчас, как
у сумасшедшего, огнем горят - одержимый.
После трех часов за полночь Хоботов неохотно бросил работу.
Полковник Уголовного розыска Владимир Петрович Сорокин вернулся домой во
втором часу ночи с сильнейшей головной
болью. Жена и дети уже спали. Он тихо пробрался в квартиру, аппетита не было.
"Да, надо выпить таблетку, и лучше но одну, а сразу две. Чертов Удав! -
запивая таблетки холодной водой из стеклянного
графина, подумал полковник Сорокин. - Из-за тебя ни днем, ни ночью нет покоя.
Экспертизы, десятки версий, разговоры,
встречи с психиатрами, проверка психлечебниц, прогнозирование возможных жертв -
словом, непрерывная, бесконечная,
тяжелая работа. Надо выспаться.., хотя бы часов до восьми, а то и до девяти".
Владимир Петрович принял душ, но головная боль не прошла, виски ломило, как
после тяжелого похмелья.
"Господи, да что это такое! Выпить еще воды? Может, и усну".
Пришлось вернуться на кухню, включить электрочайник. Затем Владимир
Петрович выпил стакан кипяченой воды и тихо
прошел в спальню.
Жена приоткрыла глаза:
- Чего так поздно? - задала она избитый будничный вопрос, которым почти
каждый день встречала мужа.
- Чего, чего... Можно подумать, ты не знаешь?
Спи, работы много.
- Ox, и работа же у тебя!
- Да, работа, - сказал муж, положил на прикроватную тумбочку телефон,
натянул до подбородка одеяло.
Ему показалось, что в спальне жарко. Поднялся, приоткрыл форточку.
- Холодно, - услышал он голос жены, раздраженный и злой.
- Спи, спи.
"Холодно ей, жарко, а у меня голова кругом идет".
- Голова болит? - на этот раз участливо спросила жена.
- Да.
- Работа у тебя дурацкая, вот она у тебя и болит чуть ли не каждый день.
Покажись врачу.
- Я и без врача знаю от чего: сигареты, кофе и никакого отдыха, никакой
разгрузки.
- Вот и покажись врачу, - жена повернулась на бок, отворачиваясь от мужа. -
И свет погаси.
- Ага, - сказал Владимир Петрович, дергая шнурок настольной лампы.
В спальне стало темно. Владимир Петрович еще некоторое время лежал, глядя
на белый потолок, расчерченный
голубоватыми тенями.
"Надо уснуть как можно скорее! - улыбнулся, - ну и дурацкий же совет я себе
дал!"
Головная боль понемногу начала проходить. И тут же в голове опять начали
бешено крутиться версии.
"Нет-нет, не надо об этом думать! Не надо! - сам себе приказал полковник
Сорокин. - Завтра будет день, завтра я и подумаю.
Кстати, что-то давно Удав не преподносил сюрпризов. Давненько".
У опытного сыщика проснулась уверенность, что в ближайшие несколько дней
должна появиться очередная жертва.
Полковник и сам не мог понять, чем обусловлено это предположение, ведь каких-то
явных предпосылок не существовало. Но у
него появилось твердое убеждение, что именно в ближайшие дни, возможно, в конце
недели, появится еще один труп со
зловещим крестом на затылке.
"Раз, два, раз, два..."
Полковник попытался представить быстро бегущую реку с кристально чистой
водой, натянутую как струна леску, которая
эту воду режет, и крупную рыбу, серебристо поблескивающую боками в переливах
стремительно изменчивой воды. Рыбу надо
вытаскивать, но, как назло, забарахлила катушка спиннинга - не проворачивается.
- Черт побери, - уже засыпая, пробормотал полковник Сорокин, - да крутись
же ты, крутись!
Катушка начала вращаться, леска натянулась еще сильнее, удилище изогнулось,
и тут же леска безжизненно провисла.
Спиннинг стал легким, а катушка закрутилась с бешеной скоростью.
"Вот и все. Ушла. Ну, и, слава богу. Она была такая большая, сильная и
красивая, что пусть себе плывет".
А потом милицейскому полковнику стали сниться камыши, серые облака над
рыжим жнивьем, птицы и вода - много
прозрачной воды, в которой отражаются камыши, небо, летающие птицы, и в глубине
воды проносятся стремительные, как
торпеды, с темными спинами и острыми плавниками рыбы.
Владимир Петрович Сорокин в высоких рыбацких сапогах брел по вымоченной
дождем траве, и на душе было легко.
Бандиты, садисты, маньяки остались в другом мире, в мире людей, "сложном,
жутком. А во сне струилась река, холодил
чистый воздух, во всем царила ясность, гармония и умиротворение.
"Дойду до излучины, - во сне решил Владимир Петрович, - и там, возле ивы,
попытаюсь порыбачить.
Там обязательно должна быть рыба, я ее поймаю, обязательно".
Он перешел через маленький ручей, забрался на пригорок. Трава везде была не
примята, лишь за его спиной вдоль берега
извилистой реки оставался темноватый след. Вот и ивы, их серебристо-зеленые
вершины уже показались над камышом.
"Туда, туда, скорее! Что это такое? Какой странный звук... Что это за
птица? - во сне подумал Владимир Петрович. - Никогда
такой не слышал здесь, на реке. О, да это же не птица!" - и тут же догадался,
что это звонит на прикроватной тумбочке сотовый
телефон, пищит настойчиво, требовательно и, самое главное, абсолютно безразлично
к спящему и видящему прекрасные сны
полковнику и его супруге.
Не открывая глаз, Сорокин нащупал трубку, нажал кнопку и левой рукой дернул
шнурок настольной лампы - в спальне было
все еще темно. На часы Владимир Петрович пока еще не посмотрел.
- Алло, слушаю, - усталым голосом произнес он в трубку.
- Владимир Петрович, вы?
- А то кто же! Ты, Борщевский?
- Я, Владимир Петрович.
- Ну, чего там? Какого черта! - наконец Владимир Петрович разглядел
циферблат настенных часов.
Было шесть с небольшим. В узкой щели между шторами чуть-чуть серел рассвет.
- Владимир Петрович, у акведука обнаружили...
- Обнаружили-таки?
- То же, что и в прошлый раз.
- В машине? - уже холодея, спросил полковник Сорокин.
- Нет, не в машине, возле сугроба, внизу.
- Возле сугроба.".
- Да, в грязи. А лужа немного подмерзла.
- Кто обнаружил?
- Две женщины, на электричку спешили.
- Задержали их? Откуда звонишь, Борщевский?
- Я уже на месте, за вами выслал машину. Минуть через пять-восемь будет у
подъезда.
- Хорошо.
- Чего ж хорошего...
- Бригада выехала?
- Они уже на месте, разворачиваются.
- Никого не подпускай, я выезжаю.
- Есть, Владимир Петрович.
- Чего ж хорошего, капитан, поспать не дали. Лег в два, а сейчас всего лишь
шесть. Вот так всегда.
Жена тоже проснулась, села на кровати.
- Очень торопишься?
- Да, очень, - сказал Владимир Петрович, кулаками протирая глаза с
тяжеленными, словно свинцовыми, веками.
Затем Сорокин тряхнул головой, сбрасывая дремоту, от которой никак не мог
избавиться.
- Я тебе сейчас кофе приготовлю, Володя.
- Приготовь. А я быстро умоюсь, да немного побреюсь. Кстати, дома сигареты
есть?
- Есть. Я целый блок вчера купила.
- Вот за это хвалю, молодец. Только тихо, детей не буди.
- Хорошо.
Детьми в их доме считались трое - двадцатипятилетний сын с женой и внуком,
которому было три с половиной. Наспех
выпив чашку крепкого кофе и даже не успев побриться, полковник сбежал с
четвертого этажа во двор, где стояла черная
"Волга". Он забрался на переднее сиденье.
- Что, поспать не дали, Владимир Петрович? - осведомился дежурный водитель.
- Не дали, Витя, будь они неладны. Прикончит. бы всех бандитов, вывезти их
куда-нибудь в карьер и засыпать бульдозером
живьем. И сровнять, чтобы осталось ровное поле.
- Много же вывозить придется, Владимир Петрович, такого карьера не найти.
- Хватило бы, тысяч пять, Витя, вывезти бы, а тогда и другим стало бы не
повадно.
- Сталин, Владимир Петрович, уже вывез поболей пяти тысяч, а толку?
- Да, ты прав, наверное, парень, толку с этого мало.
Профилактикой правонарушений заниматься надо, - как-то вяло ответил
полковник, понимая, что эти слова - всего лишь
дежурная фраза и ни к чему не обязывают. - Включи мигалку и гони поскорее, хочу
приехать пораньше.
Машина с мигалкой помчалась, пересекая Москву, даже не приостанавливаясь на
светофорах. Водитель Витя лишь изредка
слегка сбрасывал скорость. Сорокин за время пути выкурил две сигареты и третья
была уже во рту, когда он увидел пять
милицейских машин и машину "Скорой помощи" у акведука.
Он плотнее запахнул пальто, надвинул кепку, поправил шарф и, широко
перепрыгивая через замерзшие лужи, которые
похрустывали под подошвами башмаков, двинулся к сгрудившимся у машины людям.
Навстречу ему шел капитан Борщевский:
- Владимир Петрович, опять Удав объявился.
- Я так и знал. Что-то вчера уснуть не мог, все про него думал. Вот он,
сволочь, и всплыл, будь он неладен! Что
криминалисты сказали?
- Увозят тело. Тут уже все осмотрели.
- Еще раз осмотрим местность. Нашли что-нибудь?
- Пока ничего положительного.
- Что значит пока, и что значит положительного?
Думаешь, найдем?
- Не знаю. Он ведь никогда следов не оставляет.
- Надо искать.
- Личность установили?
- Установили, Владимир Петрович.
- Ну, и кто?
- Вот тут-то, Владимир Петрович, собака и зарыта.
- Ну, говори же, - жадно затягиваясь и подрагивая от холода, пробормотал
Сорокин.
Капитан Борщевский подошел к Сорокину почти вплотную и зашептал:
- Майор ГРУ Штурмин Лев Иванович.
- Майор ГРУ?
- Очень сильный мужик.
- Ты уже сообщил коллегам из органов?
- Да. Здесь сейчас ФСБ будет, представитель ГРУ.
Надо встречать.
- Ладно, я сам этим займусь. Что еще скажешь?
- Лучше поговорите с криминалистами, они в этом...
- Понял, Борщевский, понял, - и Владимир Петрович направился к
криминалистам.
Труп Штурмина уже лежал в машине, запакованный в черный полиэтилен.
- А, Владимир Петрович, - сказал старший группы, беззлобно улыбаясь, - и
тебя подняли?
- Да, подняли, подняли, Александр. Не одним нам такая собачья жизнь по
ночам ездить. Вам-то что, отдежурили сутки и
сутки отдыхать. А мне опять на ногах туда-сюда.
- Что скажешь?
- Почерк тот же.
- Убежден?
- Убежден, что это Удав.
- А новенькое что-нибудь есть?
- Есть и новенькое. Наверное, Удав впервые почувствовал слабость. ;
- Как это слабость?
- Вначале убил чем-то острым, проткнул насквозь.
Но сердце, насколько я понимаю, не задел.
- Чем?
- Вполне возможно, острым металлическим прутом. Но это лишь предположение,
Владимир Петрович, вскрытие покажет.
- У тебя вечно вскрытие только и покажет.
- Врать не хочу, сочинять не стану, поэтому давай подождем несколько часов.
- Вы его куда сейчас?
- Куда, куда... На стол, конечно. Но мужик, я тебе скажу, Владимир
Петрович, здоровый.
- Да уж, вижу, наверное, метр девяносто, да и весит под сто килограммов.
- Да, - согласился криминалист, - ну, а потом?
- А потом, как всегда. Удав его додушил. Еще могу сказать, что мужик, перед
тем как его убили, выпил довольно много.
- Даже так?
- Даже так. Но это предварительное заключение, к обеду будет более полная и
исчерпывающая информация.
- Надеюсь на тебя, Саша. Давай, разберись как следует.
- Постараюсь, Владимир Петрович. Мы поедем.
- Давайте, ребята.
Подошел Борщевский.
- Я вот что могу сказать, Владимир Петрович, он его сюда притащил.
- Мертвого?
- Да. А затем сбросил вниз вот отсюда, - махнул рукой капитан уголовного
розыска Борщевский.
- А следы остались?
- Нет почти никаких следов, женщины все затоптали. Они-то думали, это
пьяный лежит в луже, спустились к нему,
сердобольные. А это оказался майор Штурмин.
- Все понял, - полковник Сорокин закурил очередную сигарету и закашлялся. -
Как мне все это надоело! - пробурчал он,
осматривая место, где был найден труп. - Женщин отпустил?
- Жду вашего распоряжения.
- Допроси и отпусти. А если есть возможность, подвези.
- Хорошо, - сказал капитан Борщевский.
Ровно в два закончилось совещание у генерала Глебова. В конце генерал
спросил у Мещерякова:
- Будем отдавать приказ?
- Да-да, - сказал Мещеряков, - мы вчера этот вопрос утрясли. Майор Штурмин
согласен, он займет место Забродова.
- Ну, вот и слава богу. Не хотелось бы силой человека заставлять, все-таки
работа крайне ответственная.
- Да-да, генерал, - сказал Андрей Мещеряков, покидая кабинет своего шефа.
И тут же прямо в коридоре он увидел офицера, своего помощника.
- Вас срочно к телефону.
- Кто? - спокойно спросил полковник Мещеряков.
- Из Уголовного розыска полковник Сорокин беспокоит.
- Сорокин? - Мещеряков вспомнил немного одутловатое, уставшее лицо
полковника Сорокина и улыбнулся. - Интересно, на
этот раз чем озадачит? Неужели он все еще думает, что наши люди годятся на роль
маньяка?
- Он просил перезвонить.
Мещеряков вошел в свой кабинет, но тут же на столе у него зазвонил телефон.
- Алло, слушаю!
Голос был женский и Мещеряков не сразу понял, кто его беспокоит.
- Это Варвара, жена Штурмина.
- А, Варвара! Могу обрадовать. Как там, кстати, Лев?
- Никак, - сказала Варвара.
- В смысле?
- Его нет.
- Как это нет? Не понял...
- Он не ночевал дома. Я уже вам звонила.
- Я был на совещании?
- Да, два раза набирала - утром и потом еще через два часа. Вы извините,
конечно.
- Лев не ночевал дома?
- Я волнуюсь.
- Не волнуйтесь, всякое бывает.
- Не бывает. Никогда такого не случалось, он всегда предупреждал.
- Ну, знаете ли. Варвара, может, он у Забродова засиделся?
- Как это засиделся? Такого не может быть. Что, у Забродова нет телефона?
- Конечно же, есть. Но, знаете ли, мужская компания...
- Вы мне голову не морочьте, какая мужская компания? Может, вы его в
командировку отправили?
- Нет, что вы. Варвара, никаких командировок.
- Не знаю...
- Я уточню, перезвоню. Не волнуйтесь, никуда Лев не денется, он же без вас,
как иголка без витки.
Мещеряков поморщился:
"Вот еще не хватало! Майор ГРУ и проблемы с женой, не хватало еще мне в
этом разбираться", - Варвара, я перезвоню, -
Мещеряков положил трубку и тут же, абсолютно без паузы, телефон зазвонил
пронзительно и зло.
Андрей перевел дыхание, поднял трубку и немного жестко бросил:
- Слушаю! - это прозвучало как приказ, "отставить", "кругом".
- Владимир Петрович беспокоит, Сорокин.
- А, Владимир Петрович! - с облегчением вздохнул Мещеряков. Услышать чтонибудь
плохое от полковника Сорокина он
не ожидал. - Ну, что у вас стряслось?
- Боюсь, не только у меня или, как вы говорите, у нас, боюсь, что и у вас
стряслось.
- Ну, что, говорите.
- Фамилия Штурмин вам что-нибудь говорит?
- Да, говорит, - внутренне холодея, произнес полковник Мещеряков.
- Его тело сегодня утром найдено у акведука.
- У какого акведука?
Сорокин что-то недовольно пробурчал в трубку, и Мещеряков не расслышал.
- Я не понял, Владимир Петрович, повтори то, что ты сказал.
- Тело майора Штурмина обнаружено сегодня утром.
- Да ты что, брось! Не может быть.
- Штурмин мертв, - спокойно сказал Сорокин, так спокойно, как это говорят
опытные сыщики, видевшие на своем веку
всякое.
- Погоди, погоди... Ты сейчас где?
- У себя в конторе.
- Выезжаю, сию минуту.
- Да, я жду.
Тут же Андрей Мещеряков связался с генералом Глебовым и доложил о
случившемся.
- Быстро поезжай, Андрей, - приказал генерал.
Уже из машины полковник Мещеряков, вконец расстроенный, но все еще не
верящий в случившееся, дважды позвонил
Забродову. Телефон у того молчал. А через час он уже находился в кабинете у
полковника Сорокина.
Что-что, а рассказать о случившемся жене и детям Льва Штурмина было самым
тяжелым, самым страшным испытанием,
которые в последнее время выпали на долю полковника Мещерякова. Но он был
человеком военным, и ехать на квартиру
пришлось, причем сразу из морга.
Уже из квартиры Штурмина Мещеряков направился к Иллариону. Поднялся наверх.
Дверь заперта, телефон не отвечает,
зеленого добитого "лэндровера" во дворе нет. Но Иллариона видели утром, он делал
зарядку. А затем дворничиха, увидев
удостоверение полковника Мещерякова, сообщила, что видела собственными глазами
как хозяин зеленого "джипа" открывал
капот, а затем, бросив в салон машины вещмешок, уехал.
- Вещмешок.., вещмешок... - бормотал Мещеряков. - Куда он с вещмешком мог
податься?
Но это сообщение хоть немного обрадовало Мещерякова, у него в голове уже
появлялись жуткие мысли, будто погиб не
только Штурмин, но и Забродов.
"Куда он мог поехать? - задавал себе вопрос Мещеряков. - Куда угодно, -
ответил сам себе, - он человек ничем и ни с кем не
связанный, захотел и поехал. Ни семьи, никого. Раньше, когда он служил, найти
его не составляло труда, начальство всегда
знало, где находятся подчиненные, и в любой момент, если была необходимость,
могло отыскать любого из своих сотрудников.
Но так было до тех пор, пока Илларион Забродов являлся инструктором спецназа.
Сейчас же Мещеряков, как ни напрягался, так и не смог придумать, где искать
Забродова. Единственное, что он сделал, так
это вырвал из блокнота лист и написал записку: "Срочно! Очень срочно позвони
мне!" и, подписавшись, сунул ее в дверь.
"Объявится".
Но Забродова искал не только Мещеряков. С ним жаждал встретиться и
полковник уголовного розыска Сорокин. После
выяснения обстоятельств вчерашнего вечера выходило, что одним из последних
Штурмина видел Забродов. Но затем Забродов
ушел, оставив Штурмина в одиночестве. Это подтвердил и официант. Официант же и
припомнил, что за столик к Штурмину
подсел мужчина - бородатый, крепко сложенный, с длинными волосами. Никогда
раньше в кафе он его не видел. Ушли они
одновременно, кажется, вместе, но куда потом направились, официант не знал. Но
ведь могло случиться, что бородатый
мужчина к смерти майора Штурмина не имел никакого отношения. По словам официанта
выходило, что в кафе свободных
столиков не было, кроме как за большим столом с засидевшимся Штурминым. Любой
новый посетитель сел бы за этот столик.
Полковник Мещеряков смог найти Болотову, но та ничего определенного о месте
пребывания Забродова сказать полковнику
Мещерякову не смогла. Нет, Илларион ей ничего не говорил, о следующей встрече
они не договаривались. Куда он мог
отправиться, ей не известно, и вообще, как понял Мещеряков, она человек очень
занятой, у нее какая-то важная срочная работа.
А Илларион в это время уже находился далеко от Москвы и прогуливался по
берегу реки у Завидовского заповедника.
Новости обрушились на Иллариона Забродова как снежная лавина, причем сразу,
едва он успел переступить порог своей
квартиры. В двери торчала записка.
Илларион передернул плечами, внес в квартиру рюкзак, в котором была свежая,
совсем недавно пойманная рыба. Прочел
записку, хмыкнул, а затем, неторопливо переложив рыбу в морозильную камеру
холодильника, тщательно вымыв руки, набрал
номер Мещерякова. То, что эта записка от него, хоть подпись и была
неразборчивой, у Иллариона сомнений не оставалось. А
то, что он услышал от полковника Мещерякова, его потрясло:
- Вчера, Илларион, днем, на Котляковском кладбище мы похоронили Льва, -
после долгой тягостной паузы сообщил
полковник Мещеряков.
- Черт, не успел!
- Куда не успел - на похороны? Почему ты, Илларион, даже адреса не оставил,
уехал, как будто...
- Хватит, Андрей, понял. Виноват, - сказал Илларион.
Настроение у Забродова сразу же стало отвратительным, хуже некуда. Ведь он
потерял человека, которого хорошо знал,
человека, который собирался занять его место.
- Что же это такое? Как это могло случиться? Ты что-нибудь можешь
рассказать более подробно?
- Что я тебе могу рассказать, Илларион, ищут.
Ищут какого-то бородатого мужчину, с которым Штурмина видели в кафе.
- Бородатого мужчину?
- Да. И, судя по всему, он не слабый. Видишь, как все получается! Мы еще
пошутили тогда у полковника Сорокина, что
человека из ГРУ...
- Помню, все помню, Андрей, не надо, - остановил друга Илларион, - эту
сволочь надо найти.
- Буду надеяться, найдут.
- Нет, надо найти самим.
- Илларион, не наше дело ловить маньяков.
- Может ты и прав, не наше. Но он убил Льва, а это меняет дело, очень
сильно меняет.
- Наши уже подключились, и ФСБ сейчас занимается этим делом.
- Я к тебе сейчас приеду, надо поговорить.
- Приезжай, жду. Тебя, возможно, будет разыскивать полковник Сорокин и люди
из ФСБ. Но ты пока на телефонные звонки
не отзывайся, жди меня.
- Договорились, - бросил в трубку Забродов, ощущая, что его руки
подрагивают, а в горле першит, словно туда попал песок.
"Что же это такое!? Вот, Штурмин Лева, сколько лет я его знал? Лет
пятнадцать, - сам себе ответил Илларион. - Он же из
таких передряг выбирался, в таких операциях участвовал! Его ни пуля, ни нож не
брали, а тут, на тебе, в городе погиб, в своем
городе.
Что же это за несправедливость такая!"
О том, что полковник Сорокин сможет предположить, будто виновник смерти
Штурмина Илларион Забродов, не было даже
и мысли. Сейчас Забродов не думал о себе, не думал о своей безопасности, о том,
что ему говорить. Он всецело погрузился в
воспоминания и в тягостные размышления о случившемся.
"Да, да, приедет Мещеряков, я получу хоть какую-то информацию. Это дело так
оставлять нельзя. Нет, ни в коем случае
нельзя! Эту сволочь, тварь, надо найти. Ведь все-таки я виновен, частично, но
виновен. Это я потащил всю компанию в кафе.
Ах, да, кафе... - Илларион посмотрел на часы, до приезда Мещерякова еще
оставалось время. - Надо сбегать туда!"
И он, захлопнув дверь квартиры, как был, в куртке защитного цвета и в
высоких ботинках на шнуровке, сбежал на улицу,
забрался в "джип" и быстро вырулил через узкую арку на улицу. До кафе было
близко.
Если бы Илларион знал, что он припарковал свою машину точно на том месте,
где несколько дней назад стояла машина
убийцы Штурмина! Но это ему не было известно. Он вошел в кафе, даже не
раздеваясь. В кафе был занят только один столик,
за которым сидели парень с девушкой и пили вино из высокой узкой бутылки.
Закусывали вино шоколадом.
Забродов осмотрелся.
- Вы кого-то ждете, ищете? - странным взглядом осмотрел Забродова,
абсолютно его не узнавая, один из официантов.
- Мне Бориса надо.
- Сейчас позову, он там.
Через пару минут появился Борис в черной бабочке, в белой накрахмаленной
рубахе, еще не смятой, с блокнотом в руке.
Илларион поприветствовал официанта, тот вежливо кивнул.
- Слушай, Борис, я к тебе по этому делу.
- Знаю, знаю, - сказал официант, - меня уже вызывали, я уже разговаривал со
следователем.
- А что ты мне скажешь?
- Что я могу сказать...
- Давай присядем, - взяв за локоть официанта, Илларион усадил его рядом с
тем столиком, за каким сидел в тот
злополучный день.
- Я уже все рассказал Сорокину.
- Повтори, пожалуйста, мне.
- Мест в кафе не было, - Борис посмотрел на часы, - ну, как раз в такое
время, так бывает. Все столики оказались заняты. Не
каждый день такое происходит, но случается. А ваш друг остался сидеть. Я убрал
посуду, а он все сидит. Счет был оплачен, вы
же и оплатили.
- Да, я помню, продолжай, Борис, - сказал Забродов.
- Вошел мужчина, посмотрел по сторонам... Все как всегда. Видит, место
свободное возле вашего друга, подошел и сел.
- Что заказывал? - спросил Илларион.
- Водку не заказывал, заказал кофе и два салата., - А у моего приятеля
водка еще была?
- Да, была, где-то полграфина.
- Он много выпил?
- Нет, что вы! Я потом водку унес, когда они ушли.
- Они уходили вместе?
- Встали они одновременно, а как пошли, кто ж их знает? Я потом убрал стол
и посадил других посетителей, какая-то
компания из шести человек - четверо мужчин и две женщины.
- А как выглядел, Борис, человек, который сидел с моим другом?
- Здоровый такой. С моих слов фоторобот составили, кстати, я сейчас его
покажу, дали, что бы постоянным посетителям
показывал, - официант вытащил из заднего кармана черных отутюженных брюк
сложенный вчетверо лист бумаги, развернул и
положил перед Забродовым, аккуратно разгладив. - Ну, примерно, вот такой.
- А что еще ты запомнил? Какие-нибудь приметы?
- Нет, ничего особенного.
- Борис, подумай, подумай. Может, на руках что-нибудь было?
- Нет. У меня уже все спрашивали, я ничего не помню.
- А ты бы его узнал?
- Конечно, узнал бы. Я на память не жалуюсь, помню даже тех, кто в кафе два
или три раза бывал.
- Да, это хорошо, - Забродов развернул лист бумаги и принялся рассматривать
портрет мужчины.
- А руки какие у него были?
- Здоровые, пальцы толстые, как у лодочника.
- Почему как у лодочника? - спросил Забродов.
- У меня дядя-лодочник на Оке, так у него мизинец толще моего большого
пальца. Понимаете, он на веслах лет сорок,
каждый день гребет, гребет, вот пальцы и становятся такими сильными.
- Ты думаешь, он гребец?
- Не знаю. Может, в детстве греблей занимался, очень сильный.
- А роста какого?
- Ростом он с вас, где-то метр семьдесят восемь, может, быть метр
восемьдесят. Но высоким не выглядит, потому что плечи
очень широкие.
- А как он был одет? Пиджак, свитер, шарф, брюки, шарф хороший, дорогой?
Часы какие у него были?
- Какие часы, не помню, не видел. Вполне может быть, их у него и не было.
- Так ты говоришь, Борис, смог бы его опознать?
- Конечно, узнал бы! Если зайдет, сразу позвоню.
Мне и полковник сказал это сделать.
- Хорошо, хорошо... - пробормотал Забродов, - спасибо тебе, Борис, -
Забродов пожал руку и заспешил к себе.
Уже в машине, когда повернул ключ в замке зажигания, Забродову показалось,
в памяти промелькнуло лицо мужчины.
"Где-то я его видел. Видел похожего человека. Но где, когда?" - и Забродов,
уже проводя джип сквозь узкую арку,
судорожно пытался вспомнить, где, при каких обстоятельствах и в какой компании
видел похожего мужчину.
Мещеряков уже стоял во дворе. Мужчины взглянули друг другу в глаза, пожали
руки.
- Как дела? Ладно, не говори, - сказал Илларион, - знаю, тебе худо, вижу.
- Да уж, досталось. Особенно страшно, Илларион, говорить о смерти близким.
- Понимаю.
- Чем ты занимаешься?
- Практически ничем.
- Ты какой-то напряженный? - спросил Мещеряков.
- Напряженный, - признался Забродов. - Я видел сейчас фоторобот, мне
кажется, я этого мужчину где-то видел и не могу
вспомнить. Провал в памяти, понимаешь, Андрей, провал! Пошли.
Они поднимались наверх, на последний этаж, поднимались не спеша. Каждый из
них был погружен в свои мысли.
- Варвара плакала, ты себе не можешь представить. А сын держался.
- Почему не могу представить? Мне тоже приходилось быть плохим гонцом и
приносить скверные вести.
Наверное, правильно в старину делали, что гонца с плохими вестями убивали.
- Ну что, вспомнил?
- Нет, не вспомнил, - честно признался Забродов. - Никогда такого не было,
всегда лица вспоминал легко и сразу же
вспоминал обстоятельства, при которых видел того или иного человека. А тут чтото
другое.
- Что другое, Илларион?
- Не знаю, не знаю, Андрей... Присаживайся.
- Не раздевайся, сейчас поедем к Сорокину, он с тобой хочет встретиться.
- Сорокин? - переспросил Забродов.
- У Сорокина дурные предположения на твой счет.
- В смысле?
- Что ты как-то причастен к убийству Штурмина.
- Да брось ты, - улыбнулся Илларион, - если бы я остался с ним...
- А почему ты не остался?
- Он хотел побыть один.
- Так и сказал?
- Я понял, что ему лучше всего посидеть, поду мать, взвесить все "за" и
"против".
- Взвесил... - зло произнес Мещеряков. - Лучше бы он сразу согласился,
тогда ничего бы этого не было.
- Было бы, - сказал Забродов. - Если человеку на роду написано быть убитым,
то его наверняка убьют. А у меня даже
предчувствие было, что Штурмин странный.
- Илларион, ты опять начинаешь мистические теории излагать. Ничего этого
нет! - Нет, можешь не верить, если не хочешь,
но я знаю, что так и есть.
От полковника Сорокина Илларион вернулся домой в еще более тягостном
состоянии. На душе стало паршиво, словно бы
туда вылили ушат помоев. Он не находил себе места, руки ни к чему не лежали.
Брал книгу, вертел, тут же ставил на полку,
брал вторую, открывал, пробегал несколько строк и со злостью захлопывал. Схватил
нож, бросил в спил липы, послушал, как
дрожит и гудит лезвие, чертыхнулся.
Теперь у него был фоторобот. Он взял лист бумаги со стола полковника, и то
и дело возвращался к рассматриванию
изображения бородатого мужчины.
Только через два дня после того, как Хоботов убил и выбросил возле акведука
тело майора ГРУ Льва Штурмина, скульптор
понял, что его жизни угрожает опасность. А ведь он еще не успел сделать то, что
задумал, не успел отлить из бронзы уже
законченную скульптуру. Он съездил на завод, договорился с мастерами, что через
несколько дней они прямо у него в
мастерской снимут форму, а затем форму осторожно перевезут на завод, соберут и
отольют скульптуру из бронзы. Деньги на
это у Хоботова были отложены. А даже если бы денег и не было, то он прекрасно
понимал, эта скульптура последняя в его
жизни, и ради того, чтобы начатое довести до конца, он продаст все - мастерскую,
квартиру, машину, но обязательно отольет
"Лаокоона" из бронзы.
Наталья Болотова принесла статью, Хоботов прочел ее, статья понравилась.
Ведь там была изложена его теория о том, что
произведение становится только тогда великим, когда вокруг него, как оправа
вокруг бриллианта, существует миф, легенда. И
чем страшнее, таинственнее эта легенда, тем притягательнее и величественнее
воспринимается произведение.
С легендой все было в порядке, легенда существовала. Правда, она еще не
стала известна публике, но Хоботов понимал,
придет время. Может неделя, может, две или месяц, и все всплывет, а его
"Лаокоон" станет одной из самых известных
скульптур в истории искусств.
"Да, тогда обо мне станут говорить не только специалисты, тогда я стану
великим".
Он вполне дружелюбно простился с Болотовой, поблагодарил ее за работу и на
прощание сказал:
- Скоро обо мне заговорят все.
- Из-за статьи?
- Да нет, не из-за статьи, - сказал Леонид Хоботов и расхохотался, причем
так, как может хохотать лишь человек, сошедший
с ума.
От этого смеха даже мороз пробежал по спине Натальи, и она постаралась ни
на секунду не задерживаться в мастерской, а
покинуть ее скорее. Закрылась дверь, а Хоботов бегал по мастерской вокруг
скульптуры. Он даже схватил газету с заметкой,
подчеркнутой маркером, и размахивал ею как воин, захвативший окоп, размахивает
флагом.
- Вот! Вот! - выкрикивал он. - Скоро о тебе заговорят, - как к живой,
обращался он к скульптуре, укрытой влажной
мешковиной. - О тебе заговорят все, фотографии напечатают во всех журналах. О
тебе снимут фильм, все будут смотреть и
удивляться. Нет, восхищаться не будут, смотреть на тебя станут со страхом, с
ужасом. Только бы успеть! Только бы успеть!
Хоботов остановился, словно наткнувшись на невидимую стену.
- Этот щенок! Мерзавец! Он же меня может опознать, может выдать раньше
времени.
Щенком и мерзавцем Хоботов назвал официанта, который обслуживал его и
Штурмина в кафе.
- Да, да, сволочь! Да, да, мерзавец! Ты меня можешь опознать, ты свидетель,
- и Хоботов стал раздеваться, - э, нет, приятель,
никому ты ничего не скажешь, правда? Конечно, никому не скажешь. Мы с тобой
встретимся. Правда, встретимся? И ты
станешь еще одним предложением в страшной легенде вокруг моей скульптуры, ты
станешь еще одним моим подвигом. Уж не
сомневайся в этом. Я тебя запомнил. Может, ты запомнил меня не очень, а я твое
круглое личико с гладкими волосенками,
гаденыш, запомнил, хорошо запомнил. Если б ты знал, приятель, как мало тебе
осталось, ты бы, наверное, от страха наделал в
штаны. Вы же все трусы, для вас жизнь - самое ценное, а самое ценное в жизни -
не сама жизнь, а легенда, миф, который
делает жизнь полной смысла.
В ноль пятнадцать официант кафе "Парадиз" покидал свое рабочее место. Он
был в дубленке, в теплой шапке. В правой руке
Борис нес бумажный пакет с едой. Он простился с коллегами и вышел во двор, где
стоял его серый "фольксваген-гольф". Он
достал из кармана ключи от автомобиля, сработала сигнализация. Борис открыл
дверцу.
- Добрый вечер, - услышал он за спиной немного хрипловатый голос.
- Добрый вечер, - как-то механически, одновременно потянув на себя дверь и
обернувшись, произнес официант.
Он увидел мужчину, который сидел за столиком в тот злополучный вечер.
- Вы!? - воскликнул Борис.
- Я. Садись в машину.
Борис дернулся, хотел закричать, но огромные руки с могучими пальцами
сошлись на его шее, и изо рта официанта вместо
крика о помощи вырвался негромкий хрип, который с каждой секундой становился все
тише и тише. Выпал из рук бумажный
пакет, рассыпались по грязной мостовой котлеты и бутерброды. А пальцы все
сжимались и сжимались.
Когда официант был уже мертв. Хоботов усадил его в машину, сам забрался на
заднее сиденье и вырезал на затылке
официанта свой знак.
- Ну, вот так-то будет лучше.
Затем запустил двигатель, проехал квартала четыре, загнал "фольксваген" во
двор, где стояло дюжины четыре самых разных
машин, выбрался из автомобиля, закрыл дверцу и, улыбаясь, поднял ворот куртки. А
затем направился, словно ничего и не
произошло, к автобусной остановке. Он стоял на задней площадке, смотрел на поток
автомобилей и улыбался. А его толстый
сильный указательный палец рисовал на запотевшем стекле кресты. Крестов же
нарисовал Хоботов ровно столько, сколько
было жертв.
Он покинул автобус на той же остановке, где всегда выходила его дочь,
направляясь к отцу, чтобы выклянчить денег. Войдя
в мастерскую. Хоботов снял влажную мешковину и осмотрел скульптуру. Он ходил
вокруг нее, иногда прикасался пальцами к
глине.
Вытащил из ящика бутылку виски, сделал несколько глотков.
- Да, славная работенка! - эти слова относились одновременно и к жертвам, и
к скульптуре.
Они для Хоботова слилось воедино - в одно произведение, жуткое, страшное,
но в то же время величественное. Скульптура
дышала, пульсировала, конвульсивно сокращалась, она была как последний вздох его
жертв - великолепна. В ней еще
теплилась жизнь, она остановила мгновение, когда живая плоть становится мертвой.
Тот маленький момент, очень короткий,
Хоботов сумел зафиксировать, ему это удалось.
А какой ценой, для него не имело значения.
Спортсмен живет лишь для того, чтобы установить рекорд, чтобы взойти на
пьедестал. Так же жил и поступал Леонид
Хоботов. И сейчас он уже чувствовал под ногами ступеньки пьедестала, чувствовал
запах славы, но не дутой, а настоящей.
- Обо мне станут говорить. Пока живут люди, обо мне будут говорить, меня
будут помнить всегда!
Он сел на диван, развалясь, и принялся лакать виски. Он пил до тех пор,
пока бутылка не опустела, и он не почувствовал, что
сердце бьется ровно, а на душе воцарилось спокойствие.
- Послезавтра приедут мастера, а еще через пару недель скульптура из
глиняной станет бронзовой, заблестит. Она станет
вечной.
Прошло еще несколько дней. Естественно, "фольксваген-гольф" с мертвым
официантом был найден. Сомнений не
оставалось, чьих рук это дело, Удав оставил подпись - крест на затылке, прикрыв
его зимней шапкой. И если сотрудники
следственных органов и ФСБ, под влиянием и давлением из ГРУ, сумели информацию о
смерти майора Штурмина скрыть от
журналистов, не сделать достоянием гласности, то с официантом Борисом Алимовым
это сделать не удалось. И газеты
запестрели фотографиями, статьями о похождениях ужасного маньяка, который на
этот раз выбрал своей жертвой безобидного
и далеко не могучего телосложения человека. Жертвой стал заурядный официант.
Фотография Бориса Алимова и фоторобот
были напечатаны во многих изданиях, а сюжеты прошли почти во всех информационных
программах.
Хоботов ликовал.
- Вот она, слава, вот она!
Единственное, что приносило досаду, так это то, что пока застопорилось дело
со снятием формы с его скульптуры. Мастер, с
которым Хоботов договорился, повредил руку, и к работе, тем более, к такой
тонкой и ответственной, был не пригоден. Хоботов
же все эти дни ходил по городу и скупал газеты. Газет в мастерской собралась уже
изрядная стопка. Нужные статьи были
отчеркнуты желтым и красным маркерами, и они для Хоботова были дороже, чем
диплом Нобелевского лауреата. Еще что
сделал Хоботов, так это полностью сменил имидж: он сбрил бороду и так же наголо
обрил голову. Даже дочь, войдя в
мастерскую, не сразу узнала отца. Она немного испугалась, отшатнулась.
- Ну, чего ты, - сказал Хоботов, - это я, твой отец.
- Брр, какой ты страшный! - воскликнула Марина, тряся головой. - Ты похож
на водяного.
- Какого еще водяного? Тебе нужны деньги? Скоро вы станете богатыми.
- Да? Вот хорошо, - воскликнула Марина.
- У вас будет море денег, ведь я стану фантастически известен.
Подобные истории девочка слышала уже не впервые и особого значения им не
придавала. Отец дал ей двести долларов, и
она, радостная, покинула мастерскую.
"Матери расскажу, чего он над собой утворил. Вот удивится. Был похож на
художника, а превратился черт знает в кого.
Голова, как бильярдный шар. Ну да ладно, мне с ним по улице не ходить, хотя,
может быть, так он даже интереснее".
Чтобы хоть как-то развеяться и выйти из того состояния, в котором Илларион
Забродов пребывал уже почти неделю, он
решил наведать своего старого приятеля Марата Ивановича Пигулевского. Сел в джип
и покатил а антикварную лавку на
Беговую. Марат Иванович оказался на месте. Он обрадовался Иллариону, тут же
схватил его за локоть и потащил в маленькую
комнатку пить чай.
- Что-то ты мне не нравишься, - немного шепеляво говорил старик, - вид у
тебя какой-то...
- Какой?
- Да словно жену похоронил или кого-то из близких.
- Вы прозорливы, Марат Иванович.
- На самом деле? - старый антиквар даже немного побледнел.
- Похоронил... Без меня похоронили, ну, да ладно, что об этом говорить. А
ты-то как?
- Что я, Илларион... Дела идут помаленьку, правда, у нормальных умных людей
как-то денег становится все меньше и
меньше. Красивые вещи почти совсем перестали покупать, лишь интересуются,
смотрят. А к очень дорогим даже и не
прицениваются.
- Что ты имеешь в виду?
- Денег нет у народа, довели.
Кто довел, Забродов спрашивать не стал, ответ Пигулевского знал наперед.
- Даже серебряным браслетом никто больше не интересуется, понимают, им не
купить.
- Это тот, с поломанной застежкой?
- Застежку-то я починил.
- Починил? - воскликнул Илларион. - Ты же говорил, нет сейчас мастеров.
- Мало ли что я говорил... Есть мастера, были и будут, только найти их
тяжело. А браслет этот лежит у меня в лавке второй
год, вот я и решил починить его.
- Что же за мастер такой отыскался?
- А, - махнул рукой Марат Иванович, - я давным-давно его знал, он часы
чинит старинные. А тут пришел как-то ко мне, я
стал его подначивать, говорю, мол, мастер ты хороший, а вот браслетик не
починишь.
И знаешь, так его завел, что он даже затрясся. "Какой такой браслет?" -
говорит. Я браслетик вытащил, лупу ему подал. Он
смотрел, смотрел, пыхтел, как паровоз под парами, а потом и говорит: "Назло
тебе, Марат, сделаю и даже денег с тебя не
возьму".
- И не взял?
- Конечно, нет! Слово, оно ведь не воробей, вылетело - не поймаешь. Да и
мужик он, слово держит, ни разу не подводил. Я
ему, знаешь ли, Илларион, без расписок такие часы в починку отдавал, что дороже
"мерседеса" стоят и никогда никаких
проколов. Сегодня он браслет принес, полюбуйся, - и Марат Иванович Пигулевский
положил на стол перед Илларионом
серебряный браслет в виде змеи, к которому в день знакомства с Забродовым
присматривалась Наталья Болотова...
Забродов смотрел на него, смотрел долго, внимательно. Его глаза были
полуприкрыты. И если бы не Марат Иванович,
возможно, он еще пребывал бы пару минут в таком состоянии. Но Пигулевский
поставил на стол чашки и предложил
приступить к чаепитию.
- Марат Иванович, не продашь ли ты его мне?
- Тебе, Илларион? На кой черт тебе нужна такая вещь, вроде, драгметаллы и
антиквариат ты не собираешь. Тебя же,
насколько я знаю, книги интересуют, карты старинные, это не твой профиль.
- Подарить хочу.
- Чертовски дорогой подарок. Значит, человек должен быть очень важный для
тебя.
- Хочется сделать...
- Нет, если хочется, то забирай. Я даже сделаю для тебя скидку.
- Не надо делать скидку. У меня есть книга по хиромантии, помнишь, я тебе
показывал?
- Львовское издание?
- Да, - сказал Забродов.
- И что ты предлагаешь? - Марат Иванович оживился, даже забыл о чае,
который стыл в чашках.
- Я тебе отдам эту книгу, и сколько скажешь, столько доплачу.
- Да ты что, Илларион, за кого ты меня держишь?
Я-то знаю, сколько стоит эта книга начала девятнадцатого века. Одна
обложка... Она дороже браслета стоит, правда,
ненамного, но...
- Ловлю на слове, - тут же сказал Забродов, - если ты говоришь, что дороже,
пусть так оно и будет.
Значит, в счет включаем и ремонт застежки.
- Согласен, - тут же сказал Марат Иванович.
- Только книга у меня не с собой, лежит дома.
Хочешь, завтра привезу? ; Марат Иванович положил браслет в деревянный
футляр и подвинул его к Забродову.
- Браслет можешь забрать хоть сейчас. Тебе я верю.
- Еще бы ты мне не верил! Я у тебя почти все свои книги хранил, не боясь за
их сохранность, - и они оба, глядя друг на
друга, улыбнулись. - Можно я воспользуюсь телефоном?
- Илларион, тебе в моей лавке можно все, я разрешаю даже на голове ходить.
- На голове не умею, а на руках, пожалуйста. Но не стану этого делать, а то
твоя помощница перестанет меня считать
серьезным человеком.:
- Тебя-то она серьезным считать не перестанет, а вот обо мне может
подумать, что старик Пигулевский в маразме.
Илларион снял трубку, а Марат Иванович, покинув маленькую комнатку,
направился в торговый зальчик.
Он не хотел мешать своему другу разговаривать по телефону, он понимал, что,
скорее всего, Илларион будет звонить
женщине.
Так оно и случилось.
- Алло, - услышал Забродов голос Болотовой.
- Здравствуй, Наталья, это я.
- Илларион, ты?
- Я, - коротко бросил Забродов.
- Где ты пропадал? После того вечера...
- Я все знаю, Наталья. Как ты?
- Ничего, вроде бы работу закончила, вроде бы все довольны. Устала
чертовски, в квартире холодно.
- Все еще не включили отопление?
- Да ну их к черту! Они раскопали весь двор, то ли трубы, то ли еще что.
Горячую воду дадут через четыре дня, так что я
страдаю от холода.
- А что если я к тебе приеду?
- У меня холодно, - произнесла женщина, - у меня даже еды в доме нет, даже
угостить тебя будет нечем.
- Чай у тебя есть?
- Чай есть, кофе есть и даже коньяк.
- А ты говоришь - ничего. Я еду.
- Как скоро? - спросила Наталья, глядя на свое отражение в зеркале
оценивающе.
"Господи, я плохо выгляжу", - подумала она.
- Да, приезжай, - сказала она в трубку.
- Через час у тебя.
- Во двор не въедешь, Илларион, все перекопано.
- Я это понял.
Распрощавшись с Маратом Ивановичем, Илларион бросился к машине. Ему
хотелось как можно скорее увидеть Наталью, он
понял, что скучал по ней, что, может быть, сейчас эта встреча сможет развеять ту
тоску, которая его охватила, не дает ему жить.
Он поднялся на площадку, позвонил. Наталья открыла.
- Проходи, - она посмотрела на Иллариона, словно бы не решаясь впустить.
Забродов сам сделал шаг навстречу. Наталья привстала на цыпочки и
поцеловала Иллариона в холодные губы.
- Это тебе, - Илларион подал женщине деревянный футляр.
- Что это?
- Открой, посмотри.
Наталья подняла крышечку и ахнула:
- Ты купил этот браслет? Но ведь он стоит бешеные деньги!
- Нет, - покачал головой Забродов, - я его выменял. Когда я был еще
мальчишкой, мы с друзьями часто менялись между
собой: фонарик на ножик, значок на медаль. Короче говоря, обмены были самые
невероятные. Вот и сейчас я выменял,
вспомнив детство, и заполучил вещь, которая тебе нравится.
- Да, мне очень нравится этот браслет. Но ведь сломана застежка, и антиквар
говорил, починить его невозможно.
- Починили, иначе я не стал бы тебе его дарить.
- В самом деле, починили... - немного грустно произнесла Болотова. И он
стал, как его собратья, а раньше отличался, но
теперь о нем можно говорить, это тот самый браслет, застежку которого никто не
мог починить целых два года. - Проходи же,
раздевайся.
В квартире было тесно. И как у большинства тех, кто занимается искусством
или связан с ним, в квартире царил
своеобразный художественный беспорядок.
- Садись, садись на диван, - сказала Наталья, аккуратно опуская на черный
комод футляр с браслетом. - Сейчас я приготовлю
чай, кофе. Но коньяк...
- Ты правильно догадалась, коньяк я пить не буду, за рулем.
- Ну, что там.., по тому делу?
- Пока ничего.
- Я пойду домою чашки, - извиняясь, произнесла Наталья.
Она успела привести себя в порядок, но грязную посуду вымыть времени не
хватило, и теперь ей предстояло заняться
именно этим. Она удалились на кухню, а Илларион сидел, осматривая большую
комнату.
Спальня, как он догадался, за стеклянной дверью, которая изнутри была
затянута темной шторой. В квартире действительно
было прохладно и сыро, дом старый, стены толстые.
И тут он увидел фотографии скульптора Хоботова, приколотые к компьютеру.
Сразу он не обратил на них внимания, вернее,
увидел, но даже не стал присматриваться, А сейчас произошло какое-то
удивительное явление: тот фоторобот, который был у
него, наложился на изображение Хоботова и практически совпал.
Он подошел и почти минуту рассматривал одну фотографию за другой. Затем
перешел на кухню:
- Наталья, а что это за скульптор у тебя над компьютером?
- Это... Я уже закончила о нем статью, забыла снять фотографии, - женщине
было немного не по себе от обилия грязной
посуды, оттого, что кухня не убрана. Ей хотелось как можно скорее выпроводить
Иллариона в большую комнату. - Ты мне
мешаешь, - сказала она.
- Погоди, погоди, Наталья, где он живет? Адрес ты знаешь?
- Ревнуешь?
- Нет, мне нужен адрес.
- Конечно, знаю, - и она назвала адрес.
- Спасибо, - произнес Забродов, понимая, что ему уже не до чая, не до кофе
и даже не до объяснений.
Слишком явным было совпадение фоторобота и Хоботова на фотографии. - А что
он лепил?
- Скульптура у него называется "Лаокоон", ремейк. Да, да, по мотивам
"Лаокоона". Удивительная работа, я никогда ничего
подобного в своей практике не встречала. Сейчас многие этим занимаются. Время
такое - конец столетия - и многие
художники, скульпторы начинают пересматривать то, что было сделано их
предшественниками сто, двести, пятьсот лет тому
назад. А Хоботов отскочил на две тысячи лет в прошлое и занялся...
- Что он за человек? - спросил Илларион, почти не слушая то, о чем говорит
Болотова.
- Нормальный человек. Как все скульпторы, немного не в себе, но чертовски
талантлив. Несколько дней назад я с ним
говорила, так он стал вообще каким-то странным, словно бы с ума сошел. А что
такое, Илларион, почему ты о нем
расспрашиваешь? - Болотова подумала самое элементарное, что Илларион ревнует ее
к скульптору. - Я тебе о нем уже
рассказывала.
И сейчас Илларион вспомнил, где и при каких обстоятельствах видел лицо
Хоботова:
"Да, это случилось, когда я сам завез Болотову сдавать пленку, а затем
забрал маленькие контрольные снимки из проявки. И
тогда же я мельком видел его лицо на снимках".
- Послушай, Наталья, ты извини меня, мне надо ехать, у меня очень срочное
дело, чрезвычайно срочное. Ты меня извини.
- Почему ты меня не предупредил.
- Забыл.
Илларион еще раз переспросил адрес. Наталья была обескуражена, когда дверь
закрылась и Илларион покинул ее квартиру.
Она слышала, как он сбегает вниз по лестнице, торопясь.
"Причем тут Хоботов? Куда он бежит? Почему он так неожиданно ушел?"
Она налила в бокал коньяка и, сделав несколько глотков, прикурила сигарету.
Она пыталась понять, что происходит.
"Скорее! Скорее в мастерскую!" - "лэндровер" мчался, обгоняя все попутные
машины.
А Леонид Хоботов сидел на диване и читал газеты, вернее, лишь то, что
касалось маньяка, вырезавшего кресты на затылках
задушенных жертв.
В дверь постучали.
"Кто это?" - подумал Хоботов, поднялся и открыл.
- Что надо? - сказал он, увидев перед собой Забродова.
Он сразу же вспомнил этого мужчину, он его видел раньше. Видел с Болотовой,
видел, как он входил в кафе, видел, как
уходил.
"Это у него ночевала Болотова. Стерва!" - о Штурмине он даже не вспомнил,
как не вспоминает скульптор о слепке, с
которого уже сняли форму.
- Что тебе надо? - прорычал Хоботов.
- Бороду сбрил, голову побрил? Думаешь, тебя никто не узнает?
- О чем это ты? Входи, - Хоботов впустил в мастерскую Забродова и тут же
бросился убирать газеты с журнального столика.
Это не ускользнуло от взгляда Иллариона. Его догадки и предположения
подтвердились. Но догадки и предположения это
одно, Забродов хоть и привык полагаться на интуицию, но тут лучше иметь факты,
желательно неопровержимые.
- Ты кто? - странным, почти замогильным голосом спросил Хоботов.
- Я Илларион Забродов. А ты, судя по всему, скульптор Хоботов?
- Да, Хоботов, - скульптор подал руку. Он решил сразу же огорошить гостя.
Забродов не испугался, протянул руку. Пальцы Хоботова сомкнулись на ладони
Иллариона. Почти полминуты мужчины
смотрели в глаза друг другу. Пальцы Хоботова сжимались все сильнее и сильнее, у
Иллариона заходили желваки в скулах. Но
он выдержал это рукопожатие, если, конечно, можно таким словом обозвать то, что
хотел сделать с ладонью Иллариона
Хоботов.
- Здоровый ты мужик, - произнес Илларион с легкой улыбкой.
Скульптор ослабил хватку и отпустил ладонь.
- Ты тоже ничего, здоровый. Проходи, садись. Водку будешь пить?
- Выпью, - произнес Забродов.
- Тогда садись на диван. Тебя, наверное, прислала ко мне Болотова?
- Не совсем чтобы прислала. Я просто прочел статью о тебе и решил взглянуть
на великого скульптора.
- Да уж, есть на что посмотреть.
- Вид у тебя странный.
- Имидж сменил, - произнес Хоботов, направляясь в маленькую комнату, где
под столом стоял картонный ящик, уже
наполовину пустой.
Илларион прошелся по мастерской, осматривая скульптуры на стеллажах.
- Нравится?
- Интересно, - сказал Забродов.
- Ты в этом разбираешься?
- Не очень, - признался Забродов.
- То-то я смотрю, ты обращаешь внимание не на те работы, которые
действительно интересны.
- Каждому свое, на вкус и цвет, как говорят, советчика нет.
- Это не правильно, это расхожее мнение. Есть настоящие работы, а есть
фуфло. Почти все, что на наших выставках - это
настоящее фуфло, а то, что здесь - работы.
- Настоящие? - сказал Илларион.
- Самые что ни на есть. Садись, садись на диван.
Водки у меня уже нет, есть только виски.
- Виски так виски, - сказал Забродов.
На столе появилось два высоких стакана.
- Льда у меня тоже нет.
- Можно и безо льда, я неприхотлив.
- Ну, и что Болотова сказала обо мне?
- Сказала, что ты интересный скульптор.
- А ты скульптурой интересуешься, что ли?
- В общем-то, да, - соврал Забродов. - Но у меня свой интерес.
- И какой же?
- А это что? - спросил Забродов, кивая на скульптуру в центре мастерской
под влажной мешковиной.
- Это? - Хоботов даже крякнул от удовольствия. - А это, брат ты мой, самое
что ни на есть настоящее искусство. Шедевр.
- Все художники и писатели одинаковы, что ни сделают, шедеврами любят
обзывать.
- Это дерьмовые писатели и художники так говорят, а настоящие редко
признаются в удачах.
- Так это удача?
- Удача, - сказал скульптор.
- Покажи.
Они разговаривали так, словно были давным-давно знакомы.
- Что ж, покажу. Посмотри, - Хоботов подошел и бережно, довольно долго,
боясь повредить скульптуру, снимал мокрую
мешковину.
Наконец скульптура была обнажена. У Иллариона Забродова даже холодок прошел
по спине от того, что предстало его взору.
А Хоботов молчал, Илларион лишь слышал, как за спиной булькает в стакан виски.
- Ну, что скажешь?
- Ха - это шедевр. Об этой работе будут говорить, будут говорить долго,
может даже тысячу лет.
Скульптура прямо-таки дышала, человеческая плоть пульсировала. Это было
последнее, что мог сделать человек в объятиях
страшной змеи, последние судороги, последняя попытка освободиться, причем
попытка, обреченная на провал.
- Страшно, - сказал Забродов.
- Страшно? Нет, не страшно, величественно. Смерть сама по себе не страшна,
она даже отвратительна, - рассуждал Хоботов
со стаканом в руке, - величественен лишь один момент, та грань, когда человек
еще жив, но уже обречен. Не знаю, ты,
наверное, этого никогда не переживал.
- Да, похоже, никогда, - соврал Илларион, медленно обходя скульптуру.
- Она хороша со всех сторон.
"Да уж, хороша", - думал Забродов.
И тут его взгляд зацепился за страшную вещь, за страшный знак: на
постаменте был вырезан крест.
Обыкновенный прямой крест, самый простой, проще которого не бывает -
вертикальная и горизонтальная черточки,
пересекающиеся между собой. Крест был процарапан стеком с рваными краями. Эти
кресты Иллариону были знакомы, но он не
стал задавать вопрос, что означает этот знак.
Он неторопливо обошел скульптуру. Ему показалось, что лицо одного из тех,
кто пытается освободиться от объятий
страшной змеи, очень похоже на лицо Льва Штурмина. Но он этого не сказал.
- А твоя Болотова стерва, как и все бабы. Кстати, все бабы стервы, причем
гнусные.
- Не надо так, - тихо и вдумчиво ответил Забродов, - слишком резко ты все
судишь.
- А как я еще могу судить? Я люблю крайности, люблю ясность.
- Но ведь она же написала о тебе статью и, по-моему, толковую.
Илларион статью не читал, но примерно мог представить, что могла написать
Наталья.
- Статья - это мелочи. А ты пей, пей.
Илларион взял высокий стакан, посмотрел на Хоботова - тот ему подмигнул.
Было что-то страшное в огромном,
широкоплечем, абсолютно лысом, гладко выбритом человеке. Он сам походил на
удава, на гигантского удава. Сходство было не
только внешним, но и внутренним. Двигался Хоботов мягко и в то же время
стремительно.
"Да, он невероятно силен, зверь прямо-таки в человеческом обличий, -
подумал Забродов. - Такой, конечно, смог задушить
Штурмина".
Они выпили по стакану виски, выпили молча, лишь время от времени бросая
украдкой взгляды друг на друга, причем,
взгляды были оценивающие, словно бы каждый примерялся. Они напоминали взгляды
борцов, вышедших на ковер, причем,
схватка должна произойти скоро, и схватка не на жизнь, а на смерть.
- Ты убил моего друга? - глядя в глаза, поставив стакан на край журнального
стола, сказал Забродов.
- Убил твоего друга?
- Да, - произнес Забродов.
- Ты ошибаешься, я его не убил.
- Ты задушил официанта?
- Вновь ошибаешься. Лучше выпей виски и успокойся.
- И знаешь что, - сказал Забродов, - я пришел, чтобы убить тебя.
Илларион Забродов уже просчитал ситуацию. О том, что произведение искусства
должна сопровождать легенда, он знал, о
бредовой мечте Хоботова ему рассказала Болотова. И теперь весь внутренний мир
этого человека ему открылся, стал понятен.
Для него самым дорогим и самым важным является не человеческая жизнь, а страшная
скульптура, ею он дорожит больше
всего.
- И что ты собираешься с ней делать? - кивнув в сторону скульптуры,
осведомился Забродов.
- С ней? - ласково произнес Хоботов. - Ее отольют в бронзе, ее будут
повторять в мраморе, ее станут фотографировать,
печатать, о ней примутся снимать фильмы. Она войдет в историю искусств как
"Христос" Дали, как "Давид" Донателло, как
Роденовский "Мыслитель". О ней станут говорить, когда ни тебя, ни меня, ни
Болотовой уже не будет на этом свете. О нас
забудут, вернее, забудут о вас, а меня будут помнить.
- Ты думаешь? Ты уверен в этом?
- Абсолютно, - сказал Хоботов. - Завтра придут мастера, снимут с нее форму,
отольют в бронзе.
- Мастера, может, и придут, - сказал Забродов, - а вот в бронзе ее не
отольют.
- Как это не отольют?
- А вот так. Я пришел, чтобы ее уничтожить.
- Что!? - прорычал Хоботов и вся его голова, даже лысина, выбритая и
гладкая, как бильярдный шар, вначале побагровела, а
затем стала белой, словно бы голову скульптора перепачкали мелом. - Ты ее? - до
Хоботова дошло, зачем и почему появился
этот мужчина в его мастерской. Но, по мнению скульптора, Илларион Забродов был
слишком слаб, чтобы противостоять ему.
- Хочешь, я тебе что-то покажу?
- Покажи, - сказал Забродов.
Хоботов с бутылкой виски в руке двинулся в угол мастерской. Затем
наклонился, схватился за стальное кольцо и рванул на
себя большой люк, под которым была яма, где хранилась глина. Из ямы, как из
могилы, пахнуло влагой и сыростью.
- Иди, глянь.
Илларион подошел. Интуиция у него была развита превосходно, он приблизился
к краю. Яма была два на полтора, ну, точьв-точь
яма на кладбище.
- Посмотри, что там.
Илларион сделал полшага, и в это время Хоботов с диким утробным звуком,
вырвавшимся из раскрытого рта, бросился на
Иллариона. Только феноменальная реакция и интуиция спасли Забродова, он успел
увернуться, успел устоять на краю ямы и
отпрыгнуть от нее. Хоботов с бутылкой в руке вновь двинулся на него.
- Я тебя убью! Ты станешь еще одним звеном легенды, страшной легенды, -
шипел, как самый настоящий удав, скульптор,
надвигаясь громадой своего тела на Иллариона.
Ударом ноги, резким и быстрым, Забродов смог выбить бутылку из правой руки
скульптора. Та, описав дугу, ударилась о
стену, рассыпалась на мелкие темно-зеленые осколки. Илларион ничего не говорил,
он действовал беззвучно. Хоботов же
рычал, шипел, он лез на Иллариона, расставив руки, нацеливаясь на его горло.
Забродов это понял. И вот Хоботов бросился. Это был бросок удава на свою
жертву, бросок стремительный и мощный.
Илларион успел пригнуться к полу, и скульптор всей громадой пролетел над ним с
шипением и свистом, как локомотив
проносится над человеком, упавшим между рельсами.
Илларион резко выпрямился и нанес ребром ладони сокрушительный удар по
печени. Хоботов лишь ойкнул, но этот удар не
смог его остановить.
"Ну и силен!" - мелькнула мысль.
На полу, у стеллажа, лежала кувалда с длинной деревянной ручкой, кувалда
для сгибания арматуры. Подобные всегда есть в
мастерских скульпторов. Хоботов схватил кувалду и, размахивая ею, вновь двинулся
на Иллариона.
- Ну, давай, давай, - выкрикнул Забродов.
Кувалда пронеслась над головой Забродова. Если бы не реакция, этот удар
размозжил бы череп - так, как тяжелый молоток
разбивает грецкий орех. Хоботов размахивал ей так легко, словно бы это была
ложка, словно бы она ничего не весила. Еще
дважды Илларион смог увернуться и понял, следующий раз обмануть Хоботова ему не
удастся, и удар достигнет цели. Если
кувалда попадет даже не в голову, а в плечо или грудь, он уже не сможет
противостоять скульптору.
И тогда Забродов, сконцентрировавшись, превратившись в комок сжатых нервов
и мышц, сделал обманное движение,
бросившись вначале влево, а затем качнулся вправо, и ребром ладони ударил
Хоботова в горло. Ударил сильно. Скульпторубийца
остановился, кувалда упала на деревянный пол с глухим стуком.
Судорожное дыхание со свистом вырывалось из разверстого рта скульптора.
Илларион начал бить, методично нанося удар за
ударом.
Наконец, огромный скульптор качнулся и медленно опустился на колени. Дважды
Илларион заехал ногой Хоботову в живот
и грудь. Тот рухнул на пол - лицом вниз.
"Этого хватит минут на пять", - подумал Забродов и, бросившись к стеллажу,
оборвал штору, укрепленную на стальном
тросе.
С тонким стальным тросом, который сразу же свернулся в пружину в руках,
Илларион подошел к неподвижно лежащему
скульптору-маньяку, присел на корточки. И в этот момент Хоботов бросился на
него.
Казалось, не было ни сокрушительных ударов, ни того, что предшествовало им.
Хоботов опрокинул Забродова, навалясь на
него всем своим тяжелым могучим телом. Его руки тянулись к горлу Иллариона, и
тот понял, что если пальцы сомкнутся на
шее, его песенка спета.
Он двумя руками принялся выворачивать запястья скульптора, и тот, не
придумав ничего лучшего, вцепился зубами в руку
Иллариона. Забродов разжал пальцы, схватил Хоботова за уши и несколько раз изо
всей силы ударил головой в лицо.
Захрустели сломанные носовые перегородки. Хоботов захрипел, кровь полилась на
грудь и на лицо Иллариону. Он вывернулся,
сбросил скульптора, руки которого тянулись к нему, в дважды ударил ногой.
Хоботов замер. Затем Илларион связал запястья стальным тросом, заломив руки
Хоботова за спину, связал и ноги,
подтащил Хоботова к дивану, набрал в ведро воды и вылил на голову скульптору.
Тот тряхнул головой, открыл глаза. Он
смотрел на Иллариона с ненавистью, но сделать уже ничего не мог. Он дергался,
дергался яростно, но стальной трос лишь
сильнее впивался в его тело. Хоботов ревел, рычал. А Илларион лишь улыбался, и
улыбка, как понял Хоботов, на губах
Забродова не предвещает ничего хорошего.
Но то, что задумал Забродов, Хоботову даже и в голову не могло прийти.
Забродов нашел кувалду, схватил ее за длинную
ручку и приблизился к скульптору.
- Ты что, хочешь меня убить?
- Нет, - сказал скульптору Илларион, - ты мне нужен живым.
- Тогда, что ты собираешься делать?
- Сейчас увидишь.
Илларион развернулся, подошел к скульптуре и принялся наносить удар за
ударом. Глина, каркас, все это разрушалось, с
каждым ударом скульптура становилась все безобразнее.
- Никто не отольет ее из бронзы, и не будешь ты знаменитым скульптором. Ты,
возможно, будешь знаменитым маньяком и
не больше этого. Ты станешь заурядной мразью. Хоботов, самой заурядной,
обыкновенным душителем.
- Ты вандал, варвар, - ревел Хоботов, брызгая слюной и кровью.
- Пошел ты...
Когда со скульптурой было покончено, по лицу Хоботова текли слезы. Он
плакал, в кровь кусая и без того разбитые губы.
Илларион взял трубку и по памяти набрал вначале номер полковника Сорокина,
попросил его вместе с людьми приехать в
мастерскую скульптора.
Он сказал:
- Полковник, вы сейчас встретитесь с Удавом.
Затем позвонил Мещерякову и сообщил ему примерно то же. А уже через полчаса
омоновцы вытаскивали из мастерской
уже скованного наручниками, но все еще связанного стальным тросом скульптора
Хоботова.
На прощание Сорокин крепко пожал ладонь Иллариону и, глядя в глаза, сказал:
- Извини меня, Илларион, я был не прав.
- Ничего, полковник, бывает.
- Сейчас я вижу, ты настоящий ас. Недаром тебя так называют.
- Это преувеличение, Владимир Петрович. Хотя доля правды в этих словах есть
и немалая, - пожав руку полковника, сказал
Забродов.
- Ну, Илларион, ты молодец! - сказал Мещеряков.
- Я сделал все, что мог.
Мещеряков отошел на пару шагов от Забродова и осмотрел его с ног до головы.
- Представляю, как это не просто было сделать!
Отпечатки пальцев, найденные экспертами в такси у акведука, совпадавшие с
отпечатками пальцев в автомобиле официанта,
были идентичны отпечаткам, снятым со скульптора Хоботова. А еще через неделю
Леонид Хоботов заговорил. Следователи
содрогнулись, услышав исповедь этого страшного человека.
Статья Натальи Болотовой была напечатана в самых крупных журналах,
посвященных искусству. А сама она через месяц
вместе с сыном уехала в Англию.
Среди провожавших ее был и Илларион Забродов, бывший инструктор спецназа
ГРУ, носивший кличку Ас.
ИНСТРУКТОР НАД ЗАКОНОМ
Андрей ВОРОНИН
Его профессия - инструктор спецназа ГРУ. Его ученики - элита спецслужб
России. Когда закон бессилен, инструктор вершит правосудие вне закона. Он - Ас
своего дела... Непревзойденный Илларион Забродов на страницах нового супербоевика
А. Воронина "Инструктор спецназа ГРУ" над законом.
Подвиги бывают разные. Кто его знает, о чем думает человек перед тем, как
броситься с последней гранатой под вражеский танк, - возможно, вообще ни о чем,
а может быть, его в такой момент занимает исключительно желание причинить как
можно больше увечий противнику, который его по-настоящему обозлил... Гораздо более
трудными, хотя и совершенно незамеченными широкой общественностью, как правило,
оказываются подвиги, совершаемые изо дня в день, сопряженные с постоянным и
противоестественным насилием не над каким-то противником, а над самим собой -
привычным, бесконечно родным и втайне горячо любимым. Это тебе не танк и не
амбразура какая-нибудь... Масштаб, конечно, не тот. Помельче масштаб, что ни
говори, хотя суть зачастую одна: победа разума над хнычущей протоплазмой...
Анатолий Андреевич поскользнулся на подмерзшей за ночь луже, что заставило
его на некоторое время отвлечься от возвышенных мыслей и обратить внимание на
дорогу, стеклянно поблескивавшую в сереньком утреннем свете. Дорога была истинно
грязная и ухабистая, никогда в жизни не видевшая не то что иностранных
инвесторов, но, похоже, даже и русскоязычных портфеленосцев, ведающих
распределением бюджетных средств. В середине марта она представляла собой своего
рода капкан для пешехода, не говоря уже о бегуне. Только полный идиот мог в это
время бегать здесь трусцой, полагая при этом, что действует на благо своему
здоровью.
Анатолий Андреевич, хотя и был в меру самокритичен, полным идиотом себя
все-таки не считал. Тем не менее, совершив сложный пируэт на гладком и скользком
льду и кое-как удержав равновесие, он продолжал пробежку, глубоко дыша носом и с
растущим раздражением ощущая, как при каждом шаге студенисто подпрыгивает
кокетливо прикрытый яркой спортивной курточкой округлый дирижабль живота.
Он выглядел комично и прекрасно понимал это.
Чего же проще! Если вам нужен комический персонаж, возьмите
пятидесятилетнего мужчину среднего роста, с лысиной в полголовы, вес которого
давно перевалил за сто двадцать килограммов, нарядите его в бирюзовый с отливом
спортивный костюм и отправьте бегать трусцой - успех обеспечен!
Анатолий Андреевич упрямо вздернул подбородок и немного увеличил темп. Он
бросил курить год назад, и с тех пор ему приходилось регулярно обновлять свой
гардероб - слава богу, доходы, хоть и невеликие, позволяли все же удовлетворять
ставший вдруг совершенно волчьим аппетит и менять костюмы на более просторные
прежде чем они начинали трещать по швам. Два месяца назад он начал бегать
трусцой и на удивление быстро втянулся, хотя маршруты все ещё выбирал такие, где
встретить прохожего можно было разве что случайно.
Таких маршрутов у него было несколько, но этот считался излюбленным - люди
здесь появлялись лишь дважды в сутки: во время пересменок на опытно-механическом
заводе, и было их совсем немного, потому что в переулок выходила не главная
проходная, а узкая железная калитка с турникетом, от которой до ближайшей
трамвайной остановки было километра полтора. Справа вдоль переулка тянулась
серая бетонная стена, заплетенная поверху ржавой колючей проволокой - такая
унылая, что даже у неугомонных подростков не поднялась рука чем-нибудь этаким её
расписать, - а слева расстилался безбрежный, покрытый черным ноздреватым снегом
плоский, как сковорода, пустырь, густо утыканный уже начавшими крошиться
бетонными сваями. Судя по всему, кто-то из бывших начальников намеревался
выстроить на этом месте нечто сугубо индустриальное, да руки у него так и не
дошли - не то помер, болезный, не то спихнули его не в меру ретивые подчиненные...
Каждый день сугробы оседали, разъедаемые лучами весеннего солнца, и из-под них
уже показались угольно-черные корявые стебли перезимовавшего бурьяна, который, в
отличие от свай, крошиться и не думал. На одной из свай - той, что повыше, -
сидела упитанная серая ворона. При виде пробегавшего Анатолия Андреевича она
забеспокоилась и презрительно каркнула ему вслед.
Впереди уже замаячила выкрашенная в ядовитый синий цвет дощатая будка, в
которой сидел карауливший проходную вохровец. Анатолий Андреевич всегда
поворачивал, не добегая до будки метров двадцати, - там как раз торчал одинокий
фонарный столб, служивший ему ориентиром в его забегах. Эта деталь ландшафта
была серединой нелегкого маршрута и потому неизменно приковывала к себе внимание
Анатолия Андреевича - в ней заключалось обещание того, что никакая мука не
бывает бесконечной.
На этот раз со столбом что-то было не так. Приглядевшись, Анатолий
Андреевич понял, что у подножия столба кто-то есть: какой-то гуманоид, плохо
различимый на таком расстоянии, сидел в обледеневшем за ночь сугробе, обнимая
столб обеими руками, словно любимую женщину. Анатолий Андреевич брезгливо
поморщился: перед ним, несомненно, был пьяный, который, чего доброго, мог начать
высказывать свои неуместные комментарии. Проще всего было бы развернуться прямо
сейчас, но такое сокращение маршрута, хоть и малое, оставило бы на душе
неприятный осадок, который испортил бы настроение Анатолию Андреевичу на весь
день; с другой стороны, воспитанное семьей и школой человеколюбие немедленно
принялось бубнить и нашептывать Анатолию Андреевичу о том, что он должен подойти
к сидевшему. Откуда же здесь пьяный в такое время?
Завод работает в две смены. Вечерняя закончилась в час ночи, дневная
начнется только в восемь.
Случайный прохожий? Это, конечно, возможно, тем более если речь идет о
пьяном. Но что, если этот тип просидел под столбом всю ночь? Так ведь и
замерзнуть недолго. Причем замерзнуть не в смысле продрогнуть, а в самом прямом
и зловещем смысле.
Рассуждая подобным образом, Анатолий Андреевич продолжал приближаться к
точке разворота неизменным утренним аллюром, все ещё испытывая противоречивые
желания: от христианского стремления помочь ближнему своему до мизантропического
"так ему, алкашу, и надо". Вскоре, однако, все эти рассуждения единым духом
вылетели из его головы, а сам он застыл на месте, потому что, сократив
расстояние между собой и сидящим у столба человеком до минимума, Анатолий
Андреевич увидел такое, что делало все его дальнейшие рассуждения попросту
бессмысленными.
Человек сидел, подогнув под себя ноги в начищенных до блеска зимних
сапогах отечественного производства, обхватив руками шершавый бетон столба и
бессильно уронив на грудь седеющую голову. Его пыжиковая шапка откатилась в
сторону, карманы тяжелого драпового пальто были вывернуты, а по серому
ноздреватому снегу расплылась уже схваченная ночным морозом лужа крови, яркая,
как дешевая гуашь. А хорошо бы, чтобы это оказалась гуашь, промелькнула в
сознании дикая мысль, столь же странная, как и это ярко-красное пятно на
мартовском снегу.
Впрочем, Анатолий Андреевич очень быстро пришел в себя. Как-никак, он
двадцать лет проработал врачом "скорой помощи" и давно научился отличать кровь
от клюквенного морса. Его первоначальная растерянность объяснялась
неожиданностью происшедшего: одно дело ехать по вызову, зная, что тебя ждет, и
совсем другое - наткнуться на труп во время утренней пробежки. То, что перед ним
именно труп, Анатолий Андреевич уже видел с того места, где стоял, но, движимый
профессиональным долгом, все же приблизился и пощупал пульс под подбородком
сидящего человека. Одного прикосновения было достаточно - кожа незнакомца была
ледяной и твердой, как мрамор, и искать у него пульс было все равно, что делать
искусственное дыхание березовому полену.
Прежде чем разогнуться, Анатолий Андреевич бегло осмотрел тело и пришел к
выводу, что причиной смерти, скорее всего, послужило проникающее колотое ранение
в живот. Незнакомца, похоже, просто пырнули ножом - довольно большим и с очень
широким лезвием, судя по той дыре, которая осталась после этого в драповом
пальто. На плече убитого Анатолий Андреевич заметил крест, образованный двумя
широкими кровавыми полосами - похоже, убийца преспокойно вытер лезвие о пальто
только что убитого им человека. Толстый доктор разогнулся и немного подышал
открытым ртом, прогоняя тошноту. За годы работы в "скорой" он навидался всякого,
но убийства неизменно вызывали у него такую реакцию, хотя к виду крови он уже
привык, а жертвы дорожных аварий зачастую выглядели куда страшнее, чем те, кого
ткнули ножом или даже зарубили топором.
Продышавшись, Анатолий Андреевич тряхнул напоследок головой, окончательно
прогоняя волну тошноты, и устремился к синей будке. Ему пришлось довольно долго
барабанить в покрытую вздувшейся масляной краской дверь, прежде чем та открылась
и на пороге возник заспанный небритый охранник в наброшенном на плечи ватнике и
форменной черной ушанке с поднятыми ушами.
- Что вам?..
- Телефон у вас есть? - спросил Анатолий Андреевич, пытаясь отодвинуть его
в сторону.
Вохровец даже и не подумал посторониться. Наоборот: довольно грубо
отпихнув от себя Анатолия Андреевича, он положил правую руку на кобуру
(оказалось, что под ватником и пиджаком на поясе у него висит старомодная
длинная кобура из облупившейся коричневой кожи), левой поправил на голове шапку
и повторил, повысив голос:
- Что надо? А ну, назад! Не положено!
- Что значит - не положено? - возмутился Анатолий Андреевич. - Вы что,
совсем ошалели от служебного рвения? В двадцати метрах от вас лежит труп, а вы
спите тут, как сурок, да ещё и к телефону не пускаете!
- Какой ещё труп? - тоном ниже поинтересовался охранник, пытаясь через
голову врача выглянуть на улицу.
- Мертвый труп, - язвительно ответил на это Анатолий Андреевич. -
Окоченевший. Не хотите пропускать меня к телефону - звоните сами, только
перестаньте, ради бога, тянуть резину.
Охранник оттеснил его от дверей, спустился с крылечка и посмотрел на
лежащий поодаль труп.
Лицо его приобрело озабоченное выражение.
- А он точно мертвый? - спросил он с оттенком недоверия в голосе.
- Я врач "скорой", - раздраженно ответил Анатолий Андреевич. - Звоните же,
черт бы вас побрал!
Охранник завертел головой, ища машину, не нашел и снова уставился на
Анатолия Андреевича.
- Где же ваша "скорая"? - поинтересовался он. - Вы что тут, вообще-то,
делаете?
- Примериваюсь, как бы проникнуть на вверенный вам объект, - снова, не
удержавшись, съязвил Анатолий Андреевич. - Перестаньте валять дурака, звоните в
милицию!
- Ишь, какой быстрый, - пробурчал охранник, но, тем не менее, отправился
звонить, заперев за собой дверь и оставив возмущенного Анатолия Андреевича
мерзнуть на улице. Тот хотел было плюнуть и отправиться домой, но рассудил, что
милиция наверняка станет его искать, и решил не утруждать стражей порядка. Еще
разозлятся и попытаются приплести его к этому убийству. Как и большинство
честных граждан, редко сталкивавшихся с милицией вплотную, Анатолий Андреевич
питал к ней смутную неприязнь.
Он ещё не успел по-настоящему замерзнуть, когда к проходной, тяжело ныряя
в колдобины и с треском кроша по-весеннему тонкий ледок, подкатил милицейский
"уазик". К тому времени, как на месте происшествия показались первые работяги,
спешащие к своим токарным, фрезерным и прочим станкам, труп уже увезли, а
недовольный охранник, ворча и брезгливо кривя физиономию, перекопал сугроб
фанерной дворницкой лопатой, засыпав красное пятно у подножия фонарного столба.
- Дальше, - сказал полковник Сорокин, закуривая очередную сигарету и
наливая в стакан тепловатой воды из графина. Больше всего ему хотелось вылить
эту воду за ворот своей рубашки - может быть, это помогло бы ему окончательно
проснуться. Глаза упорно слипались, а во рту было сухо - выспаться опять не
удалось. Он с отвращением выцедил отдающую хлоркой воду и со стуком поставил
стакан на полированную поверхность стола.
- В пьянках замечен не был, но по утрам жадно пьет холодную воду, - тихо
сказал его заместитель.
- Чья бы корова мычала, - не остался в долгу Сорокин и сквозь дымовую
завесу посмотрел на поднявшегося на дальнем конце стола лейтенанта. Судя по
азартному выражению лица этого мальчишки, где-то опять случилась какая-нибудь
гадость, и бравый лейтенант решил, что настал его звездный час. - Докладывай,
Лямин, что там у тебя, - сказал он лейтенанту.
- Убийство, - объявил лейтенант, и Сорокин досадливо крякнул. - Сегодня
около шести утра рядом с проходной опытно-механического завода номер семнадцать
дробь двадцать один обнаружен труп мужчины приблизительно пятидесяти лет.
Убит ударом ножа в живот. Смерть наступила предположительно между часом и
двумя ночи - то есть как раз после окончания второй смены. Убитый опознан как
начальник смены седьмого цеха Александр Сивцов...
- Кто его опознал? - спросил Сорокин.
- Охранник на проходной, - немного обескураженно сказал Лямин. - Труп
обнаружил случайный прохожий.., точнее, он там бегает по утрам.
Он сказал охраннику, а тот позвонил нам.
- Свидетели?
- Тут странная штука, товарищ полковник, - пожал плечами лейтенант. - Меня
на завод почему-то не пустили, так что других свидетелей пока нет.
- Почему-то... - передразнил подчиненного Сорокин. - А тебе не показалось
странным, что у какого-то задрипанного заводишки такой длинный номер?
- Вы хотите сказать, что завод военный? - уточнил лейтенант.
- Мало ли, чего я хочу, - усмехнувшись, сказал Сорокин. - В общем, это
дело у нас, скорее всего, заберут, но ты пока продолжай расследование. Еще чтонибудь
есть?
- Показания охранника, - снова оживляясь, сказал потухший было лейтенант.
- Вчера.., точнее, сегодня ночью, Сивцов задержался на территории завода и
покинул работу с опозданием на пятнадцать минут. Практически он уходил
последним.
- Один?
- В том-то и дело, что нет! Вместе с ним с завода вышел рабочий его смены
Николай Зверев. Они ушли вместе, о чем-то оживленно беседуя. Судя по положению
трупа и заключению экспертов, Сивцов был убит спустя буквально несколько минут
после этого.
- То есть, получается, что его убил этот самый Зверев?
- Так точно, товарищ полковник. Так и получается.
- Что же он, совсем, что ли, дурак? - не сдержался Сорокин. - Это ведь
почти то же самое, что зарезать человека при всем честном народе. Неужели же он
этого не сообразил? Его нашли?
- Зверев дома не ночевал, - вздохнул Лямин. - Жена звонила родственникам -
там он тоже не появлялся.
- Это уже интересно, - сказал Сорокин.
- Не то слово, товарищ полковник, - снова оживился лейтенант. - Еще одна
деталь. Дома у Зверева я заметил большую коллекцию охотничьих ножей. Его жена
говорит, что он делал их сам - такое хобби. Как я понимаю, он их ещё и продает.
Во всяком случае, квартирка у него обставлена явно не на зарплату.
- К чему это ты ведешь?
- Сивцов убит ударом ножа. Судя по размерам раны, эксперты утверждают, что
это мог быть охотничий нож с длиной лезвия не менее двадцати сантиметров и
шириной около пяти.
- Да это сабля какая-то! - сказал кто-то.
- Как по нотам, - покачал головой Сорокин. - Что ж, этого Зверева надо
искать. Если он и вправду такой дурак, найдем мы его быстро. Тебе не показалось,
что его жена что-то знает?
- Откровенно говоря, показалось, товарищ полковник, - сказал Лямин. - Чтото
она скрывает. Не знаю только, с какого конца к ней подступиться.
- Ладно, - вздохнул Сорокин. - Женой Зверева я займусь сам. Она хоть
симпатичная?
Лямин скривился, но немедленно спохватился и сделал серьезное лицо.
- Да как вам сказать... - протянул он.
- Все ясно, - вздохнул Сорокин. - Уж к симпатичной ты бы нашел как
подступиться.
По кабинету волной прокатился добродушный хохоток, которого полковник не
услышал. Он был погружен в раздумья. Сорокин по странному стечению обстоятельств
знал то, чего не знал мальчишка Лямин и чего ему, милицейскому полковнику,
знать, строго говоря, тоже не полагалось. Сейчас он уже не мог припомнить, при
каких обстоятельствах ему стало известно, что контора, скрывающаяся под
непрезентабельной вывеской опытно-механического заводика, производит на самом
деле системы наведения для баллистических ракет. Однако он не мог ручаться за
достоверность этой информации и уж подавно не мог её проверить, но вся эта
история ему очень не нравилась. Сорокин терпеть не мог всевозможные военные
тайны и в особенности людей, коим по долгу службы было поручено эти тайны
охранять. Полковник считал, нигде, впрочем, не высказывая своего мнения, что
люди эти процентов на пятьдесят заняты наведением тени на плетень, процентов на
сорок - устройством своих финансовых дел и сведением личных счетов, и лишь
оставшиеся десять процентов своего служебного рвения посвящают своим
непосредственным служебным обязанностям. Он всегда старался держаться подальше
от всего, что связано с этими людьми, и очень не любил те нередкие, увы,
моменты, когда интересы его ведомства пересекались с интересами могущественного
департамента, который представляли эти люди.
"И ведь всегда у них так, - с раздражением думал полковник, прикуривая
новую сигарету от окурка предыдущей. - Высокие технологии, сверхсекретные ноухау,
и тут же рядышком кто-то клепает из оружейной стали тесаки с зубьями на
спинке и с кровоспуском, а потом берет этот тесак и выпускает кому-нибудь кишки
в двух шагах от проходной своей суперсекретной конторы. И вот тогда они
вспоминают про свою секретность и начинают усиленно путаться под ногами, а потом
и вовсе забирают у тебя дело только для того, чтобы благополучно его замять,
потому что хвосты этих дел вечно обнаруживаются то в Кремле, то в Белом доме, а
то и в их собственной конторе. Пропадите вы пропадом, ей-богу, со своей
секретностью!
Впрочем, очень даже может быть, что Зверев зарезал Сивцова по причинам, не
имеющим ничего общего с военной и государственной тайной. Может, он его просто
ограбил - карманы-то у убитого вывернуты. А может, они чего другого не поделили
- бабу, например, или премии его Сивцов лишил... да мало ли что!
Даже если так, нам от этого не легче, - со злостью подумал полковник. -
Все равно дело у нас заберут, а если и не заберут, то работать спокойно нипочем
не дадут. Ладно, - решил он со вздохом, - как сумеем, так и сыграем. Чего раньше
времени заводиться..."
Закончив совещание, Сорокин вызвал машину и отправился знакомиться с
супругой исчезнувшего Николая Зверева - главного и единственного подозреваемого
в этом казавшемся таким простым и понятным деле. Полковник почти не сомневался,
что эти простота и понятность именно кажущиеся, мнимые и при ближайшем
рассмотрении от них не останется и следа. Поэтому он решил заняться этим делом
лично. Ему давно хотелось натянуть нос "рыцарям плаща и кинжала". Лямина он
отправил на квартиру к Сивцову - сообщить родным печальное известие и заодно
осмотреться. Глаз у лейтенанта, несмотря на молодость и неопытность, был острый,
наметанный, да вдобавок он обладал таким ценным для сыскаря качеством, как
хорошо развитая интуиция. Он за версту чуял подвох, а то, что лейтенант пока не
все умел верно интерпретировать, было делом наживным. Полковник уже привык
доверять интуиции Лямина, как, впрочем, и своей, которая не уставала намекать
ему, что убийство Сивцова - лишь вершина айсберга, глубоко погруженного в темные
воды военно-промышленного комплекса.
Семья Зверевых проживала в трехкомнатной квартире недалеко от центра. Едва
перешагнув порог, полковник понял, что имел в виду Лямин, говоря об обстановке
зверевского жилища. Дело тут было, впрочем, не только и не столько в обстановке
как таковой, хотя и в ней тоже. Само расположение и планировка квартиры были
таковы, что невольно наводили на мысль о немалых деньгах. Сама по себе
обстановка не представляла особого интереса - здесь все было дорого, но
безвкусно. Сорокин насмотрелся на такие квартиры досыта. Так обычно живут
богатые купчики из новых, которые сумели заработать энную сумму, но ещё не
прослышали о том, что на свете существуют дизайнеры-интерьерщики, и потому
обставляют свои берлоги по собственном вкусу и разумению. Жена подозреваемого
была тоже вполне обыкновенной дамой средних лет, выряженной в шелковое кимоно с
драконами и почему-то в туфли на высоком каблуке, что слегка покоробило даже не
искушенного в светском этикете милицейского полковника. В общем, решил Сорокин,
если бы её одеть по-человечески, расчесать эти крашеные букли, придающие ей
какой-то овечий вид, да стереть с лица толстый слой косметики, она вполне могла
бы произвести на Лямина совсем другое впечатление. Вот только голос... Сорокин с
трудом удержался от того, чтобы поморщиться при пронзительных, похожих на скрип
несмазанных дверных петель звуках этого голоса, и мимоходом подумал, что
отсутствие Николая Зверева у домашнего очага, вполне возможно, объясняется куда
более прозаическими причинами, чем совершение убийства. Такие голоса можно
слышать на базаре, да и то нечасто, и слушать эти скрипучие вопли изо дня в день
на протяжении многих лет, наверное, было ужасно противно.
- Да не знаю я, где его, кобеля, черти носят, - решительно заявила эта
дама в ответ на вопрос полковника о том, где, по её мнению, может в данный
момент находиться её благоверный. - Не знаю и знать не хочу. По мне, так лишь бы
зарплату вовремя приносил, а так пусть хоть вообще не появляется. Чего он
натворил-то?
- Да так, - осторожно пожал плечами полковник. - В общем, ничего
особенного. Просто хотелось бы потолковать.
- Вот и ищите его сами, чего ко мне-то привязались? - не утруждая себя
излишней дипломатичностью, отрезала Зверева. - Я его рожу видеть не могу.
- За что ж вы его так не жалуете? - добродушно спросил полковник.
- А чего его жаловать? Тоже мне, принц-королевич выискался на мою голову.
- А вы не боитесь, что при таком отношении он от вас сбежит? - осторожно
поддал пару полковник.
- Он-то? - презрительно усмехнулась Зверева. - Пускай попробует. Далеко не
убежит.
- Интересно, - сказал Сорокин и с удовлетворением увидел, как его
собеседница буквально на глазах поджалась, поняв, что сболтнула лишнее. - Что же
это вы про него такое знаете, что он от вас не убежит?
- Да не знаю я про него ничего и знать не желаю, - взяв тоном ниже,
ответила Зверева. - Любит он меня, вот и все. Куда ему бежать-то? К шалавам
своим, что ли? Это у него всегда так - набегается, нашкодит, а потом все одно
домой приползает, кобелина шелудивый.
- Любит, значит... - задумчиво повторил Сорокин. - Что ж, очень может быть,
что и любит. А коллекцию его вы мне покажете?
- Это ножи-то? - переспросила Зверева, явно очень довольная тем, что
разговор ушел от скользкой темы семейных отношений. - Смотрите, мне не жалко.
Лейтенант ваш смотрел уже. Чего там смотреть, не пойму. Железяки и железяки.
Хлеб ими хорошо резать, так ведь не дает. Коллекция, говорит, не тронь, говорит,
дура, голову откручу.
- Вон как, - уважительно сказал Сорокин, проходя вслед за хозяйкой в
набитую плюшевой мебелью и дорогой японской техникой гостиную, где в
застекленном шкафу на самом видном месте красовалась довольно обширная коллекция
мастерски выполненных ножей всевозможных размеров и конфигурации. Впрочем,
особого впечатления эта коллекция на Сорокина не произвела. За долгие годы своей
работы в милиции полковник насмотрелся на ножи до отвращения. К тому же ничего
экстраординарного в этой куче остро отточенного железа не было - просто очень
много хороших, острых, очень опасных ножей, таких же примерно, как и те, что
втихаря вручную вытачивают из напильников зеки в местах не столь отдаленных.
Сталь, конечно, не та, но по уровню исполнения примерно то же самое. В общем,
ничего уникального.
Гораздо интереснее показалась полковнику зияющая плешь на том месте, где
совсем недавно, похоже, находился один из ножей - судя по размерам пустого
места, немаленький.
- А этот где? - спросил он у хозяйки, указывая на плешь.
- Да кто его знает, - пожала плечами та. - Вчера ещё был, я как раз пыль
вытирала на полках, заметила бы. Может, продал кому или подарил. Я в эти его
дела не лезу.
- Ну так вот, уважаемая гражданка Зверева, - веско сказал Сорокин. - У
меня есть все основания предполагать, что этим самым ножом сегодня ночью был
убит человек, и убил его, судя по всему, ваш супруг. Так что, если вам чтонибудь
известно о его местонахождении, лучше скажите мне прямо сейчас. Если мы
узнаем, что вы укрываете его, вы будете обвинены в соучастии, а это лет пять
тюрьмы с конфискацией имущества. Так как?
В густо подведенных водянистых глазах его собеседницы теперь легко читался
обыкновенный страх.
- Чего это? - переспросила она, медленно опускаясь в плюшевое кресло. -
Как это - с конфискацией? Да что вы, в самом-то деле? Откуда ж мне знать, чего
он, гад, утворил и куда подался? Да он же неделями дома не живет, говорит, в
командировки ездит. А какие у слесаря командировки? Ах, сволота, жизнь мою
загубил, кровь выпил... Да чтоб ему сдохнуть, провались он сквозь землю со своими
железяками!..
Она ещё что-то говорила, выкрикивая, яростно жестикулируя и громко
сморкаясь в носовой платок: что-то о загубленной молодости, так и не купленной
норковой шубе, о зверевских бабах, о водке, коньяке, квартальных премиях,
заначках, но Сорокин слушал её вполуха, отчетливо понимая, что Зверева врет. Ей
было известно о муже что-то такое, что она пока не решалась сказать. Что-то, с
помощью чего она держала супруга на крючке и тянула из него деньги. Эту
информацию она решила пока придержать, рассчитывая, видимо, напоследок выжать из
засыпавшегося благоверного хоть что-нибудь еще. Сорокин хорошо изучил эту породу
людей. Решив молчать, она будет отпираться даже перед лицом неопровержимых улик,
надеясь, что кривая как-нибудь вывезет, вопреки очевидности и здравому смыслу.
- Это все художественная литература, - сказал он, когда Зверева примолкла,
чтобы перевести дух. - А мне, уважаемая, нужен сухой факт, а именно: где в
данный момент может быть ваш супруг. Все-таки вы с ним не один год под одной
крышей прожили, должны хотя бы в общих чертах представлять, куда он мог
податься. Не по улицам же он бродит - в такую-то погоду!
Зверева устремила на своего мучителя вопросительный взгляд, полный тайной
мольбы: отстань, мол, ментяра, ну чего ты ко мне привязался? Но полковник сделал
деревянное лицо и словно участковый с тридцатилетним стажем с хозяйским видом
закурил сигарету, весьма откровенно озираясь по сторонам.
- Квартирку купили? - зажав сигарету в углу рта, невнятно спросил он, на
глаз прикидывая высоту потолков. - Метра три с половиной небось потолочки-то?
Так купили квартирку или как?
- К-купили, - кивнула сбитая с толку Зверева.
Голос её из пронзительного сделался плаксивым. Полковник видел, что она
ничего не понимает, кроме того, что ей обещан срок с конфискацией. - Купчую
показать?
- Судебному исполнителю покажете, - лениво отмахнулся Сорокин, выпуская в
потолок толстую струю дыма, так что колыхнулись хрустальные висюльки на люстре,
и от них по квартире пошел мягкий перезвон. - И обстановочка ничего себе...
Хорошо, однако, живут в наше время слесаря! Пойти и мне к вашему супругу в
бригаду, что ли? Возьмут. как вы полагаете?
Зверева открыла рот, чтобы ответить, но полковник прервал её, снова плавно
махнув в её сторону рукой с зажатой между пальцами сигаретой.
- Впрочем, пустое. Что это я? На зарплату вашего супруга можно купить
средних размеров санузел без оборудования, но никак не трехкомнатную квартиру
почти в центре столицы. Наверное, это вы зарабатываете. А?
- Чего это? - переспросила окончательно потерявшая нить разговора Зверева.
- Я спрашиваю, квартира куплена на вашу зарплату?
Хозяйка даже хихикнула от такого предположения.
- Да что вы, - махнула она, в свою очередь, на Сорокина шелковым рукавом
кимоно, - какая же у меня зарплата, когда я домохозяйка!
- Значит, - подвел итог Сорокин, окончательно входя в роль, привольно
раскидываясь в кресле и стряхивая пепел с сигареты в кадку с пальмой, - у мужа
зарплата маленькая, а у вас и вовсе никакой. Тогда откуда деньги?
По тому, как подскочила его собеседница, полковник понял, что попал в
десятку. Отсутствующий хозяин квартиры, похоже, был и вправду очень нечист на
руку, и его жена об этом прекрасно знала.
Видно, именно эта осведомленность и была в её руках той самой дубиной, при
помощи которой она шантажировала супруга, удерживая его подле себя.
К несчастью, ей по недоумию ни разу не пришло в голову, что дубина эта,
как и любая другая, о двух концах... Полковник решил развить успех и
предостерегающе поднял руку ладонью вперед, снова не дав Зверевой высказаться.
- Только не надо потчевать меня сказочками про тетушку из Конотопа,
дядюшку из Загорска и прочих вымышленных родственников, которые помогли вам
купить эти хоромы. Не бывает в наше время таких родственников, как вы полагаете?
Я, например, уверен, что не бывает. И наследство такое разве что прямо из
Америки можно получить.., да и не у каждого американца есть за душой такая
сумма. Так что мой вам первый и последний дружеский совет: рассказывайте все,
что знаете, здесь, сейчас, мне лично, - а я уж посмотрю, как повернуть дело так,
чтобы вы остались в стороне. Муж ваш - преступник, и мы его рано или поздно
возьмем, но вы-то ведь ни при чем. Так зачем же вам во все это мараться и идти
под статью об укрывательстве и недонесении?.. Вы же молодая красивая женщина
(произнося эти слова, полковник внимательно смотрел на тлеющий кончик своей
сигареты, словно вдруг увидел там что-то невероятно интересное), и что вы
потеряли в зоне? Скажу вам по секрету: зона - не место даже для здоровых и
сильных мужчин, вам же там и подавно нечего делать. Ведь у вас вся жизнь
впереди. К чему же губить её ради какого-то слесаря, вдруг ни с того ни с сего
подавшегося в уголовники? Поверьте, то, что вам про него известно, сейчас
представляет интерес только для меня. Я - единственный в целом свете человек,
готовый выслушать вашу тайну. Так что расстаньтесь с мечтой получить за неё со
Зверева ещё немного деньжат и начинайте жизнь сначала.
Зверева уже всхлипывала и шмыгала носом, и полковник удивился тому, как
легко, словно по заранее написанному сценарию, движется это дело.
Труп, свидетели, подозреваемый, улики - все это просто сыпалось на голову,
как из старой, до отказа набитой антресоли. Вот сейчас, решил полковник, его
собеседница, выплакавшись и просморкавшись, поведет печальную повесть о
бесчинствах своего супруга, в конце которой непременно даст точный адрес норы, в
которой тот отсиживается после совершенного убийства. Причем, судя по
интенсивности всхлипываний, Зверева знала даже больше, чем поначалу показалось
Сорокину, и рассказать могла множество интересных вещей. Полковник деликатно
вдавил окурок в рыхлую землю под корнями пальмы и помахал ладонью перед лицом,
разгоняя дым. Видя, что его собеседница уже прицеливается вытереть нос рукавом
кимоно, он внутренне вздохнул и, вынув из кармана шинели "дежурный" носовой
платок, галантно протянул его Зверевой.
Хозяйка схватила платок, что-то пробормотала плаксиво и благодарно, и с
трубным звуком освободила полость носа от излишков влаги. Полковник вздрогнул -
впрочем, совершенно незаметно для постороннего взгляда, - и на мгновение прикрыл
глаза. Он очень не любил вести дела, в которых были замешаны женщины, из-за
непомерного расхода носовых платков.
- Я скажу, - наконец слабым голосом произнесла Зверева, - скажу. Пропади
он пропадом! Записывайте!
- Я запомню, - успокоил её полковник.
- Нет, вы записывайте, - потребовала та, - чтобы все было как положено!
Полковник, в очередной раз подавив вздох, извлек из папки чистый бланк
протокола, свинтил колпачок со старомодной авторучки и всем своим видом
изобразил полное внимание и готовность записывать.
Зверева начала говорить, и по мере того, как её рассказ переходил от
проклятий в адрес мужа и живописания наиболее отталкивающих черт его характера к
вещам более конкретным, выражение вежливого интереса на лице Сорокина сменилось
тоскливой обреченностью. Интуиция не подвела полковника и на этот раз, и перед
его мысленным взором уже громоздились горы неприятностей, напрямую вытекающих из
того факта, что он впутался в это паршивое дело.
А то, что дело это паршивое, ясно было, как любил говаривать один из
знакомых полковника Сорокина, даже и ежу.
В то время, как полковник Сорокин, пригорюнившись, слушал излияния супруги
Николая Зверева, лейтенант Лямин, одетый в штатское, нервно курил в грохочущем
тамбуре пригородной электрички, внимательно прислушиваясь к названиям станций,
которые объявлял по радио машинист.
Состав, как видно, пришел прямиком из депо, и в вагонах было не теплее,
чем на улице, а окна потеряли прозрачность из-за осевшего на них за ночь инея.
"И когда это весна наступит? - недовольно подумал Лямин, поправляя на шее шарф.
- Март месяц на дворе, а погода, как в середине января".
Впрочем, недовольство его было мимолетным и быстро прошло, оттертое на
задний план более важными мыслями. Лейтенант Лямин ехал за город по той простой
причине, что там, в одном из многочисленных дачных поселков, растущих как грибы
после дождя, скрывался убийца, и убийцу этого необходимо было арестовать.
Несмотря на молодость и почти полное отсутствие опыта практической работы, Лямин
был грамотным офицером и прекрасно сознавал, что совершаемая им в данный момент
вылазка есть опасное своеволие и вообще махровая и очень непрофессиональная
партизанщина. Так убийц не берут, а если уж кому-нибудь очень сильно неймется, и
он готов ради престижа принять на свою голову начальственный гнев, тогда... Но
даже и в таких случаях многие находят способ хотя бы поставить начальство в
известность о том, куда они направились - для того, чтобы оно хотя бы знало, где
искать тела одиноких героев.
Но ведь это же был первый убийца, которого лейтенант Лямин мог заломать
самолично! В конце концов, это он, а не полковник Сорокин и не насмешливый
капитан Аверин обнаружил место, где скрывается убийца начальника смены Сивцова.
Кроме того, из попутно добытой Ляминым информации напрямую следовало, что дело
это будет и у него, и у полковника Сорокина вскорости благополучно отобрано и
передано ведомству, к которому юный Лямин испытывал неприязнь и недоверие. О
том, что он и сам может оказаться среди фигурантов этого дела, ретивый лейтенант
как-то не подумал.
В том же, что касалось начальственного гнева, лейтенант был почти спокоен,
зная, что, когда он изложит обстоятельства дела Сорокину, тот вынужден будет
признать, что в данной ситуации главным козырем являлось время. К тому же более,
что победителей не судят, а в победе лейтенант не сомневался. В самом деле, ему
ли, выпускнику милицейской академии, имевшему лучшие на курсе результаты по
рукопашному бою, сомневаться в результате стычки с вооруженным охотничьим ножом
слесарем?
- Ха! - вслух сказал Лямин и бросил окурок на ступеньки вагона. Окурок
подпрыгнул, рассыпая искры, и провалился в щель под дверью, где тугой поток
встречного воздуха моментально подхватил его, швырнул под насыпь, на серый
мартовский наст, прокатил метров пять и наконец оставил, умчавшись в сторону
Москвы.
... Вдова погибшего начальника смены Сивцова оказалась миловидной пожилой
женщиной лет пятидесяти, когда-то, по всей видимости, очень красивой, а теперь
сильно увядшей, но все же сохранившей следы былой привлекательности, несмотря на
оплывшую фигуру и стареющую кожу. Звали её Анной Андреевной, и она сразу же чемто
очень понравилась лейтенанту. Тем неприятнее становилась та миссия, с которой
Лямин прибыл в эту небогато обставленную двухкомнатную квартирку в Бутово.
Деваться, однако, было некуда, и юный Лямин как мог тактично сообщил Анне
Андреевне о смерти её супруга.
Впрочем, вдова прервала это сообщение в самом начале, сказав, что ей уже
позвонили с завода. Только теперь, пройдя вслед за нею в большую комнату,
игравшую в доме Сивцовых роль гостиной, библиотеки, спальни и ещё бог знает
чего, Лямин заметил то, что милосердно скрывала от него до сих пор царившая в
прихожей полутьма, а именно заплаканные глаза и дрожащие губы своей собеседницы.
Следуя приглашению хозяйки, Лямин неловко опустился в продавленное кресло,
прикрытое полосатой тканой накидкой, и сложил внезапно ставшие чересчур большими
и какими-то корявыми руки поверх своей кожаной папки на "молнии", мучительно
соображая, с чего же ему теперь начать. Анна Андреевна, однако, выручила его
снова.
- Его ведь убили, я правильно поняла? - тихо спросила она, садясь
напротив. - Зарезали?
- От... - в горле у Лямина что-то смешно и противно пискнуло, и ему пришлось
гулко откашляться в кулак, чтобы привести в порядок голос, а заодно и
разбежавшиеся во все стороны лихим тараканьим аллюром мысли. - Откуда вам это
известно?
Вдова вздохнула, откровенно разглядывая Лямина.
- Молоденький вы какой, - сказала она зачем-то. - Мне позвонили с завода и
все рассказали. Я понимаю, вы, наверное, не велели им вдаваться в подробности,
но мне-то можно... Во всяком случае, директор завода решил, что мне можно знать..,
что я имею право. Муж работал на заводе едва ли не со дня основания, так что мы
там не чужие.., были.
Она помолчала. Лямин осторожно открыл рот, чтобы задать вопрос, но Анна
Андреевна заговорила снова, и лейтенант, едва услыхав то, что она сказала, с
лязгом захлопнул челюсти.
- И потом, - сказала она, - можно было бы догадаться и без этого звонка. Я
давно ждала чего-нибудь в этом роде... Можно сказать, что я приготовилась.
Она тихо заплакала, даже не пытаясь отвернуться. Вместо этого отвернулся
Лямин, не успевший ещё привыкнуть к женским слезам и, тем более, обзавестись на
манер полковника Сорокина дежурным носовым платком. Откровенно говоря, у
лейтенанта Лямина вообще не было привычки носить с собой платок - в этом как-то
не возникало необходимости.
"Вот черт, - обескураженно думал он, пока хозяйка за его спиной приводила
себя в порядок, - что же это она имеет в виду? Что значит - приготовилась? У них
на заводе что же, часто людей ножами тычут? Может, это у них там
профессиональное заболевание такое?"
- Простите, Анна Андреевна, - осторожно заговорил он, - но не объясните ли
вы, что означают ваши слова? Вашему мужу кто-нибудь угрожал?
- Угрожал?.. Да нет.., впрочем, не знаю. Может быть.
- Значит, не знаете... Откуда же такая уверенность в том, что его жизни
угрожала опасность?
- Он сам об этом говорил много раз.
- Что же он говорил? - хищно подобрался Лямин.
- Что говорил? Да так прямо и говорил: зарежут они меня когда-нибудь,
Андреевна.., тот же Колька Зверев и зарежет, у него рука не дрогнет, совсем на
ножах своих помешался...
- Так и говорил?
- Так и говорил.
"Как в воду глядел", - подумал Лямин.
- Значит, Зверев, - задумчиво повторил он. - А вы его лично знали?
- Зверева? Да нет. Муж вообще никогда не приводил сослуживцев домой,
считал, что работа должна оставаться на работе, а дом должен быть домом.
- А ещё какие-нибудь фамилии он в этом контексте называл?
- В этом.., как вы сказали?
- В связи с угрозой своей жизни.
- А... Нет, других фамилий он не упоминал.., он вообще редко говорил о
работе... Только однажды.., у него там начались какие-то неприятности, он пришел
домой мрачнее тучи, выпил водки и стал говорить... Я даже не знаю, замечал ли он
меня в это время или разговаривал сам с собой... В общем, я поняла, что он
впутался в какую-то темную историю. Что-то они там воровали у себя на заводе, а
его им никак невозможно было обойти, ну, ему и предложили долю. А у нас тогда
как раз с деньгами стало очень туго: дочка учится, сбережения наши банк украл...
Короче, он согласился. А потом, вроде бы, захотел на попятный, да ему уж не
дали...
- Фамилии сообщников он называл?
- Нет, только Зверева. Да ведь я вам объясняю, что это и не разговор был
даже, а так.., не знаю что.
- А после того случая вы с ним на эту тему не говорили?
- Нет. Подошла я к нему как-то раз с этим разговором: покайся, мол, да нас
с дочкой пожалей...
- А он?
- А он только глянул этак исподлобья да и говорит: поздно, мать, каяться,
теперь уж до конца...
Завод-то ведь у них не простой, знаете...
- Постарайтесь припомнить поподробнее, что именно он тогда говорил, -
попросил Лямин. - Для следствия может быть важна любая мелочь, понимаете?
- Понимаю, вот только подробностей-то и не было никаких.
Что-то про участок, про контейнеры... Я тогда, грешным делом, ничего не
поняла, а теперь уж и не упомню. Вроде бы контейнеры эти самые они отправляли в
какой-то Молодежный...
- Есть такой дачный поселок, - подтвердил Лямин.
- Вот-вот, дачный, - кивнула Сивцова. - На дачу они их и отправляли, у
этого самого Зверева там дача, вот туда они их и возили...
Больше ничего существенного у вдовы Лямину узнать не удалось. Эта
формулировка внезапно рассмешила лейтенанта, когда он торопился от подъезда к
троллейбусной остановке. БОЛЬШЕ НИЧЕГО СУЩЕСТВЕННОГО! Это ж надо! Всего-то и
есть, что убийство, убийца место, где он, вероятнее всего, скрывается, мотив
убийства, да вдобавок ко всему этому ещё и дело о хищениях на оборонном заводе,
которое тоже можно считать раскрытым, поскольку известен, по крайней мере, один
из его участников, плюс склад похищенного! А так - ничего существенного!
Лямин фыркнул, втискиваясь в троллейбус. Несмотря на тягостное
впечатление, оставленное разговором с Анной Андреевной, настроение у него было
превосходным и становилось лучше с каждой минутой. Перед тем как двери
троллейбуса с шипением и лязгом закрылись, лейтенант бросил мимолетный взгляд на
застекленную будку телефона-автомата, торчавшую в двух шагах от остановки, и
подумал, что не худо было бы позвонить Сорокину, но тут же вспомнил, что
Сорокин, скорее всего, сейчас находится у Зверевой, а без полковника никто не
станет принимать радикальных решений, а тем временем Зверев получит шанс
ускользнуть.
... Двери вагона с шипением распахнулись и, стукнув, замерли в пазах.
Лейтенант легко спрыгнул на скользкую платформу и огляделся. Позади него снова
зашипело и стукнуло, и электричка с нарастающим грохотом отошла от перрона,
оставив Лямина одного. Платформа была пуста, если не считать крупной лохматой
дворняги, увлеченно обследовавшей одинокую мусорную урну.
Спускаясь по крутым ступенькам на хорошо утоптанную тропинку, Лямин
подумал, что напрасно все-таки грешил на погоду: к полудню выглянуло солнце, и в
воздухе уже ощутимо пахло весной. Он даже сдвинул на затылок свою лыжную шапочку
и немного опустил собачку "молнии" на куртке. Папка в руках казалась совершенно
неуместной, и Лямин с большим трудом поборол искушение просто сунуть её под
какой-нибудь куст и припорошить снежком. Еще ему очень хотелось засвистеть, а с
этим искушением лейтенант бороться не стал.
Насвистывая, он преодолел жиденькую лесопосадку, отделявшую железную
дорогу от шоссе, пересек звонкую от холода полосу сухого чистого асфальта, на
которой было на удивление мало машин, и приблизительно в полукилометре от себя
увидел скопление разнокалиберных крыш, кучно гнездившихся на склоне некогда
поросшего березняком пригорка. Жалкие остатки этого березняка сиротливо маячили
на самой верхушке холма, оттесненные туда разгулом ностальгической тяги горожан
к земле. Между лейтенантом и поселком лежала снежная целина, рассеченная надвое
укатанной дорогой, колея которой по-зимнему поблескивала на солнце, хотя
блестеть им оставалось совсем недолго: вот-вот должны были они превратиться в
два непроходимых грязевых желоба, в которых испокон веков с проклятиями
застревают пешие, конные и колесные россияне.
Лейтенант сунул под мышку надоевшую папку, щелчком выбил из пачки сигарету
и закурил, щурясь на хаотичное нагромождение крыш и прикидывая, как бы ему
половчее отыскать логово затаившегося где-то здесь Николая Зверева. Задача,
впрочем, решилась сама собой. Над одной из крыш слабо вилась тонкая струйка
слегка голубоватого дыма, почти отвесно ввинчиваясь в пронзительно голубеющее
небо, на котором не было ни единого облачка. Если даже это и не была дача
Зверева, то все-таки в ней должен был обнаружиться кто-нибудь живой, скорее
всего - сторож, а может, и кто-нибудь из аборигенов. Так или иначе, была
надежда, что этот кто-то знает, как найти дачу Николая Зверева.
Лейтенант на всякий случай переложил пистолет из кобуры в правый карман
куртки и решительно зашагал по дороге, стараясь не скользить в раскатанной колее
и больше не насвистывая. У него не хватало опыта, чтобы правильно оценить или
хотя бы удивиться неестественной легкости, с которой с самого начала
продвигалось это дело, но, как верно подметил полковник Сорокин, лейтенант Лямин
обладал отлично развитой интуицией. И сейчас ему вдруг сделалось несколько не по
себе под этим ярким солнцем на совершенно пустой дороге. На секунду его охватило
почти паническое желание повернуться на сто восемьдесят градусов и для начала
поискать телефон, чтобы доложить полковнику, который, наверное, уже вернулся от
Зверевой и ломает голову над тем, куда, черт побери, подевался лейтенант Лямин,
посланный с пустячным поручением. Впрочем, побуждение это было задавлено в
зародыше: на станции никакого телефона не было. Там не было ничего, кроме
пассажирской платформы, лохматой дворняги да трех или четырех разбитых фонарей.
Значит, нужно было выбираться в более цивилизованное место, и уже оттуда взывать
о помощи: помогите, мол, товарищ полковник, я тут решил поиграть в частного
детектива, да в последний момент маленько обгадился, так что приезжайте, милости
просим, ждем с нетерпением. А время? Времени на это ушла бы чертова уйма, а у
подозреваемого и без того было почти полсуток форы.
Обдумав все это как следует, лейтенант плотнее сдавил губами фильтр
сигареты, словно это был мундштук дыхательной трубки, и немного ускорил шаг,
зачем-то засунув правую руку в карман и обхватив ладонью в перчатке тяжелую
рукоять пистолета.
Прикосновение к оружию успокаивало, и Лямин задышал ровнее, пристально
вглядываясь в вырастающие впереди забрызганные белым дощатые, бревенчатые и даже
кирпичные стены и стараясь не потерять из вида худосочную струйку дыма.
Впрочем, по поводу последнего он беспокоился напрасно. Накатанная колея
кончалась у ворот той самой дачи, над крышей которой вился дымок. Дальше дорога
представляла собой просто два едва заметных углубления в снежной целине,
обозначавших засыпанные последним (недельной давности) снегопадом колеи. Именно
в этот момент лейтенанта кольнуло нехорошее предчувствие: уж очень очевидным был
оставленный таинственными расхитителями след. "До чего же обнаглели, сволочи, -
подумал лейтенант, - даже не прячутся". Он огляделся, пытаясь сообразить, как бы
ему незаметнее подобраться к даче, но быстро понял, что из этого ничего не
выйдет. Участок был по-зимнему гол, и играть в прятки на этой голой площадке,
перебегая по колено в рыхлом сыром снегу от одного куста крыжовника к другому,
означало бы, как минимум, выставить себя на посмешище.
Лямин вдруг понял, что теперь ему даже нельзя повернуться и уйти. Если из
окон дачи за ним наблюдали чьи-нибудь пристальные глаза, такое поведение было бы
истолковано совершенно однозначно и, главное, абсолютно правильно: пришел мент с
папочкой, понюхал вокруг и отправился за подмогой. Вывод? Рвем когти, братва! Он
в последний раз беспомощно оглянулся по сторонам, глубоко вдохнул и толкнул
легко подавшуюся калитку.
Дорожка за калиткой была хорошо утоптанна, снег с крыльца сметен. Вторая
ступенька вдруг истошно заскрипела под ногой лейтенанта, заставив его
непроизвольно вздрогнуть и крепче сжать пистолет.
- Фу ты, сволочь, - сказал ступеньке Лямин и подошел к дверям, стараясь не
шуметь. Получался какой-то балет, да ещё проклятая папка все время норовила
выскользнуть из-под локтя и шлепнуться на мерзлые доски крыльца. Лейтенант
аккуратно пристроил ненавистное вместилище официальных бумаг на перила и
вздохнул с облегчением.
Дверь оказалась незаперта. Некоторое время Лямин колебался - стучать в неё
или не стучать.
В конце концов, это могла быть вовсе и не зверевская дача. "Что-то я
сегодня, как витязь на распутье", - подумал Лямин и решительно забарабанил в
покрытые светлым лаком доски.
Никто не отзывался. Лейтенант для порядка постучал ещё раз и, не получив
ответа, толкнул дверь.
В темных сенях он моментально въехал ногой в стопку каких-то ведер, лишь
чудом не повалив её. "То-то грохоту было бы, - почти весело подумал он. - Только
бледнолицый может два раза подряд наступить на грабли... Кино, да и только".
Выпутавшись из жестяной западни, он потянул на себя тяжелую утепленную дверь и
оказался в комнате. В большом камине, нелепо совмещенном с обычной голландской
печью, весело полыхали березовые дрова. Пахло застоявшимся табачным дымом и
водочным перегаром.
"Запах притона в несколько смягченном варианте", - подумал Лямин. За
приоткрытой дверью в соседнем помещении невнятно бормотал на разные голоса
приемник или, может быть, портативный телевизор. Однако антенны лейтенант на
крыше не заметил. Ступая теперь уже бесшумно и вынув из кармана пистолет, он
пересек комнату и подошел к двери, из-за которой доносилось бормотание.
После легкого нажима дверь бесшумно отворилась, и Лямин увидел очень
высокого человека, стоявшего посреди комнаты в нелепой позе, вытянув руки по
швам и зачем-то склонив набок голову, словно пытался, не сгибаясь в поясе,
отыскать что-то у себя под ногами. Лейтенант вскинул пистолет и хотел уже
закричать "Не двигаться!", "Руки вверх!" или что-нибудь ещё в том же роде, но
тут вдруг заметил, что ноги стоящего не касаются пола, отчего тот и казался
таким высоченным.
Подойдя ближе, Лямин увидел бельевую веревку, протянувшуюся от потолочной
балки к шее повешенного, и вывалившийся на подбородок распухший и почерневший
язык. Не было лишь лужицы на полу под ногами трупа. И Лямин был несказанно
удивлен подобным отклонением от теории - все учебники криминалистики убеждали,
что в момент смерти через повешение любой организм в этом плане реагирует
одинаково.
Лямин пожал плечами и перевел взгляд на лицо висельника.
Это был, вне всякого сомнения, слесарь Николай Зверев, фотографию которого
Лямин взял у его супруги. Он достал фотографию из внутреннего кармана куртки,
сличил её с оригиналом и поспешно отвернулся - оригинал выглядел далеко не
лучшим образом.
- Не по правилам играешь, - сказал ему Лямин слегка осипшим голосом, снова
вспомнив о странном несоответствии с теорией. Это несоответствие было тем более
странным, что в натопленной комнате явственно ощущался запах свежей мочи.
Морщась от брезгливости, лейтенант подошел к трупу и пощупал его брюки.
Они были сырыми.
Лямин пощупал также кисть руки повешенного. Та была теплее его, ляминской,
ладони. Получалось, что опоздал он всего на несколько минут.
Тем не менее, лейтенант не спешил прятать пистолет. По-прежнему держа его
наготове, он принялся обследовать помещение, внимательно оглядывая все углы. В
соседней, совсем крохотной комнатушке, где стояла лишь старая железная кровать
да не менее старый деревянный стул, он обнаружил то, что искал.
Здесь были следы борьбы: перевернутый стул, сбитый к стене половик и
свежее мокрое пятно на полу, издававшее тот же слабый, но отчетливый запашок,
что и брюки Зверева.
- Ага, - вслух сказал Лямин, разгибаясь и настороженно озираясь по
сторонам.
Вся обстановка, начиная от недавно подброшенных в камин дров и кончая ещё
не успевшим остыть трупом, говорила о том, что убийца должен быть где-то
поблизости. В том, что Зверев убит, сомневаться не приходилось. Не может
человек, повесившись в одной комнате, выбраться из петли, отвязать веревку и
снова повеситься в соседнем помещении. Налицо была грубая инсценировка,
способная обмануть разве что случайного прохожего, да и то, если тот из слишком
впечатлительных. А может быть, инсценировка не удалась, потому что убийце
помешали довести её до конца? Кто же мог ему помешать?
Ответ напрашивался сам собой. Конечно же, это сделал лейтенант Лямин
собственной персоной, явившийся в самый неподходящий момент и спутавший умнику с
удавкой все карты. Из этого, между прочим, следовал вывод, что убийца наверняка
затаился в доме. Лейтенант крадучись переходил из комнаты в комнату, заглядывая
во все ниши и открывая шкафы. На кухне он нашел люк в подпол и заглянул туда. В
подполе не было ничего, кроме деревянного ларя с картошкой и банок с соленьями и
маринадами. Лейтенант осторожно закрыл люк и огляделся. Взгляд его упал на
массивную лестницу, стоявшую в углу кухни, и он понял, откуда все время тянуло
холодом.
Люк на чердак был открыт настежь.
Лейтенант звонко хлопнул себя по лбу и бросился к лестнице. Ну конечно!
Пока он шарил по комнатам и ощупывал обмоченные штаны, убийца преспокойно ушел
через чердак и оставил горе-сыщика с носом! Тихо замычав от обиды, лейтенант
стал карабкаться наверх, все ещё держа в руке пистолет.
Он поднялся на две ступеньки и уже занес ногу на третью, когда из
чердачной тьмы прямо в лицо ему сверкнул огонь, а в уши ударил оглушительный
грохот пистолетного выстрела. Лямин выпустил перекладину, за которую держался, и
начал медленно заваливаться назад. Сверху выстрелили ещё дважды. Лейтенанта
швырнуло затылком на твердые доски пола, но сотрясение мозга ему уже не грозило,
поскольку он был мертв.
Полковник Сорокин на время забыл о лейтенанте Лямине, посланном им к вдове
Сивцова, - у него вдруг оказалось полным-полно своих собственных забот. Вспомнил
он о нем только тогда, когда его "Волга" в сопровождении "уазика" с
оперативниками преодолела уже половину расстояния от Москвы до дачного поселка
Молодежный, где, как поведала полковнику жена Зверева, скорее всего, отсиживался
преступный слесарь.
Сорокин снял трубку радиотелефона и связался с дежурным.
- Лямин не появлялся? - спросил он.
- Не появлялся и не звонил, товарищ полковник, - ответил дежурный.
- Появится - передай, чтобы ничего самостоятельно не предпринимал и
обязательно пусть свяжется со мной. Не забудешь?
- Как можно, товарищ полковник! Я все записал, так что будьте спокойны.
Приказано немедленно связаться с вами и ничего самостоятельно не предпринимать.
- Вот именно, - подтвердил Сорокин.
- Что-нибудь интересное откопали, товарищ полковник? - поинтересовался
любознательный дежурный.
- Кто много знает - мало живет, - отрезал полковник. - И не вздумай там к
Лямину приставать с расспросами. Это в твоих же интересах.
- Неужто вонючка? - ахнул дежурный.
"Вонючками" сотрудники полковника Сорокина называли дела, так или иначе
подпадавшие под юрисдикцию ФСБ. Впрочем, название это появилось ещё в те
времена, когда департамент этот назывался несколько иначе, и Сорокин,
покопавшись в памяти, припомнил, что слово "вонючка" в таком контексте услышал
впервые от своего первого наставника, очень старого (по тогдашним сорокинским
меркам) и фантастически опытного опера Горового, которого все без исключения, от
мелкого карманника до министра юстиции, называли Семенычем. Так что словечко
это, вполне возможно, гуляло среди московских сыскарей ещё в те веселенькие
времена, когда делами вроде этого занималось ГПУ.
Сорокин досадливо крякнул. "Ну вот, - подумал он, - начинается".
- Я таких слов не знаю, - сухо сказал он дежурному и живо представил,
какую тот скроил при этом физиономию. - Занимайся своим делом и не ищи
приключений на собственную задницу. Ты меня понял?
- Так точно, - бодро ответил дежурный, и по его тону Сорокин понял, что
Лямина тот по прибытии будет пытать каленым железом и ублажать дармовыми
сигаретами. Оставалось только надеяться, что у лейтенанта хватит ума
помалкивать.
Он бросил трубку, закурил и пробормотал, окутываясь дымом:
- Болельщики, черт бы вас подрал...
Водитель скосил на него сочувственный взгляд карих глаз, но от
комментариев воздержался. Видя, что начальство нервничает, он немного прибавил
скорость. Позади жалобно засигналил "уазик", и без того уже шедший на пределе
своих возможностей.
Водитель снова покосился на полковника, но тот лишь с досадой махнул рукой
- вперед. "Волга" взвыла сиреной и понеслась с огромной скоростью, распугивая
попутные машины. Сидевший сзади капитан Аверин оглянулся на "уазик",
стремительно уменьшавшийся в размерах, немного пожевал губами, явно собираясь
что-то произнести, но, перехватив в зеркальце тяжелый и сосредоточенный взгляд
Сорокина, предпочел промолчать. Его сосед по сиденью не отрываясь смотрел со
скучающим видом в окошко, скользя взглядом по серой полосе обочины.
Наконец, машина сбавила ход и осторожно сползла с шоссе на укатанную
скользкую грунтовку.
Впереди показался поселок. Сорокин шофера не торопил. Знай он, что чуть
более получаса назад по этой самой дороге бодро шагал Лямин, он вел бы себя подругому,
но в том-то и заключается главная прелесть "вонючки", что никто и
никогда ничего не знает наперед и часто нарывается на выговор с понижением в
должности, а то и на пулю. Тем не менее, полковника терзало странное нетерпение,
и водитель, прекрасно изучивший повадки своего шефа, стал понемногу разгонять
автомобиль на скользкой дороге.
Беспорядочное нагромождение разнообразных архитектурных стилей постепенно
вырастало перед капотом "волги", становясь различимым в мельчайших подробностях.
Шофер, не отрывая рук от баранки, указал гладко выбритым подбородком на
прозрачный дымок, картинно вившийся над одной из крыш, и вопросительно взглянул
на полковника. Он вообще предпочитал обходиться без слов, что среди шоферов, по
наблюдениям Сорокина, было огромной редкостью. Полковник очень ценил в своем
водителе это редкое качество и всячески его поощрял, хотя тот в поощрении не
нуждался - он был "вещью в себе", и совратить его с пути истинного было не такто
просто. Поэтому Сорокин просто утвердительно кивнул.
Судя по всему, это была именно та дача, на которую они хотели попасть.
Через несколько минут автомобиль осторожно затормозил в тупике, которым
кончалась укатанная дорога. Полковник первым выскочил из машины и решительно
толкнул приоткрытую калитку, на ходу расстегивая клапан кобуры и чувствуя, как в
затылок дышит нетерпеливый Аверин. Так и казалось, что вот сейчас он оттолкнет
начальство с расчищенной дорожки прямо в ноздреватый сугроб и с криком "А ну,
дай я!" устремится к крыльцу. Впрочем, на этот раз горячий капитан не стал
нарушать субординацию, а может быть, просто не успел, потому что покрытая
светлым прозрачным лаком дверь дачи вдруг распахнулась, и на крыльцо, лениво
ковыряя в зубах какой-то щепочкой, неторопливо вышел рослый мужчина лет сорока,
одетый в штатское, с черной коробочкой мобильного телефона в руке. Окинув
прибывших безразличным взглядом, он что-то негромко проговорил в телефон,
выслушал, кивая головой в ответ, закрыл крышку-микрофон и неторопливо спрятал
телефон в карман.
- Как есть, вонючка, - тихо, но вполне отчетливо произнес за спиной у
Сорокина Аверин.
Полковник вынужден был признать его правоту.
Человек на крыльце не был Николаем Зверевым, зато без помощи импортной
оптики за версту было видно, кем этот человек БЫЛ. Это было видно по спокойному
сытому лицу с печатью власти над низшими и посвященное(tm) в нечистые секреты
высших, по тому, как он стоял и двигался.., да кто его знает, по каким ещё
признакам, но гэбэшника старой закваски полковник Сорокин опознал бы и в негре.
Сорокин понял, что момент передачи дела наступил.
Тем не менее, игру надо было доигрывать, и он уверенно двинулся к крыльцу,
одной рукой высвобождая из кобуры пистолет, а другой, извлекая из кармана
служебное удостоверение.
- Милиция, - стараясь говорить спокойно, произнес он. - Прошу предъявить
документы.
- Кончай балаган, полковник, - лениво отозвался человек на крыльце. - Ведь
все же ясно, так на кой черт тебе мои документы?
- Вот ведь сука, - пробормотал позади Аверин. - А вот шлепнуть его за
оказание сопротивления, и вся недолга.
Теперь Сорокин узнал того, кто стоял на крыльце. Это был майор
госбезопасности Круглов, с которым извилистая ментовская судьба свела полковника
несколько лет назад.
- Что это значит, майор? - спросил он, пряча удостоверение обратно в
карман, но не торопясь убирать пистолет. - Я здесь по делу об убийстве, а у
тебя, между прочим, на лбу не написано, что ты до сих пор работаешь в органах.
Так что предъяви-ка документы, пока тебе не предъявили что-нибудь ещё и объясни,
что ты здесь делаешь.
- Ковбой, - покачал головой Круглов. - А тебе не кажется, полковник, что
ты слегка превышаешь свои полномочия? И, может быть, даже не слегка?
По старой дружбе я готов объяснить тебе, что я здесь делаю, но уж никак не
при твоих подчиненных.
- Ясно, ясно, - буркнул Сорокин, пряча пистолет. Позади протяжно, с явным
разочарованием вздохнул Аверин.
- В машину, - приказал своим людям Сорокин и поднялся на крыльцо.
- Так-то лучше, полковник, - дружелюбно сказал Круглов. - У вас своя
работа, у нас - своя.
- Документы покажи, - стараясь не цедить слова сквозь зубы, сказал
полковник.
Майор с готовностью продемонстрировал ему свои документы, оказавшиеся, как
и следовало ожидать, в полном порядке, и с насмешливой галантностью указал на
дверь, приглашая в дом.
Полковник вошел, настороженно оглядываясь и в любую минуту ожидая подвоха
- в том, что какой-то подвох существует, он не сомневался.
- Покурим? - предложил Круглов, указывая на стоящие возле камина удобные
кресла и по-хозяйски опускаясь в одно из них.
- Покурим, - согласился Сорокин, садясь напротив.
Они закурили, и Круглов, отчего-то покрутив головой, начал свой рассказ.
- Вы молодцы, полковник, - начал он, - что так быстро вышли на этого
Зверева. Дело в том, что в данный момент я курирую по линии своего ведомства
этот самый заводишко - ну там, утечка информации, режим секретности и прочее
никому не интересное дерьмо. В общем, должность, признаться тебе, не бей
лежачего. И тут вдруг обнаруживается... - он сделал паузу, чтобы раскурить
потухшую сигарету, - обнаруживается, что с заводика моего происходит утечка
стратегического сырья. Ах ты, еж твою двадцать! Я туда, я сюда - ни хрена не
пойму!
- Ну, это дело обычное, - ровным тоном произнес полковник, с деланым
безразличием глядя в подшитый импортной вагонкой потолок и пуская аккуратные
колечки дыма.
Круглов искоса, с подозрением глянул на него и продолжил:
- На поверку оказалось отвратнейшее дело.
Группа.
Можешь себе представить такое: на оборонном заводе - и вдруг группа
расхитителей! Поначалу работали на пару: этот самый Зверев и вохровец с
проходной. Потом показалось им, что мало выносят, втянули в это дело начальника
смены.., как его...
- Сивцова, - подсказал Сорокин.
- Вот, вот, именно. Только Сивцов этот со временем испугался и хотел на
попятный, да дружки не пустили. Он тогда возьми и черкни мне письмецо: так, мол,
и так, прошу прекратить.., ну, ты знаешь, чего в этих заявлениях пишут. А меня,
как на грех, в городе не было. Приезжаю сегодня утром - мать честная!
Дело-то мое само собой раскрылось! Письмо Сивцова у меня на столе, автор
письмеца в морге, Зверев в бегах, а на хвосте у него доблестная столичная
ментура с сиренами и мигалками. То есть, я так понимаю, что Сивцова эти братьяразбойники
пришили либо за то, что стуканул, либо просто на всякий пожарный
случай - потому, что веры ему больше не было.
- Слушай, майор, - сказал Сорокин, - это все очень интересно, не спорю,
только давай-ка ближе к делу.
- Да дела-то никакого и нет, - сказал Круглов. - По крайней мере, у тебя,
полковник. Дело это наше, поскольку заводик номерной - режим секретности...
Впрочем, об этом я тебе уже, кажется, говорил. Сейчас сюда приедут наши люди,
проведем обыск - все чин по чину...
- Тут есть два момента, - возразил Сорокин, - которые подлежат обсуждению.
Во-первых, я что-то не пойму, с чего это ты так разговорился...
- Исключительно из дружеского расположения, - живо откликнулся майор. - И
потом, я ведь тебя знаю, ты болтать не станешь. Тебе ведь кое-что известно про
этот заводик, разве нет?
- Нет, - безразличным тоном ответил Сорокин, внутренне вздрогнув - он-то
был уверен, что о его осведомленности в этом вопросе не знает ни одна живая
душа.
- Ну, на нет и суда нет, - покладисто согласился Круглов. - А второй
момент какой?
- А второй момент такой, - сказал Сорокин, подаваясь вперед, - что
совершено убийство, которое я расследую. По моим данным, убийца скрывается
здесь.
- Ну, во-первых, ты уже ничего не расследуешь, - небрежно отмахнулся
майор, - если не веришь, можешь позвонить своему начальству. А во-вторых,
арестовывать тебе тоже некого. Повесился твой убийца. Часа, наверное, не прошло,
как повесился. Не пойму только, зачем ты впереди себя этого пацана послал? Ты же
старый сыскарь, ну разве ж так можно?
- Погоди, - холодея от нехорошего предчувствия, остановил его полковник. -
Как повесился?
Какого пацана?..
- Повесился обыкновенно - за шею. А пацан...
Лейтенант Лямин Виктор Сергеевич разве не твой орел?
Гэбэшник небрежно вынул из нагрудного кармана красную книжечку и протянул
её Сорокину.
Полковник развернул её вдруг потерявшими всякую чувствительность руками и
увидел, что это удостоверение Лямина. Еще он увидел, что уголок удостоверения
запачкан свежей кровью.
- Что с Ляминым? - чужим голосом спросил он.
- Уже ничего, - пожал плечами Круглов. - Жаль парнишку. Три пули почти в
упор. Умер, похоже, сразу. Там, на кухне, - добавил он, видя, что Сорокин
поднялся.
Сорокин шагнул в кухню и сразу увидел Лямина, навзничь распростертого в
луже собственной крови под лестницей, которая вела на чердак. Лейтенант все ещё
сжимал в руке свой бесполезный "Макаров". Поодаль валялся ещё один пистолет -
похоже, это был "ТТ".
- Орудие убийства, - пояснил неслышно вошедший следом Круглов, легонько
поддевая пистолет носком ботинка. - Этот гад, похоже, прятался на чердаке, а
когда твой человек туда полез... В общем, я опоздал самую малость. На полчасика бы
раньше...
А так он успел ускользнуть. Пошел в соседнюю комнату, петельку соорудил...
Сорокин почти не слышал его. Подойдя к Лямину, он присел на корточки и
пощупал пульс на шее.
Пульса не было, но тело было ещё теплым - лейтенант умер совсем недавно.
- Как же это ты, сынок? - тихо спросил Сорокин и повернулся к Круглову. -
Зверев где?
Вслед за неумолкающим майором он прошел в помещение, где висел бывший
слесарь оборонного завода. На полу под ним поблескивала небольшая лужица, в
стороне кверху ножками валялась отброшенная табуретка, похожая на дохлую собаку.
Сорокин бросил равнодушный взгляд в перекошенное почерневшее лицо, машинально
дотронулся до безвольно свисающей руки повешенного и вздрогнул - рука эта была
намного холоднее, чем кожа Лямина, умершего, по словам Круглова, на добрых
полчаса раньше. Полковник перевел взгляд на гэбэшника, перехватил его колючий
взгляд.
- Интересная история, - хрипло сказал полковник. - Прямо Агата Кристи.
- Да, - медленно проговорил Круглов, не отводя от Сорокина странного
взгляда, - история что надо.
Ты бы уезжал отсюда, полковник. Добром тебя прошу!
- А это ты видел? - спросил Сорокин, показывая майору круглое окошечко в
вечную жизнь, расположенное на дульном срезе своего служебного пистолета. - Ты
арестован по подозрению в убийстве работника милиции. Так что добром тебя прошу:
положи руки на затылок и встань лицом к стене, не то на совести Зверева окажется
ещё один труп!
Рассказывать сказки я умею не хуже тебя, так что шевелись-ка поживее!
- Попей холодной водички, полковник, - посоветовал Круглов, - приди в
себя. Что ты несешь?
Однако Сорокин уже полностью овладел собой и теперь отчетливо видел
панику, прыгавшую в глазах попавшегося гэбэшника. Было совершенно очевидно, что
никакие подкрепления к нему не прибудут, что действовал он на свой страх и риск
и вполне закономерно засыпался, поскольку слишком много о себе возомнил. Так что
Сорокин, не тратя слов, энергично шевельнул стволом пистолета.
- Совсем ошалел, - пробормотал Круглов, но к стене все же повернулся и дал
себя обыскать.
Помимо документов, пистолета, связки ключей и пружинного ножа, полковник
обнаружил в левом заднем кармане джинсов майора проволочную удавку с удобными
деревянными ручками. Защелкнув на запястьях Круглова стальные браслеты
наручников, Сорокин вывел майора на крыльцо и сдал с рук на руки подоспевшей
опергруппе.
Он пробыл на даче Зверева ещё три с половиной часа и осмотрел все до
конца. При его участии из тайника под полом дачи были извлечены двадцать пять
килограммов чистого вольфрама. По всей видимости, это самое стратегическое
сырье, которое было похищено с завода. В извлечении из петли тела преступного
слесаря полковник участия не принимал, но судебные медики подтвердили его
догадку: на шее повешенного была не одна, а две странгуляционные борозды, что
яснее всяких слов свидетельствовало о том, что Зверев был повешен уже мертвым.
Моча на полу отличалась по составу от той, которой были пропитаны брюки убитого;
вдобавок ко всему, на "ТТ", из которого был застрелен Лямин, не оказалось ни
одного отпечатка пальцев, что было странно, если учесть, что Зверев повесился
через несколько минут после того, как убил Лямина.
Еще находясь на даче, Сорокин получил сообщение о том, что вохровец,
дежуривший на проходной в ночь убийства Сивцова, попал под машину и от
полученных травм скончался на месте. Водителя сбившего его автомобиля найти не
удалось.
В общем, дело можно было считать закрытым, и оно было закрыто. Через месяц
майор госбезопасности Круглов был освобожден из-под стражи ввиду отсутствия
состава преступления.
Полковник Сорокин получил устный выговор от начальства, что являлось,
пожалуй, наименьшим из зол, которых можно было ожидать от "вонючки", и стал все
чаще поговаривать об уходе на пенсию.
Лейтенанта же Лямина похоронили на одном из новых, неуютных и голых
кладбищ, и его родителям пришлось надолго влезть в долги, чтобы оплатить
установку на могиле скромного памятника.
- Все это чепуха, друг Андрюша, - легкомысленно сказал Илларион Забродов,
откидываясь на спинку легкого пластмассового стула и складывая губы дудочкой,
словно собирался засвистеть. - Ну на что, скажи на милость, мне сдалась твоя
Корсика? Что я, моря не видел?
- Ну, там не только море, - возразил ему Мещеряков, тоже откидываясь на
спинку стула и тут же снова садясь прямо. Стул оказался на удивление неудобным,
и оставалось только позавидовать Забродову, который, подобно кошке, мог
чувствовать себя вполне комфортно в таких позах. - Там живописнейшие горы,
солнце...
Забродов посмотрел на него так, как смотрят любящие родители на
несмышленыша, только что сделавшего лужу посреди нового ковра.
- Знаешь, - сказал он негромко, - уж чего-чего, а гор и солнца я
насмотрелся на три жизни вперед. Давай поговорим о чем-нибудь другом.
Полковник ГРУ Мещеряков ощутил легкий укол проснувшейся совести. Все-таки
это был Илларион Забродов, его старинный друг и бывший подчиненный, человек, не
так давно по праву носивший прозвище Ас.
"Это много стоит", - подумал полковник, когда такое прозвище тебе дают не
просто товарищи по оружию, а профессионалы высшей пробы.
- Опять ты выпендриваешься, Забродов, - сказал он, - вертишь носом, как
особа королевской крови. В Москве ему надоело, на Корсике ему делать нечего. На
Магадан поезжай, курортник. Делать мне больше нечего - сидеть тут и выбирать,
куда бы тебе съездить на лето!
- Тихо, тихо, весь народ распугаешь, - сказал Забродов. - Ну, чего ты
взъелся? На Корсику так на Корсику, только не кричи. Слушай, - осененный идеей,
подхватился он, - а поехали на пару? Ты, да я, да мы с тобой.., посидим, вина
попьем.., там ведь, насколько мне известно, оно чуть ли не дешевле воды...
- Нет, брат, извини, - качнул головой полковник. - Это ты у нас птица
вольная, а я на службе.
Он с тоской покосился на распахнутую дверь кафе, сквозь которую в
помещение волнами вплывал удушливый зной раскаленного асфальта пополам с вонью и
ревом сотен автомобильных двигателей. Прямо напротив двери, медленно, но верно
превращаясь в духовку на колесах, жарилась под отвесными лучами солнца черная
полковничья "Волга". Не вынесший пытки жарой водитель малодушно покинул свой
пост и теперь маялся на скамеечке поодаль, в тени лип, беседуя о чем-то с
благообразной старушенцией весьма интеллигентного вида. Она курила "Беломор"
длинными неторопливыми затяжками. Полковник протяжно вздохнул.
- Вздыхаешь, - ворчливо сказал ему Забродов. - Служба у тебя... Тогда
придется Корсике без меня поскучать. Там же поговорить не с кем! Одни сплошные
новые русские, и ещё эти.., как их.., поп-звезды.
- Тоже верно, - снова вздохнув, сказал Мещеряков и рассеянно погрузил
кончик своей сигареты в остатки кофе, плескавшиеся на дне чашки.
Раздалось короткое шипение.
- Фи, полковник, - сморщив нос, сказал Илларион, - что за манеры?
- Знаю одно местечко, - оживляясь, сказал Мещеряков, пропустив мимо ушей
последнее замечание Забродова. - Ни гор, ни моря, зато уж разговоров!..
- Это тюрьма, что ли? - с подозрением спросил Илларион.
- Тьфу на тебя, - в сердцах плюнул полковник, - ну что ты за человек!
- Ах, не тюрьма, - с деланным облегчением взялся за сердце Забродов. -
Тогда, может быть, Дума?
- У меня обед кончается, - сказал Мещеряков. - Мне говорить дальше, или ты
будешь развлекаться словоблудием в одиночестве?
- Не буду развлекаться словоблудием, - покаянно свесил голову Илларион, -
говори, о кладезь премудрости! Глаголом жги мое сердце.
Мещеряков немного подышал через нос, чтобы успокоиться. Подумать было
страшно - провести с Забродовым месяц в одной комнате, хотя бы даже и на
курорте. Особенно на курорте. Поговорив с бывшим подчиненным час, полковник
начинал ощущать симптомы раздвоения личности.
- Так вот, - медленно сказал он, проверяя, как звучит голос. Голос звучал
нормально. - Есть у меня один знакомый мужичок. Обожает выпить и почесать язык.
Такие истории рассказывает - заслушаешься!
- Ну, таких я и сам знаю сколько угодно, - заметил Илларион.
- Таких ты не знаешь, - отмахнулся от него полковник. - Потому что
работает он егерем в медвежьем углу. Псковская область, граница с Латвией, леса,
озера, болота... И до цивилизации, между прочим, полчаса езды на машине.
- Комары, самогон, погранзона... - задумчиво продолжил перечисление
Илларион. - А в цивилизацию пускают при наличии визы в паспорте.
- Рыбалка, - сказал Мещеряков. - Охота.
- Какая охота, - отмахнулся Илларион, - у меня и ружья-то нету. С
револьвером, что ли, охотиться?
- Ружье я тебе мог бы и одолжить, - сказал Мещеряков. - При условии, что
ты мне его вернешь.
- С патронами, - уточнил Илларион.
- С патронами, - вздохнул полковник.
- А ведь, пожалуй, годится, - сказал Илларион.
- Ну слава тебе, господи!
- А что я буду должен твоему егерю за гостеприимство?
- Пол-ящика водки, пачек десять питерского "Беломора" - и вы друзья по
гроб жизни. Ему ведь там тоже скучно.
- И то верно. Ну, полковник, ну, удружил! С меня бутылка.
- Лосиный окорок с тебя, а не бутылка, - проворчал Мещеряков, убирая в
карман сигареты и оглядываясь в поисках официанта. - Бутылка... Нашел алкаша.
Впрочем, и бутылка тоже.
- Узнаю разведчика! - рассмеялся Илларион. - Договорились. Так, может,
прямо сейчас и дернем? По маленькой, а?
- Изыди, сатана, - сказал Мещеряков. - У меня через час совещание.
- Так доставь подчиненным удовольствие, - с серьезным видом посоветовал
Забродов. - Знаю я эти твои совещания, скука же смертная. А так, глядишь, народ
повеселится.
- Генерал Федотов повеселится, - сказал Мещеряков, - совещание-то у него.
- Тогда, конечно, выпивка отменяется, - нахмурился Забродов и вдруг
заговорил голосом генерала Федотова:
- Мне кажется, вы несколько забылись, то-ва-рищ полковник! Даю вам три
минуты на то, чтобы привести себя в надлежащий вид!
- Похож, - вздохнул Мещеряков, поднимаясь.
К нему немедленно подошел официант, до этого момента прятавшийся от
посетителей где-то в подсобных помещениях кафе. Друзья расплатились и двинулись
к выходу. - Ты ещё не заскучал от безделья, пенсионер? - спросил полковник,
выходя на улицу.
Полуденный зной обрушился на них, как пудовый раскаленный молот. Мещеряков
раздраженно оттянул книзу узел галстука и покосился на Забродова. Тот стоял
рядом, блаженно щурясь на солнце - ни дать ни взять, сытый и всем довольный
котяра.
- Брось, Андрей, - спокойно сказал тот, не поворачивая головы. - По-моему,
на эту тему уже все сказано. И потом, от чего я никогда не страдал, так это от
ложной скромности. Если я вдруг соскучусь, я не постесняюсь попроситься обратно.
- Ладно, ладно, не заводи свою шарманку, - сказал Мещеряков. - Тебя
подбросить?
- Спасибо, я на колесах, - отказался Забродов, указывая на старенький,
защитного цвета "лендровер", припаркованный у противоположного тротуара.
- О, - сказал Мещеряков, - а я и не заметил.
Жива ещё твоя тележка?
- Эта тележка ещё нас с тобой переживет, - заверил его Забродов.
- Типун тебе на язык, трепач, - скривился полковник.
- Ты знаешь, Андрей, - вдруг сделавшись серьезным, сказал Илларион, -
англичане ведь продали "Ровер" немцам. "БМВ" его купила со всеми потрохами,
слышал?
- Слышал, - сказал Мещеряков. - Ну и что?
- Я вот думаю, - задумчиво продолжал Забродов, - а почему бы нам не
продать англичанам АЗЛК? Им ведь, наверное, скучно теперь. Вот и занялись бы
хоть чем-то.
Мещеряков невольно фыркнул, представив себе эту сделку, но потом вспомнил
что-то и помрачнел.
- Так когда тебе привезти ружье? - спросил он.
- Чем скорее, тем лучше, - ответил Забродов. - Я уже умираю без самогона и
лосятины. Здесь меня ничто не держит, а обстановку сменить давно пора.
Полковник посмотрел на свою машину. Бдительный шофер, издалека углядев
начальство, уже успел занять свое место и сидел там с таким видом, словно никуда
и не отлучался. Полковник посмотрел на часы. До конца обеденного перерыва
оставалось три с половиной минуты.
- Понял, - сказал Забродов, верно оценив все эти манипуляции. - Только
снова поднимает нас с зарей и уводит за собой в незримый бой... Будь здоров,
полковник.
Они пожали друг другу руки, после чего Мещеряков сел в машину и укатил. По
дороге к управлению и после, когда он поднимался по широкой лестнице к себе на
третий этаж, его не оставляло странное тягостное чувство. Но по мере того, как
вторая половина рабочего дня набирала обороты, выходя на привычную бешеную
скорость, заваленный по горло работой полковник позабыл про это неприятное
ощущение.
... Бывший инструктор спецназа ГРУ капитан в отставке Илларион Забродов,
расставшись с полковником Мещеряковым, по дороге домой сделал небольшой крюк,
заехав к своему старинному приятелю, антиквару и букинисту Марату Ивановичу
Пигулевскому. Забродов не спешил. С тех пор, как он оставил службу, торопиться
ему, как правило, было некуда. Илларион никогда не отличался торопливостью.
Теперь, для того чтобы жить размеренно и со вкусом, ему не приходилось
преодолевать сопротивление внешних обстоятельств. С момента увольнения прошло
уже немало времени, но на него до сих пор иногда накатывали приступы жеребячьей
радости оттого, что у него теперь не осталось никаких обязанностей, кроме прав,
и никаких знакомых, кроме тех, с кем бы он хотел общаться. Сейчас он испытывал
один из таких приступов эйфории. Впереди была дальняя дорога с остановками где
вздумается и ночевками под открытым небом, незнакомые места, новые люди и бездна
новых впечатлений. Мысленно он ещё раз поблагодарил Мещерякова за удачную идею,
подумав мимоходом, что даже и от полковников иногда бывает какая-то польза.
У Пигулевского он со вкусом выпил чайку из антикварной чашки китайского
фарфора, рассказал дару новых анекдотов, снова попил чайку, затеял и с позором
проиграл горячий спор по поводу датировки одной редкой инкунабулы, добытой гдето
неутомимым Маратом Ивановичем, понаблюдал, как тот раздувается от тихой
гордости (спор был затеян и проигран исключительно для того, чтобы доставить
старику удовольствие), и между делом сообщил, что покидает столицу недельки на
две, а то и на месячишко. Старик заметно огорчился, и Иллариону пришлось
пообещать ему порыскать по окрестным деревням в поисках антиквариата, после чего
Марат Иванович несколько взбодрился, окрыленный, как видно, открывшимися
перспективами.
Выслушав несколько весьма специфичных баек и получив с десяток полезных
советов, касающихся предстоящих каникул, Илларион распрощался со стариком и
отправился к себе на Малую Грузинскую. Домой он, впрочем, попал не сразу.
Заскочив по дороге в пару магазинов, он без труда приобрел десять бутылок водки,
предназначенных в дар веселому егерю, и с некоторым удивлением обнаружил, что
раздобыть питерский "Беломор" не так-то просто. На это понадобилось два часа и
несколько литров бензина. Но в конце концов искомый продукт был обнаружен в
табачном киоске недалеко от ЦУМа и водворен на заднее сиденье "лендровера",
превратившееся за это время в продуктовый склад.
Здесь были консервы, спички, сигареты и множество мелочей, отсутствие
которых в путешествии порой воспринимается как катастрофа. При всей своей
неприхотливости Илларион на этот раз решил отдохнуть с комфортом, уподобившись
богатому туристу, который, направляясь в дикие места, берет с собой тонну
туалетной бумаги и вагон консервированной ветчины. Впрочем, у него было
подозрение, что все эти богатства, скорее всего, тоже перейдут в собственность
гостеприимного егеря - сам он не испытывал во всем этом ни малейшей нужды и вряд
ли был способен в течение хоть сколько-нибудь длительного срока изнурять свой
организм подобными излишествами.
Вернувшись, наконец, домой, он тщательно проверил и упаковал удочки, не
переставая посмеиваться над собой. Он уже сгорал от нетерпения и готов. был
тронуться в путь хоть сию минуту. Удерживала его только необходимость дождаться
Мещерякова с ружьем, патронами и координатами райского уголка, в котором обитал
мифический егерь. Тот представлялся Иллариону этаким буколическим субъектом в
фуражке с дубовыми листьями, болотных сапогах и с застрявшей сосновой хвоей в
дремучей бороде.
Дожидаясь Мещерякова, он мимоходом вспомнил, что Андрей во время разговора
был чем-то сильно озабочен. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, если
принять во внимание его должность и предстоящее совещание у генерала Федотова.
Похоже, решил Илларион, что полковник морально готовил себя к большому и
шершавому фитилю.
Поводов для разноса, как всегда, могло быть множество, тем более что с
распадом Союза хлопот у ГРУ стало намного больше.
Илларион выбрал пару ножей, которые собирался взять с собой, задумчиво
покрутил в руках свой бельгийский револьвер и решительно бросил его в ящик
стола. В лесу ему револьвер не понадобится, а жуткие истории про беспредел на
дорогах его мало трогали. Во-первых, он считал большинство из них беспардонным
враньем, распространяемым дураками, никогда не покидавшими пределов Московской
кольцевой дороги, а во-вторых, даже если "во-первых" было неверно, бывший
инструктор спецназа не без оснований полагал, что справится с затруднениями и
без помощи револьвера.
Упаковав рюкзак, он подошел к книжным полкам и медленно двинулся вдоль
них, прикасаясь кончиками пальцев к потертым корешкам. Что из этого богатства
взять с собой, и стоит ли брать книги вообще? Егерь, конечно, просто
остолбенеет, когда увидит, как его постоялец вечерком завалится на лежанку с
Тацитовыми "Анналами" в руках или в дождливый денек решит вдруг перечитать
повести Акутагавы. Впрочем, реакция егеря Иллариона волновала мало. После того,
чего он наслушался по поводу своего увлечения от того же Мещерякова, ему все уже
было нипочем. Но вот насколько органично впишутся книги в его быт на забытом
богом лесном кордоне - это был вопрос. Подумав, Илларион решил, что чтение всетаки
будет лишним. В конце концов, отключение должно быть полным, иначе отдыха
не получится. Зато как приятно будет вернуться к старым друзьям после
возвращения домой!
"Так тому и быть", - решил Забродов и отправился принимать душ. После
душа, чувствуя себя посвежевшим и помолодевшим лет на десять, он решил
напоследок вкусить блага цивилизации.
Выбрал книгу и завалился на диван, включив торшер и разместив в пределах
досягаемости пепельницу, пачку сигарет и зажигалку. Потом пришел Мещеряков с
ружьем в чехле и, с двумя коробками патронов в портфеле. Полковник улыбался, но
за его улыбкой скрывалась озабоченность. Илларион не стал приставать к нему с
расспросами, чтобы не ставить в неудобное положение. В конце концов, он давно
вышел из сферы служебных интересов своего старинного приятеля, и интересы эти
теперь были для него такой же тайной, как и для всех остальных сограждан.
Вместо расспросов Илларион предложил полковнику дожать полбутылки хорошего
коньяку, который давненько уже томился в баре, дожидаясь своего часа. Полковник
согласился, и они допили коньяк. Через час Мещеряков ушел, пожелав Забродову
хорошо провести время.
Наутро Илларион сквозь узкую арку вывел "лендровер" со двора на улицу и
взял курс на северо-запад по Волоколамскому шоссе.
Вишневый "Москвич" остановился на окраине Истры, чтобы забрать пассажирку.
Яркая шатенка, издалека выглядевшая лет на все тридцать, брезгливо морща
безупречный носик, устроилась на переднем сиденье и небрежно забросила назад
сумочку. На самом деле ей было тридцать шесть, и она не выносила прокуренных
помещений. В салоне же "Москвича" табачным дымом было пропитано все - от чехлов
сидений до мягкой обивки потолка.
- Душегубка, - вместо приветствия сказала она, до упора опуская стекло.
- Продует, - лаконично предупредил её водитель, крупный мужчина лет
сорока-сорока пяти, одетый в джинсы и черную майку. Сложен он был весьма
неплохо, хотя и начал уже понемногу терять форму.
- Что же мне теперь, задыхаться? - раздраженно поинтересовалась шатенка,
делая попытку опустить стекло ещё ниже.
- Как знаешь, - пожал плечами водитель и тронул машину с места.
Некоторое время они ехали молча, думая каждый о своем. Водитель взял
лежавшую между сиденьями пластиковую бутылку "Фанты" и наклонил горлышко в
сторону своей спутницы. Та отрицательно покачала головой. Встречный ветер трепал
её волосы, заставляя щуриться. Водитель зажал бутылку коленями, одной рукой
свинтил пластмассовый колпачок и сделал несколько больших глотков.
- Во рту сохнет, - сообщил он. - Все время кажется, что эта дрянь меня
облучает.
- Не будь идиотом, - не поворачивая головы, сказала шатенка. - Это же не
уран и не плутоний.
А во рту у тебя сохнет потому, что ты слишком много куришь.
- Тоже мне, доктор, - проворчал мужчина, возвращая бутылку на место. - Вот
облысеешь через пару лет, тогда и будешь рассказывать о вреде курения.
- Не будь идиотом, - повторила его спутница. - И потом, тебя ведь никто не
заставляет вредить своему здоровью. Ты в любой момент можешь отказаться.
- Ну да, - невесело хохотнул водитель, - а на следующий день меня выловят
из канализационного коллектора.
- Тогда хотя бы не ной, - попросила шатенка.
В голосе её сквозило раздражение, и водитель решил сменить тему.
- Визы готовы? - спросил он.
- Как обычно, - ответила его спутница. - И, как обычно, их лучше никому не
показывать.
- Так ведь мы же, и не собираемся. Это же так... на всякий случай.
- Послушай, - она повернулась к нему и уставилась на него в упор взглядом
дикой кошки, - мы непременно должны по сто раз обсуждать очевидные вещи?
- Да какая муха тебя укусила? - тоже стал выходить из себя водитель. Этот
тяжелый взгляд жег ему щеку, нервируя и мешая внимательно следить за дорогой. -
Что ты все время гавкаешь, как московская сторожевая?
Женщина некоторое время продолжала разглядывать его, потом с заметным
усилием отвела взгляд и стала смотреть вперед. Утреннее солнце посылало свои
лучи параллельно земле, изредка мелькая в зеркальце заднего вида слепящим
пятном.
- Надоело, - сказала женщина, когда её спутник уже решил, что она так и
будет молчать. - Надоело мотаться туда-сюда за гроши, когда этот удав гребет
миллионы, просто сидя в Москве и ничего не делая.
- Ха! - оживился мужчина и даже покрутил головой от полноты чувств. - И
после этого она будет говорить, что я ною!
- Тебе этого не понять. Квадрат, - сказала она и взяла сигарету из
лежавшей под ветровым стеклом пачки. - Я ведь баба, а годы уходят...
- Да какие твои годы! - бодряческим тоном воскликнул тот, кого назвали
Квадратом. - Ты у нас ещё ого-го!
- Иго-го, - передразнила она. - В кровати я еще, конечно, троим молодым
фору дам, но вот замуж мне уже не светит.
- Куда-куда? - не веря своим ушам, переспросил водитель. - Мне
послышалось, или ты сказала "замуж"?
- Тебе не послышалось, - сухо сказала она.
- И тебе это надо?
- Да нет, в общем. Просто устала от коротких интрижек. И потом, я хочу
ребенка.
- А это ещё зачем?
- Просто затем, что я женщина. А женщины существуют не для того, чтобы
возить через границу всякое дерьмо, а для того, чтобы рожать.
- Слушай, лапуля, кончай эту тему, а то я от жалости разрыдаюсь!
- Я тебе не лапуля, - она холодно взглянула на него, - и тебе по этому
поводу волноваться не стоит. Ты и твоя жалость мне никогда не понадобятся!
- А зря, - нимало не смущенный этой отповедью сказал водитель, и она
поняла, что ей не стоило демонстрировать свою слабость перед этим ничтожеством.
- Ты многое теряешь, поверь.
- Верю, - безразлично сказала она.
- Доверяй, но проверяй. Может, остановимся?
- Если тебе нужно подрочить, валяй, останавливайся. Я, так и быть,
подожду. Вряд ли это будет долго.
Она с удовлетворением пронаблюдала за сменой выражений на его лице. Удар,
как всегда, был нанесен расчетливо и точно, и на некоторое время он замолчал. На
секунду она даже пожалела об этом.
Возможно, потрахаться было бы неплохо, но тогда они опоздали бы к
назначенному сроку, а это было просто недопустимо. Опоздание свело бы на нет
недели усилий, сопряженных со смертельным риском, уничтожило бы надежду изменить
это постылое существование...
За весь день они остановились только один раз.
Съели по порции подозрительных шашлыков в придорожном кафе, посетили
вонючую будку, стыдливо схоронившуюся от людских глаз, и без промедления
отправились дальше. После остановки за руль села она и всю дорогу гнала так, что
её спутник избегал смотреть на спидометр. Время от времени укрепленный на
лобовом стекле антирадар начинал квакать и мигать лампочкой. Тогда ей
приходилось снижать скорость. Но как только затаившаяся в кустах милицейская
машина оставалась позади, она снова давила педаль газа, моля небо лишь об одном:
чтобы этот чертов шедевр отечественного автомобилестроения не развалился посреди
дороги и благополучно довез их до места.
Солнце, весь день неторопливо перемещавшееся по небу в полном соответствии
с законами природы, теперь зависло впереди, изо всех сил стараясь выжечь глаза
сидевшим в машине. Оба надели солнцезащитные очки: она - с зелеными стеклами, он
- с совершенно фанфаронскими зеркальными, чем вызвал у неё новую вспышку
раздражения. Ближе к вечеру, уже в Псковской области, она загнала машину в
придорожную рощу и немного прогулялась по свежему воздуху, пока её спутник менял
номера.
В приграничной полосе машина с московскими номерами привлекает к себе
слишком много нежелательного внимания. Старательно припорошив фальшивые номерные
пластины пылью, они вымыли руки и тронулись дальше. За рулем снова был Квадрат.
Уже стемнело, когда они добрались до места, где их дожидался проводник.
Места кругом были совершенно дикие - дремучие леса, озера, мелкие речушки и
раскинувшиеся на многие гектары непроходимые болота, густо населенные
прожорливым комарьем.
Они находились неподалеку от стыка трех границ - российской, белорусской и
латвийской. Все три границы были одинаково дырявыми, но на дорогах последнее
время, как поганые грибы, вырастали блокпосты. При известном мастерстве и
некоторой доле везения их можно было обойти, что и делалось уже неоднократно при
помощи того самого человека, который сейчас шагнул в отбрасываемый фарами конус
белого света и поднял в приветственном жесте левую руку. В правой у него была
зажата тульская двустволка с обшарпанным прикладом и без ремня - ремней на
оружии он не признавал, предпочитая носить его под мышкой. Он вообще был
человеком традиционным во всем, в том числе и в одежде. Брезентовый плащ,
засаленная форменная фуражка и сроду не чищенные кирзачи, казалось, приросли к
его коже.
Борисыч вразвалку приблизился к машине и, отлепив от нижней губы
беломорину, наклонился к открытому окошку.
- Привет, залетные, - хрипло сказал он, распространяя густой самогонный
дух - опять же, традиционный. - Вы, однако, минута в минуту. Уважаю.
- Садись, Борисыч, - сказал Квадрат, распахивая заднюю дверцу. - Кончай
трепаться, поехали.
Женщина, перегнувшись через спинку, убрала с заднего сиденья свою сумочку,
и проводник с кряхтеньем и добродушными матюками, цепляясь за все прикладом
ружья, втиснулся в машину. Он сильно хлопнул дверцей, защемив при этом полу
плаща, матюкнулся, открыл дверцу, подобрал плащ и снова хлопнул дверцей, да так,
что машину качнуло.
- Ручку оторвешь, - предупредил его Квадрат.
- А ты не боись, - успокоил его проводник, - ежели что, так и новую
купишь, не обеднеешь. Денежки-то мои у вас?
- На месте получишь, - не оборачиваясь, сказала женщина.
- Как всегда, значит, - не то удовлетворенно, не то разочарованно
констатировал Борисыч. - А много ли дадите? Надо бы таксу поднять - инфляция,
понимаешь, мать её через семь гробов в мертвый глаз...
- И какая сволочь придумала средства массовой информации? - ни к кому не
обращаясь, с легкой горечью в голосе вопрошал Квадрат. - Поднимем, поднимем, -
пообещал он проводнику, - ты, главное, проведи как надо.
- Проведем в лучшем виде, - с готовностью откликнулся тот. - Впервой нам,
что ли? Давай, ехай, чего стал?
Машина осторожно двинулась по грунтовой дороге между двумя стенами леса,
который в свете фар казался совершенно непроходимым. Несмотря на жару, дорога то
и дело ныряла в глубокие лужи, объехать которые не было никакой возможности -
лес подступал к грунтовке вплотную. По лобовому стеклу то и дело хлестали ветки,
корявые пальцы сучьев царапали борта, а в воздухе мелодично звенели неисчислимые
полчища кровожадных комаров. Один раз дорогу перебежал кто-то неразличимостремительный
и довольно крупный, и женщина вздрогнула, с трудом подавив
испуганный вскрик.
В редких просветах между ветвями над головой сверкали звезды, крупные, как
шляпки шиферных гвоздей.
- Р-р-романтика, - мечтательно сказал Квадрат, посмотрев на звезды. Машину
немедленно тряхнуло на ухабе, Борисыч ударился носом о ствол ружья и снова
добродушно выматерился.
- На дорогу смотри, - скомандовала женщина, - романтик!
- Да чего на неё смотреть, - огрызнулся Квадрат, - все равно ухаб на
ухабе. Хочешь, чтобы не трясло, летай самолетами Аэрофлота... Правда, там таможню
по лесу не обойдешь, - подумав, добавил он.
Женщина промолчала. Ей было не до пререканий.
Чем ближе подъезжали они к условной линии, разделявшей два государства,
тем сильнее становилось нервное напряжение и тем меньшее значение имело то, что
говорил и делал её спутник. Совсем скоро этот зануда вообще перестанет иметь
какое-либо значение, если все пойдет как надо и если проводник не выберет какойнибудь
новый маршрут.
Борисыч, впрочем, и тут остался верен традиции, не считая нужным искать
новый маршрут. Некоторое время в машине царило молчание, нарушаемое только
репликами проводника, указывавшего, в какую сторону свернуть на очередной
развилке.
Напряжение росло, и наконец даже толстокожий Квадрат почувствовал его.
- Что-то мне не по себе, - сказал он, внимательно глядя перед собой в
рассеченную бледным светом фар темноту.
- Надо же, - насмешливо сказала женщина, - неужто испугался?
- Да нет, - досадливо дернул головой водитель, - не то. Просто такое
чувство, будто что-то не так.
Женщина покосилась в его сторону с невольным уважением. Все-таки не стоило
сбрасывать со счетов его бывшую специальность. Совсем недавно этот человек был
майором госбезопасности, а это что-нибудь да значило. Он, похоже, обладал
феноменальным чутьем на опасность. Впрочем, не таким уж и феноменальным, раз
согласился на эту поездку и добрался почти до самого конца.
- Нервы, - стараясь, чтобы голос звучал спокойно, проговорила она, -
нервишки. Нервишечки.
- Да, ребяты, - подал голос с заднего сиденья Борисыч, - работенка у нас с
вами нервная.
"Тоже мне, коллега выискался, - подумала она. - С нервами".
- Направо ворочай, - сказал Борисыч через некоторое время. Квадрат
послушно повернул и сразу же надавил на тормоз.
- Вот, блин, - в сердцах сказал он, - плакали наши денежки. Придется
отстегивать. Эй, дед, - обернулся он к Борисычу, - это что, уже граница?
- Ни хрена не понимаю, - растерялся тот. - До границы ещё километров пять
будет. Откуда ж они тут взялись? Навстречу машине шел, прикрываясь ладонью от
света фар, человек в плащ-накидке, из-под которой виднелась форма латышского
пограничника. Из-под правой руки у него выглядывало куцее рыло короткоствольного
автомата.
- Латышские стрелки, мать их, - копаясь в бумажнике, пробормотал Квадрат.
- Бабки на дорогах отстреливают. Пограничник подошел, нагнулся, и отступив на
шаг от дверцы, с твердым прибалтийским акцентом скомандовал:
- Всем выйти из машины! Таможенный и паспортный контроль.
- Слушай, командир, - начал Квадрат, - какой таможенный контроль, тут же
Россия. Ты, браток, того.., заплутал малость. - Всем выйти из машины, - не меняя
тона, сказал пограничник. - Вы находитесь на территории Латвийской республики.
Прошу предъявить документы и вещи для досмотра.
- Старый козел, - сказал проводнику Квадрат, неохотно открывая дверцу. -
Хрен тебе, а не бабки. Таксу ему повысить...
- Ни хрена не понимаю, - как заведенный, повторял Борисыч, - не понимаю ни
хрена.
Между тем из темноты на дорогу шагнули ещё двое пограничников,
недвусмысленно наводя автоматы. Пассажиры "москвича" вслед за хмурым Квадратом
выбрались из салона в звенящую комарами ночную прохладу. У Борисыча сразу же
отобрали ружье, которое тот безропотно отдал.
- Мужики, - сказал бывший майор госбезопасности Круглов заискивающим
тоном, - давайте разойдемся по-хорошему...
Он снова полез в бумажник. Пограничник ждал, стоя с протянутой рукой. Взяв
деньги, он посветил на них фонариком, кивнул, спрятал куда-то под плащ-накидку и
вдруг спокойным и в то же время почти неуловимым жестом выдернул у Круглова из
пальцев бумажник.
- Теперь товар, - стальным голосом приказал он.
- Какой ещё товар? - не вполне соображая, что происходит, удивился
Круглов. То, что происходило с ним сейчас, напоминало кошмарный сон - никогда до
сих пор у него не возникало проблем с таможенниками ни с той, ни с другой
стороны границы. Механизм перевозок до сих пор функционировал безупречно,
удовлетворяя всех, и казался отлаженным раз и навсегда. И вот теперь в нем чтото
дало сбой, и сбой этот, похоже, мог ему дорого обойтись. - Какой товар,
ребята? Вы что, белены объелись? Какой вам нужен товар?
- Вольфрам, - спокойно сказал латыш. - Иридий... Я не знаю, что еще. Вы
знаете. Отдайте товар.
- Что-то я вас, ребята, не пойму, - еле сдерживая злобу, произнес КругловКвадрат.
- Вы, кажется, не совсем понимаете, что творите. Да стоит мне словечко
шепнуть, от вас мокрого места не останется...
Однако, посмотрев на их лица, он вдруг понял, что все трое находятся в
здравом уме и твердой памяти, и, как человек многоопытный, словно наяву увидел
то, что будет дальше. Затравленно взвизгнув, он пригнулся и метнулся в сторону,
прочь от машины и стоявших возле неё людей, и ему удалось раствориться в
темноте, но навстречу ему оттуда, из темноты, вдруг ударила короткая очередь,
остановив его на бегу и швырнув навзничь на сырую от росы землю. Из темноты
вышли ещё двое в плащ-накидках и приблизились к лежавшему на земле экс-майору,
который ещё слабо шевелился, скребя пятками по земле, - видимо, ему
представлялось, что он бежит через лес, уходя от погони. Один из пограничников
наклонился, словно намереваясь помочь раненому. Приглушенно и буднично хлопнул
контрольный выстрел, тело Круглова выгнулось крутой дугой и, безвольно обмякнув,
глухо шлепнулось о землю.
Борисыч вышел из транса, чувствуя, как быстро остывает на ночном холодке
пропитавшая брюки горячая влага. "Мать честная, обмочился", - подумал он, но тут
же отогнал неуместную мысль - сейчас было не до того. Бросив быстрый взгляд на
соседку, он едва не впал в полубессознательное состояние вторично - в рассеянном
свете фар было отчетливо видно, что та улыбается, жадно наблюдая за тем, как
убивают её напарника. Туда же смотрели и те трое, что стояли у машины.
Все они стояли у передней части автомобиля, в то время как Борисыч,
вылезший из задней дверцы, так возле неё и остался. Ему показалось, что у него
есть один-единственный шанс. Стоять здесь означало дождаться неминуемой смерти,
и Борисыч решил рискнуть. Он резко присел и метнулся под прикрытие заднего
борта, а уже оттуда, не чуя под собой ног, пулей метнулся через дорогу в лес.
Ему удалось проделать это быстро и бесшумно, и он исчез в темноте прежде, чем
автоматчики успели среагировать; но спасительная темнота подвела, и в лес он
вломился с треском и хрустом, как стадо ошалевших от ужаса лосей, за которыми
гонятся волки. На этот треск и хруст отозвались автоматы, вокруг засвистело и
защелкало, но не задело, и он уже решил было, что пронесло, но тут с маху
налетел левым плечом на невидимое впотьмах дерево, и его отбросило назад и в
сторону, как раз под пулю, которая раскаленным шилом воткнулась в другое плечо.
- Уй-й-й-а, с-с-с... - тихонечко взвыл Борисыч, кое-как выровнял бег и
бросился, поминутно оступаясь и падая, через лес, крюком забирая влево, чтобы
обойти Старое болото и берегом его выйти на тропинку, ведущую к кордону.
Вслед ему выстрелили ещё несколько раз и перестали. Не то поняли, что это
уже бесполезно, не то просто боялись, что на выстрелы явится кто-нибудь из
местных пограничников. Что бы ни говорили эти умники, Борисыч твердо знал, что
до латышской границы ещё пять с гаком верст, а значит, то, что только что
случилось обыкновенный разбой, и обнаруживать себя латышам не резон. На это
только он сейчас и надеялся, на это лишь рассчитывал.
Постреляют, плюнут, заберут, что надо, да и подадутся восвояси.
Но баба, баба-то какова, а? Ведь это она, сука такая, их навела! И
сказать-то про это некому, не местная ведь она, а из самой, вроде бы, Москвы. Ах
ты, мразь подколодная! За мою доброту, за мою работу ты мне пулю? Так-то у вас в
Москве с людьми расплачиваются?
"Господи ты боже мой, - думал Борисыч, зажимая ладонью рану в плече и
чувствуя, как вместе с кровью уходят силы, - страх-то какой, господи! Вот не
думал, не гадал, что, такое приключится! Да чтобы я ещё хоть раз!.. Хрен вам,
падлы заезжие, сами дорогу ищите, коли у вас в одном месте свербит!"
- Ушел, - констатировал старший группы, остановившей вишневый "Москвич". -
Плохо.
Он повернулся к женщине, по-прежнему стоявшей возле машины, и спросил,
сильнее обычного коверкая русские слова:
- Кто это был?
- Проводник, - устало отозвалась та. - Местный егерь. Живет на каком-то
кордоне в лесу. Его надо догнать.
- Я знаю этот кордон, - сказал другой пограничник и быстро заговорил полатышски.
Остальные четверо внимательно выслушали его и, согласно кивнув,
разошлись. Двое направились к "Москвичу", а трое исчезли в темноте. Через минуту
там зажглись фары и с ревом завелся двигатель.
- Садись в машину, - сказал женщине пограничник. - Поехали к твоему
проводнику.
Латыш, сказавший, что знает дорогу к кордону, сел за руль, развернул
машину и поехал через лес в обратном направлении.
До рассвета оставалось ещё несколько часов - вполне достаточно для того,
что они собирались сделать.
Илларион Забродов, вооруженный острым шилом и мотком прочной просмоленной
дратвы, восседал верхом на некрашенной деревянной лавке и чинил ботинок. Вчера,
поддавшись на уговоры не в меру гостеприимного хозяина, он позволил напоить себя
самогоном с самого утра. Это называлось "поправить голову" и было бы ещё ничего,
не отправься они после этого на охоту. Голова егеря оказалась поправленной
весьма основательно. Пройдя километра два, он вдруг завалился на бок под елкой и
во всеуслышание объявил, что желает вздремнуть. Илларион решил не оставлять его
одного и, нагрузившись двумя ружьями и бесчувственным телом своего хозяина и
проводника, двинулся в обратный путь. Дело осложнялось тем, что старенькая
"тулка" егеря была без ремня, а у Иллариона не было третьей руки.
Проклятое ружье довело его до тихого исступления.
И вот в этом состоянии он зацепился носком ботинка за какой-то корень,
растянулся плашмя, ободрал щеку и порвал ботинок.
Илларион усмехнулся и дотронулся до царапины на щеке. В принципе, вот так
плыть по течению, временно целиком погружаясь в жизнь другого человека, во всем
отличного от тебя, было даже интересно.
Вот только самогона бы поменьше.
Тусклый огонек керосиновой лампы вдруг начал мигать и приплясывать, явно
собираясь погаснуть.
Илларион поднялся и поправил фитиль, отметив между делом, что время уже
позднее, а хозяин куда-то запропастился.
Потуже затянув последний стежок, Илларион обулся и на пробу притопнул
ногой. Ботинок был в полном порядке. Забродов привалился спиной к бревенчатой
стене, до блеска отполированной множеством других спин, закурил и стал
прислушиваться к тому, как где-то снаружи поют сверчки. Ночь выдалась абсолютно
безветренная. Где-то прокричала вылетевшая на охоту ночная птица, в сарае
всхрапнула и ударила копытом потревоженная лошадь, а в будке завозился, гремя
цепью, бестолковый, но очень дружелюбный кобель Мамай.
Илларион блаженно потянулся, широко раскинув руки в стороны. Отсутствие
хозяина его не беспокоило. В конце концов, он тоже живой человек и вполне мог
отправиться по мужским делам, а то и выпил где-нибудь на стороне с приятелями.
Как-нибудь не заблудится, а если и заснет где-нибудь по дороге, так ведь лето.
Зато у него теперь было несколько часов полного покоя, не нарушаемого ни
настойчивыми приглашениями к столу, посреди которого неизменно красовалась
пятилитровая бутыль кристально чистого самогона, к коей прилагалась огромная
шипящая сковорода, распространяющая вокруг себя ароматы страшной убойной силы,
ни бесконечными историями, которые все начинались словами:
"А вот была у меня как-то зазноба..." И не то, чтобы все это было плохо -
отнюдь нет, Илларион был вполне доволен жизнью, - просто время от времени
человеку необходимо побыть одному.
"Однако, - подумал Илларион, - если так у нас пойдет и дальше, то
Мещеряков вряд ли дождется обещанного лосиного окорока. Сегодня Борисыч в
загуле, так что завтра я, по всей видимости, буду рыбачить, но вот послезавтра
непременно нужно будет организовать небольшое сафари".
Снаружи через открытое окошко долетел отдаленный треск веток - кто-то
тяжело ломился через лес, не разбирая дороги. Судя по производимому шуму, это
могла быть какая-нибудь заблудившаяся корова.
В будке завозился, просыпаясь, и неуверенно тявкнул два раза Мамай.
- Молчи, дурак, - прохрипел ему задыхающийся голос, в котором Илларион
лишь с большим трудом признал надтреснутый тенорок Борисыча. С веселым егерем
явно случилась какая-то беда.
Илларион встал с лавки, собираясь выйти навстречу, но по крыльцу уже
торопливо и как-то нетвердо пробухали кирзачи, взвыла ржавыми петлями и тяжело
громыхнула дверь в сенях, и в комнату ввалился совершенно трезвый Борисыч в
исхлестанном ветками, окровавленном брезентовом плаще, без ружья и без фуражки.
Он влетел в комнату и, зацепившись за порог, с грохотом растянулся на полу. Все
это выглядело так, словно за егерем по пятам гнались черти. Глядя на него,
Илларион припомнил, что час назад ему почудилось, что где-то в отдалении
стреляют очередями. Он тогда не придал этому значения, решив, что это либо шалят
перепившие пограничники, либо какой-нибудь тракторист в муках заводит трескучий
дизель. Оказалось, однако же, что это и вправду были автоматные очереди.
Озадаченный Забродов подскочил к егерю и принялся осторожно поднимать его
с пола, приговаривая:
- Ничего, ничего, Борисыч, до свадьбы заживет...
Борисыч поднял на него бессмысленные, мутные от пережитого ужаса глаза и
некоторое время тупо смотрел, явно не узнавая. Наконец, в глазах егеря появилось
осмысленное выражение, и он с трудом выговорил;
- Ты?.. Черт.., совсем забыл.., про тебя совсем забыл.., представляешь?
Что удумали.., суки.., автоматы.., а?
- Тихо, тихо, - успокаивал его Илларион. - Куда тебя?
- Пле...чо, - вытолкнул из себя егерь, но Илларион и сам уже видел, что у
него прострелено правое плечо.
Под сдавленные стоны и мат Забродов содрал с хозяина намокший от крови
брезентовый плащ, немилосердно рванув, распорол по шву рукав клетчатой байковой
рубахи и обнажил желтоватое костлявое плечо, сильно испачканное полусвернувшейся
кровью. Пуля прошла навылет, не задев кости.
- Милостив твой бог, - сказал егерю Илларион, - цела будет твоя рука.
Через месяц будешь дрова колоть, как новенький.
- Ты-то что.., понимаешь? - нашел в себе силы поинтересоваться Борисыч.
- Понимаю, не беспокойся, - заверил его Илларион, осторожно промывая рану
первачом и закрывая чистой тряпицей. - Больница далеко?
- В райцентре больница.., верст двадцать с гаком, - уже довольно связно
ответил начавший приходить в себя Борисыч.
- Двадцать верст на машине - раз плюнуть, - сказал Илларион. - За полчаса
доедем. Кто это тебя так? Браконьеры?
Борисыч дернулся и зашипел, когда Забродов начал бинтовать плечо.
- Браконьеры, как же... - злобно пробормотал он. - Посмотрел бы ты на этих
браконьеров... Слушай, - встрепенулся вдруг он, - нельзя ведь мне в больницу-то!
Они ведь спрашивать начнут: что, да "кто, да почему... Милицию приведут...
Илларион перестал бинтовать плечо и с прищуром посмотрел, на егеря.
- Э, Борисыч, - протянул он задумчиво, - что-то ты, брат, того.., темнишь...
- Ничего я не темню, - упрямо пробурчал Борисыч, отворачиваясь от взгляда
Забродова, - а только нельзя мне в больницу, вот и весь сказ.
- Нельзя так нельзя, - пожал плечами Илларион, возобновляя прерванное
занятие, - рана, в конце концов, не опасная, отлежишься недельку-другую, и все
будет в норме. А только лучше бы ты мне рассказал, как дело было. Это ведь
счастливый случай, что тебе в плечо засветили, а не промеж ушей. Знаешь, что
бывает, когда автоматная пуля попадает в затылок?
Борисыч молчал, сидя на полу в ворохе окровавленных тряпок и по-прежнему
упрямо глядел в угол.
Илларион наложил последний виток повязки, затянул узел и критически
осмотрел результаты своей работы.
- На первое время сойдет, - сказал он. - Сейчас мы руку тебе подвесим, и
будет полный ажур.
Не мое, конечно, дело, но ты, часом, не боишься, что эти стрелки за тобой
сюда явятся?
Борисыч дернулся всем телом и испуганно глянул на Иллариона.
- Не должны, - без особой уверенности сказал он. - С той стороны они, им
здесь шастать не в жилу.
- Ну, тогда и говорить не о чем, - бодро сказал Илларион. - Если с той
стороны, то дороги на кордон они не знают, а выследить человека ночью в лесу -
дело не простое.
- Ax ты, мать честная, совсем мозги мне отшибло! - воскликнул вдруг
Борисыч. - Баба! Баба с ними заодно, а она меня как облупленного знает!
Илларион снова пристально посмотрел на егеря, но решил, что сейчас не
время выяснять подробности. Ему вдруг подумалось, что он зря оставил дома
револьвер.
- На кордоне-то она не была, - продолжал между тем бормотать Борисыч,
размышляя вслух, - но черт его знает...
Он вдруг завозился на полу, пытаясь встать. Илларион помог ему, и Борисыч
поднялся на подгибающихся ногах, шатаясь, добрел до стола, с натугой поднял
откупоренную бутыль и жадно припал к горлышку.
- Э, э, э!.. - предостерегающе воскликнул Забродов, с трудом отнимая у
егеря бутыль. - Нашел время!
- Уходить надо, москвич, - с трудом переводя дыхание, сказал тот. -
Оденусь вот только...
Илларион и сам уже понял, что надо уходить. Он помог егерю одеться и начал
оглядываться по сторонам, отыскивая взглядом мещеряковскую двустволку, но тут по
окну снаружи мазнул свет фар и донесся рокот двигателя. Почуявший чужих Мамай
залаял гулко и басовито, и слышно было, как гремит, натягиваясь, толстая
стальная цепь. За окном мелькнули фары ещё одной машины, сворачивающей во двор.
Илларион метнулся к лампе и погасил свет. Кордон погрузился в темноту,
разжиженную проникавшим снаружи светом автомобильных фар. Едва слышно за бешеным
лаем Мамая стукнули дверцы, и вдруг резко хлопнул выстрел. Мамай длинно завизжал
и умолк. В наступившей тишине стали слышны приближающиеся шаги нескольких
человек.
- Кранты нам с тобой, москвич, - упавшим голосом тихо сказал Борисыч. -
Это по наши души.
Илларион молча дернул его за рукав в сторону окна, выходившего на зады.
Борисыч же впал в состояние, подобное столбняку, словно заяц, пойманный на
дороге светом фар.
- Очнись, козел старый, - прошипел Илларион, вдыхая острую смесь запахов
пота, самогона и мочи, облаком окутывавшую Борисыча. Иди за мной!
Борисыч послушно двинулся следом за ним к окну, но вдруг снова
остановился.
- Куда идем-то? - безнадежно прошептал он. - Рама сплошная, не
открывается...
- ., твою мать, - тихо, но с большим чувством сказал Илларион. Нашарил
ногой скамью, поднял её и с размаху обрушил на злополучную раму.
Рама вылетела с треском и звоном, и тут же со двора в пять стволов ударили
автоматы. Воздух в комнате наполнился летящими щепками и осколками стекла,
звякнув, разбилась лампа, и керосин мгновенно занялся, растекаясь по столу
огненной лужей. В мигающем дымно-желтом свете Илларион увидел, что Борисыч
медленно садится на пол, бесшумно хватая воздух широко открытым ртом, а из
черного отверстия у него во лбу толчками вытекает кровь, заливая неестественно
запрокинутое бледное лицо. Пуля шевельнула волосы Иллариона, и он, ни о чем
больше не заботясь, поскольку заботиться теперь было не о чем, боком нырнул в
разбитое окно, упал на мягкую землю и, перекатившись, легко вскочил на ноги.
Внутренность дома была озарена скачущим оранжевым светом. Огонь с
аппетитом пожирал сухое дерево, и оно уже начинало гудеть и потрескивать.
Стрелять прекратили, слышен был лишь топот ног, возбужденные голоса,
выкрикивающие что-то на незнакомом языке, да сухой треск пламени. Илларион тенью
метнулся прочь из освещенного пространства и затаился в темноте, нашаривая на
поясе нож.
Илларион слышал, как бухнула входная дверь, в горящем доме раздались и
голоса. Это было к лучшему. Увидев труп егеря, они могли успокоиться и
прекратить поиски. Впрочем, Илларион тут же прогнал вспыхнувшую было надежду.
Его "лендровер" стоял прямо посреди двора, представляя собой отличную визитную
карточку. Забродов вспомнил о лежащих в бардачке документах и заскрежетал
зубами.
Один из ночных гостей подошел к разбитому окну, высунулся из него чуть ли
не по пояс и принялся вертеть головой, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в
кромешной темноте.
- Ну, хоть одного, - тихо сказал сам себе Забродов и метнул нож.
Нож вошел в горло с глухим стуком, как в дерево. Человек в незнакомой
форме издал неопределенный хрюкающий звук, выронил автомат и перевесился через
подоконник, как выложенный на просушку матрас. У Иллариона мелькнула
соблазнительная идея добежать до автомата, но тут из окна поверх лежавшего на
подоконнике тела прогремела длинная очередь, и ему пришлось ничком броситься на
землю. На спину ему посыпались срезанные пулями ветки. Немедленно откуда-то изза
угла дома отозвался второй автомат. Кто-то из нападавших обошел вокруг дома,
а через несколько секунд к нему присоединился ещё один. Некоторое время они
работали, как косилки, совершенно не жалея патронов, и Забродова совсем засыпало
сбитыми листьями и ветками. Он уже решил было, что тем дело и кончится, но в
стороне от дома вдруг вспыхнул фонарь, а за ним второй и третий. Илларион,
пятясь, ужом пополз в темноту, стараясь не издавать ни единого звука. Прежде чем
повернуться спиной к полыхающему дому, он увидел, как задымилась и вдруг разом
вспыхнула жесткая плащ-накидка на спине убитого им латышского пограничника. Он
сжал кулаки, прошептал какое-то короткое слово и растворился в темноте.
Впрочем, далеко он не ушел. Сделав небольшой крюк по лесу, он обогнул дом
как раз вовремя, чтобы увидеть, как со двора выезжает кавалькада из трех
автомобилей. Его "лендровер" возглавлял процессию. Наблюдая из кустов за тем,
как неторопливо отбывают бандиты в форме, он едва не кусал локти от досады.
Впервые в жизни он позволил себе расслабиться настолько, что утратил всякую
бдительность, считая её излишней в этом медвежьем углу.
Результаты, как говорится, были налицо.
Проводив взглядом габаритные огни замыкавшего колонну вишневого
"Москвича", Илларион сел на землю и спокойно оценил ситуацию. Положение было
аховым. С точки зрения среднестатистического человека конца двадцатого столетия
оно было практически безнадежным. Почти за тысячу километров от дома, без денег,
без документов, даже без перочинного ножа, в глухом лесу рядом с догорающим
домом, в котором осталось два трупа... Ленивые местные менты, конечно же, не
замедлят повесить оба убийства и поджог на подозрительного незнакомца, которого
никто до сих пор в этих местах не видел, Впрочем, от латыша наверняка останется
хоть что-нибудь в доказательство Илларионовых слов: форменные пуговицы,
кокарда.., автоматные пули, в конце концов. Любой мало-мальски грамотный
баллистик подтвердит, что они выпущены из пяти различных стволов, а прицельно
стрелять из пяти автоматов одновременно не сможет не только супермен, но,
пожалуй, и сам господь бог, если бы ему взбрела в голову такая дикая фантазия...
"Богохульствуй, богохульствуй, - иронически подумал Илларион, - сейчас это
как раз то, с помощью чего можно поправить дело. Где ты найдешь в этом
захолустье грамотного баллистика? Да что там грамотного - любого? И кто станет
искать его для тебя? Пришьют дело, и отправишься загорать на Магадан. Мещеряков
как в воду глядел, предлагая съездить туда на лето. Кстати, о Мещерякове -
ружье-то осталось в доме, что же я ему теперь скажу?"
Тут он хлопнул себя по лбу и полез в карман, вспомнив о мобильном
телефоне. Это был бы прекрасный выход из ситуации - взять и просто позвонить
Мещерякову по телефону. С ружьем можно будет как-то разобраться, хотя возместить
потерю коллекционного "зауэра" будет не так-то просто. Полковник наверняка будет
дуться не меньше месяца. Но и не больше. То, что вместе с ружьем пропал
"лендровер", вызывавший у Мещерякова черную зависть своим долгожительством,
должно его смягчить.
Телефона в кармане не было. Илларион выругался и попытался припомнить, где
он видел аппарат в последний раз. Постепенно из окутывавшего предыдущий день
алкогольного тумана выплыло смутное видение того, как он тащил на себе
потерявшего способность передвигаться Борисыча. Вот он, сгибаясь под тяжестью
ноши, входит во двор, проходит, волоча ноги, мимо машины, и тут увесистая
коробочка телефона, выскользнув из кармана, падает в траву, он нагибается за
ней, роняет ружье егеря, на котором нет ремня, свирепеет и бросает рядом свое
ружье, точнее, не свое, а Мещерякова...
Точно! А позже он вернулся, забросил телефон и "зауэр" в машину, а "тулку"
отнес в дом и зачем-то пристроил на лежанке рядом со спящим Борисычем - тоже,
надо думать, был хорош...
- Так, - вслух сказал Илларион.
Получалось, что и ружье, и телефон тоже остались в угнанной машине. Теперь
Забродов начал по-настоящему злиться. В конце концов, он не мальчишка, чтобы его
мимоходом, даже толком и не разглядев, раздевали до нитки какие-то увальни. До
чего же это я дошел, свирепо думал он, что собрался звонить Мещерякову и просить
о помощи? Да ему бы никто не поверил, вздумай он рассказать об этом у себя на
службе! Нет, господа латышские стрелки, так у нас с вами дело не пойдет!
Инструктор спецназа ГРУ Забродов легко, без помощи рук поднялся на ноги,
повернулся спиной к пожарищу, вышел на дорогу и походным шагом направился в
сторону ближайшей деревни, до которой было около пяти километров. Позади него с
шумом обрушился дом, взметнув в казавшееся угольно-черным по сравнению со
слепящим пламенем небо огромную тучу оранжевых искр. Некоторое время пламя
освещало Иллариону путь, но вскоре стало слабеть, а затем, когда лесная дорога
повернула налево, огибая поросший корабельными соснами бугор, и вовсе исчезло из
вида.
Участковый носил погоны старшего лейтенанта и большие буденновские усы,
почти совсем седые и основательно пожелтевшие от никотина. В них усматривалась
даже некая прозелень, очень заинтересовавшая Иллариона, давно не видавшего на
лицах соотечественников таких волосяных аномалий. Старлей был похож на моржа в
роли царского городового. Не хватало только тяжелой шашки на боку да свистка на
цепочке.
Порывшись в глубоких карманах форменных галифе, "городовой" выудил оттуда
пачку сигарет "Стрела" и протянул её Иллариону. Илларион из вежливости взял одну
сигарету и прикурил от поднесенной участковым спички. Другую сигарету старший
лейтенант закурил сам, воткнув её куда-то в недра своих чудовищных усов.
Наблюдая за тем, как он прикуривает, Илларион впервые в жизни подумал о том, что
усы - штука огнеопасная.
- Говно дело, - будничным тоном сказал участковый, выстреливая потухшей
спичкой в сторону ещё курившегося дымом пепелища, посреди которого нелепо и
страшно торчал закопченный остов русской печи.
Илларион согласно кивнул. Позади потрескивал, остывая, двигатель
милицейского "уазика", на котором они с участковым приехали на кордон. В чудом
уцелевшем сарае, не переставая, призывно ржала лошадь и надрывно мычала корова,
жалуясь на боль в переполненном вымени. Только Мамай молчал, лежа возле будки
пестрой кучкой меха.
- Совсем говно, - сказал участковый.
Илларион с интересом смотрел на него, гадая, какое решение тот примет.
Соблазнится ли легкой жертвой в лице беспаспортного чужака или предпримет
добросовестное расследование, для которого, если говорить честно, у него не было
ни сил, ни технических возможностей.
Участковый, как видно, был стреляным воробьем и избрал третий путь.
- Вот что, - медленно, раздумчиво сказал он, обводя взглядом то, что
осталось от кордона. - Если ты не врешь, значит, дело это гиблое. Ничего мы тут
не докажем. Своего этого.., ну, которого ты, говоришь, порешил, они, похоже,
успели увезти, а пули... Если и есть они, эти пули, все равно...
Он помолчал.
- Должны быть ещё и гильзы, - осторожно сказал Илларион. - Много гильз.
- Пули, гильзы... - проворчал участковый. - Ты понимаешь, о чем говоришь? В
общем, так. Давай договоримся: я тебе - билет до Москвы, а ты - молчок. Не было
тебя здесь, понял? Борисыч по пьяному делу сгорел, вот и все дела.
- Ты что это, никак, боишься? - спросил Илларион.
- Дурак ты, московский, - вздохнул участковый. - Вот ты, я вижу, не
боишься, а зря. Тут, брат, закона нету. Тебе машины своей жалко? Ты жизнь свою
пожалей, чудак. Разве ж можно её за железяки отдавать?
- Ого, - покачал головой Забродов, - сильно сказано.
- Как есть, так и сказано. Нет, я не спорю, ты в своем праве. Можешь
писать заявление, приму. Следствие начнется, с тебя - подписку о невыезде, само
собой, потому как единственный свидетель, да и сам под подозрением... Я уж не
говорю о том, что жрать тебе нечего.., как думаешь, почему? Да потому, что не
успеешь ты проголодаться.
- Ты меня не пугай, - возразил Илларион, - пуганый я.
Участковый некоторое время разглядывал его выцветшими глазами, словно чтото
прикидывая.
- Вижу, что пуганый, - сказал он наконец. - Здесь таких пташек, считай,
что и нету.
- Давай начистоту, папаша, - предложил Илларион. - Я вижу, что зарплату ты
только от государства получаешь, иначе разговор у нас с тобой вышел бы совсем
другой.., так?
- Допустим, - сказал участковый.
- Ясно даже и ежу, - твердо сказал Илларион. - А раз так, то тебе, по
идее, должно быть стыдно на улицу выходить.
- А ты кто такой, чтобы меня стыдить? Ты вот поживи здесь месяц хотя бы,
тогда и стыди.., если захочется.
- Так я же не про то, - сказал Илларион. - Ты со мной по-честному, и я с
тобой по-честному.
За предложение твое спасибо. Только мне оно не подходит. Может, тебе это и
смешно, но я человек гордый. Не люблю я, когда меня ноги вытирают.
- Ишь ты... Ну, и чего ж ты хочешь?
- Для начала узнать, почему ты так уверен, что официальное
расследование.., э.., не состоится?
- Тут граница. Люди здесь большие деньги делают. Кому это надо, чтобы изза
какого-то егеря, да ещё из-за твоей машины сюда следователей из области
понаехало? А коли откроется, что автоматчики эти из-за кордона приходили, так и
из самой Москвы. Газеты, телевидение - дело-то громкое. А если за этот хвостик
потянуть, такое на свет божий вылезет... Да чего там, тут ведь каждого второго
сажать можно, если не каждого первого.
- Так-таки и всех? - усомнился Илларион.
- По мелочи если брать, то, пожалуй, и всех.
Кто проводником, кто сам промышляет по своему разумению... Браконьерство,
конечно, не без того.
- Это понятно, - поддакнул Илларион, - граница все-таки.
Участковый вдруг скрипнул зубами.
- Голыми руками душил бы гадов, - с нескрываемой ненавистью сказал он. -
Глаза бы выдавливал...
- Следствию все ясно, - сказал Илларион. - Руки коротки, так?
Участковый взглянул на него с яростью, которая, впрочем, немедленно
потухла, сменившись выражением беспросветной тоски.
- Так, - медленно сказал он.
- Я, пожалуй, задержусь тут на некоторое время, - сказал Илларион. -
Воздух здесь у вас просто исключительный. Я только теперь понял, что в Москве
кислорода вообще нету. Местные органы охраны правопорядка не возражают?
Участковый безнадежно махнул рукой.
- Не на свои же тебя хоронить... Жена-то есть?
- Один, как перст, и гол, как сокол, - отрапортовал Илларион. - Так как?
- На квартиру я тебя пристрою, а большего не жди.
- Информация?..
- Хрен тебе, а не информация. Я и так уж наболтал на пять смертных
приговоров. Собрался воздухом дышать, так и дыши, а меня не трогай! И вот ещё
что...
Он замолчал и зачем-то пошел к машине. Заинтригованный Илларион двинулся
следом.
Участковый распахнул дверцу, долго, гремя железом, рылся под водительским
сиденьем и наконец, пыхтя и отдуваясь, вынырнул оттуда, держа в руке какой-то
завернутый в промасленную тряпку продолговатый предмет. Илларион поднял брови -
у предмета были на диво знакомые очертания.
- Это тебе вроде как противогаз, - сказал участковый, уверенными
хозяйскими движениями разворачивая ветошь, - если вдруг почувствуешь, что
начинаешь от нашего воздуха хворать. Вот, - продолжал он, протягивая Иллариону
какой-то очень большой, тускло-черный и удивительно некрасивый револьвер, - для
себя берег, да стар уже...
- Мать честная, - сказал Забродов, беря в руки оружие и удивленно его
разглядывая, - да это ж "смит-и-вессон"! Да какой старый-то, батюшки! Ну,
батя!.. Не жалко? Ведь антикварная же вещица!
- Мы тут в антиквариате разбираемся не так, чтобы очень, - крутя ус,
сказал участковый, - но дырки он проделывает такие, что только держись!
Я проверял.
- А он не взорвется? - спросил Илларион, взвешивая револьвер в руке и на
пробу прицеливаясь в ствол березы шагах в двадцати.
- Говорю же, проверял, - обиженно сказал участковый. - Тут вот у меня ещё
патронов к нему с десяток...
- Еще и патроны! - восхитился Забродов. - Так ты ж не участковый, а чистый
Дед Мороз!
Он взвел курок, опустил револьвер, потом резко вскинул его и нажал на
спуск. От березы полетели щепки.
- Орел, - сказал участковый. - Только сильно на это не рассчитывай.
- Никогда я на это особенно не рассчитывал, - ответил Илларион, выбрасывая
стреляную гильзу и заполняя опустевшее гнездо в барабане. - Это так, для
поднятия боевого духа.
- Ага, - сказал участковый, - понятно. Так где ты, говоришь, служил-то?
- А ты, батя, не промах, - усмехнулся Илларион. - Только я тебе про это
ничего не говорил.
И, ты уж прости меня, не скажу.
- Ага, ага, - покивал участковый, - ясно. Но больше-то не служишь?
- Не переживай, отец, я сам по себе, - успокоил его Илларион, пряча
револьвер за пояс и одергивая сверху камуфляжную куртку. - Ты где взял-то эту
гаубицу?
- Где взял, там боле нету, - участковый шевельнул усами, что у него, по
всей видимости, обозначало улыбку. - Теперь уж ты меня извини.
Забродов хмыкнул. Этот тип начинал ему определенно нравиться.
- Что же ты, так и возишь её все время в машине? - спросил он.
- Зачем - все время? Сегодня только положил, перед тем как сюда ехать.
- Ох, и хитер же ты, батя! - с искренним восхищением сказал Илларион.
- Доживи до моих лет, и ты таким станешь, - уверил его участковый.
Вполне довольные друг другом, они полезли в машину.
- Погоди, а скотина как же? - спросил Илларион.
- Это не твоя забота. За скотиной я пришлю кого-нибудь, кто болтать не
станет.
- Слушай, отец, - сказал Илларион, когда "уазик" вырулил на дорогу, - а
запасная машина у тебя случайно где-нибудь не припрятана?
- Чего нет, того нет, - вздохнул старший лейтенант. - Танк есть немецкий,
в полной исправности. Не подойдет?
- Шутишь?
- Какие шутки! Тут по лесам всего столько...
Да и в лес ходить незачем - заходи в любой дом и бери, что надо: хочешь -
пушку, хочешь - пулемет.., если, конечно, знаешь, где искать. У нас тут места
интересные, к ним привыкнуть надобно...
- Вот же черт, - сказал Илларион. - Ну, Мещеряков, доберусь я до тебя...
- Это кто такой? - насторожился участковый.
- Да приятель один. Это он мне сюда приехать посоветовал. Охота, говорит,
тут исключительная, и рыбалка тоже...
- А он давно здесь был, приятель-то твой?
- Да лет восемь, а то и все десять тому.., черт его знает, в общем.
- А-а, - протянул участковый, - тогда понятно. Отчего же, охота тут и
впрямь знатная. Живы будем, так свожу тебя на лося.
Они надолго замолчали, изо всех сил стараясь удержаться на прыгающих под
ними клеенчатых сиденьях. Участковый гнал машину, не разбирая дороги, и та
козлом скакала" на ухабах, веером разбрызгивая черную воду из глубоких
непросыхающих луж. Илларион во время этой гонки молил бога только об одном:
чтобы старый револьвер как-нибудь сам собой не выстрелил у него за поясом. То-то
было бы весело...
Солнце между тем поднялось уже довольно высоко, высушив росу на траве и
листьях. Вскоре им попалось неторопливо бредущее по дороге стадо коров в
сопровождении сопливой личности в огромном, до колен, засаленном парадном
солдатском кителе без пуговиц и огромных резиновых сапогах, ведрами болтавшихся
на тощих нижних конечностях. На голове у личности красовалась бейсбольная кепка
с надписью "US ARMY", а в руке был зажат самодельный веревочный кнут. Личность
бодро отсалютовала кнутом, и участковый в ответ просигналил клаксоном.
- Привет, Мишка! - прокричал он, высунувшись в окошко. - Что ты всю дорогу
своей кавалерией перекрыл?
- Гы, - ответила личность, радостно улыбаясь щербатым ртом.
- Мишка, - пояснил Иллариону участковый. - Вот скажи мне, что из него
нынче может вырасти?
Одно из двух: либо пьяница, либо бандит, потому как ничего другого он,
можно сказать, и не видал.
Не останавливаясь, они проскочили деревню, в которой жил щербатый Мишка и
где за машиной увязалась целая стая одуревших от безделья дворняг. С бешеным
лаем эта разношерстная компания проводила машину до околицы и разом отстала,
внезапно потеряв к ней всякий интерес. За деревней опять потянулся лес без конца
и края, лишь время от времени перемежаемый раскорчеванными участками, на которых
буйно зеленели сорняки.
Через некоторое время машина миновала небольшой тихий поселок, состоявший
сплошь из двух - и трехэтажных кирпичных особняков, молчаливо высившихся за
монументальными глухими заборами с железными воротами. Крыши некоторых коттеджей
были покрыты шифером, но большинство щеголяло красной и зеленой черепицей. В
окнах скромно поблескивали небьющимся стеклом стеклопакеты.
- Эт-то что ещё за райское видение? - поинтересовался Илларион.
- Таможенники здесь живут, - мрачновато ответил участковый, воздержавшись
от дальнейших комментариев.
- Что-то я этого места не помню, - сказал Илларион.
- А ты его и не видел, - разъяснил ситуацию участковый. - Мы другой
дорогой едем.
- Так короче, что ли?
- Да нет, - неопределенно хмыкнул старший лейтенант, - длиннее.
Илларион не стал больше спрашивать - все и без того было предельно ясно.
Он лишь ещё раз подивился изворотливости ума деревенского милиционера и
непроизвольно дотронулся до выпиравшей из-под куртки рукояти револьвера.
Вскоре они въехали в большое по здешним меркам, домов этак на сто, село,
осчастливленное такими благами цивилизации, как правление колхоза, клуб,
начальная школа, медпункт и отделение милиции, служившее штабом бравому
участковому.
Здесь Илларион уже был сегодня рано утром. Сюда его подбросил на тракторе
угрюмый промасленный абориген, который вез на центральную усадьбу груженный
громыхающими молочными бидонами прицеп. Теперь Забродов смотрел на все под
несколько иным углом. По сравнению с увиденным только что поселком контраст был
просто разительным, хотя-а...
Вон из гнилого, дышащего на ладан сарая выглядывает, отсвечивая ярким
лаком, длинное рыло не старой ещё "ауди", а вон, прямо на улице возле дома,
уставившегося на дорогу подслеповатыми, наполовину заслоненными крапивой
окошками, припаркован приземистый "форд"... Тарелка спутниковой антенны на ветхой
крыше...
- Смотри, смотри, - сказал участковый, краем глаза наблюдая за Илларионом,
- хрен ты где ещё такое увидишь. Забродов молча кивнул.
Здесь и вправду было очень интересно.
- Обедать иди, работничек!
Илларион воткнул топор в старую, изрубленную вдоль и поперек колоду и с
сожалением разогнул спину. Оказывается, уже настало время обеда, а он ещё не
успел вспотеть. Зато гора наколотых дров по правую руку вызывала чувство
законного удовлетворения. По крайней мере, решил Забродов, хлеб я зря не ем.
Он натянул майку и умылся из вкопанной на углу дома бочки с дождевой
водой, с наслаждением ухая и крякая.
Хозяйка, крепкая ещё старуха шестидесяти пяти лет, стояла на крылечке, с
удовольствием наблюдая за постояльцем и рассеянно думая о том, что, будь она
помоложе, нипочем не упустила бы такого мужика. Шрамов вот только на нем
многовато, а откуда - не говорит. А так не мужик - огонь. Что-то крутят они с
Архипычем, с участковым-то, вертят чего-то... все он никак, мерин старый, не
успокоится. Другой бы уж сто раз плюнул и жил бы себе припеваючи, а у этого -
шило в одном месте. Не было бы беды.
Стол был накрыт в саду под яблоней. Илларион даже зажмурился от
удовольствия - при прочих равных условиях такую жизнь можно было считать
райской. На пестрых от кружевной тени, добела выскобленных досках стояла
глубокая глиняная миска с огненным борщом, чугунок с отварным картофелем,
блюдечко с укропом, тарелка с хрусткими малосольными огурцами, ещё одно блюдце -
с зеленым луком, уникальной формы горлач с молоком и, конечно же, диво дивное,
давно уже Илларионом не виданное - запотевшая чекушка и при ней рюмочка синего
стекла с белыми горошинами.
Илларион крякнул и принялся за дело. Хозяйка издалека наблюдала за тем,
как он ест, - так же, как и работает, любо-дорого глянуть. Откуда же он такой
взялся? Привез его откуда-то Архипыч на своем "козле", попросил приютить на
время, а ей-то что?
Все живая душа поблизости, вот старухе и веселее.
Постоялец оказался на все руки - первым делом починил телевизор, уже год,
как забастовавший, потом подлатал крышу, поправил покосившееся крыльцо, а теперь
вот взялся за дрова, до которых у неё самой никак, не доходили руки. Да и какой
из неё теперь дровосек - горе одно...
Спору нет, золотой постоялец, да только откуда он все-таки взялся? И
почему привез его именно Архипыч? Ох, затевают они что-то... И соседи
интересуются, а что им сказать?
Когда постоялец отобедал, она прибрала со стола.
Чекушка опять осталась нетронутой. Третий день живет, и ни капли не выпил.
Больной? Не похож он на больного... И все по сторонам оглядывается, примечает
чего-то. Неспроста это, нет, неспроста.
Илларион неторопливо покуривал, отдавая должное каждой затяжке, - сигареты
приходилось экономить. Участковый, конечно, мужик мировой, но зарплата у него
маленькая, на нем далеко не уедешь.
"Вот тебе и случай бросить это дело", - с усмешкой подумал Илларион.
Впрочем, этот вопрос его беспокоил мало - сидеть без курева было не впервой, как
и без всего остального.
За два с половиной дня, проведенных в гостях у добрейшей Веры Степановны,
или просто Степановны, или, ещё проще, бабы Веры, Илларион успел многое
подметить и тихо поражался увиденному.
Дневная, видимая простым глазом жизнь деревни, да и не только этой
деревни, но, пожалуй, и всех окрестных, теплилась едва-едва, через силу -
потому, наверное, что не она была главной. Главной была жизнь ночная, полная
приключений и опасностей, - чаще всего воображаемых, но порою весьма и весьма
реальных, наподобие той неприятности, что произошла с незабвенным Борисычем.
Лес был вдоль и поперек изрезан неприметными дорогами и тропами, по
которым круглые сутки осуществлялось непрерывное и оживленное движение. Двигаясь
этими партизанскими тропами на юг, можно было попасть в Белоруссию, но это был
маршрут второстепенный - в основном шли оттуда, шли машины, проседающие под
грузом контрабандного масла, колбасы и даже, черт возьми, хлеба.
На западе же лежала благословенная валютная Латвия, и вот туда, как понял
Илларион, шли грузы посерьезнее, обеспечивая пропитанием не только таможенников,
за несколько лет успевших нажить приличные состояния, но и местных жителей.
Последние, правда, состояний не наживали, но, по крайней мере, могли за счет
ночного приработка сводить концы с концами.
Таможенники, как оказалось, представляли собой местную элиту. Попасть в
этот узкий круг страстно мечтал любой молодой человек, у которого не хватило ума
или везения своевременно покинуть родные пенаты. Элита же открывала свои двери
для посторонних весьма неохотно, пополняясь в основном за счет родственников и
ближайших друзей.
Это была великолепная в своей законченности система, весьма прочная и
устойчивая, признававшая государственные границы только в качестве источника
своего безбедного существования. Взорвать эту систему снаружи можно было,
пожалуй, разве что с помощью ядерной бомбардировки. Поэтому Илларион выжидал,
надеясь на случай, который поможет ему проникнуть внутрь. Он ничего не имел
против интеллектуальной элиты или элиты, состоящей из профессионалов, к которой
относился и сам, но элита, навербованная из жулья, вызывала у него сильнейшее
раздражение.
- Вот я вас! - пообещал он неизвестно кому, глядя в ту сторону, где за
ближним лесом нежился в полуденном зное маленький тихий поселок с черепичными
крышами.
Он поднялся с завалинки и с хрустом потянулся всем телом. Очень хотелось
пробежаться километров пять, а потом всласть покидать ножи, а то и пострелять из
антикварного револьвера Архипыча. Но в деревне жили совсем по-другому, а
чересчур бросаться в глаза Иллариону не хотелось. Он даже перестал делать по
утрам гимнастику, заменяя её колкой дров и другими хозяйственными делами, хотя
это было, конечно же, не то.
- Ну, чего ты маешься? - спросила неслышно подошедшая баба Вера. - Пошел
бы, прогулялся, в отпуске ведь. Или не в отпуске?
- В отпуске, Степановна, в отпуске. А дрова-то как же?
- Вот ещё - дрова. Дрова, поди, не убегут, да и зима не завтра начинается.
Успеется с дровами.
- И то правда. Золотой вы человек, Степановна.
Мне бы такую жену!
- А у тебя какая?
- A у меня, Степановна, вовсе никакой нету.
- Ох ты! Это как же вышло-то?
- Да просто такой, как вы, не встретил.
- Тьфу на тебя, хулиган, погибель бабья! Иди отселева, а то дождешься -
окручу в два счета, заимею на старости лет городскую прописку.
- Московскую, Степановна. Вы подумайте хорошенько.
- Московскую? Да кто ж от своего счастья-то отказывается? Согласная я! Сей
момент и поедем.
Все ещё посмеиваясь, Илларион вышел из калитки и неторопливо побрел по
пустынной улице в сторону школы. Просто потому, что идти в сторону милиции ему
не хотелось. В милиции сидел угрюмый Архипыч, всякий раз при встрече провожавший
Иллариона выжидающим взглядом.
Старику не терпелось посмотреть, как "залетный Рэмбо" начнет крушить
направо и налево негодяев, нагло поправших все законы и втоптавших в навоз его,
Архипыча, единственного в здешних краях защитника этих законов. Илларион ничего
не имел против, но он не любил, когда его начинали торопить, пусть даже из самых
лучших побуждений.
Школа по случаю летнего времени была, конечно, пуста.
Илларион остановился напротив и, засунув руки в карманы брюк, стал
прикидывать, сколько здесь может быть учеников. Двадцать, тридцать? Приземистое
кирпичное здание могло, пожалуй, без труда вместить и сотню, но Илларион как-то
сомневался, что в округе наберется такое количество школьников. На голой
вытоптанной площадке перед школой ржавели разновысокие турники и брусья.
На протянутой поперек волейбольной площадки веревке, заменявшей сетку,
сохло чье-то белье. Не устояв перед искушением, Илларион одним махом перебросил
послушное тело через низенький забор из ржавой металлической сетки и подошел к
самому высокому турнику. Воровато оглянувшись по сторонам и убедившись, что за
ним никто не наблюдает, Забродов взялся руками за перекладину. Ему даже не
пришлось подпрыгивать, турник все-таки был низковат, - и для начала выполнил
подъем переворотом. Постепенно он увлекся и перестал обращать внимание на
местный пейзаж, с наслаждением давая работу застоявшимся мускулам. Ржавый турник
угрожающе скрипел и раскачивался. Ладони Иллариона моментально покрылись ржавым
налетом, но все равно это было огромное удовольствие.
Наконец он с сожалением спрыгнул с турника, привел в порядок сбившуюся
одежду и отряхнул ладони. Одергивая куртку, он заметил, что на низком бетонном
крылечке школы кто-то стоит.
Девушка была тоненькая и какая-то очень нездешняя.
Нездешность эта сквозила не столько в чертах яркого, немного восточного
лица с высокими скулами и необычным разрезом миндалевидных глаз, сколько в его
выражении - чересчур мягком, каком-то даже испуганном, словно у заблудившегося в
лесу ребенка. Впрочем, Илларион давно привык не слишком доверять своим глазам -
ему приходилось видеть профессиональных убийц и мародеров с таким же невинным
выражением лица. И то, что перед ним была совсем молоденькая девушка, очень мало
меняло дело. Ибо давно миновали те безоблачные дни, когда само собой
подразумевалось, что "убийца" и "мародер" - существительные мужского рода.
Заметив, что её обнаружили, девушка повернулась, собираясь уйти. Илларион
с удивлением увидел, что дверь школы у неё за спиной открыта настежь. А он-то
считал этот храм начального образования наглухо запертым до осени!
- Куда же вы, прекрасное видение? - воззвал он, но девушка, оглянувшись в
последний раз, все так же молча скользнула в черный дверной проем, и дверь
мягко, без стука закрылась за ней.
- Вот так номер, - сказал Забродов, глядя ей вслед и в растерянности
почесывая макушку. - Ну, ничего, это видение мы со временем непременно
разъясним...
Его полуромантические, полумеркантильные размышления были внезапно и очень
грубо прерваны.
Кто-то сильно и бесцеремонно рванул его за плечо, и незнакомый мужской
голос произнес сакраментальное:
- Э, мужик!..
Оборачиваясь, Илларион подумал, что местная школа, похоже. Являет собой
некое средоточие аномальных явлений: сначала эта девица, место которой было
скорее за столиком в дорогом ночном кабаке, чем в этом богом забытом месте,
потом этот голос...
Совершенно такие же интонации Забродов не раз слышал на улицах Москвы,
когда судьба и собственная неугомонная натура сталкивали его с "братвой".
Поэтому он не стал оборачиваться до конца, дабы не портить впечатление, и,
стоя вполоборота, поинтересовался:
- Какие трудности?
- Это у тебя трудности, мудило, - почти ласково ответил голос. Илларион
обернулся до конца и внимательным взглядом окинул обладателя голоса с головы до
ног.
Смотреть, в общем-то, было не на что: обыкновенный качок почти
двухметрового роста. Черная майка, перстень на пальце, золотая цепь на шее -
хрестоматийный бандит, которому, впрочем, тоже совершенно нечего было делать в
деревне. Второй - их, оказывается, было двое, - тоже уголовного вида личность,
но с фактурой пожиже, мыкался позади этой осадной башни и являл собой, по всей
вероятности, мозговой центр этого странного симбиоза, словно сошедшего со
страниц дешевого комикса.
- Здравствуйте, - вежливо сказал Илларион.
- Слушай сюда, козел, - заговорил двухметровый. Слова вываливались из его
бритого рта полупережеванными, и Забродову приходилось напрягаться, чтобы понять
его ленивое мычание. - Ты мне не нравишься. Еще раз увижу тебя возле этой девки
- рога поотшибаю. Понял?
Эту незатейливую речь он произносил, уперев твердый, как деревяшка, палец
в грудь Иллариона. Илларион пристально посмотрел на палец, потом поднял глаза
вверх, где в голубом небе, как диковинный аэростат, плавала губастая физиономия.
- Ну, чего вылупился? - презрительно поинтересовался амбал и чувствительно
ткнул его пальцем в грудь.
Илларион аккуратно взялся за этот палец и быстрым движением сломал его с
легким хрустом. Непривычный к такому обращению верзила заревел быком, поднес
свой изуродованный отросток почти к самым глазам, чтобы оценить полученные
повреждения, и нанес обидчику сокрушительный удар левой. Но Забродов успел
убрать голову, отступил на шаг в сторону и коротко врезал амбалу по почкам.
Тот вякнул и упал на колени. Пожалев свои пальцы, Илларион ударил его по
челюсти ботинком, и верзила, подняв облачко пыли, плашмя рухнул на вытоптанную
землю спортплощадки.
Илларион понимал, что из этой ситуации можно было бы выйти и по-другому,
не проявляя, во всяком случае, такой чрезмерной и совершенно ненужной
жестокости. Но ему давно пора было заявить о себе, а лучшего случая могло и не
представиться.
"Мозговой центр" уже успел отскочить в сторону и теперь стоял в отдалении,
присев на полусогнутых ногах и держа на отлете зеркально отсвечивающее узкое
лезвие. Илларион небрежно перешагнул через слабо шевелящегося амбала и двинулся
к нему прогулочным шагом, безмятежно улыбаясь. Он успел сделать два шага, прежде
чем мужество его противника окончательно иссякло и тот, круто развернувшись,
бросился бежать. Перепрыгивая через ограду, он зацепился ногой и упал, но тут же
вскочил и, прихрамывая, припустил вдоль улицы, все ещё держа в руке нож.
Илларион не стал его преследовать, поскольку задачу и без того можно было
считать выполненной.
Его первый противник уже сидел, нянча поврежденную руку. На челюсти его
расцветал зловещего вида кровоподтек, а на лице застыло хмурое выражение
человека, проснувшегося после сильной попойки и тщетно пытающегося сообразить,
где он находится и что с ним приключилось. Заметив Забродова, он завозился,
пытаясь отползти в сторонку, из чего Илларион сделал вывод, что огнестрельного
оружия у него при себе нет. Подойдя к поверженному колоссу, Илларион склонился
над ним и участливо спросил:
- Ушибся, дружок?
Не дождавшись ответа, он продолжал:
- Передай своему хозяину, что с такими шестерками, как ты, он очень быстро
прогорит, а то и вовсе отбросит копыта. Передашь?
- На твоем месте я бы прямо сейчас повесился, - прохрипел амбал, продолжая
баюкать сломанный палец.
- Так я же не мешаю. Или нужна помощь?
Илларион резко подался вперед, и его собеседник немедленно отполз, утюжа
задом джинсов твердый суглинок спортплощадки.
- Вон там, а? - вкрадчиво предложил Илларион, указывая в сторону турников.
Видя, как исказилось в смертельном ужасе губастое лицо, он громко расхохотался
и, легко перемахнув через ограду, пошел прочь.
Деревенская улица была пуста, что было совершенно неудивительно. Ведь лето
испокон веков считалось у крестьян самой горячей порой. Тем не менее, добравшись
до дома бабы Веры, Илларион обнаружил, что заявил о себе громче, чем следовало.
Старуха поджидала его у калитки.
- Погулял? - с непонятной интонацией спросила она.
- Воздух у вас чудесный, Степановна, - примирительно улыбаясь, сказал
Илларион.
- Воздух-то? Воздух как воздух, а вот люди всякие попадаются. Ты бы всетаки
поаккуратнее... А то теперь...
Баба Вера безнадежно махнула рукой и, шаркая подошвами, направилась к
крыльцу.
- Степановна, - окликнул её Илларион, - а кто это у вас в школе живет?
- В школе-то?
Старуха обернулась, пожевала в раздумье губами, разглядывая Иллариона чуть
ли не с жалостью.
- Ты бы от школы подальше держался, - посоветовала она. - В городе, что
ли, девок мало?
- Да что это вы, Степановна, - развел руками Илларион. - Мне просто
любопытно.
- Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, - отрезала старуха и
направилась к дому.
- Степановна, - снова позвал Илларион, - а, Степановна. Что же мне теперь,
к Архипычу идти?
- В дом иди, - со вздохом сказала баба Вера, - в дом. Аника-воин...
Илларион последовал за ней в прохладный полумрак дома. В большой комнате
баба Вера долго без нужды переставляла безделушки на комоде и накрытом вязаной
кружевной салфеткой телевизоре, смахивала несуществующую пыль и наконец сказала,
не глядя на постояльца:
- Ты человек новый, заезжий... Не след тебе в здешние дела путаться. Лучше
поезжай-ка ты домой, целее будешь.
Илларион крякнул и прочно утвердился на скамье под окном, уперев локти в
колени и положив подбородок в сложенные лодочкой ладони. Из этой позиции он
просительно посмотрел на суровую старуху, по-прежнему топтавшуюся возле комода.
- Ну, Степа-а-ановна, - проныл он, - ну не надо меня пугать, все равно
ведь не боюсь.
- Вижу, что не боишься, - невесело усмехнулась старуха, - потому и пугаю.
Ладный ты мужик.
Жалко будет, если голову отшибут ни за что ни про что.
- Да я уж постараюсь, чтобы не отшибли, - пообещал Илларион. - Так кто в
школе живет? Ну, Степановна...
Старуха тяжело вздохнула.
- Да кто ж в школе может жить, - пожала она плечами. Учителка там живет.
Год, как по распределению приехала.
- А почему в школе? - удивился Илларион. - Почему не на квартире? Ведь
молодая, ей же, наверное, помощь нужна?
- Помощь, - проворчала старуха, принимаясь безо всякой необходимости
протирать висевшее над комодом почерневшее от времени зеркало, - помощь... Не
ведаю я, что ей нужно, только не помощь. Не хотят её у нас в деревне на квартиру
брать.
- Что так? - спросил Илларион, хотя уже начал догадываться, в чем дело.
Ответ читался по ставшей вдруг слишком прямой спине старухи так же легко, как
если бы был написан там крупными буквами.
Впрочем, начав говорить, баба Вера, похоже, не собиралась останавливаться
на полпути.
- Б.., она, - спокойно сказала старуха. Илларион легонько вздрогнул - при
всей простоте местных нравов ему пока что как-то не доводилось слышать из уст
бабы Веры подобных слов. Кроме того, эта характеристика как-то не вязалась с
запомнившимся Иллариону обликом. Он привык к тому, что дамы легкого поведения
выглядят несколько по-иному. - Подстилка, более культурно, - пояснила свою мысль
баба Вера. - Кому такая жиличка нужна?
- Это что же - она со всеми, что ли? - поразился Илларион. - За деньги?..
- Со всеми, как же, - недобро хмыкнула баба Вера. - Были тут кобели,
пробовали...
- И что? - с интересом спросил Илларион, хотя и без бабы Веры знал - что.
- Больше не пробуют, - ответила та. - Ездит к ней один.., оттуда, - она
неопределенно махнула рукой с зажатой в ней тряпкой куда-то в сторону окна.
- Откуда?
- Да с Выселок, откуда же еще. Спонсор.
Илларион, не удержавшись, фыркнул - баба Вера во второй раз за десять
минут употребляла словечко, в её устах казавшееся совершенно невозможным.
- А Выселки - это где у таможенников коттеджи? - спросил он.
- Там, там.
- Так, может, у них это серьезно?" - спросил он, невольно подстраиваясь
под манеру речи собеседницы - неторопливую, плавную, оставляющую время на то,
чтобы все обдумать, припомнить и не упустить ни одной пикантной подробности. -
Может, он жениться хочет?
- Жениться, - презрительно протянула баба Вера. - Так женатый он, соколик.
Детишек двое.
- А жена как же? - продолжал допытываться Илларион.
Баба Вера снова подтвердила его догадку.
- А жена молчит, - сказала она. - При таких деньгах и потерпеть можно. Да
она, сказывают, не сильно и печалится - у ней своих забав хватает.
- Это что же за спонсор такой? - поинтересовался Илларион, не очень-то
рассчитывая на ответ, но баба Вера ответила.
- А начальник таможни местной, - сказала она.
- Деревенской, что, ли?
- Ты дурачка из себя не строй, - сурово сказала старуха. - Районной
таможни он начальник. И если ты дальше будешь вокруг школы кренделя выписывать,
он тебе ноги в два счета повыдергает.
Илларион хотел спросить ещё что-то, но тут с улицы послышался шум
подъехавшей машины, а потом - ещё одной. Оба двигателя заглохли точно под окнами
у бабы Веры, застучали дверцы.
- К вам, что ли, родственники, Степановна? - спросил Илларион.
Старуха выглянула в окно и вздохнула.
- Это к тебе родственники, - сказала она.
Илларион неторопливо встал со скамьи и пошел в сени, где уже громыхали
пустыми ведрами "гости".
- Таким образом, - вещал директор завода, откинувшись на спинку
вращающегося кресла, - мы, как и вся страна, испытываем сейчас определенные
трудности... Большие трудности, не стану скрывать этого от вас, но преодолимые.
Он плавным жестом сложил руки на животе и посмотрел прямо в камеру.
- Я всегда считал, - снова заговорил он, предупреждая очередной вопрос
корреспондента, - и остаюсь при своем мнении и по сей день, что мощный военнопромышленный
комплекс жизненно необходим любому государству, которое претендует
на роль великой державы. А Россия, - он немного повысил голос, - была, есть и
будет великой державой. Это исторический и географический факт, и нам с вами
пора снова сделать его экономическим.
Он сдержанно кашлянул В кулак, отпил немного чая из стоявшей у локтя
фарфоровой чашки, вставил в уголок губ сигарету и прикурил её от настольной
зажигалки, не обращая внимания на продолжающий тревожно мигать красный огонек
видеокамеры.
- Я задам, может быть, немного неприятный вопрос... - осторожно начал
корреспондент, и директор, немного наклонив голову, остро взглянул на него
исподлобья. - Весной в печать просочились слухи о якобы имевших место хищениях
на вашем предприятии. Не могли бы вы прокомментировать эту информацию?
Директор аккуратно положил дымящуюся сигарету в пепельницу и немного
изменил позу, сев ровнее.
- Что ж, - сказал он, ничуть не смутившись, словно читал заранее
заготовленную речь, - не стану отрицать. Подобные факты были, и привели они,
будем говорить прямо, к трагическим последствиям.
В данный момент преступная группа, действовавшая на территории завода,
полностью обезврежена, следствие по этому делу закончено, и мы смогли вернуться
к нормальной работе.
- А нельзя ли поподробнее для наших телезрителей?
- К сожалению, специфика нашей работы такова, что я не имею права
разглашать эту информацию. В противном случае, я несомненно, с удовольствием
поделился бы с телезрителями. Скажу лишь, что в состав преступной группы входило
три человека, один из которых работал в заводской охране.
Именно во время его дежурства с завода выносили стратегическое сырье,
которое затем, надо полагать, переправлялось за рубеж. В связи с этим я хотел бы
коснуться некоторых давно наболевших проблем...
Лицо корреспондента заметно поскучнело. Это и неудивительно: наболевших
проблем хватало у всех, а по-настоящему интересную информацию добыть так и не
удалось. Вежливо дослушав рассказ о "проблемах", репортер поспешно поблагодарил
своего собеседника и дал знак оператору выключать камеру.
После того, как телевизионщики наконец собрали все свои кабели и штативы и
освободили кабинет, директор ещё некоторое время сидел неподвижно, уставившись
на гладкую дубовую дверь, и задумчиво курил, машинально стряхивая пепел в
сверкающую металлическую пепельницу - подарок рабочих к его пятидесятилетию.
Юбилейные торжества отшумели месяц назад и почти забылись. Теперь у него были
проблемы поважнее. Чего стоил один этот милицейский полковник с его
любознательностью!
Раздавив сигарету о полированный металл, он побарабанил пальцами по краю
стола и поднял трубку внутреннего телефона.
- Ольга Павловна, - сказал он, - будьте добры, пригласите ко мне
Говоркова. Заранее благодарен.
Говорков явился через пять минут. Как всегда, деликатно стукнул в дверь
костяшками пальцев, затем просунул в кабинет лысый продолговатый череп с
отвисшей под подбородком, как у ящерицы, кожей, блеснул мощными линзами очков в
старомодной черной оправе, шелестящим голосом спросил разрешения войти и,
получив приглашение, по частям вдвинул в помещение тощее нескладное тело в
скромном синем инженерском халате и сильно вытянутых на коленях коротковатых
брючках доперестроечного покроя. Директор привычно и совершенно незаметно для
постороннего взгляда содрогнулся при виде его галстука и вечно обведенных
траурной каймой, как у какого-нибудь слесаря, ногтей. Впрочем, все это были
второстепенные детали - работник он был отменный. Таких в наше время днем с
огнем не сыскать, а затрапезный вид не раз уже сослужил ему добрую службу.
Всевозможные проверяющие, не говоря уже о следователях, торопились поскорее
миновать этого с виду совершенно раздавленного жизнью человека, пока он не начал
жаловаться им на низкую зарплату, язву и прикованную к постели жену. Его вид не
вызывал ничего, кроме брезгливого сочувствия, и деловые партнеры директора, к
которым он посылал Говоркова для ведения порой очень и очень щекотливых
переговоров, не раз попадали впросак, купившись на эту его внешность. Внешность
была главным капиталом Говоркова, и он это прекрасно знал.
Разглядывая Говоркова, пока тот, полусогнувшись, пересекал голое,
сверкающее натертым паркетом пространство от дверей до стола, директор в который
раз подумал, что с годами внешний вид начинает все точнее отражать внутреннюю
сущность человека.
Говорков был неуловимо похож на крокодила. Не того, который красовался на
обложке популярного некогда сатирического журнала, и не того, который Гена, а на
самого настоящего крокодила, причем крупного и очень опасного - аллигатора,
например. Сходство это, впрочем, было заметно только тем, кто хорошо знал Олега
Капитоновича либо имел несчастье однажды попасть ему в зубы. А для остальных же
Говорков до поры казался не более чем замшелой корягой, вяло плывущей по
течению. Интересно, подумал директор, а каким он видит меня?
Между тем замшелый обломок кораблекрушения боком причалил к столу и
осторожно присел на краешек стула, положив на колени клеенчатую папку и сложив
поверх неё похожие на бледных пауков руки.
- Садись-ка поближе, Капитоныч, - сказал директор. - Разговор есть.
Говорков послушно встал со своего места, осторожно и совершенно бесшумно
задвинул стул и переместился поближе, всем своим видом выражая готовность
внимать. Ни дать ни взять, горемыка-мастер, явившийся за начальственным
нагоняем.
Директор вдруг припомнил, что рабочие между собой, а иногда и в глаза
зовут Говоркова Тихарем.
Еще он припомнил, что те, кто имел неосторожность так его назвать, очень
быстро попадались на каком-нибудь нарушении трудовой дисциплины, а то и на чемнибудь
похуже, и в два счета отправлялись за ворота. Директор самолично
подписывал приказы об увольнении недрогнувшей рукой, поскольку Говорков один
стоил их всех. И потом, он слишком много знал. Причем та часть знаний Олега
Капитоновича, которая касалась производства систем наведения для баллистических
ракет, волновала директора меньше всего. А Говорков слишком много знал про него
лично.
- Вот что, Капитоныч, - сказал он, когда Говорков закончил ерзать на стуле
и робко поднял на него блекло-голубые глазки умирающего от обезвоживания
херувима. - Какая-то катавасия получается. Я слышал, в Риге недовольны.
Интересуются, почему мы срываем сроки поставки. Я что-то не пойму: ты ведь,
кажется, мне докладывал, что очередная партия отправлена вовремя.
- Только что поступили новые сведения, Игорь Николаевич, - прошелестел
Говорков, в обычной своей раздражающей манере отводя глаза и сокращаясь всем
телом, как червяк, на которого побрызгали уксусной эссенцией. - Я как раз
собирался доложить, но у вас было телевидение, так что я решил...
- Правильно решил, - одобрил Игорь Николаевич, с интересом разглядывая
своего подчиненного. Вид у того был такой, словно это он украл полцентнера
редкоземельных элементов где-то между проходной завода и Рижским морским портом
и теперь хранил их дома под кроватью. - Телевидение много отдало бы за эту
историю, но мы им такого удовольствия не доставим. Итак, что с грузом?
- Груз пропал, - едва слышно сказал Говорков, втягивая голову в плечи и
становясь похожим уже на черепаху. Впрочем, обмануть он этим мог кого угодно,
только не директора. Игорь Николаевич прекрасно знал, что у этой черепахи
ядовитые зубы в два ряда.
- Это здорово, - сказал директор. Зубы там или не зубы, но за сохранность
груза отвечал именно Говорков - это была, черт побери, его работа, и если он её
завалил, то сейчас получит от души. По зубам. - Пропал - это что же, все, что ты
можешь мне сказать?
- Точных сведений пока нет, - залепетал Говорков. Он сидел в прежней позе,
но теперь казалось, что его голова едва виднеется над полированным краем стола.
И как он этого добивается? - Места там дикие, и кроме того, наш человек там, на
мой взгляд, уже давно нуждается в замене.
- На границе? - спросил директор, остро прищуриваясь.
- Да.
"Да, - подумал директор, - конечно, на границе, где же еще. Там легко
почувствовать себя Наполеоном и, имея многое, захотеть большего. Когда твой
горизонт со всех сторон обрезан лесом, невольно начинаешь казаться себе больше,
чем ты есть на самом деле. Гораздо больше. А в результате - плохая работа, а то
и откровенный грабеж, как вот сейчас, например".
- По непроверенным сведениям, - продолжал Говорков, - Квадрат убит, а Ирма
пропала вместе с грузом. Следов никаких.
- И никто, конечно, ничего не видел, - недовольно проворчал директор. - Но
ведь был же, наверное, проводник? Он что, тоже ничего не знает?
- Проводник погиб. По официальной версии - сгорел по пьяному делу вместе с
домом. Есть предположение, что груз захвачен случайными людьми...
- Как это - случайными? - взорвался директор, косясь на дверь кабинета -
плотно ли прикрыта. - Как могли случайные люди узнать про груз?
Ты что мне здесь сказки рассказываешь?! На нары захотел?
Говорков молчал, глядя в упор на бушующее начальство своими бесцветными
глазками. И гнев, бурливший в груди у Игоря Николаевича, стал понемногу утихать
под этим ничего не выражающим взглядом рептилии, более древней, чем динозавры, и
более хищной, чем тигровая акула. От этого взгляда становилось не по себе, и
почему-то делалось совершенно ясно, что на нарах Говорков не пропадет - в
отличие от него.
- Вот что, Капитоныч, - тоном ниже сказал директор, - это дело необходимо
прояснить. Что же это такое, в самом-то деле: какая-то шваль будет нас
раздевать, а мы станем сидеть сложа руки?
- Сведения совсем свежие, - все тем же шелестящим голосом сказал Говорков,
- и нуждаются в проверке. Я ни за что не представил бы на ваше рассмотрение
такой сырой материал, не будь дело таким важным. Разумеется, все необходимые
меры будут приняты, и ситуация разъяснится в ближайшее время. Не беспокойтесь,
Игорь Николаевич, груз будет возвращен.
- Твои бы слова да богу в уши, - вздохнул директор. - И что за народ
кругом, скажи ты мне, Капитоныч? Одному тебе можно доверять.
Говорков молчал, изредка помаргивая морщинистыми веками, - точь-в-точь
ящерица на солнцепеке.
Слова насчет доверия были простым сотрясением воздуха, и оба собеседника
это прекрасно понимали.
- Кроме версии о случайных людях, соображения есть? - спросил наконец
директор, чтобы прервать затянувшееся молчание.
Говорков беспокойно задвигался на стуле, почесал переносицу под массивной
оправой очков, пошарил зачем-то в карманах синего халата и снова сел ровно.
- Возможно, это Ирма, - сказал он. - У неё много знакомых на той стороне.
Она имела возможность все это организовать.
- Да, - согласился директор, - это может быть.
Хотя поверить трудно.
- Я бы сказал, что верить в это не хочется, - тихо поправил Говорков.
Подумав, директор решил, что он прав, - верить в такой оборот событий
действительно не хотелось. Если эту кашу заварила Ирма, то под угрозой могли
оказаться и последующие грузы, что могло, в свою очередь, заставить искать
другой район переброски. Такая операция была бы сопряжена с огромными и
совершенно непредвиденными убытками, на фоне которых потеря пятидесяти
килограммов вольфрама выглядела бы каплей в море.
- Слушай, Капитоныч, - сказал он, - может быть, ты сам туда съездишь?
Осмотришься на месте, разберешься, что к чему... В общем, решишь вопрос. А?
На несколько секунд повисло молчание, показавшееся директору особенно
тягостным. Потом Говорков едва слышно вздохнул и спросил:
- Когда выезжать?
Вопрос был чисто риторическим и служил, в основном, для выражения
согласия. Кроме того, этим Говорков лишний раз подчеркивал свое подчиненное
положение, старательно подслащивая начальству пилюлю, которую тому - и они оба
это знали - в любом случае придется проглотить. Тем не менее вопрос был задан и
требовал ответа.
- Чем скорее, тем лучше, - сказал директор, избегая смотреть на Говоркова.
После разговора с этим ящером у него всякий раз оставалось неприятное ощущение,
что о него вытерли ноги.
- В Риге рвут и мечут, посудина готова выйти в море, все документы
подписаны, деньги заплачены.., в общем, сам понимаешь.
- Понимаю, - кивнул Говорков. - Не волнуйтесь, все сделаем в лучшем виде.
- Людей возьми, - сказал директор, хотя и так знал, что Говорков об этом
не забудет. Крокодил никогда ничего не забывал, а то, что все-таки боялся
забыть, записывал в свою записную книжку, которую хранил в той самой папке, что
лежала сейчас у него на коленях.
- Я возьму Федорова и Хоя, - полувопросительно сказал Говорков.
- Тебе ехать тебе и выбирать.
Директора немного укололо, что те, кого назвал Говорков, не были его
личными телохранителями.
Получалось, что старый ящер придерживается невысокого мнения о
директорской охране, хотя сам же её и набирал. Хотя, с другой стороны, это могло
быть очередным проявлением заботы о начальственном благополучии. Между делом
директор решил, что пора начать осторожно подыскивать Говоркову замену. Тот в
последнее время сделался чересчур незаменимым. Пожалуй, более незаменимым, чем
сам директор. Это было удобно, но очень и очень опасно.
После того как Говорков ушел, неслышно притворив за собой тяжелую дверь
кабинета, директор ещё долго сидел в одиночестве, курил сигарету за сигаретой и
о чем-то напряженно размышлял.
- Здорово, мужики! - поприветствовал Илларион вновь прибывших.
Их было шесть человек - молодых, здоровых, спортивного вида ребят, явно
никогда не занимавшихся крестьянским трудом. На интеллектуалов они, правда, тоже
не тянули, и Забродов между делом подумал, что научного диспута, скорее всего,
не получится. Впрочем, на это он и не рассчитывал. Не такие здесь были места,
чтобы содержать при себе команду эрудитов. Он повел плечами и встал на крыльце в
расслабленной позе.
- Вы к бабе Вере, что ли? Так она в доме.
- Под дурака косит, падла, - негромко сказал один "эрудит".
- Ничего, сейчас мы его вылечим, - тоже негромко, но вполне внятно
отозвался другой.
Третий, румяный молодец, которого, будь он чуть-чуть помоложе, можно было
бы использовать для рекламы детского питания, напоказ поигрывая одетым в
пористую резину обрезком водопроводной трубы, напрямую обратился к Иллариону.
- К тебе мы, козлина, к тебе. Ты зачем Буланчику палец сломал?
- Это который же Буланчик? Я, вроде бы, к колхозному стаду и близко не
подходил. И потом, какие у лошадей пальцы? Вы что, ребята, обкурились?
- Убью гада, - прошипел самый нетерпеливый из шестерых и, расталкивая
приятелей, полез к крыльцу. Его никто не удерживал, но, добравшись до крыльца,
он почему-то остановился сам. Илларион стоял неподвижно, спокойно наблюдая за
его приближением, и удовлетворенно кивнул, когда тот нехотя затормозил.
- Тебя не Сивкой-Буркой зовут? - спросил у него Илларион. Он ещё раз
окинул взглядом собрание и убедился, что настоящей опасности нет, если только
кто-нибудь из этих отморозков не прихватил с собой пистолет. - Я не понял,
ребята, - самым миролюбивым тоном поинтересовался он, - вы что, бить меня
собрались?
Румяный хрюкнул, изображая смех.
- Бить? - переспросил он. - Мы тебя делать пришли, мужик. Бить - это
вчерашний день.
- А может, не надо? - с надеждой спросил Илларион. - Ну, чего я вам
сделал-то? Еще поломаем здесь что-нибудь. Баба Вера расстроится...
Стоя на крыльце, он видел, что из-за заборов выглядывают любопытные лица.
Это было ему на руку.
Гласность в данном случае могла только способствовать победе добра и
справедливости в лице Забродова над силами зла.
- Значит, так, - говорил между тем румяный, продолжая поигрывать трубой, -
говорить с тобой не о чем, но я скажу, чтобы помнил, если вдруг жить останешься.
Да и на том свете - мало ли что, вдруг спросит кто-нибудь: за что, мол, тебя
замочили? Так вот, никакому козлу не позволено шариться возле школы и строить
глазки. Это во-первых. А во-вторых, никакому козлу не позволено приезжать сюда и
ломать людям пальцы. Ты понял, мужик?
- А у тебя довольно грамотная речь, - сказал ему Илларион. - Только вот
что ты все время эту трубу теребишь, дружок? Тебя мама разве не учила, что
заниматься этим на людях неприлично?
Румяный сделался ещё краснее. Позади него кто-то, не удержавшись,
хихикнул, и он бешено оглянулся. Потом махнул свободной рукой, и все шестеро
одновременно бросились на штурм крыльца.
Как и предвидел Илларион, без разрушений не обошлось. Причем разрушения
начались сразу.
Один из нападавших спиной вперед вылетел из толпы, пролетел, перебирая
ногами, через весь двор, и с громким треском врезался в забор, повалив часть его
на землю. Румяный с размаху ударил трубой сверху вниз, словно это был мечкладенец,
которым он собирался рассечь Идолище Поганое от макушки до самого
низа. Но Илларион отступил в сторону, а когда труба с глухим стуком ударила по
доскам крыльца, резко наступил на неё ботинком, расквасил коленом второй ноги
Румяному нос. Тот выпустил трубу и сел на землю, с тупым изумлением наблюдая за
тем, как один из его товарищей вонзается головой в бревенчатую стену дома и
мешком валится на крыльцо. В следующую секунду в траве у крыльца блеснул
выпавший из чьей-то руки нож, а его хозяин упал на колени, обеими руками держась
за низ живота и нечленораздельно вопя.
Приблизительно через полминуты драка потухла по простой причине -
кончились дрова.
- Может быть, хватит? - спросил Илларион, стоя на крыльце в той же позе.
Он даже не запыхался, и, если бы не разорванный рукав куртки, можно было решить,
что его вообще не было здесь во время драки. - Заметьте, мальчики, что все вы
пока что живы и здоровы. Я подчеркиваю: пока.
Полезете снова - начну бить по-настоящему.
Глядя, как они поднимаются и начинают снова подступать к крыльцу, Илларион
испытал что-то вроде жалости. Эти мальчишки действовали не по собственной
инициативе и просто не могли отступить, несмотря на то, что некоторые, если не
все, уже испытывали такое желание. Но тут кто-то бросил в него нож - бросил
неумело и неточно. Но Илларион поздно заметил движение бросавшего, и нож больно
ударил его в плечо увесистой рукояткой. В воздухе снова просвистела труба
Румяного, которую тот уже успел подобрать, и тогда Илларион развернулся боевым
смертельным веером мелькающих рук и ног, заботясь лишь об одном - как бы
ненароком не зашибить кого-нибудь насмерть. Один или два из них имели некоторое
представление о том, как следует драться, остальные же были просто большими
потными кусками мяса, и все снова кончилось очень быстро. "В следующий раз они
точно приедут с пистолетом", - подумал Илларион, наблюдая за тем, как те, кто
ещё мог двигаться, грузят в машины тех, кто временно лишился этой способности.
- В школу, что ли, сходить, - потягиваясь, сказал он в пространство, и
пространство неожиданно отреагировало. В открытом окне передней машины сверкнула
вспышка выстрела, и раздался звук, словно кто-то ударил молотком по доске.
Забродов нырнул с крыльца, но тут же вскочил и молча бросился к машине с
намерением отобрать пистолет и засунуть его стрелку в глотку. На бегу он
заметил, что торчавшие из-за заборов на протяжении всего представления головы
бесследно исчезли.
Из машины отважились пальнуть ещё раз, но то ли стрелок был никудышный, то
ли руки у него тряслись сверх меры - пуля безвредно свистнула где-то в стороне,
глухим щелчком ударившись о бревенчатую стену. Илларион успел добежать до машины
и даже схватиться за ручку, но автомобиль, рыкнув, прыжком устремился вперед,
едва не вывернув Иллариону пальцы. Проводив удаляющиеся машины презрительным
жестом, Забродов вернулся в дом и был встречен на пороге бабой Верой, которая
осторожно выглядывала наружу через щель приоткрытой двери.
- Выходите, Степановна, уже все, - сказал ей Илларион.
- Ты живой, что ли? - не поверила та своим глазам.
- Жив, здоров и невредим мальчик Вася Бородин, - продекламировал Илларион,
задумчиво изучая то, что осталось от забора.
- Это ещё кто? - спросила баба Вера, осторожно выходя на крыльцо.
- Где? - встрепенулся Илларион.
- Да этот твой... Вася Бородин.
- Ах, Вася... Да это, Степановна, просто стихи такие. Детские. Я просто
хотел сказать, что жив и здоров.
Старуха оглядела разоренный двор, задумчиво поковыряла пальцем в свежем
пулевом отверстии, красовавшемся в стене дома немного левее двери, вздохнула и
спросила:
- Заговоренный ты, что ли?
- Просто везучий, - легко сказал Илларион. - Вы не волнуйтесь, Степановна,
забор я сейчас поправлю, и вообще наведу порядок.
- Прогнать тебя, что ли, с квартиры, - задумчиво проговорила старуха,
подперев щеку ладонью. - Этак вы мне в следующий раз весь дом снесете. Виданное
ли дело: среди бела дня стрельбу устроили! Я, милок, своей смертью умереть
желаю, от старости!
Илларион покаянно опустил голову. Баба Вера некоторое время смотрела на
его макушку, затем покачала головой и сказала:
- Куртку снимай, воин. Изодрался весь, как маленький. Сюда её давай,
заштопаю.
...Илларион заколачивал в забор последний гвоздь, когда возле него,
взвизгнув изношенными тормозными колодками, остановился запыленный "уазик".
Участковый по-молодому выпрыгнул из кабины и подскочил к Иллариону.
- Говори, чего здесь было? - без предисловий спросил он. - Ты стрелял?
- Да упаси боже, - Илларион истово перекрестился зажатым в руке молотком,
- какая стрельба? Тут что, кто-нибудь стрелял? Ты откуда такой взъерошенный,
Архипыч?
Участковый огляделся, теребя длинный ус. В жарком послеполуденном мареве
сонно жужжали пчелы, где-то гремели ведра, пролаяла ленивым голосом собака.
Далеко, на самой границе слышимости протарахтел трактор. В огороде маячил
обтянутый ситцевым платьем фундаментальный зад бабы Веры, сражавшейся с
сорняками. Оттуда доносилось невнятное мычание - у старухи была привычка
напевать за работой. Старший лейтенант откашлялся и спросил тоном ниже:
- Что было-то, а? Ведь было же что-то. Я из района возвращался, встретил
Голубева мальчонку, он говорит: с Выселок приезжали, баб-Вериного постояльца
насмерть застрелили. Я сюда, а ты - вот он.
- Не бери в голову, Архипыч, - сказал Илларион, засовывая молоток за пояс.
- Вон хоть у Степановны спроси - не было никакой стрельбы. Мало ли чего
мальчонка порасскажет! А если и было что, - он доверительно понизил голос, - так
какая разница? Убитых нет, раненых тоже. Можно считать, что был салют в честь
знакомства. Конечно, нарушение порядка, так ведь мелкое же! Никто не пострадал,
а раз нет пострадавших, то и дела никакого нет, правда?
- Как же, нет, - не сдавался участковый, - полдеревни свидетелей, а дела
нет?
- У вас здесь что, свидетели бывают? - поднял брови Илларион, и старший
лейтенант заметно смутился. - По-моему, никто ничего не видел. И потом, главное,
что ничего не видел я, а ведь гости-то приезжали ко мне.
Участковый крякнул.
- Слушай, Архипыч, - совсем уже доверительно заговорил Илларион, - поезжай
ты отсюда, ей-богу. Ты что, следствие проводить собрался? Ведь мы же с тобой
договорились, нет? Поезжай и ни о чем не волнуйся. По крайней мере, до тех пор,
пока эти гаврики меня не укатали.
- Утешил, - покачал головой Архипыч. - Мудреное ли дело - одного человека
укатать?
- Кому как, - усмехнулся Илларион. - И потом, это смотря кого укатывать.
- Герой, - сказал участковый, садясь в машину и запуская двигатель. -
Сильно-то не геройствуй.
Плетью обуха не перешибешь.
Илларион всю жизнь придерживался того мнения, что чем меньше трупов, тем
лучше. Так что вступать в полемику с Архипычем он не стал и даже приветливо
помахал вслед укатившему в облаке пыли "уазику".
Критически осмотрев реанимированный забор, Илларион поставил на место ящик
с инструментом, помыл руки, натянул заштопанную Степановной куртку и прогулочным
шагом направился в сторону школы. По большому счету делать ему там было нечего.
Со школой все было предельно ясно. Непонятным оставалось только одно: почему
"спонсор" так рьяно охраняет свою пассию даже от самых невинных контактов?
Илларион был уверен, что причина для такого поведения существует, нужно было
только узнать, что это за причина, а узнав, использовать против окопавшейся
здесь швали, которая уже стала порядком раздражать отставного спецназовца.
Кроме того, только через здешних таможенников можно было выйти на контакт
с таможенниками латышскими - Илларион все не мог расстаться с мечтой вернуть
свою машину и мещеряковскую двустволку.
"Нет, - думал он, легко шагая вдоль улицы и легкомысленно покуривая на
ходу, - на роль положительного героя я откровенно не гожусь. Ну где это видано:
выходить на смертный бой со всякой сволочью, чтобы вернуть украденную машину?
Положительные герои убивают направо и налево ради спасения ребенка или женщины,
или, уж на худой конец, старого друга, который по причине великой образованности
неспособен сам дать в морду негодяю. Но ради возвращения машины?.. Нет, такого
сюжета я что-то не припомню..."
Развлекая себя подобными размышлениями, он прошел половину расстояния от
дома бабы Веры до школы, когда увидел бегущую навстречу тонкую фигурку. Несмотря
на то, что видел её всего один раз, Илларион сразу узнал ту, к которой,
собственно, и направлялся.
- На ловца и зверь бежит, - сказал он, останавливаясь. - Здравствуйте.
- Вы целы? - не отвечая на приветствие, спросила она, тревожно шаря
глазами по его фигуре - по всей видимости, тщетно пытаясь обнаружить переломы,
рваные раны и прочие увечья.
- И что это за день сегодня? - пожал плечами Илларион. - Все только и
делают, что интересуются моим здоровьем.
- Перестаньте паясничать, - сказала она, - на это нет времени. Вы целы?
- Да цел я, цел, - отмахнулся Илларион. - Что вы, в самом деле? Я ведь не
ученик первого класса, а вполне взрослый дядя, вы же ведете себя так, словно я
убежал с урока и чуть не утонул в пруду. В чем, собственно, дело?
- Дело в том, что вам необходимо немедленно уехать отсюда, - сказала она.
Илларион невольно залюбовался тем, как двигаются её губы и как сверкает между
ними белоснежная полоска зубов.
- Я не могу уехать, - серьезно сказал он.
- Почему?
- Я ведь не успел ещё с вами познакомиться.
- Послушайте, - она, казалось, вот-вот заплачет, - вы что, не понимаете?
Вам, что же, никто ничего не сказал?
- Про что это? - самым наивным тоном спросил Забродов.
- Про то, что я...
Илларион вздрогнул - это хрупкое создание употребило то же самое слово,
что и баба Вера. Голос у неё ломался и прыгал, но глаза были абсолютно сухими и
смотрели прямо. Так могла смотреть либо профессиональная дама с панели, либо
совершенно доведенный до отчаяния человек. Забродов недолго колебался с
решением.
- Вот что, - сказал он, взяв её за локоть и отведя на обочину, - сейчас вы
по порядку расскажете мне все с самого начала. Может так случиться, что спокойно
поговорить нам не дадут, поэтому ответьте мне сначала на один вопрос: вас
удерживают здесь насильно?
- Вы с ума сошли, - сказала она, вырывая локоть, - кто вы вообще такой? Я
здесь по распределению, мне ещё год отрабатывать, но это не означает...
- А ну, тихо! - негромко прикрикнул Илларион, хватая её за руку и легонько
встряхивая. - Давайте-ка без истерики. Я же говорю: у нас чертовски мало
времени. А что до того, кто я такой...
Ну, вообразите на минуту, что я тот, кто может вас отсюда вытащить.
Кстати, меня зовут Илларионом.
А вас?
- Виктория, - нехотя представилась она и горячо зашептала, оглядываясь по
сторонам:
- Вас здесь убьют. Уезжайте немедленно, вас убьют, это страшные люди. Не
думайте, что если вы умеете драться, то сумеете уцелеть. Это все ерунда, они
просто придут и убьют. Уезжайте, уезжайте, забудьте про меня, со мной все
кончено, уезжайте!
Она уже стучала зубами и почти кричала. Илларион вздохнул и, немного
помедлив, залепил ей полновесную пощечину. Голова её тяжело мотнулась вправо,
зубы лязгнули, и она замолкла на полуслове, схватившись за разом покрасневшую
щеку и глядя на Забродова неестественно расширенными, полными слез карими
глазами.
- Из-звините, - сказала она. - Со мной, похоже, и впрямь сделалась
истерика.
- Похоже, - согласился Илларион. - Я вас не сильно ушиб?
Она хотела что-то ответить, но тут позади послышалось приближающееся
урчание двигателя. Обернувшись, Илларион увидел торопившийся к ним в густом
облаке пыли большой синий джип. Обмен любезностями, как водится, съел все
отведенное на разговор время.
- Это они? - на всякий случай спросил он у Виктории.
Та молча кивнула, и Забродов развернул её на сто восемьдесят градусов и
основательно толкнул ладонью между лопаток.
- Марш отсюда! - скомандовал он. - И чтобы через минуту была у себя в
школе и вышивала там крестиком!
- Я не умею! - оборачиваясь, крикнула она.
- Тогда читай методические пособия!
Он повернулся лицом к приближающемуся автомобилю, на время забыв об
учительнице. Побежала она или осталась стоять посреди дороги, уже не имело
ровным счетом никакого значения, потому что изменить что бы то ни было - было
нельзя.
Джип резко затормозил, подняв в воздух тонну пыли.
Илларион закашлялся, но не двинулся с места.
Внутри пылевого облака щелкнул отпираемый замок дверцы, и сквозь оседающую
пыль Забродов увидел направленный на него ствол автомата.
- Полезай в машину, красавец, - сказали ему, - да не дури. Шутки
кончились.
- Какие шутки? - пожал плечами Илларион. - С такой шутилкой, как у вас, не
очень-то пошутишь.
Илларион прикинул, что было бы совсем не сложно одним прыжком добраться до
открытой дверцы и вывернуть автомат вместе с руками, которые его держали, но
время тотального истребления противника ещё не наступило, и потому он послушно
полез в салон автомобиля, встретивший его кондиционированной прохладой и клубами
ароматного табачного дыма.
Сергей Иванович Старцев третий день пребывал в раздражении. Более того: в
таком сильном раздражении Сергей Иванович не пребывал с того самого недоброй
памяти дня, когда несколько лет назад на место начальника таможни, которое
Сергей Иванович уже с полным на то основанием считал своим, назначили в обход
него этого выскочку Алексеева.., земля ему пухом. Слишком уж тянулся перед
начальством, слишком любил совать нос, куда не следует, вот и нарвался на пулю.
Впрочем, это была давняя и основательно всеми забытая история, сыгравшая на руку
Сергею Ивановичу: пока Алексеев клал живот, служа Отечеству, его предприимчивый
зам обзавелся необходимыми связями, подобрал верных людей и вступил в должность,
как говорится, во всеоружии.
Но то, что произошло теперь, просто не лезло ни в какие ворота. Откровенно
говоря. Старцев не знал, какими именно словами ему следует доложить об этом в
Москву. Его доклад, отправленный по обычному каналу связи, был туманным и
расплывчатым, да оно и немудрено: прямо у него под носом, на его территории,
которую он с годами стал воспринимать почти как свою собственность, какие-то
оторвы перехватили партию товара, шедшую из Москвы в Ригу, убили проводника и
спалили дотла его дом.
Лепет участкового о том, что Борисыч якобы случайно поджег кордон по
пьяной лавочке. Старцев опровергать не стал, но ни минуты в него не верил, как,
впрочем, и сам Архипыч, если не совсем ещё выжил из ума. А как было бы здорово,
если бы этот чертов старый мент впал в полный маразм, напрочь перестав замечать
то, что творится вокруг! Не то, чтобы он сильно путался под ногами, ума на то,
чтобы держаться в сторонке, у него все-таки хватало, - но время от времени
Сергей Иванович ощущал слабое противодействие, всегда неявное и как бы
случайное, говорившее о том, что старый гриб в погонах до сих пор не желает
смириться с положением статиста. Убивать его Старцев не хотел - это привлекло бы
ненужное внимание к району, вдоль и поперек изрезанному дорогами, каждый
километр которых регулярно давал урожай твердой валюты, причем немалый. Кроме
того, на место Архипыча могли прислать какого-нибудь ухаря - из молодых, да
раннего, - который, наскоро разобравшись в обстановке, мог потребовать долю в
бизнесе, а то, чего доброго, и начать звонить в районе. Архипыч же, по мнению
Старцева, был просто старый дурак, не желавший получать "грязные" деньги, но при
этом до смешного дороживший своей никчемной жизнью и своей ещё более никчемной
должностью.
Старцев помотал головой, прогоняя ненужные мысли. В конце концов, не
участковый же украл полета килограммов химически чистого вольфрама!
Гораздо больший интерес представлял сейчас этот залетный, так лихо
расшвырявший старцевских дармоедов. Парни в ответ на расспросы нечленораздельно
ныли, выставляя напоказ полученные увечья - как будто их за увечьями посылали!
То, что этот архаровец в камуфляже крутится возле школы, - ерунда, да к тому же
и вполне объяснимая.
Он ведь, как-никак, мужик, в отличие от этих губошлепов, а мимо Вики
мужику пройти не так-то просто. Он-то ведь не знает, что вторгается в чужие
владения. Похоже, что человек он деловой, и возникшее недоразумение разрешится
само собой, вот только не оказался бы он засланным. На минуту Сергей Иванович
позволил себе размечтаться: вот бы иметь такого при себе! Судя по тому, во что
он превратил Буланчика и всех остальных, за ним можно было чувствовать себя как
за каменной стеной.
Старцев посмотрел на часы и удивленно приподнял брови: тем, кто поехал
пригласить этого вояку на званый ужин, давно пора было вернуться. Неужели он и
их.., того? Вместе с автоматом.
Словно в ответ на его мысли, в дверь тихо постучали.
- Войдите! - крикнул он, и в комнату заглянул телохранитель.
- Сергей Иваныч, - немного фамильярно сказал он, - там ребята вашего
человека привезли. Не знаю, что вы в нем нашли, - мужик как мужик.
- Не твое дело, - сказал ему Старцев. - Пусть ведут.
Двое в штатском ввели в комнату среднего роста человека в камуфляжной
куртке с заштопанным рукавом и камуфляжных брюках, заправленных в армейские
тяжелые ботинки. В этом наряде не было ничего необычного - так одеваются в наше
время не только охотники и рыболовы, но даже грибники и дачники, коих Сергей
Иванович и вовсе не считал за людей. А вот держался этот человек не совсем
обычно: далеко не каждый смог бы стоять в такой непринужденной позе и с таким
спокойным интересом глазеть по сторонам, ощущая ребрами прикосновение
автоматного ствола.
- Добрый день, - жизнерадостно поздоровался он, не дав Старцеву раскрыть
рта. - Это вы здесь главный?
Старцев медленно, с достоинством улыбнулся и неторопливо кивнул. Он открыл
было рот, чтобы задать первый из заранее заготовленных вопросов, но пленник
перебил его.
- У вас дерьмовая охрана, - сообщил он. - Никуда не годится.
- Почему же это? - немного растерянно спросил Сергей Иванович, чувствуя,
что инициатива начинает уплывать из рук.
Вместо ответа его пленник произвел серию неуловимо быстрых и вместе с тем
словно бы ленивых телодвижений. Охранник, державший автомат, развалил головой
любовно уложенную пирамидку березовых дров в камине и затих там, запорошенный
золой и похожий на жертву снежной бури. Его товарищ, коротко вякнув, вывалился
за дверь и уже не вернулся. Вместо него в комнату вихрем ворвался человек,
дежуривший за дверью, и встал столбом, с разгона налетев животом на ствол
автомата, который держал в руках недавний пленник.
- Пиф-паф, - сказал тот и несильно ткнул его стволом под дых, так что
охранник непроизвольно охнул и слегка присел.
Сергей Иванович так и не успел ничего сказать.
Человек в камуфляже сноровисто отсоединил магазин, снял крышку с
казенника, вынул затвор и, сунув всю эту груду железа в руки опешившему
охраннику, выставил того за дверь.
- Вот почему, - сказал он и лучезарно улыбнулся Сергею Ивановичу. - Моя
фамилия Забродов.
Илларион Забродов. Я так понял, что вы хотели со мной что-то обсудить?
Сергей Иванович с некоторым трудом перевел дух. Несомненно, перед ним
стоял профессионал высокого класса. До сих пор особой нужды в профессионалах у
Старцева не возникало, но в свете последних событий... "А не его ли это работа? -
подумал вдруг Сергей Иванович. - Такому ничего не стоит в одиночку перехватить
любой груз".
- Присаживайтесь, - осторожно сказал он, указывая на кресло напротив. -
Меня зовут Сергеем Ивановичем, и я, как вы выразились, здесь главный.
У него даже челюсти свело от старания говорить так же непринужденно и
вежливо, как этот пятнистый дьявол.
- Красиво сделано, - снисходительно похвалил он, кивая в сторону слабо
копошившегося в камине охранника. - Но, увы, ничего не меняет. Будем говорить
прямо, как взрослые люди: вы здесь чужак, вы влезли на мою территорию,
приставали к моей женщине и покалечили моих людей. Теперь ответьте мне: есть ли
причина, по которой я должен оставить вас в живых?
- Слишком мелодраматично, - заметил Забродов, обмякая в кресле в
совершенно невообразимой позе, словно в теле у него вовсе не было костей, - но я
отвечу. Таких причин, на мой взгляд, по меньшей мере, три.
Он выставил вперед руку с растопыренными пальцами и начал по одному
загибать их, считая причины.
- Во-первых, - сказал он, загибая один палец, - я знаю, куда подевался ваш
груз.
Сергей Иванович насторожился и весь обратился в слух. Его собеседник,
похоже, заметил это - во всяком случае, его улыбка сделалась ещё шире.
- Во-вторых, - сказал он, загибая следующий палец, - я тот человек, у
которого есть шанс этот груз отбить. Вы согласны?
- Вы похожи на такого человека, - сказал Сергей Иванович, - вот только я
не пойму, о каком грузе идет речь.
- У вас так много пропадает? - невозмутимо парировал Забродов. - Это
непорядок. Этим непременно надо заняться!
- Не учите меня жить, - огрызнулся Сергей Иванович, но тут же,
спохватившись, сделал скучающее лицо. - Какова же третья причина?
- Вы мой должник, - просто сказал Забродов. - Вы умный человек и должны
понимать, что, имей я что-нибудь против вас, я пристрелил бы вас как собаку,
едва завладев автоматом.
- Вы что, всерьез полагаете, что соображение подобного рода в наше время
хоть кем-то может быть принято в расчет? - насмешливо поднял брови Сергей
Иванович.
- Наше время - не эталон, - возразил Забродов, ещё глубже съезжая в кресле
и без спроса закуривая сигарету. - И потом, есть ведь ещё и первые два
аргумента, не считая того, что я могу убить вас прямо сейчас и преспокойно
выпрыгнуть в окно.
Надеюсь, последнее соображение звучит достаточно современно?
Рука Сергея Ивановича незаметно скользнула к отвороту домашнего пиджака.
- Ну-ну, - сказал Забродов. - Ведь все равно не успеете, так стоит ли
волноваться?
- Ладно, - переходя на привычный грубоватый тон, буркнул Сергей Иванович,
- убедил. Чего ты хочешь?
Илларион заметил смену тона и верно расценил её как капитуляцию. Теперь
следовало в срочном порядке ковать железо, пока впечатление от показательного
выступления было ещё свежо.
- Честно говоря, - сказал он, небрежно стряхивая пепел с сигареты прямо на
ковер, - я уже третий день ищу случая встретиться с кем-нибудь вроде вас. Чего я
хочу? Если говорить в широком смысле, то того же, чего хотят все остальные, а
именно - заработать большие деньги. Впрочем, вас я искал не для этого. Насколько
я понимаю, на границе вы - фигура номер один.
- Ну, есть ещё начальник погранотряда... - начал Сергей Иванович.
- Этот пьяница? - наугад подал реплику Илларион и понял, что попал в
десятку, - левый уголок рта Старцева едва заметно вздернулся кверху. - Дело в
том, - после паузы продолжал Илларион, - что меня ограбили до нитки какие-то
бандиты в форме латышских таможенников. Ваш участковый.., э.., гм.., ну, вы
понимаете. И потом, у меня сложилось совершенно определенное впечатление, что
ограбили в ту ночь не только меня. А?
Старцев сильно подался вперед. Ну конечно, черт возьми, что же еще! Чего
проще - перешел границу, остановил машину.., ночью, да в лесу, не очень-то
разберешь, в России ты, в Латвии или, скажем, в Тимбукту.., надо только знать
время и приметы машины.., кто же настучал? Главное, риск минимальный, зато
навар.., ах вы, суки!
- Подробности, - вдруг охрипшим голосом потребовал он.
Илларион принялся излагать подробности, почти не отступая от истины - на
данном этапе сокрытия требовала лишь сделка, заключенная им с усатым участковым.
По мере того, как он рассказывал, лицо его собеседника наливалось кровью. Он
даже не заметил, как копошившийся в камине охранник встал, наконец, на ноги и с
трудом, придерживаясь за стену и оставляя на светлых обоях длинный серый след,
побрел в коридор, поматывая головой, как одолеваемая слепнями лошадь. Илларион
проводил его насмешливым взглядом и продолжал:
- Таким образом, - подвел он итог, - я не только не заработал здесь ни
копейки, но и остался на бобах. Машина и ружье - сущие мелочи, а я не привык
мелочиться, но, поверьте, это последнее, что у меня было. С этой машиной я
прошел огонь и воду.., впрочем, вам это неинтересно. Скажу только, что немного
обидно: какие-то сопляки в пуговицах, не способные двух слов связать по-русски,
вытряхнули меня, можно сказать, из последних штанов, как последнего щенка.., да
и вас, судя по всему, тоже.
- Ну, меня-то, положим, не так просто вытряхнуть из последних штанов... -
задумчиво сказал Старцев.
- Все материальное преходяще, - быстро вставил Илларион.
Сергею Ивановичу очень не понравился заключенный в последних словах намек,
но он решил придержать свое недовольство при себе.
- Егерь успел что-нибудь сказать? - спросил он.
- Успел, - ответил Илларион. - Немного, правда, но зато по существу.
- Что же?
- Сколько? - вопросом на вопрос ответил Илларион.
- Одна-а-ако, - протянул Старцев. - Да ты наглец, приятель. Так откуда ты,
говоришь, к нам такой приехал?
- Из Москвы, - ответил Илларион, давя окурок на ковре каблуком ботинка.
Хозяин заметно вздрогнул.
- Из Москвы?
- Ага, - лениво подтвердил Илларион и совершенно лег в кресле. - Удобное
кресло, - похвалил он.
- Слушай, - сказал Старцев, крепко потерев щеки обеими руками, - давай
начистоту. Ты от Тихаря?
Илларион неопределенно пожал плечами - ситуация принимала непредвиденный и
очень интересный оборот, из которого следовало выжать все, что возможно. На
секунду в нем вспыхнуло раздражение: в конце концов, он приехал сюда просто
отдохнуть, а вовсе не играть в казаки-разбойники.
Потом он вспомнил крутые желваки на щеках усатого милиционера, сухой
ломающийся голос учительницы Виктории, поджатые губы бабы Веры и мысленно махнул
рукой: отдых все равно пропал, а кое-кого здесь давно следовало поставить на
место.
- Может быть, да, - медленно говорил он, разглядывая носок своего ботинка.
Ботинок давно нуждался в чистке. - А может быть, и нет.
- Ч-черт, - прошипел Старцев и, вскочив, несколько раз пробежался из угла
в угол. - Да наплевать! Если ты от Говоркова, так ему и передай: Старцеву
скрывать нечего и бояться некого.
- По тебе этого не скажешь, - заметил Илларион, тоже переходя на "ты". -
Ну, чего забегал?
Говорят же тебе: я сам по себе. Так сколько будут стоить последние слова
незабвенного Борисыча?
- Пять процентов, - решительно сказал Старцев, плюхаясь обратно в кресло.
- При условии, что ты сможешь вернуть товар.
- Мало, - сказал Илларион.
- А на что ты рассчитывал? Я сам работаю из процента. В этом деле столько
людей, что я просто не знаю пока, где взять для тебя даже эти пять...
- Но это не мои проблемы, - настаивал Илларион. - Мне нужны восемь
процентов от выручки, моя машина, мое ружье и мой телефон.
- А могила в лесу под елкой тебе не нужна? - вызверился Старцев, услыхав
про восемь процентов.
- А тебе? - спокойно спросил его Илларион. - Что ты своему Тихарю скажешь,
балда? Ты думаешь, твои лизоблюды тебе товар обратно доставят?
В общем, я пошел, а ты подумай. Только думай быстрее, пока ребята с той
стороны не нашли, кому твой товар толкнуть.
Сергей Иванович так громко скрипнул зубами, что Илларион насторожился и
завертел головой, решив, что это открывается потайная дверь в стене.
- Согласен, - сказал Сергей Иванович. - Но учти, залетный: пуле пальцы не
сломаешь и челюсть не вывихнешь. В такое дело ввязываешься, что либо грудь в
крестах, либо голова в кустах.
- А я другими делами и не занимаюсь, - совершенно искренне ответил
Илларион. - Привык.
- Ишь ты... Так что егерь-то сказал?
- Борисыч? Что-то вроде того, что баба какая-то была с ними.
- Ты её видел?
- Бабу? Как-то мне, знаешь, было не до баб. Мне в тот момент хватало
мужиков.
- А машины?
- Две. Одна белая - "мазда", кажется, другая - темный "Москвич". Красный,
вроде бы...
- Вишневый, - поправил Старцев.
- Может, и вишневый. Темно было.
- Ирма. Точно, она. Вот тварь!
- Насчет этого не знаю, не проверял.
- Вот что, московский. Ирму надо будет убрать.
Сделаешь - сможешь новую тачку купить, даже если старая пропадет.., даже
если товар не вернешь, понял?
- Что ж тут непонятного? Фотография есть?
- Ты что, больной? Какие фотографии? Она же курьер.
- Так что же мне теперь, всех баб на той стороне зачистить? Как она хоть
выглядит-то?
- Ну, шатенка... Красивая, сволочь. Ноги там и все прочее... В общем,
кинозвезда.
Илларион постарался ухмыльнуться как можно плотояднее.
- Это хорошо, - сказал он.
- Особенно не увлекайся, - предупредил его Старцев. - От неё чего угодно
можно ждать. И вот что: жить будешь прямо тут, комнату тебе покажут.
- Это ещё зачем?
- Во-первых, чтобы был все время под рукой...
- А во-вторых?
- А во-вторых, чтобы вокруг школы не шлялся! - рявкнул Старцев. - Все, у
меня дела.
Илларион вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Проходя мимо сидевшего в
коридоре охранника, испуганно поджавшегося при его появлении, он улыбался.
Горел блок-пост. На фоне пламени бестолково метались черные фигурки
таможенников, пытаясь сбить пламя. Илларион поднял автомат и, старательно
прицелившись, дал очередь поверх голов. Его старания увенчались полным успехом:
черные фигурки перестали прыгать вокруг огня, как исполняющие ритуальный танец
дикари, и одна за другой попрыгали в машину.
- Мазила, - сказал Иллариону Сват, аккуратно наводя автомат на кабину
белой "мазды". Сват был лучшим стрелком в группе Старцева и очень этим гордился.
Илларион схватил Свата за вихрастый загривок и для профилактики сунул
носом в прелые листья, на которых они лежали.
- Дурак, - проникновенно сказал он, - ещё раз дернешься без команды -
удавлю. Нам попугать их надо. Попугать, а не замочить, ясно? Ясно, я спрашиваю?
Сват быстро-быстро закивал, выплевывая землю и утирая рукавом физиономию.
Крыша блок-поста обрушилась внутрь, взметнув в небо фонтан искр.
Иллариону подумалось, что эту картину он видел сотни раз, и почти всегда,
как и сегодня, рука его лежала на гладкой шейке автоматного приклада. Он
взглянул на часы, вывернув запястье таким образом, чтобы оранжевый отсвет пожара
освещал циферблат. До рассвета оставалось ещё два часа с минутами. Белая "мазда"
наконец завелась и, резко рванув с места, исчезла в темноте.
- Теперь будем ждать, - сказал Илларион, переворачиваясь на спину и
подкладывая под голову левую руку. Правая привычно придерживала лежавший вдоль
тела автомат. - Кто заснет - убью или оставлю лабусам, - предупредил он. - Да, и
курить не вздумайте.
- Дышать можно? - спросил кто-то - судя по голосу. Воробей. Наученный
горьким опытом ,Сват благоразумно помалкивал.
Илларион приподнял голову и нашел Воробья глазами.
- Через раз, - спокойно ответил он, предварительно дождавшись, когда тот
отведет глаза, не выдержав его тяжелого взгляда.
Наведя порядок, он снова улегся на спину и стал смотреть в небо, привычно
читая вечную книгу созвездий. "Вот в такие минуты принято думать о том, есть ли
жизнь на Марсе, - подумал он и автоматически нашел в небе красноватую каплю. - А
также о том, что вот сейчас, возможно, кто-то там, на далеких звездах, точно так
же лежит на спине С автоматом под мышкой и от нечего делать смотрит в небо.
Хороша Вселенная, в которой на каждой обитаемой планете валяется по Иллариону
Забродову с "Калашниковым" в обнимку... Скорей бы утро, а то лезет в голову всякая
бредятина..." Блок-пост догорал, но все ещё давал достаточно жара, чтобы засевшие
в кустах диверсанты не слишком страдали от ночного холода. Страданий им хватало
и без этого: голодные комары быстро обнаружили оборудованное в кустах убежище и
недолго думая приступили к трапезе. Илларион меланхолично обмахивался сорванной
с куста веткой, слушая, как звонко шлепают себя по мордасам и тихо матерятся его
подчиненные. Подчиненные..."
- Тихо, вы, гробокопатели! - шепотом прикрикнул он, и Сват с Воробьем
сразу притихли.
"Только бы не заснуть, - подумал он. - Шлепнут ведь меня эти гаврики, а
Старцеву доложат: так, мол, и так, убит в неравном бою".
Чтобы не забивать голову ерундой, он стал думать о том, спит ли сейчас
Мещеряков, и если да, то какие видит сны. Илларион от всей души желал присниться
полковнику и как следует обматерить того хотя бы во сне. Он, конечно,
рассчитывал со временем сделать это лично, но до светлого момента встречи надо
было ещё дожить.
Илларион понял, что начинает засыпать и что давно не слышал звучных
шлепков по физиономиям.
Он резко сел и огляделся. Воробей мирно посапывал слева от него, а Сват
свернулся калачиком справа.
Блок-пост ещё тлел, так что времени, похоже, прошло совсем немного. "Надо
же, - подумал он, аккуратно накрывая ладонями лица своих соратников и сжимая их
так, чтобы прекратить малейший доступ воздуха, - даже пожарных не вызвали. Знает
кошка, чье мясо съела". Сват замычал, забился и сел, тараща круглые от ужаса
глаза и судорожно втягивая в себя воздух. Через секунду под рукой Иллариона
задергался Воробей.
- Убью говнюков, - пообещал им Илларион.
Воробей резко дернул головой, освобождая лицо, и со всхлипом втянул в себя
воздух. Илларион подтащил к себе рюкзак, порылся в нем, лязгая запасными
обоймами, и вынул трехлитровый жестяной термос. Его подопечные завозились,
придвигаясь ближе.
Воробей фыркнул и недовольно повертел носом.
- Хоть бы руки помыл, - сказал он Иллариону. - Задохнуться же можно.
Илларион понюхал ладони и сморщился - от них со страшной силой разило
бензином.
- Дома помоемся, - сказал он, наливая обжигающий кофе в жестяной колпачок
термоса и протягивая импровизированный стаканчик Свату.
Пока Сват пил, с шумом прихлебывая огненную жидкость, Илларион боролся с
желанием плюнуть на все и выкурить сигаретку - в конце концов, это было, скорее
всего, абсолютно безопасно, таможенники уехали и вернутся нескоро, а оставить
засаду они вряд ли догадались - им было не до того. Искушение усугублялось тем,
что сигареты были с ним, пачка заманчиво похрустывала в нагрудном кармане.
"Черта с два, - решил Илларион. - Не курить в разведке - одно из первейших
правил. В последние дни я только и делаю, что нарушаю все и всяческие правила, и
рано или поздно это может выйти боком. Отпускное настроение у меня, что ли, до
сих пор не прошло?"
Напоив Воробья, он налил кофе себе и принял от сообразительного Свата
толстый ломоть черного хлеба с салом. Еда согрела закоченевшее тело, а кофе
прогнал сон. Жизнь стала немного приемлемей. Илларион с хрустом потянулся,
завинтил термос и убрал его в рюкзак.
- Сделаем так, - сказал он. - Когда они приедут и выйдут из машин, дадите
несколько очередей и начнете отходить на нашу сторону. Старайтесь при этом как
можно больше шуметь. Мне надо, чтобы они пошли за вами, ясно?
- Это ясно, - сказал Сват, с тоской посасывая пустой плексигласовый
мундштук и сплевывая в траву. - Неясно, что в это время будешь делать ты.
- Я буду делать все остальное, - сказал Илларион. - Я мог бы поменяться с
тобой местами, чтобы ты, наконец, успокоился. Одним дураком больше, одним меньше
- невелика разница. Я не стану этого делать только потому, что обещал Старику
вернуть товар, а ты этого сделать не сможешь. Еще вопросы есть?
Сват пробурчал что-то нечленораздельное и отвернулся.
- Что? - металлическим голосом спросил Илларион.
- Я говорю, курить охота, - сказал Сват.
- Курить... - Илларион подавил сочувственный вздох, снова с отвращением
понюхал ладони, скривился и вытер их о траву. - Придется потерпеть.
Дома накуришься.
- Дома я напьюсь, - возразил Сват.
- Да, - мечтательно поддержал его Воробей, - сейчас бы стаканчик, да к
бабе под одеяло...
- Все граждане России имеют право на отдых, - сказал Илларион. - Но!.. -
он поднял кверху указательный палец и помахал им в воздухе. - После того, как
выполнят порученную работу... Иначе народ нас не поймет, - подумав, добавил он.
Небо на востоке стремительно наливалось светом.
Солнце было готово вот-вот показаться из-за леса.
Илларион снова полез в рюкзак, вынул из него два запасных магазина к
автомату и затолкал их в глубокие карманы брюк. Затянув тесемки и застегнув
ремни, он протянул рюкзак Свату, который был покрепче Воробья.
- Держи. Патронов не жалейте, но меру знайте, а то как бы они не
испугались и не залегли возле машин. Стрелять поверх голов. Ты меня понял. Сват?
- Не понял, - угрюмо отозвался тот. - Почему это - поверх?
- Ладно, - подумав, сказал Илларион. - В самом деле - почему? Одного дарю.
Только Плешивого не трогай.
- Это понятно, - обрадованным голосом сказал Сват, - это ясно. Хотя вот
его бы, гада, первого и положить...
- Даже и не мечтай, - строго сказал Илларион. - Я тебя из-под земли
достану и обратно в землю вобью, если ты его хотя бы поцарапаешь.
Он выпрямился и несколько раз подпрыгнул на месте, не выпуская автомата из
рук. В кармане глухо забренчали спички.
- Ай-яй-яй, - сказал Илларион и бросил спички Воробью.
Воробей ловко поймал коробок на лету и спрятал его в карман. - Вот теперь,
кажется, порядок, - удовлетворенно констатировал Забродов и на пробу подпрыгнул
ещё раз. - Если они меня не унюхают, то все должно быть тип-топ.
- Не нравится мне это, - пробурчал Сват, и Илларион вынужден был признать,
что ему не откажешь в наличии чутья и интуиции. Старцеву план Забродова тоже не
понравился, прежде всего потому, что главная роль в нем отводилась
непроверенному гастролеру - и без всякой возможности его проконтролировать. Судя
по всему, то же самое не нравилось и Свату, который, будь на то его воля,
непременно приставил бы к новичку одного-двух автоматчиков. Он был одним из тех
немногих, кто ещё не видел Иллариона в деле, и совершенно искренне полагал, что
нацеленный в спину этого столичного клоуна автомат совершенно обезопасил бы
Старика от любых неожиданностей.
- Не грусти. Сват, - сказал ему Илларион, - все будет в лучшем виде.
Главное, не трусь.
Сват только презрительно фыркнул, но москвича уже не было рядом. Он исчез
так внезапно и тихо, прямо на глазах, что Свату стало немного не по себе и на ум
полезли всякие сказки о нечистой силе, обитающей якобы в здешних местах.
- Ты видал? - спросил он у Воробья.
Воробей только утвердительно кивнул головой, пребывая в состоянии
совершенного обалдения, - он тоже не успел засечь, когда и как исчез Забродов.
- Да вон он, - с облегчением сказал Сват, указывая на неясную в
предрассветном сумраке фигуру, стремительно и бесшумно скользнувшую через дорогу
и без единого шороха растворившуюся в кустах на противоположной стороне немного
левее сгоревшего блок-поста. - Во дает! Как в кино.
Некоторое время оба до боли в глазах всматривались в эти кусты, надеясь
засечь москвича по шевелению потревоженных веток, но тщетно - тот растаял, как
сахар в кипятке.
- Правда, как в кино, - восхищенно выдохнул Воробей.
- Ерунда это все, - сказал Сват, садясь на землю и вынимая из-за пазухи
засаленную колоду карт. - Кому это здесь надо? Тоже мне, черепашка-ниндзя...
Свалил, и хрен с ним. Сигареты сухие у тебя? А то мои намокли, когда я в болоте
на карачки встал...
- Может, не надо? - спросил Воробей, осторожно косясь на дорогу,
видневшуюся в просветах листвы. Но он мгновенно устыдился своей нерешительности
и полез за сигаретами во внутренний карман.
Сват тем временем сдал карты, не забыв предварительно сделать не очень
приличный жест в ту сторону, где скрывался невидимый и неслышимый гастролер,
навязанный им Стариком. Впервые с того момента, как они вышли с Выселок, Сват
почувствовал себя свободно - Забродов его больше не видел и дотянуться до него
своими стальными ручищами не мог. Вообще-то, Сват был не из пугливых и любому
другому давным-давно своротил бы рыло за такие штучки как, например, тыканье
его. Свата, мордой в грязь. Но в этом москвиче было что-то заставлявшее его
медлить и не начинать справедливой драки. Даже то, что Воробей, несомненно,
поддержал бы его в бою, как-то мало вдохновляло Свата на решительные действия -
ему казалось, что и десяток Воробьев Забродову был бы нипочем.
- Сколько ставим? - спросил Воробей, поднося ему спичку.
- Начнем с доллара, - ответил Сват и с наслаждением сделал первую за
несколько нестерпимо долгих часов затяжку.
- Круто берешь, - невнятно заметил Воробей, раскуривая свою сигарету.
- А чего с рублями возиться, - резонно возразил Сват, глядя в карты,
прикидывая, с чего начать.
Тут справа послышался легкий стремительный шорох, словно вспорхнула птица.
Сват обернулся как раз вовремя, и камень, летевший ему в щеку, угодил в
подбородок. От неожиданности Сват выронил изо рта сигарету, выпустил карты,
которые рассыпались по траве, и опрокинулся на спину, зажимая рассеченный
подбородок обеими руками. Поверх ладоней на Воробья глянули совершенно круглые
от боли и испуга глаза. Понятливый Воробей поспешно затоптал обе сигареты и
только после этого бросился на помощь приятелю.
Впрочем, особой помощи тому не требовалось. Подбородок оказался целым,
если не считать небольшой ссадины, вокруг которой уже начал наливаться,
приличный синяк. Сват сел, упираясь руками в землю позади себя и очумело тряся
головой.
- Вот мудак, - тихо сказал он. - Дать бы по нему из автомата...
Воробей подумал, что из автомата по москвичу стрелять, пожалуй, не стоит:
уж очень плачевный получится результат.
- Дома дашь, - сказал Воробей и немедленно прикусил язык, сообразив, что
невольно цитирует Забродова.
Сват зло посмотрел на Воробья бешеными глазами.
- Карты собери, - сказал он наконец, - шестерка...
Между тем уже совсем рассвело, хотя солнца по-прежнему не было видно. Судя
по безоблачному небу и полному отсутствию ветра, день снова обещал быть жарким.
Сидевший на поваленном стволе Илларион тихонечко крякнул с досады - он предпочел
бы пасмурную погоду, чтобы не потеть и не заботиться о том, что можешь выдать
себя солнечным бликом на металле ствола, линзах оптики или лезвии ножа.
Впрочем, это были мелочи по сравнению с теми двумя идиотами, что сидели в
кустах на противоположной стороне дороги. После брошенного Илларионом камня дым
оттуда не поднимался, и некоторое время кусты беспокойно тряслись - похоже,
бросок получился куда более точным, чем можно было рассчитывать. Илларион
рассмеялся, отгоняя веточкой неутомимых комаров, и посмотрел на часы. Все-таки
было ещё очень рано - если таможенники не отважатся беспокоить начальство до
того, как оно явилось на службу, то ждать оставалось ещё два часа.
Хотя вряд ли, решил Илларион, машинально помахивая веткой и не сводя с
дороги рассеянного взгляда. Должны были доложить, обязаны. Другое дело, что
начальство могло решить подождать до утра - блок-пост, мол, все равно сгорел.
Груз, если он только был, все равно уже переброшен. И потом, где это видано,
чтобы какой-то там вонючий груз переправляли через границу с таким шумом? К чему
устраивать пожар и автоматную стрельбу, когда можно просто заплатить? Значит,
должно рассуждать начальство, это месть. А если начальство рассуждает подобным
образом и не торопится что-либо предпринимать, значит, оно превосходно понимает,
кто мстил, кому и за что, и тогда некто И. Забродов может по праву гордиться
тем, что он гений дедукции. Первая часть плана, похоже, блестяще удалась.
Осталось воплотить в жизнь вторую.., не ту, конечно, о которой знал и на которую
рассчитывал Старик-Старцев, а совсем другую, о которой никто, кроме Иллариона,
не догадывался. И здесь, к большому сожалению Иллариона, слишком многое зависело
от двух этих разгильдяев, которых ему пришлось взять с собой.
Вдали тоненько запищали моторы, временами перекрывая друг друга. Судя по
звуку, машины шли на предельной скорости. Если бы Илларион хотел совершить
обыкновенный террористический акт, такую скорость можно было бы считать
идеальной: хватило бы одного удачного выстрела по колесам, чтобы сидевшие в
летящей, как артиллерийский снаряд, машине прекратили свое земное существование.
Задача Забродова, однако, сейчас заключалась в другом. Он напрягся, не меняя
позы, и стал пристально вглядываться в видимый с его позиции участок шоссе.
Шум моторов постепенно нарастал, превращаясь из комариного писка в
свирепый рев разбуженного хищника. Илларион очень надеялся, что его соратники на
той стороне дороги услышали его хотя бы теперь. Он придвинул поближе автомат,
проверил, легко ли выходит из ножен нож и пожалел, что поленился расписать лицо.
В данном случае это было бы, пожалуй, лишним, но не следовало сбрасывать со
счетов психологический эффект. На профессионала разрисованная черно-зелеными
полосами рожа, выскочившая из кустов, вряд ли произвела бы особое впечатление,
но среди заевшихся "хозяев жизни", приближавшихся к сгоревшему блок-посту на
опасной скорости, профессионалов, скорее всего, не было. Впрочем, решил
Илларион, острых ощущений им хватит и без боевой раскраски.
Машины выскочили из-за поворота метрах в двухстах от блок-поста. Шедший
первым белый "мерседес" притормозил, благоразумно пропуская вперед разрисованный
камуфляжными пятнами джип с хлопающим на ветру брезентовым тентом. Все вместе
это напоминало торжественный выезд какого-нибудь колумбийского наркобарона, не
хватало только пулемета на крыше "джипа". Да "мерседес" был, пожалуй, не первой
свежести - лет десяти от роду или около того.
"Джип" лихо затормозил возле лениво дымящегося пепелища, и из кузова
горохом посыпались люди. Илларион молил бога об одном: чтобы два недоумка,
засевшие в кустах, не открыли огонь прямо сейчас, пока "мерседес" не
остановился. Тогда тому ничего не стоило бы развернуться на пустом шоссе и
благополучно улизнуть восвояси.
Впрочем, пока Илларион волновался, "мерседес" тоже остановился, причем
так, что оказался между "джипом" и Илларионом - видимо, водитель бессознательно
прикрыл своего пассажира от опасности, исходившей с востока. "Это правильно, -
мысленно похвалил его Илларион. - Это ты молодец.
У Москвы длинные руки". Это было и в самом деле хорошо - помимо того, что
между Забродовым и его предполагаемой добычей не оказалось лишних преград,
"джип" ещё и прикрыл предположительно сидевшего в "мерседесе" Плешивого от
случайной, а возможно, и не совсем случайной пули, посланной забродовскими
волонтерами.
Дверцы "мерседеса" открылись, и на дорогу в сопровождении телохранителя
вышел Плешивый.
Илларион улыбнулся - птичка была, можно сказать, в клетке, - и ужом
соскользнул с бревна.
Человек, вершивший судьбы приграничного района на латвийской стороне,
совершенно не вписывался в ассоциативный ряд, который приходил на ум при слове
"плешивый". Плешь у него была, причем огромная, сверкающая и какая-то
приплюснутая. Но это был вполне импозантный джентльмен европейского образца,
одетый попросту, в блеклые джинсы, белые кроссовки и вельветовую спортивную
куртку. Выйдя из машины, он немедленно водрузил на плешь ослепительно белую
бейсбольную шапочку и огляделся. Забродов вынужден был признать, что по
сравнению с ним дражайший Сергей Иванович Старцев был жидковат и несколько
неотесан.
Илларион сидел в кустах у самой дороги, с интересом прислушиваясь к звукам
чужой речи в надежде уловить хоть одно знакомое слово. Ему всегда нравилось в
прибалтах именно то, что как раз не нравилось большинству его соотечественников,
а именно независимость, самобытность и полное нежелание ассимилироваться с
"большим братом".
Тем неприятнее для него была теперешняя ситуация, когда симпатичные
сдержанные и холодновато упрямые латыши вдруг оказались по другую сторону
баррикады. "Хотя "по другую сторону" - недостаточно точное выражение, - подумал
Илларион. - По другую сторону от них - Старцев со Сватом, Буланчиком, Воробьем и
этим таинственным, засевшим в Москве Тихарем. А я-то, как раз, нахожусь по
третью сторону. Вот и выходит, что кручусь я на самом гребне этой баррикады, и
шарахнуть по мне могут с любой стороны, а То и с обеих сразу..."
До стоявшего с распахнутыми дверцами "мерседеса" с того места, где сидел
Илларион, было не более пяти метров. В этом месте подступавший к шоссе подлесок
был тщательно вырублен. Возможно, чтобы какой-нибудь нарушитель паспортного
режима не прополз по кустам под самым носом у бдительных контролеров. Дальше в
лес, по всей видимости, нарушителя не должен был пустить страх перед лесными
хищниками и врожденная порядочность. Позиция была прекрасная - лучше этого мог
быть только вариант, при котором Плешивый сам пришел бы к Иллариону с поднятыми
руками и с рюкзаком вольфрама за плечами.
Осторожно ступая. Плешивый в сопровождении свиты обошел пожарище, по
временам останавливаясь и на что-то указывая рукой. "Почему он так странно
ходит? - подумал Илларион. - Горячо ему, что ли?" Но тут он догадался, что его
жертва боится запачкать белоснежные кроссовки. Он с трудом подавил смешок.
Собственно, смеяться ему было нечего: засада на той стороне дороги почему-то
безмолвствовала, и Илларион стал всерьез побаиваться, что его волонтеры заснули
либо вообще ушли, предоставив ему самому разбираться с этим делом. "Не может
быть, - подумал он, - Старик их в порошок сотрет.
Не надеются же они, что я окажусь настолько глуп, чтобы здесь погибнуть?"
Вдруг из кустов на той стороне послышался лязг автоматного затвора, и
немедленно оттуда загремели очереди. Илларион хорошо видел бившееся у дульных
срезов бледное пламя. Свинцовый дождь хлестнул по джипу, мимоходом превратив его
в решето, криво просевшее на повисших рваными клочьями шинах, и весело заплясал
по асфальту, щедро разбрызгивая острые осколки и куски дорожного покрытия.
Захваченные врасплох на открытом месте латыши быстро попадали и открыли ответный
огонь. У них была масса пистолетов, так что кусты, из которых стреляли Сват и
Воробей, прямо-таки взорвались фонтаном состриженных листьев и мелких ветвей,
так и полетевших в разные стороны.
Оттуда раздался громкий треск - сидевшие в засаде стрелки, как и было
условлено, обратились в бегство, производя при этом столько шума, что им мог бы
позавидовать бешеный слон, напролом идущий через бамбуковые заросли.
Повинуясь команде Плешивого, латыши дружно вскочили и перебежками
устремились в погоню, и тут кровожадный Сват, который, оказывается, и не думал
никуда убегать, использовал выданную Илларионом индульгенцию. Патронов он, как и
советовал Илларион, не жалел, и попавший к нему на мушку человек в форме
таможенника, прежде чем упасть, исполнил некое подобие цыганского танца -
опустившись на колени, он дробно затряс плечами, все дальше отклоняясь назад,
пока совсем не завалился на спину, нелепо подвернув под себя ноги. Иллариону
стоило некоторого усилия не отвернуться.
Выполнив норму. Сват напролом бросился догонять Воробья - Илларион даже
успел увидеть мелькнувшую между соснами навьюченную рюкзаком спину. Вслед ему
снова ударили пистолеты и автомат.
Двое латышей, низко пригибаясь и не отвлекаясь на стрельбу, подвели
Плешивого к машине.
Водитель, все это время пролежавший носом в асфальт с прикрытой руками
головой, получив сапогом под ребра, резво вскочил и бросился за руль.
Пользуясь тем, что внимание находившихся возле машины людей было полностью
сосредоточено на противоположной стороне шоссе, где трещала сучьями,
постреливала и перекликалась удаляющаяся погоня, Илларион стремительно и
бесшумно пересек пустое пространство, отделявшее его от "мерседеса" ребром
ладони срубил одного охранника, ловко подставил автомат под занесенный для удара
нож другого, достал этого другого ногой, добавил прикладом по склонившейся
голове, ухватил шофера за волосы и, коротко приложив его лбом к стойке кузова,
выбросил из машины. Плешивый вскинул неизвестно каким образом оказавшийся у него
в руке пистолет, но на курок нажать не успел - Илларион выдернул у него оружие,
бегло осмотрел и со словами: "С предохранителя надо снимать, дядя", - зашвырнул
в лес.
- Ну, вот мы и одни, - сказал Илларион, кладя ствол автомата на плечо и
делая свободной рукой приглашающий жест в сторону открытой дверцы.
- Не могу сказать, что меня это радует, - с твердым акцентом отозвался
Плешивый, усаживаясь на водительское место. - Куда поедем?
Илларион скользнул на заднее сиденье и разместился там, пристроив автомат
таким образом, чтобы Плешивый все время чувствовал упирающийся ему в спину
ствол.
- Немного неудобно, - извиняющимся тоном сказал Илларион, - но придется
потерпеть.
- Я спросил, куда мы поедем, - с легким раздражением повторил пленник.
Чувствовалось, что он не привык к тому, чтобы его слова оставались без внимания.
- Просто покатаемся, - легкомысленно ответил Илларион, неловко прикуривая
одной рукой. - Уф, - с облегчением сказал он, - всю ночь не курил.
- Я тоже, - пожал плечами Плешивый.
- Но ты-то в это время спал, - сказал ему Илларион, - а я комаров кормил.
Ну ладно, поехали, не тяни время.
- Сочувствую, - без тени сочувствия сказал Плешивый.
Илларион отметил, что держится тот превосходно.
Двигатель мягко завибрировал, и машина покатилась по вспоротому пулями
асфальту в сторону границы.
- А ты куда это? - между затяжками спросил Илларион.
- На вашу сторону, - все так же спокойно ответил Плешивый. - Я так
понимаю, что меня взяли в заложники. Или по-русски надо говорить "заложником"?
- По-моему, "заложником", - сказал Илларион и спохватился. - Тьфу ты,
черт, да ничего подобного! То есть, первоначальный замысел был именно такой, но
я вижу, что ты деловой человек.
Поехали куда-нибудь, где мы сможем спокойно поговорить.
- Хорошо, - согласился Плешивый, разворачивая машину. - Только я должен
сразу предупредить, что плохо соображаю, когда автоматный ствол у меня между
лопаток.
- Это только временная мера предосторожности, - сказал Илларион, не делая,
впрочем, попытки убрать автомат. - Когда мы подружимся, надобность в ней,
несомненно, отпадет.
Плешивый слегка приподнял плечи, выражая, как показалось Иллариону,
презрительное недоумение.
- Круг моих друзей.., как бы это сказать.., давно сформировался, - сказал
он. - Так что, боюсь, дружбы у нас с вами не выйдет.
- Я, честно говоря, тоже не любитель новых знакомств, - согласился
Илларион. - Никогда не знаешь, как поведет себя в той или иной ситуации новый
человек. Недаром говорят: старый друг лучше новых двух.
- Несомненно, - металлическим голосом согласился Плешивый. В зеркале
заднего вида Илларион видел его глаза, время от времени бросавшие на него
изучающий взгляд.
- Вот давеча, к примеру, - продолжал Илларион, - встречаю я пятерых ребят
в форме. Подъезжают это они к дому на белой "мазде".., я уж, грешным делом,
обрадовался: будет, думаю, с кем интеллигентно раздавить пол-литра.., честно
признаюсь, люблю латышей, вообще прибалтов люблю, классные ребята. Вот был у
меня в группе один...
Впрочем, о чем это я? Значит, я стаканы на стол, а они как пойдут чесать
из автоматов - насилу я от них ушел. Я вот думаю: может, они решили, что дома
никого нету? Мало ли, захотелось людям пострелять. Только вот зачем они машину
мою забрали? Она мне дорога как память.
- Бред какой-то, - сказал Плешивый. - Какая ещё машина?
- "Лендровер" защитного цвета, - с готовностью откликнулся Илларион. - А в
нем зауэровская двустволка и мобильный телефон. Еду и тряпки я не считаю. Да, и
ещё документы.
- Конечно, - сказал Плешивый. - Капитан Забродов, военный пенсионер.
Бывший связист, кажется.
- Он самый, - подтвердил Илларион, и сам толком не помнивший, какая именно
специальность значится в его пенсионном удостоверении и значится ли там чтонибудь
подобное вообще. - Нехорошо обижать пенсионеров, как вы полагаете?
Кстати, вы знаете мое имя, а я вашего не знаю. Это несправедливо. Не называть же
мне вас, в самом деле. Плешивым.
У Гуннара покраснела шея, а глаза в зеркальце вдруг сузились и сделались
похожими на щелочки.
- Почему Плешивым? - спросил он, и Илларион в который раз подумал, что
психология стареющего мужчины - темный лес.
- На той стороне вас все так называют, - спокойно ответил он. - Лично я
всю жизнь считал, что клички унижают человеческое достоинство.
- А какая кличка была у вас? - неожиданно поинтересовался Плешивый.
- Последняя?
- Ну, хотя бы последняя.
- Перед моим уходом в отставку меня называли Асом, - скромно ответил
Илларион.
- О! - с ироническим уважением сказал его пленник. - Это, конечно, не
Плешивый. Можете называть меня Гуннаром, - представился он.
- Очень приятно, - сказал Забродов. - Итак?..
- Что - итак? - переспросил Плешивый Гуннар. - Я никак не пойму, чего вы
от меня хотите.
- Мою машину. Мое ружье. Мой телефон. Еще одну машину - вишневый "Москвич"
- вместе с украденным вашими людьми грузом. Мне она, честно говоря, не нужна - я
с недоверием отношусь к отечественным автомобилям, - но вот Старцев просто рвет
и мечет. Ему зачем-то позарез нужна эта развалюха. Подозреваю, что его в первую
очередь интересует груз.
- Так, - сказал Плешивый Гуннар, сворачивая на боковую дорогу. - Позвольте
узнать, кто вы такой?
- Просто военный пенсионер, - честно сказал Илларион. - Я приехал сюда
отдохнуть.
- Здесь великолепный климат, - заметил Гуннар. Оставалось только гадать,
была в его голосе ирония, или она просто почудилась Иллариону. - Ну, а при чем
тут Старцев?
- Он попросил меня вернуть груз. Так как я все равно собирался наведаться
к вам, чтобы узнать о судьбе своей машины, мне ничего не оставалось, как
согласиться. Надо вам сказать, что Старик умеет быть убедительным.
- Сколько он вам пообещал? - спросил Гуннар.
- Восемь процентов. Остановите-ка машину.
Мне не нравится, что мы забираемся все глубже в лес. Ни один человек, имея
у себя за спиной автоматчика, который держит его на прицеле, не полезет по
доброй воле в эту чащу, если у него нет козыря в рукаве.
- А вас не проведешь, - констатировал Гуннар, останавливая машину и
дисциплинированно затягивая ручной тормоз.
- Положите руки на баранку, - потребовал Илларион. - Я вас не боюсь, но
вам самому будет так спокойнее. Где у вас запасной пугач? Под сиденьем? Давайтека
его сюда! Давайте, давайте! Я не стану его выбрасывать, просто уберу от греха
подальше.
Он принял протянутый ему пистолет и небрежно бросил на сиденье рядом с
собой.
- Итак, - продолжил он, - теперь, когда с формальностями покончено, каков
будет ваш ответ?
- Хотите десять процентов? - спросил Гуннар. - Подумайте хорошенько, это
большие деньги. Я предлагаю вам работать на меня. Согласитесь, уровень жизни в
Латвии все-таки на порядок выше, чем в России.., я не говорю уже об уровне
культуры.
- Вы что, нанимаете меня смотрителем музея? - спросил Илларион. - При чем
здесь уровень культуры?
- Действительно, культура здесь ни при чем, - согласился Гуннар. -
Просто.., к слову пришлось.
- Не понимаю, на что вы рассчитываете, - искренне сказал Илларион. - Ну
хорошо, вы оттяпали один груз.., но ведь это же не первый и не последний,
правда? Ведь вы этим разрушаете налаженную цепочку.., да вас просто могут
шлепнуть, в конце концов. Вы об этом подумали? Вас уже сегодня могли запросто
пришить - там, возле блок-поста, а я могу это сделать в любую минуту. Что вы,
черт побери, задумали, и почему решили, что я стану участвовать в вашей
идиотской затее?
- Груз был перехвачен случайно, - с неохотой сказал Гуннар. - Просто
нескольким нашим коллегам захотелось.., как это по-русски?., легкого хлеба. Они
уже получили по заслугам, а груз отправлен обычным порядком, так что все, что
мог бы получить теперь Старцев, - это свои проценты, плату за пересечение
границы на его участке.., если хотите, таможенный сбор. Но я спрашиваю: зачем?
Зачем Старцеву деньги, которых он не заработал? Его блокпосты не обойдет разве
что слепой от рождения, и то только в том случае, если ему не повезет. Я считаю,
что его следует исключить из дела, и готов прямо заявить об этом нашим партнерам
как в Москве, так и в Риге.
- А что скажут ваши партнеры - ваши старшие партнеры в Москве и Риге,
особенно в Москве, узнав о том, что ваши люди забрались в глубь чужой
территории, устроили там пальбу, убили курьера и проводника, сожгли кордон и
угнали машину с грузом? Вам не кажется, что подобные вещи попахивают
международным конфликтом?
- Но ведь они же об этом не узнают, - мягко сказал Плешивый Гуннар,
оборачиваясь к Иллариону, - правда? Десять процентов, - напомнил он.
- Пятнадцать процентов - это хорошо, - невозмутимо сказал Илларион, - но
ведь Старцев уже все знает.
- Его слово ноль против вашего, - возразил Гуннар, - и это при том, что вы
там были, а Старцев не был. А двенадцать процентов от прибыли послужат
целительным бальзамом для вашей потревоженной совести. Кстати, это не от вас так
несет бензином?
- От меня, - признался Илларион. - Я пролил немного на руки, когда
поджигал блок-пост.
Тринадцать.
- Надо было помыться. Совершенно нечем дышать.., впрочем, о чем это я? Где
же вам было помыться? Двенадцать с половиной, и кончим с этим.
В конце концов, это ведь и в самом деле не последний груз.
- Ладно, - сказал Илларион, убирая автомат и поудобнее усаживаясь на
заднем сиденье "мерседеса"
- Приятно пообщаться с умным человеком. Так куда вы собирались меня
отвезти? Поехали, только имейте в виду: убивать некоторых военных пенсионеров -
это очень тяжелое, грязное и трудоемкое занятие, требующее огромных материальных
затрат и совершенно неадекватных человеческих жертв.
Совершенно неадекватных.
- И вы, конечно, относитесь к числу таких пенсионеров, - усмехнулся
Плешивый Гуннар, запуская двигатель.
- Странно, - сказал Илларион, закуривая новую сигарету, - как вы только
догадались?
Илларион не впервые гостил в охотничьем домике. Этот мало отличался от
тех, которые ему приходилось видеть прежде: те же обшитые деревом стены, те же
медвежьи шкуры, те же рога и головы на стенах, про которые никогда не поймешь,
добыты они на охоте или приобретены в специализированном магазине, те же ружья
на крюках, все те же излишние, на взгляд Иллариона, коллекции широких и длинных
охотничьих ножей, неизменно скрипучая лестница с отполированными до блеска
дубовыми перилами. Не поражал также и богатый выбор напитков в замаскированном
под вывороченный пень баре и, конечно же, огромный камин, в закопченную пасть
которого при желании можно было бы въехать на грузовике, а в камине - покрытый
сажей вертел и сложенные аккуратной горкой дрова, и те же дрова на витой
чугунной подставке рядом с камином...
Илларион широко зевнул, деликатно прикрыв рот ладонью. Он мог обходиться
без сна несколько суток подряд, но ватная тишина, царившая в доме, неудержимо
навевала дремоту. Забродов нерешительно потоптался посреди комнаты, подыскивая
местечко, куда можно было бы сунуть совершенно неуместный в этих стенах автомат,
и наконец, махнув рукой, повесил его на массивные лосиные рога, торчавшие на
стене слева. Зал с камином мгновенно приобрел немного казарменный, но
несравненно более жилой вид. Илларион окинул удовлетворенным взглядом плоды
своих трудов и со вздохом опустился в глубокое кожаное кресло, стоявшее у
камина. Кресло мягко приняло его в свои прохладные объятия, почти полностью
лишив его ощущения собственного веса.
- Вот это жизнь, - сказал Илларион висевшей над камином кабаньей голове,
молча взирающей на него стеклянными пуговицами глаз.
Голова, как и следовало ожидать, ничего не ответила.
Через некоторое время появился хозяин, одетый по-домашнему и с двумя
бокалами в левой руке. В правой он держал узкую длинную бутылку.
- За знакомство, - сказал он, разливая по бокалам темно-коричневую
жидкость.
Илларион поводил бокалом под носом и удивленно приподнял брови.
- Ого, - сказал он.
- Старинный рецепт, - кивнул Плешивый Гуннар. - Что нюхать, вы попробуйте!
Не думаете же вы, что я собираюсь вас отравить. Поверьте, пуля обошлась бы
дешевле.
- Бросьте молоть чепуху, - отмахнулся Илларион и сделал глоток из бокала.
- Ого, - повторил он, когда снова смог говорить.
- Предки были не дураки, - улыбнулся хозяин, отпивая из своего бокала
мелкими глотками, словно пил чай. Иллариона при виде этого легонько перекосило,
и он залпом допил содержимое своего бокала.
В голове немедленно зашумело, а тело наполнилось приятной легкостью. Очень
хотелось растянуться на диване и хотя бы некоторое время просто поваляться,
бездумно корча рожи кабаньей голове.
- ., наделен разумом вовсе не для того, чтобы всю свою - увы, такую
короткую! - жизнь провести прикованным к скучным повседневным обязанностям и
тяжкому рабскому труду, - как сквозь вату, доносился до него голос хозяина. -
Самое смешное, что места на Земле хватает всем, и даже с избытком. Но девяносто
процентов человеческого стада теснится в смрадных городах, давя друг друга в
тщетной погоне за куском хлеба или за тряпкой, которая через полгода выйдет из
моды и перестанет вызывать интерес у кого бы то ни было, кроме разве что моли.
Порой мне хочется выбежать на улицу в час пик и кричать: одумайтесь, люди!.. Но
нет, я не сделаю этого. Стадо ещё не готово осознать себя и принять свободу
вместе со всей ответственностью, которую эта свобода налагает на своего
носителя...
Илларион снова зевнул, прячась за ладонью. Вся эта философия сильно
отдавала плесенью и нагоняла на него смертную тоску. Ему до ужаса надоели
сверхчеловеки с их шаманскими плясками вокруг собственного "я", раздутого до
размеров Земного шара. Он тряхнул головой, чтобы хотя бы ненадолго отогнать
хмель - у него вдруг сложилось совершенно абсурдное впечатление, что его
убаюкивают намеренно, как рыцаря, случайно забредшего в заколдованный замок.
Рецепт предков Плешивого Гуннара и вправду оказался забористым - Иллариону с
трудом удавалось держать голову ровно, она все время норовила упасть на грудь.
Спать хотелось просто невыносимо, и с каждой минутой эта мука делалась все
нестерпимее.
- Да вы совсем устали, - донеслось до него, - у вас же глаза закрываются.
- Совсем чуть-чуть, - сказал Илларион и через силу встал на ноги. Мягкое
кожаное кресло легонько вздохнуло, отпуская его. - Вашей настойкой можно свалить
африканского носорога. Так что насчет моей машины?
Плешивый Гуннар невозмутимо поставил свой бокал на зеркальную поверхность
низкого столика, стоявшего от него по правую руку, и тоже поднялся. Иллариону
показалось, что он заметил тень удивления, промелькнувшую на этом тяжелом лице с
высоким и гладким лбом, плавно переходящим в затылок.
- Машина в гараже, - сказал хозяин. - Вы можете взглянуть на неё хоть
сейчас, хотя я, право, не пойму, куда вы так торопитесь. Ведь вы не собираетесь
покинуть нас прямо сегодня? Утром вернется из Риги Ирма. У неё на днях случайно
погиб напарник, и было бы очень неплохо, если бы вы с ней сработались. Мне
просто необходим курьер, которому я смогу доверять.
- Давайте действовать более или менее по порядку, - предложил Илларион. -
Пока что мы договорились насчет моего имущества и моих показаний по этому делу
со случайной и трагической гибелью напарника Ирмы, и только об этом. Я не давал
согласия работать на вас и, возможно, не дам вовсе.
Так что давайте-ка начнем с машины, ладно?
- Как хотите, - пожал плечами Плешивый Гуннар и первым пошел к выходу.
Илларион, у которого, конечно, и в мыслях не было никуда уезжать, направился
следом, по дороге сдернув с развилки рогов ремень автомата и забросив оружие за
спину. Хозяин покосился на него через плечо, но ничего не сказал.
По двору бесцельно слонялось несколько личностей в камуфляжных
комбинезонах. Они не выставляли оружие напоказ, но в том, что оно у них есть,
можно было не сомневаться. Эти люди молча косились на проходившего мимо чужака с
автоматом и так же молча возвращались к своим делам, то есть снова принимались
слоняться по двору, словно лишившиеся управления роботы. Глядя на них, Илларион
невольно припомнил страшноватые рассказы ветеранов спецназа, который в ту пору
ещё даже так не назывался, о звериной жестокости "лесных братьев", о людях,
методично распиливаемых ржавой двуручной пилой, о вырванных с корнем гениталиях
и прочих прелестях партизанской войны, да и любой войны вообще.
- Ваша машина там, в гараже, - повторил Плешивый Гуннар, указывая рукой на
видневшиеся поодаль ворота, наполовину скрытые кустами можжевельника, - а я, к
сожалению, должен вас ненадолго покинуть - дела. Я буду в доме. Когда закончите
с машиной, приходите.
Илларион рассеянно кивнул и направился к гаражу, игнорируя колючие взгляды
попадавшихся навстречу "роботов" в камуфляже. С одним или двумя он попробовал
вежливо поздороваться, но ему, как и следовало ожидать, не ответили.
Гараж оказался большим, на четыре машины. В одном из боксов Илларион без
труда обнаружил свой "лендровер". В кабине, конечно же, основательно пошарили,
все было перевернуто вверх дном, но, тем не менее, заметных недостач Забродов не
обнаружил. Ему пришло в голову, что похитители, возможно, и тут искали вольфрам
или что-нибудь в этом роде, и он улыбнулся при мысли о постигшем их
разочаровании. Он зачем-то переломил мещеряковскую двустволку и заглянул в
стволы, полистал свои документы и, подумав, сунул в карман коробочку сотового
телефона. Не то, чтобы он в данный момент остро нуждался в средствах связи, но
телефон незаметно вошел в число предметов первой необходимости, и без него
Илларион чувствовал себя не вполне одетым.
Подумав ещё немного, он решительно снял с плеча и затолкал под сиденье
автомат - проклятая железка надоела ему до смерти, но рано или поздно могла
пригодиться. Туда же, под сиденье, он отправил и осточертевшие запасные
магазины, сильно оттянувшие карманы его брюк.
Взамен он укрепил на поясе запасной нож к армейскому штыку, который выдал
ему Старик вместе с автоматом. Илларион отнесся с прохладцей ко всему прочему
ширпотребу, хотя, как профессионал, он мог творить чудеса и с помощью неуклюжего
куска хрупкой стали, называемого ножом.
Кто-то уполовинил его запас сигарет, но Забродов решил не придираться к
мелочам. Засунув в куртку свежую пачку, он захлопнул дверцу машины и положил в
карман ключи, до того мирно торчавшие в замке зажигания - совершенно так же, как
он оставил их в последний раз, выходя из машины на лесном кордоне, где ждал его
по обыкновению пьяный Борисыч.
В гараже внезапно сделалось темно, и, обернувшись, Илларион обнаружил в
дверном проеме фигуру одного из "лесных братьев", преграждавшую солнечному свету
доступ в помещение. Заметив, что на него смотрят, тот что-то проговорил полатышски.
- Не понял, - сказал ему Илларион. - Извини, брат, я по-латышски ни
бельмеса не понимаю.
Пришелец кивнул с таким видом, словно признание Иллариона подтверждало
худшие его опасения, и медленно, с сильным акцентом, заговорил по-русски:
- Ты кто? Русский? А ну, выходи!
Илларион спокойно подчинился - ему было любопытно. Когда он протискивался
мимо даже не подумавшего посторониться "лесного брата", тот протянул руку к
поясу Забродова, на котором висели ножи.
- Э, нет, дружок, - сказал ему Илларион, мягко отводя его руку в сторону,
- это ты зря. Даже и не мечтай.
Лицо этого человека казалось ему знакомым, только вот освещение было не
то: почему-то эти твердые челюсти и глубоко посаженные глаза виделись ему
озаренными дымным заревом, а лоб тогда, помнится, прятался под низко надвинутым
козырьком форменной фуражки...
- Да я тебя, оказывается, знаю, - сказал ему Илларион. - Ты у нас,
оказывается, людей убиваешь и дома жжешь. Вот интересно, знает ли об этом твой
хозяин? Машину мою тоже небось ты угнал, недоносок?
Таможенник быстрым движением взял наизготовку висевший под мышкой
короткоствольный автомат, но Илларион одной рукой отвел ствол оружия от греха
подальше в сторону, а пальцами другой крепко ухватил своего противника за
длинный хрящеватый нос, сдавил и с наслаждением повернул по часовой стрелке.
Глаза таможенника полезли из орбит, и тогда Забродов, развернувшись так, чтобы
было удобнее, с силой оттолкнул его от себя обеими руками. Таможенник с шумом
обрушился внутрь гаража, повалив сложенную у входа стопку покрышек.
- Порок наказан, справедливость восторжествовала, - вслед ему сказал
Илларион, обернулся и увидел ещё троих.
- Ну что за чертовщина, - раздосадованно произнес он, - дадут мне когданибудь
отдохнуть или нет? Вы что, совсем озверели здесь от безделья?
Идите, изнасилуйте какую-нибудь зайчиху или отнимите у челнока сумку с
женскими кофточками.
Что вы ко мне привязались?!
В это время кто-то тяжело спрыгнул ему на плечи с крыши гаража и попытался
разодрать ему рот грязными пальцами. Таких фокусов Илларион терпеть не мог с
самого детства, поэтому швырнул прыгуна на землю несколько резче, чем следовало.
Падая, тот с глухим стуком выбил из бетонированной подъездной дорожки облако
пыли и остался лежать без движения.
К Забродову немедленно подскочил другой, и тот встретил его прямым ударом
в челюсть. Он сильно ушиб пальцы, но зато получил твердую уверенность в том, что
и этот не встанет в течение получаса.
Оставшиеся двое прыгнули почти одновременно - одного Илларион пропустил
мимо себя, подставив ему ногу и проводив подзатыльником, так что тот влетел в
гараж и с грохотом ударился о задний борт "лендровера". Другой совершенно
бездарно открыл лицо - и кулак Забродова с глухим звуком ударил нападавшего
точно в адамово яблоко, отчего тот медленно сел на землю, охватив руками
разбитый кадык и судорожно хватая воздух широко открытым ртом.
Тут из темноты гаража на него навалился очухавшийся задира с автоматом.
Вместо того, чтобы огреть Забродова прикладом по затылку, он решил использовать
автомат в качестве удавки. Илларион раздраженно двинул его локтем в солнечное
сплетение и неожиданно оказался обладателем автомата, хозяин которого корчился
на бетоне позади него.
Со всех сторон доносился тяжелый топот армейских ботинок - "лесные братья"
сбегались к месту происшествия. Услышав лязг затвора, который невозможно спутать
ни с каким другим звуком, Илларион метнулся в спасительную темноту гаража,
ничком упал на бетонный пол и тоже оттянул затвор.
Целясь в бегущие фигуры, он прикинул, что имеется в его распоряжении.
Получалось не так уж мало: два автомата при четырех полных или почти полных
магазинах, два ножа, да еще, черт побери, мещеряковский "зауэр" с двумя дюжинами
патронов, из которых десяток, по меньшей мере, заряжены картечью... С этим при
желании можно продержаться против целой армии, тем более что справа, слева и
сзади были кирпичные стены, а артиллерии у противника, скорее всего, не было.
Вот только если гранаты... Илларион покосился в сторону смотровой ямы и решил, что
использовать её в качестве окопа станет только в самом крайнем случае: это была
настоящая ловушка, обратного хода из которой не будет.
В яме вдруг кто-то тяжело, с натугой завозился, оглашая гараж горестными
стонами. Илларион вздрогнул, но немедленно вспомнил о таможеннике, протаранившем
собой задний борт его машины.
Этот бедняга, оказывается, ухитрился скатиться в яму и теперь, похоже, не
мог сообразить, как оттуда выбраться. В сущности, решил Илларион, та же проблема
стоит сейчас и передо мной. Радушный хозяин, похоже, решил-таки сэкономить свои
двенадцать с половиной процентов и заставить замолчать неудобного свидетеля с
помощью простого средства. Не попробовать ли прорваться на машине? Но нет, пока
будешь ехать по двору мимо всех этих любителей свежего воздуха, машину превратят
в решето, и шансов уйти живым практически нет.
Использовать застрявшего в яме горемыку в качестве заложника? Какие
глупости! Не та ситуация, у Плешивого рука не дрогнет, пристрелят обоих.
Что же остается? Да как всегда, с бешенством подумал Илларион: разогнать
эту стаю псов, дать им понюхать паленого, чтоб неповадно было играть в войну! Он
поднял ствол автомата повыше и нажал на спусковой крючок. Короткий автомат
забился у него в руках, набегавшие пятнистые фигуры послушно легли на землю, и
тут над затененным старыми соснами двором охотничьего домика разнесся звучный
голос, привыкший отдавать приказы.
- Немедленно прекратить безобразие! - почти пропел голос и добавил что-то
по-латышски.
Глядя, как неохотно поднимаются с земли и бредут прочь пятнистые фигуры,
Илларион испытал мимолетное разочарование: настоящей драки не вышло, хотя все
необходимые условия, казалось бы, были налицо.
- Ox, - прокряхтел Илларион, поднимаясь с холодного жесткого бетона и
ставя автомат на предохранитель. - Самодеятельность какая-то. Танец с саблями!
Он вышел во двор, держа автомат за ствол, как палку. Оглядевшись, он
отшвырнул оружие в сторону и повернулся лицом к резному балкончику, на котором,
как адмирал Ушаков на мостике флагмана, стоял Плешивый Гуннар.
- Что это за бардак?! - крикнул ему Илларион. - Предупреждаю: в следующий
раз я буду убивать до тех пор, пока не передавлю всех до единого!
Всем понятно?! - прорычал он, обводя двор свирепым взглядом.
- Ну-ну, капитан, друг мой, не горячитесь, - сказал сверху Плешивый
Гуннар. - Это же была просто проверка.., репетиция, если хотите. Между прочим,
это вы во всем виноваты.
- Я?! - Илларион отказывался верить собственным ушам. - Это как же я
ухитрился?
- Когда человек говорит, что убить его - непростое дело, возникает просто
непреодолимое желание проверить это утверждение. Каюсь, не удержался.
- Ну и как? - спросил Илларион. Проверили?
Он, казалось, потерял к происходящему всякий интерес - просто стоял
посреди двора и сосредоточенно орудовал ножом, срезая заусенец на большом пальце
левой руки, не обращая никакого внимания на устремленные на него со всех сторон
враждебные взгляды.
- Проверил, - медленно сказал Плешивый Гуннар со своего капитанского
мостика. - Убить вас - действительно трудоемкий процесс.
- Я скажу вам ещё кое-что, - отозвался снизу Илларион, быстро взглянув на
него. - В отличие от меня, вас очень легко прикончить - просто пришпилить, как
жука. Хотите проверить?!
Плешивый Гуннар не успел ответить: Забродов сделал неуловимое движение
плечом, в воздухе что-то коротко блеснуло, переворачиваясь на лету, и в перила
балкона с негромким стуком воткнулся узкий, великолепно отточенный нож - как раз
между ладонями Плешивого Гуннара. Тот не шевельнулся и ничем не выразил испуга,
но даже снизу было хорошо видно, как он побледнел - расстояние от балкона
составляло никак не меньше двадцати - двадцати пяти метров. Охрана замерла в
неподвижности, не зная, что предпринять. Более того, многие не поняли, что
произошло.
Наконец молчание прервал Плешивый Гуннар.
Он откашлялся, прочищая вдруг пересохшее горло, но голос все равно вышел
скрипучим.
- А вы и впрямь ас, капитан. Что ж, ваши доводы убедительны. Мы квиты.
Теперь, может быть, достаточно?
- Абсолютно с вами согласен, - слегка наклонив голову, сказал Илларион. -
Будьте так добры, сбросьте мне, пожалуйста, мой ножик. Это очень хороший ножик,
мне было бы жалко с ним расстаться.
- Что же вы разбрасываетесь ценными вещами? - сквозь зубы процедил
Плешивый Гуннар, с натугой вытаскивая глубоко засевший клинок.
- Просто я немного отвык от штык-ножа, - ответил Илларион, - и мог вас
случайно поранить.
- Ценю вашу заботу, - сказал Плешивый Гуннар и бросил нож на траву.
Воробей совершенно выбился из сил, волоча на себе безвольно обвисшего
Свата. Его сто раз подмывало бросить этого козла в болото и добить - в конце
концов, он сам нарвался на пулю, никто не заставлял его оставаться и поджидать
случая кого-нибудь замочить, но Воробей до дрожи в коленях боялся Старика и был
уверен, что не сможет обвести того вокруг пальца.
Именно поэтому, задыхаясь и захлебываясь хриплым матерным рыком, он
продолжал упрямо переть на себе этого бугая, весившего в полтора раза больше,
чем сам Воробей. Выбравшись из болота на сухой, прогретый солнцем пригорок, он с
облегчением свалил ношу на землю и некоторое время неподвижно лежал рядом,
слушая, как понемногу успокаивается колотившееся где-то в самой глотке сердце.
- Чего разлегся.., помру... - раздался слабый голос Свата.
- Молчи, сука, - не поворачивая головы, прохрипел в ответ Воробей. - А то
я тебя сам голыми руками задавлю. Коз-зел.
Он перевернулся на спину, трясущимися от усталости руками нашарил в
нагрудном кармане сигареты и закурил, немедленно разразившись надсадным кашлем.
- ., мне... - просипел Сват.
- Да пошел ты, - отмахнулся Воробей, но все же прикурил ещё одну сигарету
и воткнул её в воспаленные потрескавшиеся губы Свата.
Покурив и немного отлежавшись, он сгреб в охапку оба автомата и рюкзак и
затолкал их в яму под корнями вывороченной прошлогодним ураганом сосны, кое-как
замаскировав тайник ветками, - погоня давно отстала, а тащить эту дополнительную
тяжесть дальше просто не было сил. Покончив с этим делом. Воробей уселся на
землю и, стащив с ног разбухшие сапоги, вылил остатки темной болотной жижи.
Брезгливо морщась, он отжал носки и натянул их на ставшие белыми и распухшими от
холодной воды ступни. Сват вдруг принялся натужно стонать. Воробей заглянул ему
в лицо и убедился, что тот без сознания. Снова возникла соблазнительная мысль:
бросить его здесь к чертовой матери.
До Выселок отсюда километров восемь, налегке он дойдет за каких-нибудь два
часа, а потом можно будет вернуться за этим кабаном - на машине, с подмогой...
Он нагнулся и осмотрел повязку. Наспех наверченные тряпки, с мясом
оторванные от различных деталей Сватова туалета, конечно же, давно сбились на
сторону, рана опять открылась. Воробья, не отличавшегося особенной
чувствительностью, все-таки замутило от такого обилия кровищи, медленно
сползавшей по ребрам Свата густеющим потоком, над которым уже начали радостно
увиваться мухи. Было очевидно, что, если не доставить Свата в больницу в
ближайшее время, тот непременно околеет, как собака под забором, и виноват в
этом будет, конечно же. Воробей. Сватова жена Катерина по прозвищу Бармалей так
прямо ему об этом и скажет, и пойдет звонить по деревне, жаловаться и
проклинать, хотя кто-кто, а уж она-то желала Свату сдохнуть раз двадцать на дню
- по самым скромным подсчетам.
Воробей, как мог, поправил повязку, взял Свата за воротник брезентовой
куртки и потащил волоком, как однажды тащил с фермы ворованную свинью.
Тащить Свата было даже удобнее - у него, по крайней мере, был воротник,
свинью же приходилось волочить за заднюю ногу, отчего та все время норовила
развернуться и цеплялась за все подряд растопыренными конечностями. Сват,
впрочем, тоже, поминутно застревал и цеплялся одеждой за что попало. Совершенно
одуревший от жары и усталости Воробей свирепо дергал его за шиворот, с треском
протаскивая через густой подлесок, и тогда Сват принимался хрипло орать, а
потом, обессилев, замолкал до следующего раза.
Скорее благодаря удаче, чем умению ориентироваться в лесу, через два с
половиной часа пятившийся задом Воробей выбрался на дорогу. Здесь дело пошло
легче, а вскоре их подобрал возвращавшийся с дежурства Леха Баринов по прозвищу
Банан. Оба были грязны и окровавлены, и Банан мысленно скривился, представив, во
что эта парочка превратит новенькие чехлы на сиденьях, но деваться было некуда,
и уже через десять минут Воробья и Свата выгрузили перед медпунктом, где они
были встречены молоденькой фельдшерицей. Хорошенько разглядев Свата, та
нацелилась было хлопнуться в обморок и уже начала бледнеть и закатывать глазки,
но тут Воробей, в котором выпавшие на его долю суровые испытания пробудили
решительность, сцапал с медицинского столика недопитый стакан простывшего чаю и
одним точным движением выплеснул его содержимое фельдшерице в лицо. Та
вздрогнула и пришла в себя - глазенки вернулись на место, щеки приобрели
естественную окраску, и она засуетилась, помогая Воробью уложить Свата на
кушетку, и кривыми хирургическими ножницами ловко вспорола то, что осталось от
Сватовой рубашки, состригла заскорузлую тряпку, успевшую основательно присохнуть
к ране, и забегала вокруг с перекисью, антисептиками и стерильным бинтом. И тут
безучастно стоявший в углу Банан, бесцельно ковыряя пальцем кровавое пятно на
манжете форменной рубашки, вдруг подал голос.
- Эй, вы - сказал он, - тормозните-ка, отморозки. Он же помер - вы что, не
видите?
Воробей и фельдшерица застыли, разом уставившись на бледное, перепачканное
кровью и засохшей болотной жижей лицо Свата, успевшее за ночь обрасти густой
колючей щетиной. Сват не дышал, и Воробей припомнил, что тот давно перестал
стонать.
Фельдшерица пощупала пульс и даже измерила на всякий случай кровяное
давление, безнадежно испачкав при этом надувную манжету тонометра.
- Умер, - сказала она Воробью и вдруг заревела белугой, некрасиво
распустив большие губы и хлюпая покрасневшим носом. Была она совсем молоденькой,
работала первый год, и её вполне можно было понять и даже, между прочим,
утешить, но Воробью сейчас впору было самому залиться в три ручья, но он только
смачно плюнул на пол и вышел вон, с грохотом и звоном зацепившись плечом за
прозрачный шкаф. Он торопился покинуть медпункт, чтобы ненароком не сорваться и
не измолотить кулаками эту ненавистную дохлую морду, которая, черт возьми, не
могла окочуриться немного пораньше, не заставляя его полдня надрываться и
волочить её через лес.
На улице, оказывается, его уже поджидал "джип" - кто, когда и как
ухитрился донести Старику, что Сват и Воробей вернулись, было совершенно
непонятно, но факт оставался фактом, и совершенно отупевший от пережитого
Воробей безучастно погрузился в машину.
Старик принял Воробья в своем домашнем кабинете, где Воробью до сих пор
бывать как-то не приходилось. Впрочем, он ощущал, что орган, ведающий
любопытством, в нем временно атрофировался. Окинув вошедшего взглядом. Старик
велел принести табурет - стоять Воробей не мог, а сажать этот комок кровавой
грязи в кресло было невозможно.
Воробей опустился на подставленный табурет и обмяк беспорядочной кучей
грязного тряпья. При взгляде на эту жалкую фигуру Сергей Иванович испытал
мгновенный укол страха, оставивший после себя тупую ноющую боль где-то над
правым глазом - победители так не выглядят.
- Рассказывай, - приказал он. - Вы что, попали под обвал?
Воробей не то всхлипнул, не то засмеялся - ничего было не разобрать на
этом превратившемся в потрескавшуюся бурую маску лице.
- Да все нормально, Иванович, - сказал он. - Просто Свата подстрелили..,
чуть сам не помер, пока дотащил.
- Где Сват? - быстро спросил Старцев.
- В медпункте, - с трудом ворочая языком, ответил Воробей.
- Вы что, спятили все? - страшно выкатывая глаза, громыхнул Сергей
Иванович. - Он же там такого наговорит, что три следственные комиссии за год не
разберутся!
- Не наговорит, - вяло отозвался Воробей, почему-то впервые в жизни ничуть
не испугавшись начальственного гнева. - Помер он. До самого медпункта дал себя
дотащить и помер, паскуда.
- А москвич?
- А что москвич? Хрен его знает. Мы со Сватом.., это.., отвлекающий,
значит, маневр: пальнули по разу из кустов, и ходу, а он там остался. Да ты не
бойся, Иваныч, москвича твоего ломом не убьешь! Все сделает, как надо.., хотя,
конечно, крученый он. Все у него с подковыркой. Не верю я ему, Иванович, хоть
убей.
- А от тебя этого и не требуется, - отрезал Старцев. - В церковь иди, там
верующих сколько угодно. Ладно, ступай. Помойся, отоспись и приходи - премию
выдам.
- А Сват...
- Сват теперь не твоя забота. Ступай.
Воробей ушел, роняя на паркет засохшие лепешки грязи. Возле двери он вдруг
остановился и, обернувшись, сказал:
- Автоматы я в лесу оставил, под корягой.
- Место найдешь? - спросил Старцев.
- Думаю, да, - пожал плечами Воробей.
- Ну, значит, и говорить не о чем. Иди, отдыхай.
Пока в кабинете наводили порядок, Сергей Иванович постоял у огромного
окна, выходившего на лес. Когда строился коттедж, он специально оговорил
расположение кабинета - смотреть на лес было гораздо приятнее, чем на панораму
Выселок, пусть себе и имевшую вполне цивилизованный вид. Сергей Иванович был
выше того, чтобы шпионить за своими подчиненными путем простого подглядывания из
окна - для этого существовало множество других способов, куда более надежных.
Лес, как всегда, успокаивал - мерное колыхание огромной пестро-зеленой
массы действовало на растрепанные нервы подобно целительному бальзаму. Тупая
игла, засевшая в мозгу над правым глазом, незаметно пропала, и мир немного
посветлел.
В конце концов, ничего страшного не произошло - Сват был хорошим стрелком,
но и только. Вся надежда теперь была на москвича - если груз не вернет он, понял
вдруг Сергей Иванович, то его не вернет никто.
Вернувшись в свое кресло, приободренный Старцев стал придумывать способ,
как ущучить Плешивого с его зарвавшимися бандитами. На миг он даже пожалел о
блаженной памяти прошедших временах, когда ещё не увяз по уши в том, что он и
его коллеги скромно именовали бизнесом. Тогда в ответ на подобную выходку
соседей он бы просто снял трубку телефона, действуя законным порядком, и за дело
моментально взялись бы те, кому за это деньги платят: КГБ, пограничники, власть
предержащие...
Теперь играть в эти игры приходилось самому...
Старцев откинулся в кресле, задумчиво посасывая фильтр незажженной
сигареты. Редкоземельные металлы... Что это за зверь такой и с чем его едят?
Сергей Иванович никогда в глаза не видел эти самые металлы и имел о них
весьма слабое представление: вроде бы помещались они где-то в самом низу таблицы
Менделеева и пользовались бешеным спросом на Западе. Больше Сергей Иванович не
знал о редкоземельных металлах ничего существенного, хотя через его участок
границы это ценное сырье тоннами уплывало в Латвию, а оттуда - дальше, в
Германию, Швецию и бог знает куда еще. Эти самые редкоземельные давно уже стали
основной статьей дохода Сергея Ивановича - спасибо за это Тихарю и его
таинственному хозяину, которого Старцев никогда не видел и про которого ничего
не знал. Этот человек-невидимка сумел организовать дело так, что как минимум раз
в месяц Сергей Иванович пропускал через границу крупную партию товара, получая с
этого по-королевски щедрые проценты. Подводить такого человека было нехорошо и
даже опасно. Только о чем же думал Плешивый, откалывая такой номер? Неужели ему
жить надоело?
Старцев тревожно взглянул на телефонный аппарат, стоявший на краю стола.
Аппарат молчал.
Москва почему-то перестала теребить его запросами по поводу потерявшегося
груза. Честно говоря, следовало сесть и составить подробное донесение, не
дожидаясь запроса, но Сергею Ивановичу очень хотелось по старой памяти закончить
рапорт победной строкой: груз возвращен и отправлен к месту назначения обычным
порядком, виновные выявлены и строго наказаны... Да... С донесением придется
подождать до возвращения москвича.., если тот вообще вернется. Это ему не
чеченов по горам гонять, здесь народ потоньше, похитрее...
На лестнице послышались шаги и приглушенные голоса, в коридоре затопали, и
дверь без стука распахнулась - так резко, что с грохотом ударилась о стену.
Сергей Иванович вскинул голову, намереваясь рыкнуть, но слова застряли у него в
горле Он медленно встал навстречу вошедшему, чувствуя неприятный холодок под
ложечкой и противную слабость в ногах.
- Здравствуйте, Олег Капитонович, - заплетающимся языком выговорил он. -
Какими судьбами?
Тихарь аккуратно прикрыл за собой дверь, скрывая от взгляда Старика какуюто
незнакомую башнеподобную фигуру в коридоре, неслышно ступая пересек кабинет и
остановился по другую сторону стола.
- Здравствуйте, Старцев, - своим шелестящим голосом сказал он, разглядывая
бледного Сергея Ивановича сквозь толстые линзы. - Потрудитесь объяснить, что у
вас здесь происходит.
Не желая беспокоить охрану, Илларион распахнул окно, встал на подоконник и
мягко спрыгнул в траву со второго этажа. До рассвета оставалось ещё с полчаса.
Зябко передернув голыми плечами, Забродов выбежал на подъездную дорожку и
мерной рысью направился к воротам. У ворот навстречу ему шагнул хмурый охранник.
Рука его лежала на кобуре пистолета, очень откровенно висевшей на ремне спереди.
- Куда? - с сильным акцентом спросил он.
- В бега решил податься, - ответил ему Илларион. - Ты что, чудила, не
видишь, что я голый?
Охранник окинул его оценивающим взглядом и понимающе кивнул.
- А, - сказал он, - спорт. Эт-то хорошо. Сейчас открою ворота.
- Отдыхай, - сказал ему Илларион, с разбега ухватился за верхний край
ворот и перебросил тело на ту сторону.
Над лесной дорогой прядями плыл туман, глушивший стук ботинок по асфальту.
Влага моментально пропитала брюки почти до колен. Илларион бежал, полной грудью
вдыхая чистейший воздух и с наслаждением ощущая, как просыпается, наливаясь
бодростью, его уже немолодое, но сильное и гибкое тело.
Лес перед рассветом сильно напоминал театральную декорацию - ночные птицы
уже улеглись спать, а дневные ещё не проснулись. При полном безветрии деревья
казались нарисованными, чему немало способствовал туман, слегка размывавший
очертания предметов. Забродов, радуясь жизни, добежал до шоссе и повернул
обратно. В голову упорно лезли мысли о деле, но он старательно гнал их прочь.
Поводов для положительных эмоций в том, что ему уже удалось сделать, Илларион не
усматривал - несколько набитых морд - не в счет и хорошим результатом считаться,
увы, не могли.
Он поймал себя на том, что упорно думает, как бы ему не думать о деле, и
рассмеялся.
- Ах, так! - сказал он вслух. - Всю эту шелуху мы сейчас из головы
вытряхнем!
Не замедляя бега, он подпрыгнул, перевернулся и легко встал на руки,
продолжая пробежку вверх ногами. В это время позади послышался нарастающий шум
двигателя, мелькнули непотушенные фары, и мимо Иллариона, испуганно шарахнувшись
к обочине и просигналив клаксоном, проехал вишневый "Москвич".
Забродову показалось, что за рулем сидела женщина, со страхом оглянувшаяся
на него. "Ну, ещё бы, - подумал он несколько смущенно, вновь становясь на ноги и
переходя на нормальный бег, - испугаешься, когда под утро на пустынной лесной
дороге тебе вдруг встречается полуголый псих, бегущий на руках. Кстати,
интересно, куда это она поехала? Ведь дорога, похоже, заканчивается у
охотничьего домика. Черт побери, вишневый "Москвич"! Да это же пресловутая
Ирма!"
Прелесть раннего утра разом померкла, отступив на второй план. Илларион
заторопился, чтобы поскорее оказаться в центре событий, проклиная себя за то,
что сразу не сообразил, кто именно обогнал его на лесной дороге.
Ворота ещё были открыты. Окончательно проснувшийся охранник как раз
собирался запереть их, когда Забродов вихрем влетел во двор, топоча, как беговая
лошадь. Впрочем, ничего интересного он во дворе не увидел. Вишневый "Москвич"
стоял у крыльца, а приехавшей в нем женщины нигде не было видно - вероятнее
всего, она сейчас обсуждала деловые вопросы в кабинете Плешивого Гуннара.
Вламываться к ним было невежливо и абсолютно бессмысленно, поэтому Илларион
решил, пока суд да дело, закончить свою утреннюю разминку.
Он как раз заканчивал бой с тенью, уверенно тесня своего невидимого
противника в сторону гаража, когда к нему неторопливо подошли несколько "лесных
братьев". "Неужели опять?" - подумал Илларион, старательно делая вид, что не
замечает присутствия посторонних.
- Эй, москвич, - сказал один из "братьев", - покажи что-нибудь.
- Как это что-нибудь?! - не понял его Илларион.
- То, что умеешь, - пояснил тот и сделал несколько движений, словно
нокаутировал противника. - Пару приемов, а?
- Ах, это, - с облегчением рассмеялся Илларион. - Ну, становись, кто
смелый.
Вперед вышел коренастый крепыш в камуфляже и принял боевую стойку.
Илларион показал ему "кое-что". Когда тот поднялся, очумело тряся головой,
Забродов растолковал ему технику проведения приема и показал все поэтапно.
- Ага, - сказал партнер и отошел, потирая ушибленное плечо.
Потом Илларион показал "что-то" двоим, а немного позже - троим и даже
четверым "братьям".
Все происходило как на занятиях по рукопашному бою: Забродов покрикивал на
своих спарринг-партнеров, указывал на ошибки и безжалостно бил в незащищенные
места, когда ошибки повторялись. На лужайке перед гаражом царила нормальная
рабочая обстановка. На миг Забродову почудилось, что он снова на полигоне,
тренирует очередную группу спепназовцев перед заброской в горячую точку. Как и
на полигоне, он вовремя засек момент, когда группа начала выдыхаться, и на
полуслове прервал объяснения.
- Все, ребята, - сказал он, - перекур.
К нему одновременно протянулось несколько открытых пачек.
Илларион едва заметно приподнял бровь и наугад выбрал сигарету.
- Эт-то хорошо, - сказал давешний охранник, успевший, как видно, смениться
с поста. - Спорт.
На скуле у него красовался изрядный синяк, которого не было там какихнибудь
сорок минут назад, но выглядел он вполне довольным. Разминка
действительно удалась на славу.
Он похлопал любителя спорта по плечу и направился к дому.
Поднимаясь по лестнице на второй этаж, он нос к носу столкнулся с
роскошной шатенкой, только что, судя по всему, покинувшей апартаменты Плешивого
Гуннара.
- Проклятье, - сказала она, морща очаровательный носик, - вот не знала,
что здесь открылся частный дурдом.
- Простите, мадам, - галантно сказал Илларион, - я напугал вас там, на
дороге. Но я никак не Мог предполагать, что по ней кто-нибудь поедет в такой
ранний час, и тем более, что это будет такая сногсшибательная женщина. Я
постарался бы произвести на вас совсем иное впечатление. Поверьте, я не псих -
это была всего-навсего утренняя зарядка.
- Знаю, - сказала она, - я наблюдала за вами из окна. Деретесь вы красиво.
- Благодарю за комплимент.
- Это не комплимент. С чего бы это я стала говорить вам комплименты?
- Не скажите. Я дерусь грамотно - это факт.
Красиво - это комплимент. Вы Ирма?
- Ирма - это кличка. Вообще-то я Ирина.
- Очень приятно. Илларион.
- Ну и имечко.
- Какое есть. Выбирать, знаете ли, не приходилось. Но простите меня, я
должен принять душ и одеться, да и вы, похоже, торопитесь. Мы ведь ещё увидимся?
- Возможно. Гуннар, похоже, хочет, чтобы мы работали в паре.
- А вы остались без напарника? Куда же он подевался?
- Он погиб.
- Ай-яй-яй, какая неприятность! Как же это вышло?
- По-моему, вы торопились в душ.
- Но позвольте!.. Если я собираюсь занять его место, то я должен быть
уверен, что меня не постигнет его участь!
Ирма-Ирина довольно грубо оттолкнула Иллариона с дороги и торопливо
направилась вниз, дробно стуча каблуками по деревянным ступенькам.
- Вам привет от Борисыча! - крикнул ей вслед Илларион.
Она остановилась так резко, словно налетела на кирпичную стену, и медленно
обернулась. Илларион даже испугался - он никогда прежде не видел, чтобы у
человека так резко менялось лицо. На секунду ему показалось, что на него
вполоборота глянула оскаленная морда бешеной волчицы, но наваждение тут же
прошло, яркие губы прикрыли волчий оскал, а в карих глазах потух плотоядный
огонь.
- От какого Борисыча? - почти спокойно спросила она.
- От егеря Борисыча, который проводник. - Илларион сухо улыбнулся, с
удовольствием наблюдая за её замешательством. - Да не дрожите вы так! Я пошутил.
Он мертвее мертвого - убит наповал и сгорел в собственном доме, как какое-нибудь
полено, так что все шито-крыто. Но перед этим он успел мне кое-что шепнуть.
- Что же? - спросила она и поднялась на две ступеньки. - И, главное,
когда?
- Он жаловался на вас - говорил, что вы повели себя несколько.., гм..,
неожиданно. Дело в том, что я присутствовал при том, как его убили. Можно
сказать, что он умер у меня на руках. Он и ещё один парень в форме, но тот,
помнится, ничего не говорил.
- Так это были вы!..
- Вот именно. И ещё одно. Я хочу, чтобы вы об этом знали, раз уж мы теперь
напарники: Старик обещал подсыпать в мою кормушку лишнее ведро овса, если я
привезу ему вашу прелестную головку в оригинальной упаковке.
Не дожидаясь ответа, Илларион резко повернулся на каблуках и легко взбежал
по лестнице, захлопнув дверь своей комнаты прежде, чем его собеседница успела
открыть рот.
Через полчаса, умытый и свежий, Илларион спустился вниз.
Как он и ожидал, Ирина подкарауливала его в каминной.
- Нам нужно поговорить, - сказала она.
- Сколько угодно, - не стал спорить Забродов. - Пройдемся?
Она с некоторым сомнением посмотрела на него, странно шаря глазами по его
фигуре. Илларион не сразу понял, что означает этот взгляд, а поняв, искренне
рассмеялся.
- Да вы, никак, проверяете, нет ли при мне оружия? - спросил он. - Господь
с вами, да зачем оно мне? Я прекрасно умею обходиться без него.
- Вы меня успокоили, - немного натянуто улыбнулась она.
- Так или иначе, выбора у вас нет. Поймите, если я захочу вас убить,
помешать мне будет чертовски трудно, независимо от того, осведомлены вы о моих
намерениях или нет. Равно не играет никакой роли огнестрельное, холодное или
любое другое оружие. Так вы не против пройтись?
Она, судя по всему, тоже была профессионалкой в своей области, потому что
очень быстро справилась с собой и в ответ на хвастливую тираду Иллариона, в
которой не было ни слова не правды, ответила коротко и спокойно.
- Охотно, - сказала она. - Нам действительно необходимо поговорить.
- Куда пойдем? - спросил Илларион, когда они вышли во двор. - Мне здесь
известен только один маршрут - до гаража и обратно, но там всегда почему-то
навалом типов, у которых чешутся кулаки.
Я ничего не имею против, но это отвлекает. Еще можно податься за ворота,
но охранник может нас не правильно понять.
- Я здесь старожилка, - сказала Ирина. - Тут есть одна калиточка, про
которую вы наверняка не успели узнать. Идемте.
Взяв Иллариона за рукав, она потащила его за собой вокруг дома туда, где
забор почти вплотную примыкал к стене, образуя длинную узкую щель.
Здесь обнаружилась неприметная калитка, открывавшаяся прямо в лес. Она
была словно дверца в страну чудес, тем более что за ней не было даже намека на
тропу, и лишь наметанный глаз Иллариона мог определить, что здесь все-таки время
от времени ходят люди.
Некоторое время они молча шли по лесу. Наконец Ирина остановилась и
повернулась к Иллариону лицом.
- Ну, давайте, - сказала она.
- Простите, - осторожно сказал тот, - а вам не кажется, что это несколько
двусмысленное предложение? Что именно вы хотите от меня получить?
Или я должен действовать на свое усмотрение?
- О господи! - вздохнула она. - И тут приходится выслушивать пошлятину.
Впрочем, как хотите. Может быть, и лучше, если это случится неожиданно.
- Погодите-ка... Вы что же, всерьез решили, что я могу убить женщину, да ещё
и голыми руками?
То есть технически это, конечно, несложно, но есть ведь ещё и моральная
сторона дела...
- Какая, какая? Я не ослышалась? Вы сказали - моральная? Слушайте, вы кто?
Откуда вы такой взялись?
- Здесь странное место, - поделился своими наблюдениями Илларион. - Едва
ли не с момента моего появления здесь меня непрерывно спрашивают, кто я такой.
Как будто меня нельзя воспринимать непосредственно, отдельно от моей трудовой
книжки.., которой у меня, в общем-то, и нет.
- На жулика вы не похожи, - задумчиво сказала Ирина. - Неужели вы тоже из
госбезопасности?
- Боже сохрани! - не вполне искренне сказал Илларион. - А почему вы так
решили?
- У моего предыдущего напарника тоже не было трудовой книжки, - сухо
сказала она.
- Оставим мою персону в покое, - предложил Илларион. - Вы ведь хотели мне
что-то сказать?
- Собственно, я хотела просто поговорить с вами, познакомиться...
- Прощупать, - подсказал Илларион. - Вы ведь явно что-то такое имеете в
виду, нет?
- Давайте не будем торопиться. Скажите лучше, каким образом вы оказались
на кордоне?
- Самым обычным - приехал поохотиться и отдохнуть.
- Это что, шутка?
- Это чистая правда. Я и в мыслях не держал - встревать во всю эту кашу.
Может человек раз в жизни выехать поохотиться? А кой черт, извините, дернул вас
затевать безобразие со стрельбой? Ведь это, наверняка, была ваша идея, не
отпирайтесь.
- Моя. Только вот результатов она не дала, за исключением того, что теперь
дорога на ту сторону мне заказана.
- А чего вы хотели?
- Какой вы быстрый... Впрочем, что там... Сказав "а", надо говорить "бэ". Я
хотела захватить груз и продать его третьему лицу, в обход обычных каналов
сбыта. Таким образом я одним махом обеспечила бы себя надолго.
- Как я понимаю, у вас ничего не вышло.
- Гуннар перехватил мою группу. Тех, кто был со мной, он просто
перестрелял, а меня отправил с грузом дальше, пригрозив выдать Старику.
- Он отправил вас без сопровождения?
- Как же!.. Мой спутник вылез из машины в трех километрах от поворота к
домику.
- А почему Гуннар все-таки решил использовать вас после того, что вы
учинили с грузом?
- Я тренированный курьер. Профессионал, если хотите.
- И что теперь?
Она пристально посмотрела на него и отвернулась, в раздумье похлопывая
себя веточкой по штанине.
- Что теперь... Мой ответ зависит от степени вашей лояльности по отношению к
Старику и Плешивому...
- По-моему, с некоторых пор это взаимоисключающие понятия.
- Какие слова... Впрочем, да. Так за кого вы?
- А вы?
Она твердо посмотрела Иллариону в лицо и ответила:
- Я - за себя.
- Я тоже, - сказал Илларион и улыбнулся, чтобы хоть как-то снять возникшее
напряжение. - Вот и славно. Итак, что могут предпринять в данной ситуации два
независимо мыслящих человека? Ведь вы хотите что-то предпринять?
- Я все смотрю на вас и думаю, продадите вы меня или нет, - сказала Ирина.
- И что у вас придумывается?
- Получается, что это был бы с вашей стороны совершенно бессмысленный шаг.
Ведь награда за мою голову вам все равно обещана.
- А вдруг Плешивый даст больше?
- Ну, для меня-то это безразлично. Так или иначе, мне до зарезу нужен ктонибудь
вроде вас.
- Романтическое путешествие? Кругосветный круиз? Создание полноценной
ячейки общества?
Иными словами, зачем это я вам понадобился?
- Мне нужны большие деньги, - сказала она. - Я хочу бросить работу, осесть
в каком-нибудь красивом месте и родить ребенка. Если вы сейчас засмеетесь, я это
стерплю, потому что ваша реакция не имеет значения - вы мне нужны.
- Я весь внимание, - серьезно сказал Илларион. - Деньги - это вещь,
особенно когда их много.
- В Рижском порту стоит одно судно.., точнее, это яхта океанского класса,
под завязку набитая редкоземельными металлами. Она уже готова сняться с якоря,
осталось погрузить только одну партию товара. Партия, как я поняла из
сегодняшнего разговора с Гуннаром, ожидается большая. Соответственно, требуется
мощное сопровождение на случай всяких непредвиденных осложнений...
- Это, видимо, я, - с гениальной прозорливостью сказал Илларион.
- Совершенно верно. Так вот, если бы кто-то сумел захватить эту яхту, он
смог бы купить себе остров в тропиках и всю оставшуюся жизнь ходить нагишом с
бокалом ледяного шампанского в руке.
- Звучит заманчиво. Захватить яхту - раз плюнуть, это не линкор, вот
только в судовождении я полный профан.
- Для этого существует команда. Думаю, если их хорошенько попросить, они
доставят нас куда надо.
- Значит, все-таки круиз, - Илларион мечтательно закатил глаза. - Соленый
ветер, звезды, общество прекрасной дамы.., ах, меланхолия! В общем, я согласен,
- закончил он, резко переходя на деловой тон. - С вами исключительно приятно
иметь дело. Остается только улучить момент и выпить на брудершафт.
- Я не против, - впервые за все время разговора улыбнулась она.
Глядя на эту улыбку, Забродов с некоторым изумлением почувствовал, что,
несмотря ни на что, он тоже не против выпить с ней на брудершафт.
Очень не против.
- Ситуация критическая, - сказал Говорков.
Вид у него при этом был смущенный и как будто даже виноватый, но Старцев
прекрасно знал, что это ровным счетом ничего не значит - внешний вид Тихаря
никогда не имел ничего общего с его действительным настроением, словно у него
разладилось внутри какое-то реле, синхронизирующее выражение лица с
переживаемыми эмоциями. В другое время и при других обстоятельствах наблюдение
за мимикой Олега Капитоновича могло бы доставить Старику ни с чем не сравнимое
удовольствие.., но не сейчас.
Ибо ситуация и в самом деле была критической.
- Груз необходимо отправить в ближайшие дни, - продолжал между тем Тихарь.
- Вы должны понимать, что вечно лежать на складе в Москве он не может - неровен
час, случится что-нибудь непредвиденное... А тут такая, я бы сказал, дикая
ситуация, на границе. Мы должны быть уверены в полной безопасности груза, и в то
же время я вижу, что вы не в состоянии её гарантировать. Как быть?
Квадрат, судя по всему, погиб, Ирма пропала вместе с грузом, проводник
сгорел... Кто поведет машину в Ригу?
- Москвич, - сказал Сергей Иванович первое, что пришло ему в голову. До
этого он не думал о Забродове как о возможной, кандидатуре на место курьера,
просто этот тип и то, чем он сейчас, по идее, занимался, были единственным
предметом, о котором он мог говорить и думать в последние сутки.
Теперь, когда слово было сказано, Сергей Иванович понял вдруг, что в этой
идее есть зерно здравого смысла. - Москвич, - воодушевляясь, повторил он. -
Мировой курьер. Справится.
- О ком это вы? - с оттенком заинтересованности прошелестел Тихарь.
Сергей Иванович с растущим воодушевлением рассказал Говоркову о Забродове,
несколько даже сгустив краски и приукрасив события. Говорков выслушал и
расплылся в неумелой улыбке, обнажив кривые желтые зубы. Старцев автоматически
заулыбался в ответ, забыв, с кем имеет дело, и немедленно за это поплатился.
- Это наверняка эфэсбэшник, - все ещё улыбаясь, произнес Говорков. Сергею
Ивановичу показалось, что фраза эта состояла из одних шипящих звуков. - Разузнал
все и уехал в Москву, а вы и уши развесили - ждете, когда он вам груз на
тарелочке поднесет. Мой вам совет: сушите сухари. Старцев. На вашей должности
глупость не просто непростительна - она смертельна.
- Да что это вы, право, Олег Капитонович, - пытаясь унять колотящееся
сердце, проныл Старцев. - Что уж вы сразу - сухари... Даже если он и из этих - так
что же, в ФСБ не люди, что ли?
Есть-пить им не надо? Такой случай подработать...
Взять хотя бы Квадрата...
- Квадрат был наш человек, - опустив книзу черепашью физиономию, едва
слышно сказал Говорков. Теперь казалось, что он весело подмигивает, хотя
весельем и не пахло. - Наш, понимаете?
Мы его знали сто лет, и все сто лет он был наш, с потрохами и служебным
удостоверением в придачу.
А этот ваш... Забродов.., кто он? И вы хотите доверить ему такой груз?
- Ну, тогда я просто не знаю, - развел руками Старцев.
- А надо бы знать, - стеснительно заметил Говорков. - Кому же знать-то,
как не вам? Сейчас ведь не только судьба груза, но и ваша судьба решается,
Старцев.
Старцев побледнел. Как ни плохи были дела, такого оборота он все-таки не
ожидал.
- Но позвольте, - пролепетал он, чувствуя, что лепечет, и ненавидя себя за
этот лепет, но не в состоянии сменить тон. - Позвольте, Олег Капитонович, как же
так? При чем же здесь я? В конце концов, и Квадрат, и Ирма были вашими людьми, и
я не могу отвечать...
- Вот видите. Старцев, - с крокодильей усмешкой сказал Тихарь. От его
стеснительности не осталось и следа. - Вы не можете отвечать. На вашем участке
творится черт знает что, и вы мне говорите, что не можете за это отвечать! Эти
ваши мифические автоматчики должны были быть остановлены и повернуты на сто
восемьдесят градусов в тот самый момент, как перешагнули границу.
- Вообще-то, это работа пограничников, - возразил Сергей Иванович,
чувствуя, как плывет под ногами ещё утром казавшаяся такой твердой земля.
Надежды, которые он возлагал на Забродова, теперь представлялись ему не более
чем глупым барахтаньем, вроде детской попытки избежать наказания за разбитую
чашку.
- Пограничники, если хотите, тоже часть вашей работы, - сказал Говорков.
Теперь в его голосе и выражении лица не было и следа прежней робости и
интеллигентной кротости - на Старцева смотрела морщинистая крокодилья морда, и
огромные челюсти широко разевались, готовые сомкнуться и отхватить ему ноги, как
говорится, по самые уши, - Я знаю, - продолжал Тихарь, - что у вас с ними
налажен контакт, но этого мало. То, что они не мешают вам работать, - прекрасно,
но нужно добиться, чтобы они работали сами! Вы с вашими людьми не в состоянии
полностью подменить собой пограничную охрану, да это и не нужно. Пусть работают!
Не хотят работать - заставьте их!
- Легко сказать - заставьте, - тоскливо усмехнулся Старцев. - А как?
Говорков взглянул на него в упор, высоко задрав над оправой очков два
жидких пучка кустистой волосни, заменявших ему брови. Углы его безгубого рта
скорбно опустились книзу.
- Это вы меня спрашиваете? - поинтересовался он. - Вы сидите здесь без
малого двадцать лет и спрашиваете меня, как навести порядок в вашем районе! Это
черт знает что. Старцев! При том бардаке, что вы здесь развели, я ничуть не
удивлюсь, если завтра вас кто-нибудь подстрелит из кустов, а потом спокойно
уйдет через границу.
- Не удивитесь? - зачем-то переспросил Сергей Иванович.
В горле у него вдруг сильно пересохло.
- Ни капельки, - ответил Говорков.
Он, наконец, обратил внимание на свою чашку, поднес её к губам, хлебнул
совершенно остывшего кофе, скривился и поставил чашку обратно на блюдце. Сергей
Иванович, не замечая того, что делает, тоже взял свою чашку и вылакал содержимое
в три больших глотка, совершенно не чувствуя вкуса. "Крокодил, - проносилось у
него в голове, - кровожадный крокодил. Какой он, к чертям свинячьим, Тихарь -
крокодил, ящер зубастый. Но ничего, на крокодилов тоже управа найдется. Это мы
ещё посмотрим, кто кого из кустов подстрелит..." Мысли сразу перестали метаться в
голове, как ошпаренные тараканы, а потекли стремительно и плавно. За те
несколько секунд, что длилась пауза в разговоре, Сергей Иванович успел обдумать
множество вопросов: где достать латышскую форму, как нейтрализовать
телохранителей Говоркова, какое использовать оружие и многое другое, даже
примерный список исполнителей акции.., так, на всякий пожарный случай.
Было совершенно ясно, что, если сегодня не объявится Забродов с грузом,
завтра будет решаться - кто кого.
Тут он заметил, что Говорков, наклонив голову, с любопытством разглядывает
его поверх очков с таким видом, словно читает его мысли. Этот взгляд очень не
понравился Сергею Ивановичу - от Тихаря можно было ожидать всего, в том числе и
чтения мыслей.
- Пустое, Олег Капитонович, - сказал он, пряча глаза от пристального
взгляда поверх очков, - что это мы с вами тут затеяли? Не надо, как говорится,
сгущать краски. Я думаю, москвич вернется уже сегодня вместе с грузом и подробно
расскажет нам, что и как.
- Вы так трогательно в него верите, - с непонятной интонацией проговорил
Говорков, вставая и подходя к окну.
- Так человек же необыкновенный, - сказал Старцев в его сутулую спину. -
Ценный человек.
- Я вам ещё раз повторяю. Старцев, - не оборачиваясь, проскрежетал Тихарь,
- что ценные люди на дороге не валяются. Вы напрасно ждете этого человека - он
не вернется.
Сергей Иванович пошел проводить Говоркова до "гостевого" коттеджа - как бы
то ни было, законы гостеприимства следовало выполнять до конца, каким бы этот
конец ни оказался. Переходя через дорогу в сопровождении двух говорковских
телохранителей, один из которых и был тем самым башнеподобным субъектом, чуть не
разнесшим дверь старцевского кабинета, а другой сильно смахивал на азиата - не
то корейца, не то китайца, - они услышали отдаленный гул мощного мотора со
стороны границы. Старцев насторожился.
Он максимально замедлил шаг и даже остановился, прикуривая сигарету. Дым
вызывал тошноту - Сергей Иванович выкурил сегодня слишком много и выпил огромное
количество растворимого кофе. Он упорно тянул время, скупыми затяжками втягивая
в себя отвратительный горький дым, как осужденный перед казнью. Вот из-за
поворота вылетел пыльный и уродливый, с нелепо торчащим на капоте запасным
колесом, видавший виды "лендровер" с московскими номерами. Сердце Сергея
Ивановича радостно застучало - москвич возвращался и казнь откладывалась на
неопределенное время, а то и вовсе отменялась.
Вспомнив про крокодила, он оглянулся на Говоркова. Тихарь стоял со
скучающим видом, терпеливо поглядывая на отставшего хозяина. На приближающийся
"лендровер" он не смотрел вовсе - он все ещё ничего не понял, бедняга.
- Одну минуту, - сказал Сергей Иванович. - Давайте немного подождем. Помоему,
это тот самый человек, о котором мы с вами говорили.
Говорков суетливо обернулся, сверкнув линзами очков. "Лендровер" уже был
тут как тут. Он остановился распространяя сухой жар и сильный запах бензина и
пыли. Лязгнула дверца, и на горячий асфальт легко выпрыгнул Забродов - свежий и
подтянутый, с автоматом в правой руке, гладко выбритый и очень довольный.
- И дым отечества нам сладок и приятен, - продекламировал он, забрасывая
автомат за спину. - Здравствуй, Сергей Иванович!
Старцев с чувством пожал протянутую ему руку и спросил, с трудом подавляя
нетерпеливую дрожь:
- Ну как?
Илларион скользнул взглядом по стоявшей поодаль троице и небрежно спросил,
кивнув в их сторону и не потрудившись понизить голос:
- А это кто такие?
- Это наши гости, - пояснил Сергей Иванович, испытывая определенную
неловкость: теперь он понимал, что рассказал Забродову слишком много, а это
могло сильно не понравиться Говоркову. - Из Москвы.
- Да неужто сам Тихарь пожаловал? - громко и простодушно спросил Забродов,
откровенно разглядывая Говоркова с таким видом, словно поймал редкостное
насекомое. Тот вздрогнул и прищурился на Забродова, будто прицеливаясь.
- с Представьте меня. Старцев, - прошелестел он и придержал своих
телохранителей, которые невольно сделали шаг по направлению к развязно
державшему себя чужаку.
- Правильно, правильно, - сказал этот наглец, заметив его движение, -
придержите своих огольцов, а то как бы чего не вышло. Я, знаете ли, немного
устал и могу разнервничаться.
Старцев, уже узнавший, что такое нервный Забродов, украдкой ухмыльнулся и
представил:
- Это Олег Капитонович, мой, так сказать, непосредственный начальник. При
нем можно говорить смело: он приехал специально для того, чтобы выяснить, куда
подевался груз.
- Ага, - сказал Забродов. - Смело, говоришь?
- Совершенно смело, - подтвердил Старцев.
- Ну, как знаешь.
Сергей Иванович ещё не успел сообразить, что означала эта загадочная
фраза, а Забродов уже повернулся всем телом к Говоркову, с любопытством
щурившему на него свои подслеповатые глаза, и сказал:
- Можете передать своему начальству в Москве, что волноваться им не о чем.
Груз доставлен на место в целости и сохранности, уведомление уже послано - вы
получите его по обычным каналам.
Плешивый просил передать, что он очень сожалеет о случившемся и
постарается не допускать подобных инцидентов впредь.
- Каких именно? - с интересом спросил старый крокодил, совершенно
игнорируя ошеломленно хватающего ртом воздух Старцева.
- А вы разве не знаете? - изобразил удивление Забродов.
- Предположим, что не знаю.
- Что ж... В общем, все просто. Четверо служащих латвийской таможни решили,
что клевать по зернышку - чересчур утомительное занятие и захотели разом утащить
целый мешок. Они перехватили последний груз, причем сделали это не на своей
территории, которая достаточно жестко контролируется, а на нашей, где, как
известно, всем на все наплевать.
Старцев слушал его, медленно покрываясь холодным потом.
- Они убили курьера и проводника, сожгли кордон, на котором случайно
находился ваш покорный слуга, и захватили груз вместе со вторым курьером -
Ирмой, после чего беспрепятственно покинули территорию России... Правда, одного
мне удалось убить. Плешивый Гуннар, узнав об этом по своим каналам, освободил
Ирму и отправил с грузом в Ригу, а виновных в этом происшествии.., э.., наказал.
- А почему он не сообщил обо всем этом Старцеву? - спросил Говорков.
- Не успел. А может быть, не счел нужным...
Не знаю, - равнодушно сказал Забродов, не глядя на Сергея Ивановича.
- Ах ты, сука! - взорвался, наконец, тот. - Как это - не захотел? Как это
- отправил к месту назначения с Ирмой? Это же она груз похитила, ты же сам
говорил!
- Я? - сделал большие глаза Забродов.
- Ты мне голубые глазки не строй! Если груз на месте, то где моя доля? Где
она, я спрашиваю? И где твоя Ирма, если она такая честная и невинная?
- Ирма здесь, - спокойно Сказал Илларион, указывая на машину, - задремала
на заднем сиденье.
Она, знаете ли, всю ночь вела машину и немного устала. А что касается
вашей доли, то это, по-моему, исключительно ваша проблема. Я бы, конечно, не
позволил выставить себя из бизнеса.
Старцев стоял, хватая воздух ртом, как выброшенная из воды рыба, не в
силах собраться с мыслями под градом обрушившихся на него ударов. Телохранители
Говоркова с интересом наблюдали за развитием событий, стреляя глазами по
сторонам.
Илларион чувствовал легкий шум в ушах, как при подъеме на большую высоту.
Восприятие было обострено, и он легко улавливал растерянность Старцева, и
настороженное любопытство телохранителей, и холодную работу арифмометра,
размещенного под лысым черепом Говоркова. Главным сейчас, несомненно, был
Говорков - его нелепая внешность не могла обмануть Забродова. Ему давно уже не
приходилось так много врать, и он хотел только одного - чтобы эта бодяга
поскорее закончилась.
Тем временем задняя дверца "лендровера" распахнулась, и на дорогу, зевая и
потягиваясь, выбралась заспанная Ирма. Она несколько переигрывала, но вполне
возможно, это ему только казалось - в том взвинченном состоянии все казалось ему
каким-то ненастоящим.
- Что, уже приехали? - спросила она, снова потягиваясь и выставляя на
всеобщее обозрение рельефную грудь. Заметив присутствующих, она быстро опустила
руки и вполне натурально смутилась. - Здравствуйте. И вы здесь? - обратилась она
к Говоркову. - Я вижу, эта история наделала много шума. Это был такой кошмар!
Илларион немного успокоился: все-таки она была настоящей профессионалкой и
разыгрывала свою партию как по нотам. Глядя на нее, легко было представить, как
она пудрит мозги дорожной полиции и очаровывает неприступных инспекторов ГАИ,
чтобы тем и в голову не пришло заглянуть в набитый вольфрамом багажник, под
тяжестью которого машина грузно проседает на рессорах и становится похожа на
готовый к взлету реактивный истребитель.
- Ты, тварь, - прохрипел Старцев, терзая на себе ни в чем не повинный
галстук. Лицо его приобрело багрово-синий оттенок, и Илларион без тени
сочувствия подумал, что Старика вот-вот хватит кондрашка. - Ты с Плешивым
снюхалась, да? Вы меня решили по миру пустить? Дай, - он вдруг полез к
Иллариону, остервенело пытаясь содрать с его плеча автомат. Забродов аккуратно
отцепил его от себя и отодвинул на расстояние вытянутой руки.
- Ты что, Иваныч, белены объелся? - спросила Ирина, глядя на него идеально
круглыми глазами. - Мало мне было тех недоумков, так теперь ещё и ты туда же. Ну
что за жизнь! Ну, хоть ты им скажи! - воззвала она к Иллариону.
- Что сказать? - подал свою реплику тот.
- Вот именно: что сказать? - брызгая слюной и отталкивая удерживающую его
руку Иллариона, выкрикнул Старцев. - Что он скажет, когда совсем заврался? Мне
он говорит одно, Капитонычу другое, а Плешивому, наверное, третье!
- Признаться, у меня тоже сложилось такое впечатление, - тихо сказал
Говорков, и все замолчали, прислушиваясь к этому голосу, напоминающему шуршание
старых газет. - Этот человек каким-то непостижимым образом оказывается во всех
местах одновременно. И там, где он, происходят какие-то невообразимые вещи. На
кого вы работаете, юноша? - спросил он у Иллариона.
"А вот свернуть тебе шею, и вся "недолга, - подумал Илларион, спокойно
выдерживая холодный оценивающий взгляд древней рептилии. - Пускай Архипыч потом
расследует дело о несчастном случае".
- Я работаю на себя, - просто ответил тот. - Такая у меня принципиальная
позиция.
- Одинокий волк? - криво усмехнувшись безгубым ртом, спросил Говорков. -
Времена одиночек прошли. В наше время, даже оставаясь формально независимым,
приходится так или иначе действовать в русле политики какой-нибудь крупной..,
скажем так, корпорации - просто потому, что иных путей не существует, а те, что
существуют, быстро приводят к печальному финалу. Так чей вы, юноша?
- Повторяю: я - свой собственный. Тем не менее, я с вами согласен: плевать
против ветра - чистой воды донкихотство. Но если работать на кого-то, даже
временно, то это должна быть солидная фирма, а не две банды жуликов в форме,
которые не могут поделить несколько гектаров заболоченного леса и подсылают друг
к другу диверсионные группы, чтобы с боем оттягать у соседа стодолларовую
бумажку. Почему я должен говорить кому-то из них правду или врать в чьих-либо
интересах? Я плевать на них хотел, у меня есть свои интересы, и вот их-то я и
пытался соблюсти. Я согласен работать на большую контору до тех пор, пока это
выгодно мне, но на мелкопоместных князьков я ишачить не собираюсь. Я достаточно
ясно изложил свою позицию?
- Предельно ясно, - сказал Говорков. - У вас что, где-нибудь припрятана
запасная голова?
- Да нет, - пожал плечами Илларион, - просто я по-хозяйски обращаюсь с
той, что у меня есть.
- Что-то непохоже, - сказал Говорков. - Ну что ж, считайте себя принятым
на работу с испытательным сроком. И учтите: я буду, за вами очень внимательно
наблюдать.
- Этого вы могли бы и не говорить, - улыбнулся Илларион.
Садясь в машину, он поймал на себе тяжелый взгляд Старцева и улыбнулся ему
персонально.
На следующий день Говорков уехал, оставив Иллариону подробные инструкции.
Груз должен был прибыть через двое суток в кузове мебельного автофургона,
груженного, как и положено мебельному фургону, мебелью.
- Водитель фургона передаст вам документы и дальнейшие инструкции, -
шелестел Тихарь. - Проводника возьмете у Старцева. И учтите: если вы провалите
это задание или попытаетесь обвести меня вокруг пальца, спрятаться вам не
удастся.
- Слова, слова, - скучающим голосом сказал ему Илларион. - Как мне надоела
эта говорильня!
- Скоро у вас будет столько дел, что вы будете не рады, - пообещал
Говорков. - И ещё одно: мы платим таможенникам как по эту, так и по ту сторону
границы, но это не значит, что мы их полностью контролируем...
- А мне казалось, что контролируете, - возразил Илларион.
- Это иллюзия, которую мы изо всех сил стараемся поддерживать.., прежде
всего среди самих таможенников. Но не надо обманывать себя: они в любую минуту
могут задержать или захватить груз.
В первом случае вам грозит лишение свободы на исторически значимый срок,
во втором - просто смерть от ножа или пули на выбор. - Он тяжело, как-то очень
по-человечески вздохнул, на секунду утратив сходство с крокодилом. - Мы много
лет наводили этот мост, а теперь я почему-то ощущаю, что он начинает
расшатываться. Меня это не радует, совсем не радует.
- А если применить силу?
- Помилуйте, молодой человек, мы же не мафия! Мы просто группа
предприимчивых людей. В нашем бизнесе все держится на деньгах, и только на
деньгах. Старцев считает по-другому, и слава богу! Тех, кто ему не страшен, он
презирает.
- Пусть уж лучше боится, - поддакнул Илларион.
Разговор этот состоялся утром. После того, как Говорков уехал, Илларион
заглянул к Старцеву.
- Здорово, Иваныч! - грубовато поприветствовал он его, следуя местным
традициям.
- Доволен? - не глядя на него и не отвечая на приветствие, буркнул тот. -
Кончить бы тебя, сучонка, да с Тихарем связываться неохота.
- Ну и зря, - сказал Илларион. - Что тебе Тихарь? Кто здесь хозяин -
Тихарь? Или, может быть, Плешивый? Ты здесь хозяин, и цену назначать тебе.
Я тебе все время пытался на это намекнуть, да дьявол этот очкастый мешал.
А то, что для меня своя рубашка к телу ближе, - это уж не обессудь. Если хочешь,
я могу тебе немного пособить.., во искупление, так сказать.
Старцев криво усмехнулся.
- И чем же ты мне поможешь?
- Я могу, например, вернуть ту сумму, на которую тебя нагрел Плешивый.
- Вот спасибо, - нервно повел плечами Старцев. - Груз ты мне уже вернул.
- Ну, это уж ты меня извини! Что же мне было - в Ригу за ним ехать?
- А за деньгами ты куда поедешь?
- У Плешивого в кабинете стоит сейф...
Старцев, набычившись, долго смотрел на Иллариона, что-то прикидывая.
- Это довольно большие деньги, - решил помочь ему Илларион. - Я возьму две
тысячи, остальные - твои.
- Кого возьмешь с собой? - решившись, спросил Старик.
- Меньше народа - больше кислорода, - ответил на это Илларион. - Твои
недоумки будут только под ногами путаться, а потом с ними ещё и делиться
придется...
- По рукам, - согласился Старцев. - Но смотри.
- Ни слова больше, - остановил его Илларион. - Пустыми угрозами я сыт по
горло. Если тебе больше нечего сказать, я пошел.
Той же ночью он, отказавшись от услуг проводника, никем не замеченный,
пересек границу, двигаясь по болотной лесной дороге. По его расчетам, охотничий
домик находился километрах в трех к северу от этого места. Держа курс по
звездам, Илларион пробежал эти три километра, петляя между стволами деревьев и
перепрыгивая пни, - бурелома по эту сторону границы почему-то не было. Почти не
плутая в незнакомом лесу, он вскоре вышел на смутно белевший в темноте забор и
отыскал неприметную калитку.
Домик спал. В каминном зале, развалясь в глубоком кожаном кресле, мирно
посапывал охранник.
Илларион тенью скользнул через холл, склонился над креслом, и охранник
уснул ещё глубже. Вглядевшись, Забродов узнал его.
- Эт-то хорошо, - прошептал он. - Спат-ть.
В кармане у любителя спорта обнаружилась связка ключей.
За время, проведенное здесь в качестве гостя, Илларион не заметил какихлибо
признаков того, что в доме установлена сигнализация, и потому довольно
спокойно, подобрав ключ, проник в кабинет.
Проделывать подобные упражнения ему приходилось и прежде, вот только
сейфов он до сих пор не вскрывал.
- Век живи - век учись, - пробормотал Илларион, аккуратно привязывая к
ручке сейфа одолженную у Старцева гранату.
"Лимонка" оглушительно ахнула, мгновенно превратив в рухлядь дорогую
обстановку кабинета. Со звоном посыпались стекла - насколько мог определить
Илларион, не только в кабинете. Кто-то спросонья заорал дурным голосом.
Не теряя ни секунды, он выскочил из изорванного в клочья кресла и бросился
к сейфу. Дверцу сорвало начисто, и часть денег рассыпалась по полу.
Илларион не стал их собирать, решив, что уносить все до последнего цента
просто некрасиво, а сразу приступил к основной части реквизиции - подставив
заранее заготовленный рюкзак, торопливо выгреб в него содержимое сейфа и одним
движением затянул тесемку. Среди аккуратно упакованных банкнот мелькнули ещё
какие-то бумаги, но разбираться было некогда - дверную ручку остервенело крутили
и дергали, и просунутый сквозь неё стул подпрыгивал, грозя вот-вот вывалиться.
Илларион вынул из кармана архипычев антикварный револьвер и, прошептав
коротенькую молитву, выпалил в дверь. В филенке появилась большая круглая дыра,
через которую хлынул свет, а за дверью кто-то коротко вскрикнул. Забродов
вскочил на подоконник, ударом ноги вышиб остатки оконной рамы и прыгнул в
темноту, откуда доносился топот и крики и бешено метались из стороны в сторону
лучи карманных фонарей.
Незадолго до рассвета он ввалился в кабинет Старцева и швырнул на стол все
ещё слабо попахивающий тротиловым дымом рюкзак. Старцев, который провел
бессонную ночь в томлении духа, сунулся в рюкзак и заметно повеселел.
- Свою долю ты взял? - спросил он.
- Не до того было, - ответил Илларион. - Можешь проверить.
- Верю, - сказал Старцев. - Да и как тебя проверить?
- Держи, - он подвинул по столу в сторону Иллариона несколько пачек. -
Так, а это что у нас такое?
Он выудил из рюкзака несколько сколотых вместе листков бумаги и общую
тетрадь в коленкоровом переплете.
- Ба! - сказал он, бегло просмотрев бумаги. - Ты специально, что ли, это
утащил?
Илларион скромно пожал плечами. Ему даже не было любопытно.
Старцев, веселея прямо на глазах, перебросил ему ещё две тугих пачки.
Илларион заметил, что купюры в них были стодолларовыми.
- Конец Плешивому, - сказал Старцев, - теперь он мой. Ты хоть знаешь, что
это такое? Это же его бухгалтерия, последние счета - кому, от кого, за что,
когда и сколько. Он у меня теперь до конца дней будет раком стоять и подачки
клянчить!
Широким жестом он перебросил Иллариону ещё одну пачку. Тот незаметно
усмехнулся - пачек в рюкзаке было много.
- Да ты садись, садись, - весело потирая руки, пригласил Старцев, - в
ногах правды нет. Выпить хочешь?
- Спать я хочу, если честно, - сказал Илларион, оставаясь на ногах.
- Ну, как хочешь. Иди, спи. Не-е-ет, москвич, ошибся я в тебе, во второй
раз уже ошибся! Золотой ты мужик! Мы с тобой таких дел тут наворочаем!..
- Это уж как пить дать, - вежливо согласился Илларион, распихал по
карманам деньги и вышел.
Спать он, однако, не пошел. Некоторые из праздношатающихся обитателей
Выселок видели, как зеленый "лендровер", за рулем которого сидел его непонятный
хозяин, на приличной скорости пропылил в сторону центральной усадьбы, а через
полчаса с ревом промчался обратно, но в Выселках не задержался, а умчался в
неизвестном направлении.
В центральной усадьбе Илларион отыскал Архипыча.
Собственно, искать его не пришлось - участковый сидел в своем насквозь
прокуренном и по-спартански обставленном рассыпающейся мебелью кабинетике и,
потея и морщась, писал какой-то отчет. Шариковая ручка, зажатая в его толстых
узловатых пальцах, медленно ползала по бумаге, выводя корявые крупные буквы -
видно было, что за долгие годы службы старший лейтенант так и не пристрастился к
писанине.
В дебрях желтых от никотина усов, как обычно, заблудилась одинокая
сигарета и теперь подавала всему свету дымовой сигнал бедствия, не подозревая,
видимо, о том, что она не первая и не последняя.
Видя, что участковый сильно занят, Илларион некоторое время постоял в
дверях, ожидая, когда тот, наконец, разделается со своим опусом. Старший
лейтенант не заметил его появления и продолжал со страдальческим видом водить
ручкой по бумаге, время от времени принимаясь что-то сосредоточенно бормотать
себе под нос. Видя, что конца этому нет, Илларион легонько постучал костяшками
пальцев по столу. Архипыч резко вскинул голову.
- А, это ты... - протянул он с непонятной интонацией. - Живой, значит?
- Значит, живой. Слушай, Архипыч, будь другом, побереги ружьецо.
Илларион шагнул в кабинет и положил поверх архипычевых бумаг мещеряковский
"зауэр" с серебряной насечкой. Участковый уважительно осмотрел его со всех
сторон, восхищенно цокая языком.
- Если что, - продолжал Илларион, - позвони в Москву вот по этому номеру,
- он нагнулся и нацарапал на листке перекидного календаря номер Мещерякова. -
Это номер хозяина ружья. Можешь рассказать ему все как есть - он поможет.
- Ишь ты... Серьезные, значит, дела? - - Да как тебе сказать... Лучше тебе
этого не знать - спокойнее спать будешь. В общем, лет на двадцать строгого
режима я уже наработал. Только что, к примеру, украл рюкзак долларов.
- Это зачем же тебе столько?
- Тундра ты, Архипыч! Я их Старцеву подарил.
- А у него своих мало, что ли?
- Значит, мало. Но это все ерунда! У меня к тебе дело. Ты, Архипыч,
постарайся сегодня куда-нибудь из деревни съехать.
- Это ещё зачем?
- А чтобы к тебе потом вопросов не было. Не был, не видел, не знаю.., мало
ли что.
- А чего не видел-то?
- Ну, Архипыч... В общем, на деревню сегодня будет налет.
- Чего-о-о?
- Ну вот, я же говорил, что лучше тебе ничего не знать. Уезжай, Архипыч,
ей-богу, а то ещё подвернешься кому под горячую руку, шлепнут сдуру...
- Да ты что, совсем спятил? Куда же это я поеду?!
- А куда хочешь. Да ты не дрейфь, это не настоящий налет будет, а так..,
визит вежливости. Тем более, командовать буду я сам, никаких шалостей не
позволю. Просто я не хочу, чтобы у тебя были неприятности.
При слове "неприятности" Архипыч как-то сник, аккуратно положил двустволку
на стол и сказал, старательно отводя глаза:
- Связался я с тобой, как с фальшивой монетой... Ладно, уеду. Сына я давно
не навещал, он у меня в райцентре живет.
- Вот и ладно. Навести сына, внуку шоколадку купи.., или у тебя внучка?
- Внук.
- Привет передавай. Да номерок телефонный не потеряй. Хозяина ружьишка
Андреем зовут, запомнишь?
- Запомню.
Спускаясь с крыльца, Илларион покачал головой, удивляясь накатившей вдруг
на него сентиментальности. "Дурак... Телефончик оставил... Завещание надо было
написать, вот что! Как же я не подумал!.. А ещё - сдать Архипычу документы и
ордена". Он уселся за руль "лендровера" и дал полный газ. Выбросив из-под
высоких колес густое облако пыли, автомобиль стремительно сорвался с места и
исчез за поворотом.
С ходу проскочив Выселки, Илларион углубился в лес. Через час с небольшим
он уже остановил машину у ворот охотничьего домика и надавил на клаксон.
Глаза у него немного слипались после бессонной ночи.
Надо было взбодриться. В разговоре с Плешивым ему следовало выглядеть
бодрым, выспавшимся, словно всю ночь он провел в мягкой постели, а вовсе не за
взламыванием сейфа.
Створки ворот откатились в стороны, вооруженный автоматом охранник
заглянул в кабину, сделал удивленное лицо и отступил в сторону, пропуская машину
во двор. Илларион первым делом окинул взглядом фасад дома и с удовлетворением
пересчитал выбитые окна, щербато скалившие кривые редкие стеклянные клыки. На
крыльце стоял ещё один охранник, тоже с автоматом наперевес и с забинтованной
головой. Тугая марлевая повязка полностью закрывала левую половину его лица.
"Это все напоминает навешивание на сарай замка после того, как лошадь уже
украли", - подумал Илларион.
Он неторопливо подкатил к крыльцу, выключил зажигание и сунул ключи в
карман.
- Позови Плешивого, - велел он часовому, высунувшись в окошко, закурил
сигарету и стал ждать, больше не глядя на крыльцо.
Охранник немного постоял на месте, нерешительно переминаясь с ноги на
ногу, потом приоткрыл дверь и что-то крикнул по-латышски.
- То-то же, - негромко проворчал Илларион, по-прежнему глядя прямо перед
собой.
Ждать пришлось недолго. Минуты через две дверь резко распахнулась, и на
крыльцо вышел Плешивый Гуннар в своих джинсах - на этот раз темно-синих - и той
же вельветовой курточке, в которой Илларион увидел его впервые. Курточка была
расстегнута, и между её бортами любой желающий мог без труда разглядеть тяжелую
рукоять засунутого за пояс пистолета.
Вид у Плешивого Гуннара был осунувшийся - видимо, происшествие с его
сейфом начисто отшибло у него охоту досыпать.
- Ты? - удивленно спросил он, увидев Иллариона. От усталости или от чегото
другого, но акцент его сегодня значительно усилился. - Это правда ты?
- Что за мелодрама? - недовольно спросил Илларион, не выходя из машины. -
Что, газеты опубликовали мое имя в траурной рамке, или телевидение передало
репортаж о том, что я вышел замуж за миллионера из Сан-Франциско? Ну, в чем
дело? Что вы смотрите на меня, как на тень отца Гамлета?
- Просто я не думал, что у тебя хватит нахальства вернуться, - признался
Плешивый.
- Выражайтесь по-человечески, - раздраженно попросил Илларион. - У меня
совершенно нет времени на разгадывание шарад. Я не смотрю сериалы по телевизору
и терпеть не могу их в жизни. У вас ко мне какие-то претензии? Так почему бы вам
не высказать их прямо сейчас, чтобы мы могли разрешить это недоразумение на
месте? И учтите, я спешу. Старцев не знает, что я здесь.
- Что ж, - медленно сказал Гуннар, - давай поднимемся в мой кабинет.
- Я же сказал: некогда, - отрезал Илларион. - Что за барские замашки?
Неужели нельзя поговорить здесь, на месте?
Гуннар колебался.
- Хорошо, - сказал он. - На месте так на месте. Сегодня ночью кто-то
пролез в дом, взорвал сейф и выкрал деньги и мои бухгалтерские расчеты. Я был
уверен, что это сделал ты. Если на то пошло, то я и сейчас в этом уверен.
- А номера купюр у вас не были переписаны? - спросил Илларион.
- Зачем это тебе?
- Так были или нет?
- Ну, были. От этого ведь не легче.
- Как знать, - сказал Илларион, полез в карман и протянул Гуннару
несколько стодолларовых купюр. - Проверьте-ка это.
Плешивый взял деньги и передал их охраннику, что-то тихо сказав полатышски.
Охранник исчез.
- Что это значит? - спросил Гуннар.
- Сегодня утром Старцев дал мне две тысячи в счет будущих услуг, - пояснил
Илларион. - Что это за услуги, он не объяснил, но казался очень довольным. Помоему,
он просто хотел заручиться зачем-то моей поддержкой.
Вернулся охранник и что-то быстро затараторил по-латышски. Илларион сидел
с безразличным видом, высасывая из сигареты последние капли никотина.
- Деньги из моего сейфа, - сказал Гуннар. - Что дальше?
Илларион пожал плечами.
- Откуда я знаю? Это, в конце концов, ваше дело. Вы обставили Старика с
товаром, он подорвал ваш сейф - я-то здесь при чем? В конце концов, заработаете
еще. Завтра прибывает груз - я, кстати, затем и приехал, чтобы сообщить это вам.
- Да, мне звонили из Москвы, - морща лоб, рассеянно сказал Гуннар и
вернулся к волнующей теме ограбления. - Деньги - зола, - сказал он. - Вот
документы - это потеря. Это может обернуться настоящей катастрофой.
- Это все ерунда, - отмахнулся Илларион. - Ну, возьмите на той стороне
заложника и обменяйте его на эти ваши документы, если они вам так дороги. Как
чеченцы. Чего проще-то?
- Плевал Старцев на заложника, - сказал Плешивый Гуннар и с шумом втянул
воздух через стиснутые зубы. - Я могу угнать у него из-под носа весь район, и
все будут только рады: и Старцев, и, в особенности, заложники. Один я не буду
рад.
- Семья? - спросил Илларион, прекрасно знавший, что мадам Старцева вместе
с отпрысками загорает на девственно чистых средиземноморских пляжах.
- Они в отъезде, - буркнул Гуннар. - Старая корова резвится с молодыми
итальянскими бычками... и потом, за неё Старик не даст и ломаного гроша.
- А дети?
- Я же говорю - они в отъезде. Нет, это.., как это.., дохлый номер.
- А как насчет его любовницы?
- Какой любовницы? - насторожился Плешивый Гуннар. - У этого козла есть
любовница?
- А у вас нет? Молодая учительница. Живет в школе, совершенно одна, под
минимальной охраной.
Старцев в ней, по-моему, души не чает. Плевое дело - пришел и взял.
- Киднэпинг... - Плешивый поморщился, словно у него заболел зуб. - И что за
времена вдруг настали? Так было тихо, спокойно.., воздух, сосны...
- Прошу прощения, - вмешался Илларион. - Я спешу. Так вы говорите, вам
звонили из Москвы? Надо же... У меня сложилось совершенно иное впечатление. Я
думал, Старцев попытается эту информацию от вас утаить и провести машину на свой
страх и риск.
- Ну, ещё бы, - сказал Гуннар. Он все ещё пребывал в глубоком раздумье. -
Хорошо, - сказал он. - Заложник так заложник. Документы необходимо вернуть. Вы
возьметесь за это дело?
- За какое? - спросил Илларион. - Вести переговоры со Стариком мне не
улыбается. Когда он увидит меня в такой роли, то сразу примется палить, как
стопушечный фрегат.
- Не притворяйтесь идиотом, - посоветовал Гуннар, - у вас это плохо
получается. Я имею в виду похищение.
- Я же сказал - плевое дело. Сколько?
- Три.
- Пять.
- Четыре.
- С половиной.
- Вы всегда так торгуетесь?
- Торговаться за каждую копейку до победного конца - основополагающий
принцип деятельности книголюба. Вам известно, что я книголюб?
- Вы нахал. Я согласен на четыре с половиной.
- Деньги-то у вас есть?
Гуннар посмотрел на Иллариона. Хотя он стоял на земле, а Забродов сидел в
высоко поднятой кабине "лендровера", ему показалось, что Плешивый смотрит на
него сверху вниз.
- Четыре с половиной тысячи долларов - это не деньги, - сказал Плешивый
Гуннар и надменно улыбнулся. - В крайнем случае, поищу в старом пиджаке.
Виктория отложила книгу и села у окна, уронив руки между колен. Свет
ночника был слишком тусклым, от него быстро уставали глаза, а включать большой
свет ей не хотелось - вот уже второй год подряд, каждый вечер, зажигая свет, она
словно бы физически ощущала множество недоброжелательных взглядов, устремленных
на её освещенное окошко со всех концов деревни. Пару раз ей били стекла и
говорили в глаза ужасные, несправедливые слова. Она не жаловалась, но Старцев
как-то прослышал об этом сам и приставил к ней охрану, так что теперь она не
могла появиться на улице без сопровождения. Все это напоминало дурной сон, вся
жизнь превратилась в сплошной затянувшийся кошмар, и она все чаще подумывала о
том, чтобы наложить на себя руки. Однажды она даже попыталась сделать это, но
старая веревка, найденная ею в школьной кладовой, сразу же лопнула, и она долго
сидела на полу с колючей петлей на шее, кашляя, держась за горло обеими руками,
не в силах выдавить из себя ни слезинки.
Ей ни разу не приходилось слышать, что бывает такое. Она знала, что
женщины зарабатывают на жизнь разными способами. Знала она и то, что женщину
можно принудить к сожительству силой или с помощью шантажа; но она почему-то
всегда была уверена, что даже в самом крайнем случае сможет сказать "нет".
Чудачка, она просто не предполагала, что её ни о чем не станут спрашивать, а
убить себя окажется так сложно и, главное, так больно.
Она не была сильной - она просто любила малышей и хотела с ними работать,
но теперь начинала ненавидеть даже это, потому что все, не исключая самых
маленьких, - знали. И вели себя соответственно, так что каждый урок превращался
в маленький ад. Она тысячу раз просила Старцева отпустить её, не мучить, но тот
лишь улыбался и смотрел на неё с пугающей нежностью. Она видела, что её слезы
делают все только хуже, - они его возбуждали. Но она не могла остановиться И
плакала до тех пор, пока он не валил её навзничь.
Тогда она начинала тоненько кричать, возбуждая его ещё больше, так что он
принимался рычать и двигался так энергично, что причинял ей боль.
Потом он затихал, некоторое время лежал неподвижно, после чего одевался и
уходил, всякий раз оставляя на столе шоколадку. Первое время она выбрасывала
шоколад в помойку, но постепенно начала есть. Пусть медленно, но она привыкала.
Она почти привыкла и даже научилась не кричать, но тут появился этот чудаковатый
незнакомец и напомнил, что где-то за этими проклятыми лесами есть большой мир, в
котором живут обыкновенные люди, по вечерам светятся окна.., и троллейбусы... и
даже метро... А потом приехали люди Старцева с автоматом и забрали этого чудака.
Больше он не появлялся, а спросить о нем было не у кого. Скорее всего, его
напугали, может быть, избили, и он уехал.., или умер. В конце концов, кто он ей
и кто она для него? Оставалось только надеяться, что когда-нибудь она надоест
Старцеву.
Она нервно закурила - привычка, приобретенная в последние полгода и очень
не одобряемая её патроном, - и тут в окно тихонько постучали. Виктория поспешно
спрятала сигарету за спину, поскольку неодобрение Старцева принимало иногда
неприглядные формы, а это наверняка был кто-то из его людей.
- Кто там? - спросила она, прислоняясь лбом к темному стеклу.
- Тише, Вика, - зашептали в темноте. - Это Илларион. Помните меня?
Откройте окно.
Не успев ни о чем подумать, она распахнула створки.
- Охрана... - начала она.
- Не волнуйтесь. Погасите свет.
Она послушно выключила лампу и лишь после этого испугалась: а что, если
вместо одного дарителя шоколада у неё теперь их будет два? Впрочем, решила она,
хуже все равно не будет, и стала ждать, стоя у стола, когда визитер
вскарабкается на подоконник.
- Ну, где вы там? - вместо этого послышалось из темноты. - Заснули? Идите
сюда, у нас мало времени.
Ничего не понимая, она подошла к подоконнику. В темноте школьного двора
смутно маячил светлый овал лица с неразличимыми чертами.
- Зачем вы пришли? - шепотом спросила она.
- Помните, я говорил, что мог бы вас отсюда вытащить? Вы как насчет этого?
- Не надо так шутить, - сказала она. - Это жестоко, а вы не показались мне
жестоким, хотя и побили Буланчика...
- С женщинами положительно невозможно иметь дело, - раздраженно прошипел
её гость. - Я что, по-вашему, явился сюда в час ночи, вырубив двух человек,
только для того, чтобы развлекать вас шутками? Ну, прыгайте сюда!
- Погодите, - сказала она, - у меня голова закружилась. Этого просто не
может быть. А как же вещи.., о, боже, о чем я! А документы?..
- Обещаю вам, что буквально через несколько дней все будет в полном
порядке, - снова раздался торопливый шепот. - Осталось потерпеть совсем чутьчуть.
Сейчас мы инсценируем похищение - так надо, поверьте. Впрочем...
- Что такое? - почувствовав заминку, быстро спросила она.
- Видите ли... - голос у Иллариона был явно смущенный, - Инсценировка эта
нужна не вам а... мне. Я не могу сейчас всего объяснить, но это очень важно. Вы
можете отказаться, и тогда я просто увезу вас отсюда и посажу на поезд или на
автобус, но я прошу вас мне помочь. Я тут совсем один и разрываюсь на части,
водя за нос вашего Старцева и его приятелей. Так вы согласны? Обещаю вам полную
безопасность, - поспешно добавил он.
- Да, твердо сказала Виктория, - я согласна.
- Вот это по-нашему, - обрадовался он. - Так и знал, что вас не придется
тащить силой.
- А вы потащили бы?
- Если честно, то потащил бы. Очень надо, понимаете? Ну, вылезайте. И
запомните - вас похитили, так что мычите, брыкайтесь и не подавайте вида, что мы
знакомы. Только не начинайте прямо сейчас - сначала дайте мне заклеить вам рот.
- А это обязательно?
Они уже шли через спортплощадку, на ощупь огибая стойки турников. Виктория
отметила, что её спутник движется абсолютно бесшумно, и тоже постаралась ступать
как можно тише, но тут же споткнулась и непременно упала бы, не поймай её
Илларион.
- Это черт знает что, - прошептала она, вопреки здравому смыслу ощущая,
как внутри растет какая-то бесшабашная хулиганистая удаль, перешедшая к ней не
иначе как от этого непонятного, но явно не злого чудака. - Ладно, клейте.
Она почувствовала, как на лицо ей легла широкая полоса клейкой ленты,
намертво заклеив рот, и немедленно сильные руки схватили её в охапку и вскинули
на плечо, как мешок с картошкой. От испуга и возмущения она замычала изо всех
сил и забила ногами и руками.
- Да тише вы, - прошипел раздраженный голос, и твердая ладонь
чувствительно хлопнула её пониже спины. - Я же так упаду и уроню вас. Не надо
так безоглядно входить в роль.
Она затихла, совершенно перестав понимать что бы то ни было. Ясно было
только одно - она позволила втянуть себя в какую-то опасную авантюру, но теперь
обратного хода, похоже, не было.
- Порядок, - сказал Илларион, - теперь мычите.
Она осторожно замычала и через несколько шагов почувствовала, как её
передают с рук на руки, и немедленно стала мычать по-настоящему и бить ногами
куда попало и почти сразу угодила во что-то мягкое, отозвавшееся шипением и
приглушенным латышским ругательством. Ее погрузили на заднее сиденье какого-то
высокого автомобиля, в темноте похожего на "джип", но с каким-то уродливым
наростом на капоте - похоже, там было укреплено запасное колесо, - Илларион сел
за руль, рядом с ним и рядом с ней тоже уселись какие-то незнакомые люди, мотор
зарычал, и машина пошла дико скакать по каким-то ужасным ухабам.
... Пересадив Викторию и сопровождавших её латышей в другую машину и
проводив взглядом удаляющиеся габаритные огни, Илларион некоторое время сидел,
отдыхая и неторопливо покуривая.
Докурив сигарету до фильтра, он со вздохом вынул из бардачка сотовый
телефон и набрал знакомый номер. Трубку долго не поднимали - Мещеряков, конечно
же, спал как убитый, несмотря на нервную работу и бессонницу, на которую
непрерывно жаловался. Илларион терпеливо ждал, считая гудки и с интересом
прислушиваясь к собственным ощущениям. Было что-то не вполне реальное в этом
звонке из погруженной во мрак ночной чащи. В кабине было темно, светилась лишь
приборная панель да мягко мерцал дисплей телефона. Тихо урчал на холостых
оборотах двигатель, и в свете подфарников бестолково толклась ночная мошкара.
На двенадцатом гудке трубку, наконец, сняли, и заспанный голос Мещерякова
невнятно бормотнул:
- Слушшш-щеряков.
- Доброе утро, полковник, - сказал Илларион.
- Ну конечно, - от злости полковник, похоже, моментально проснулся, - ну
естественно! Кто же это ещё может быть? У тебя часы есть, или вы с Борисычем их
на самогонку обменяли? Я, к твоему сведению, пятнадцать минут назад заснул...
- Не шуми, Андрей, - сказал Илларион, - время поджимает.
- Так, - сказал Мещеряков нормальным голосом. - Во что ты там влип?
- Это долго объяснять. Запомни: завтра.., точнее, сегодня рано утром из
Москвы в наши края выедет мебельный фургон. Запиши номер.., так... есть? Отлично.
Среди мебели будет предпринята попытка провезти крупный груз редкоземельных
элементов. С этой машиной надо поступить так...
Некоторое время он объяснял, как надо поступить с машиной. Мещеряков,
вопреки обыкновению, слушал не перебивая, а когда Илларион закончил, сказал
только:
- Да, большая была корова.
- Какая ещё корова? - спросил Илларион, глядя на часы.
- Та, которая наложила кучу, в которую ты вляпался, - пояснил полковник.
- После коров, чтоб ты знал, остаются не кучи, а блины, - отпарировал
Илларион. - Эх ты, зоолог.
Ты все сделаешь?
- А ещё позже ты позвонить не мог? - недовольным тоном спросил Мещеряков.
- Где я теперь кого найду?
- Не стреляйте в пианиста, - сказал Илларион, - он играет, как умеет.
- Ладно, пианист, - вздохнул полковник. - Смотри там, под пулю не
подвернись.
- Как это? - спросил Забродов. - Это, что же, на землю надо лечь? Вы что,
она же грязная!
- Освободи провод, шут. Мне звонить надо... Ох, и наслушаюсь я сейчас!
- Сочувствую. Боюсь, что я тоже.
Не дожидаясь ответной реплики, Илларион отключился, справедливо полагая,
что долгие проводы - лишние слезы. После разговора на душе стало легче - теперь
он был не один.
- Вот теперь, отцы, - вслух сказал Илларион ночному лесу, - мы с вами
поиграем в кошки-мышки.
Он включил зажигание и, ломая кусты, без дороги повел "лендровер" в
сторону Выселок. Теперь оставалось только принять необходимые меры
предосторожности и ждать вечера, когда в условленном месте они с Ирмой должны
будут принять груз.
Ирма ждала его на поляне в километре от поселка, зябко кутаясь в
коротенькую кожаную куртку.
Когда "лендровер", тускло поблескивая фарами, с приглушенным треском
выкатился из леса, она пошла ему навстречу. Илларион заглушил двигатель и открыл
дверцу.
- Что это значит? - спросила она, забираясь в кабину. - Какие-то идиотские
записки... Что я тебе, девочка - по свиданкам бегать?
- Тише, тише, не шуми, - сказал Илларион. - Принесла?
Ирма молча вынула из-за пазухи и сунула ему в руки бутылку водки. Илларион
зубами сорвал с бутылки колпачок и протянул её обратно.
- Отхлебни.
- Совсем ошалел? Доярку себе найди, придурок.
- Да нужна ты мне... Отхлебни, прошу как человека. Мне алиби нужно.
- Ты, вообще-то, соображаешь, что несешь? Тебе алиби, а мне что?
- Денег могу дать.
- Я же говорю, найди доярку.
- Уф-ф-ф... Ну, давай начнем сначала. Давай так: я не собираюсь тебя
спаивать и пользоваться твоим беспомощным пьяным состоянием, мне просто нужно,
чтобы.., ну, чтобы все думали, что так оно и было.
- А ты что, импотент?
- А ты тяжелый человек.
- На том стоим. Ладно, давай сюда.
Она отняла у него бутылку и одним махом отпила примерно четверть. Пока она
кашляла и отплевывалась, Илларион заботливо колотил её по спине, на всякий
случай держа бутылку на отлете.
- Ну, как ты? - спросил он, когда она немного успокоилась.
- Бывало хуже. Что ты натворил-то, красавец?
Глаза у неё уже немного расфокусировались, это было видно даже в полумраке
кабины, и Илларион пошел по линии наименьшего сопротивления, то есть сказал
правду - точнее, почти правду.
- Украл наложницу Старика, - признался он и, не дожидаясь реакции
собеседницы, запрокинув голову, влил в себя все, что оставалось в бутылке.
После этого он поспешно запустил двигатель и тронул машину с места.
- Извращенец, - заплетающимся языком сказала Ирина.
- Ничего подобного, - возразил Илларион.
Щеки уже начинали понемногу деревенеть, и появилось желание выпячивать
челюсть, что было тревожным признаком. Он прибавил газу. - Просто жаль девчонку.
- Вон как... Не пойму, куда ты так торопишься? Останови, давай покурим...
- Давай покурим дома. У меня вдруг появилось предчувствие, что если я
сейчас остановлюсь, то мы здесь и заночуем.
- Чем плохо?
- Не выспимся, а завтра трудный день. И потом, должен же я хоть раз за
двое суток полежать в постели?
- Один? Всегда один? Нет, ты извращенец.
- Слушай, ты что, правда такая пьяная?
- Не правда. Просто вхожу в роль. А она как - ничего?
- Кто?
- Да эта.., ну, которую ты умыкнул.
- Красивая. Но.., как бы тебе сказать.., слишком маленькая, что ли.
- Лилипутка? Карлица? Откуда она здесь?
- Ирма, не валяй дурака. Она маленькая внутри. Снаружи женщина, а внутри
ребенок.
- А я? Я - большая?
- Ты? - Илларион помедлил с ответом. - Ты тоже маленькая.
- Слушай, ты, - сказала Ирина, - рыцарь печального образа. - Она была уже
основательно пьяна, но это выражалось только в том, что она немного растягивала
слова. - Я ведь тебя насквозь вижу.., герой. Ты кто такой? Чего ты хочешь? Я же
вижу. Я не маленькая для тебя. Я для тебя грязная. Грязная, да? Ну, чего
молчишь?
- Ты выпила совсем немного, - сказал Илларион. - Через полчаса, самое
большее через час хмель пройдет, и ты будешь жалеть о том, что сейчас
наговорила. Так стоит ли?..
- Да знаю я, - резко сказала Ирина и отвернулась к своему окошку. - О чем
же тут жалеть, если все - правда? Трезвые правды не говорят, трезвые мы все
умничаем, хитрим, выгадываем.., не так, что ли, напарник?
Илларион снял правую ладонь с рычага переключения передач и, положив её на
плечо соседки, сжал и легонько потряс - он не знал, что сказать. Ирма вдруг
начала всхлипывать, ухватившись за его запястье обеими руками и прижавшись к
нему мокрой щекой.
Забродов скрипнул зубами и плавно затормозил.
"Лендровер" замер у обочины лесной дороги, уткнувшись своим обрубленным
носом в густую поросль молодых сосенок. Мигнув, погасли круглые фары, и стало
видно, что на востоке уже прорезалась узкая светлая полоса начинающегося утра.
"Лендровер" покинул стоянку только тогда, когда уже основательно рассвело
и над вершинами сосен показался ослепительно-яркий краешек солнца.
Вернувшись в отведенную ему комнату, Илларион кое-как разделся,
расшвыривая одежду по всем углам, и упал в постель, чувствуя себя выжатым как
лимон.
Проснувшись, он совсем не удивился, обнаружив рядом Ирму.
Мебельный фургон неторопливо выполз из высоких ворот гаража. Собственно,
это был не фургон даже, а обыкновенный трейлер - огромный, четырехосный, -
словом, один из тех, что в народе коротко и всеобъемлюще именуются "фурами". От
прочих сородичей его отличала только сделанная по трафарету надпись "Мебель",
тянувшаяся вдоль бесконечного борта, которая и превращала обыкновенную
многоцелевую фуру в мебельный фургон.
Водитель, невысокого роста развеселый толстяк с большими усами,
душераздирающе зевал и очумело мотал головой - было четыре часа утра, и солнце
только начинало подкрадываться к Москве с востока. Монотонные вспышки желтых
мигалок на перекрестках только усиливали одолевавшую его дремоту. Наплевав на
железное правило (установленное, как и большинство правил, его молодой женой) -
не курить раньше восьми утра, - водитель вытянул из пачки сигарету и чиркнул
зажигалкой. Первая затяжка, словно миниатюрный взрыв, вышибла сон из всего тела,
но песок в глазах остался, что было, в общем-то, неудивительно - у первенца
водителя резались молочные зубки, и ночка выдалась ещё та.
Если не брать этого в расчет, водитель любил дальние рейсы - как,
наверное, девяносто процентов его коллег. Особенно ему нравилось покидать
огромный мегаполис ранним утром, когда ещё не началась толчея на дорогах, когда
вечно страдающие от безденежья гаишники мирно спят, передоверив пустые улицы
желтым мигалкам, и по этим улицам неторопливо и деловито катят оранжевые
автоцистерны коммунальных служб, распустив в обе стороны шипящие водяные усы.
Выехав на Волоколамское шоссе, он энергично встряхнулся и протер глаза.
Трасса есть трасса, и ей безразлично, спал ты ночью или успокаивал вопящего
младенца. Пройдет какой-то час, и здесь будет не протолкнуться от рычащих,
выдыхающих облака ядовитого смога, идущих бампер к бамперу, автомобилей,
стремящихся на запад так, словно началась невиданная по своим масштабам
эвакуация. Солнце будет медленно, но уверенно раскалять жестянку, в которой ты
сидишь, и останется только потеть и глотать минералку, без конца гоняя взадвперед
заигранные, заученные наизусть кассеты...
Он посмотрел в зеркало слева и удивленно приподнял брови: черный
"фольксваген-пассат", севший ему на хвост в трех кварталах от проходной, все ещё
был здесь. Покопавшись в памяти, водитель припомнил, что на выезде из города
"пассата" позади, кажется, не было. Он неопределенно фыркнул в усы и почесал
переносицу - ощущение "хвоста" за спиной было непривычным. Впрочем, "пассат",
словно почувствовав его недоумение, легко вырвался вперед и вскоре исчез где-то
вдали, идя с превышением скорости и игнорируя дорожные знаки, категорически
запрещающие обгон на этом участке трассы. Водитель фуры проводил его взглядом,
пытаясь отогнать странное чувство: ему казалось, что он видит этот "пассат" не в
последний раз.
Предчувствие его не обмануло: километров через десять он увидел "пассат"
припаркованным у придорожного круглосуточного кафе. Все было ясно:
"братва" делала утренний объезд, собирая с "точек" дань. Водитель тихо
выругался и выбросил "фольксваген" из головы. Теперь его мысли заняла его эта
странная командировка. Он работал уже не первый год, но таких поездок у него ещё
не было.
Ему предписывалось перегнать груженный мебелью фургон в Великие Луки, где
в условленном месте, а именно у закусочной на выезде из города, его будет ждать
человек, которому он должен передать машину с грузом. Груз, конечно, дело
наживное, но вот о том, чтобы передать кому-то свою машину вместе с путевыми
документами, думать было как-то непривычно. Все было как-то несолидно, словно в
детективном романе. Впрочем, и груз, и накладная были в порядке, это он проверил
сам.
Конечно, в ящики с фурнитурой он не заглядывал, но ведь фурнитура - она
фурнитура и есть. Вряд ли кому-то придет в голову пользоваться для
транспортировки героина услугами одного из грузовых автопарков.
А что, подумал он, это было бы, по крайней мере, интересно. В течение
следующих двадцати минут он прокрутил в мозгу не менее десятка детективных
сюжетов, круто замешанных на крови и наркотиках, главным героем которых был он
сам. Время от времени в эти сюжеты проникала Тамарка из диспетчерской - она
лезла во все щели, как ни пытался он, храня верность супруге, изгнать прочь из
сознания соблазнительный образ голоногого диспетчера.
Вскоре его снова обогнал черный "пассат" - даже стекла у него были
черными. Он напоминал какой-нибудь пистолет или бластер из фантастического
боевика. Водитель представил, каково сидеть за баранкой такого автомобиля, и
легонько причмокнул - это было покруче трех Тамарок, вместе взятых.
Он миновал поворот на Волоколамск, опять объехав стоящий возле очередной
забегаловки "пассат".
Теперь ему стало интересно, как далеко распространяется сфера влияния тех
ребят, что невольно стали его попутчиками в это утро. Не будут же они вот так
обирать придорожные закусочные до самой границы с Латвией? Да нет, конечно,
решил он.
Плечистых ребят в России много, а количество забегаловок на Волоколамском
шоссе все-таки ограничено.
До Ржева оставалось ещё верст двадцать, когда впереди замаячил пост ГАИ.
Дурдом на трассе был уже в самом разгаре, потные и злые водилы терзали
сцепление, но дело от этого быстрее не двигалось - запруженная людьми в форме
река транспорта двигалась еле-еле, в час по чайной ложке.
Гаишники явно кого-то искали или проводили очередной высосанный из пальца
рейд. Водитель фуры постарался расслабиться и поберечь нервы, но в
образовавшейся пробке это было делом безнадежным, и уже через две минуты он,
высунувшись по пояс в узкое окошко, на чем свет стоит крыл водителя белых
"жигулей" в бога, мать и в бессмертную душу.
Но все на свете когда-нибудь кончается, и минут через двадцать мебельный
фургон добрался-таки до того места, где стоял длинный и приплюснутый милицейский
"форд" американской сборки и деловито прохаживались фигуры в белых портупеях,
помахивая полосатыми жезлами. Водитель просунул в окошко документы: свои права,
путевой лист и накладную на груз. Гаишник, пожилой капитан с усталым лицом,
принял бумаги, бегло просмотрел их, взглянул на переднюю номерную пластину,
снова сверился с бумагами и сделал повелительный жест жезлом - к обочине.
- В чем дело? - попробовал вступить в прения водитель, но капитан
нетерпеливо и властно повторил свой жест и отошел в сторону, по-прежнему держа
документы в руке.
Водитель отогнал фуру на пыльную обочину, заметив между делом, что после
этого поток автомобилей устремился вперед, не встречая на своем пути никаких
преград - что бы ни искали гаишники, они это, по всей видимости, уже нашли. Его
неприятно кольнула мысль, что искали они, похоже, его или его машину. Правда, на
обочине уже стояла парочка автомобилей - потрепанный хлебный фургон и блестящая
черная "Волга". Водитель хлебовозки в испачканных машинным маслом джинсах и
линялой футболке навыпуск и пилот лакированного "членовоза", выряженный в
белоснежную рубашку и черный, в тон машине, галстук, позабыв о кастовых
различиях перед лицом общей беды, мирно покуривали, прислонившись задами к
багажнику "Волги", и что-то обсуждали между собой - тоже вполне мирно, без
накала страстей.
Усатый водитель фуры распахнул дверцу, спрыгнул с высокой подножки на
пыльную каменистую землю обочины и, на ходу прикуривая сигарету, направился к
товарищам по несчастью, чтобы обсудить с ними создавшееся положение и разузнать,
в чем дело, - они прибыли сюда раньше него, и, соответственно, должны были
больше знать. Мимо него неторопливо проехал давешний "пассат". Миновав группу
припаркованных автомобилей, он резко набрал скорость и вскоре исчез из вида,
затерявшись среди других машин. Вид удаляющегося "фольксвагена" вызвал у
водителя фуры прилив справедливого гнева: бандиты беспрепятственно раскатывали
куда вздумается, в то время как его, человека, зарабатывающего на жизнь честным
трудом, ни за что ни про что тормознули, в то время как он должен попасть на
место в строго оговоренное время.
Эту мысль он развил в страстной речи перед водителями фургона и черной
"Волги". Те сочувственно покивали, глядя куда угодно, только не на него, а когда
он, наконец, выдохся и замолчал, водитель фургона неопределенно сказал:
"Бывает", а интеллигент с "членовоза" вообще промолчал, лишь криво пожал плечами
и самым невоспитанным манером отвернулся. Это было более чем странно, но
водитель фуры уже не мог остановиться и от растерянности завел было свою речь по
второму разу, но тут появился давешний капитан, все так же державший в руках его
бумаги. Прервав свое выступление, водитель устремился к нему с вопросами, но тот
лишь отмахнулся и, подойдя к "Волге", склонился над приоткрытым окошком.
- Вот документы, товарищ полковник, - сказал он, протягивая злосчастные
бумаги в щель полуопущенного стекла.
Водитель застыл с открытым ртом и растерянно перевел взгляд вытаращенных
глаз на все ещё стоявших у багажника "Волги" коллег. Водитель хлебного фургона
сочувственно вздохнул, а интеллигент в белой рубашке почти незаметно, но тоже
сочувственно развел руками. Водитель фуры с отчаянием осознал, что засыпался,
хотя на чем именно, ему было невдомек.
Между тем дверца "Волги" распахнулась, сверкнув черным лаком, и из неё
легко выбрался средних лет мужчина в штатском. Впрочем, то, что он был одет в
серые цивильные брюки и какую-то легкомысленную полосатую рубашечку, вовсе не
меняло того факта, что это был тот самый "товарищ полковник", к которому с таким
почтением обращался пожилой гаишник, - он выглядел именно так, как, по мнению
водителя, должен выглядеть одетый в штатское полковник.
Двигаясь быстро и деловито, он подошел к водителю и вполне приветливо
поздоровался, из чего тот, умудренный горьким опытом, немедленно сделал вывод,
что полковник этот служит где угодно, но только не в госавтоинспекции. От этого
бедняге сделалось ещё муторнее, чем было до сих пор.
- Придется осмотреть ваш груз, - сказал полковник. - Есть подозрение, что
вы провозите контрабанду.
Водитель ударил себя кулаком в грудь, набрал побольше воздуха, готовясь
отстаивать свои конституционные права и полную невиновность, но полковник
остановил его, подняв руку в предупреждающем жесте.
- Лично вас пока никто ни в чем не обвиняет, - сказал он, и водителю очень
не понравилось это "пока". - Куда вы должны доставить груз?
- В Великие Луки, - честно ответил водитель.
- А в путевке указано, что вы направляетесь в Ригу. Вам не кажется, что
тут имеет место какое-то несоответствие?
Водителю именно так и казалось, причем с того самого момента, как
начальник парка лично вручил ему путевку и на словах дал подробные инструкции.
Он так и сказал полковнику и по просьбе последнего пересказал ему эти инструкции
так точно, как только мог. Подумав, он добавил, что не проверил ящики с
фурнитурой и что это, по его мнению, не является уголовно наказуемым
преступлением.
- Разберемся, - пообещал полковник, безо всякой, впрочем, угрозы в голосе.
Водителю даже показалось, что тот чувствует себя словно бы не в своей тарелке.
Тут в душу его закралось подозрение, что полковник этот никакой и не полковник,
а какой-нибудь ухарь, решивший свистнуть фуру с мебелью и толкнуть потом эту
мебель по бросовым ценам, сорвав таким макаром немалую сумму. Собственная судьба
мгновенно представилась водителю в самом что ни на есть черном свете: ему
привиделась безымянная могилка где-нибудь в лесу под Ржевом, да так ясно, что
ноги у него ослабели и перед глазами все поплыло.
Полковник, заметив его состояние, удивленно глянул, высоко заломив левую
бровь, что-то сообразил и, хлопнув себя по лбу, предъявил водителю удостоверение
личности - как полагается, в развернутом виде.
- Полковник Сорокин, - представился он. - Вы уж извините, совсем
замотался. Если хотите, можете подать жалобу.
- И чего будет? - безнадежно поинтересовался водитель, невидящим взглядом
скользя по строчкам в удостоверении.
- Выговор будет.
- Кому?
- Мне. Да что это с вами? Вы что, решили, что мне нужен ваш груз?
- Кто вас знает, что вам нужно, - махнув рукой, с горечью сказал водитель.
Страх понемногу стал уходить. - Кузов открывать?
- Не здесь, - сказал полковник, и тут из "Волги" высунулся кто-то и с
легким раздражением крикнул:
- Сорокин! Ну что ты копаешься, как курица в навозе? Время! - и показал на
часы.
- Следуйте за "Волгой", - сказал водителю Сорокин. - Документы ваши пока
побудут у меня.
Пребывая в самом мрачном расположении духа, водитель взобрался в успевшую
за время вынужденной стоянки раскалиться кабину, с лязгом захлопнул дверцу и
выехал на дорогу, держась в кильватере черной "Волги". Посмотрев в зеркальце, он
заметил, что по пятам за ним движется хлебный фургон, водитель которого,
насколько он мог припомнить, никаких указаний от полковника Сорокина не получал
и, значит, был с ним заодно.
Дурные предчувствия снова стали закрадываться в душу водителя. Он нашарил
под сиденьем увесистую монтировку, вряд ли до конца сознавая, что делает и,
главное, зачем.
На окраине Ржева "Волга" свернула в распахнувшиеся перед ней ворота
какого-то склада. Оба грузовика въехали следом, и ворота со скрипом закрылись.
Лязгнув, сомкнулись тяжелые створки, и седой старикан в засаленной
фуражечке армейского образца проворно задвинул массивный засов. Несчастный
водитель снова, как за спасительную соломинку, ухватился за свою монтировку, но
тут задний борт хлебного фургона распахнулся, и оттуда посыпались одетые в
камуфляж фигуры. Увидев автоматы и черные трикотажные маски, водитель поспешно
затолкал монтировку под сиденье и покорился судьбе.
Впрочем, к нему даже никто не подошел. Работая с фантастической скоростью,
люди в масках разгрузили фургон и с натугой выволокли из дальнего угла четыре
громоздких ящика, в которых, как говорилось в накладной, была фурнитура - болты,
шурупы, пробки и прочая дребедень, которая обычно прилагается к мебели.
Сорокин подошел к кабине и стукнул в дверцу.
Водитель выставил в окошко хмурое испуганное лицо, на котором длинные
кавказские усы теперь почему-то казались лишними.
- Это фурнитура? - спросил полковник.
- Ясное дело, - сказал водитель.
- А не многовато её, вы как считаете?
Водитель посмотрел на четыре громоздких ящика и пожал плечами.
- Не знаю. Я мебель везу, к мебели положена фурнитура. А сколько её должно
быть, не знаю.
Мебель-то вся в упаковках...
- И то верно, - согласился полковник, оглядывая плоские пакеты из
оберточной бумаги, сложенные у заднего борта фургона. - Ну, ладно.
Взглянуть на свою "фурнитуру" не хотите?
Без особого желания водитель выбрался из кабины и подошел к ящикам, возле
которых уже стоял, поигрывая монтировкой, плечистый крепыш в черной маске.
- Открывайте, - сказал ему полковник, но крепыш почему-то помедлил,
оглянувшись на стоявшую поодаль "Волгу".
Сидевший в "Волге" человек, заметив эту заминку, кивнул крепышу головой.
- Открывай, открывай, - сказал он, и тот немедленно вогнал острый конец
монтировки в щель между крышкой и стенкой ящика.
Звякнув, отскочила лопнувшая металлическая лента, гвозди завизжали, выходя
из плотной древесины, чьи-то руки подхватили и сняли крышку, и водитель увидел
множество плотно уложенных брусков невзрачного серого металла, прикрытых сверху
все той же оберточной бумагой.
- Это что? - спросил он у полковника, от растерянности позабыв, что
вопросы здесь задает вовсе не он.
- Это вольфрам, - ответил полковник. - Это чертовски много вольфрама.
В полдень дверь без стука распахнулась, и на пороге возник старый
знакомый. Илларион разлепил веки и окинул его взглядом, казавшимся куда более
мутным, чем он был на самом деле. Толстая гипсовая повязка на указательном
пальце подсказала ему имя - точнее, кличку: Буланчик. Пухлые губы недоросля,
носившего это лошадиное прозвище, растянулись в сальной усмешке, когда он увидел
на подушке рядом с головой Иллариона ещё одну всклокоченную со сна голову.
- Как спалось? - поинтересовался Буланчик.
Илларион нашарил возле кровати тяжелый ботинок и, коротко размахнувшись,
запустил им в губастую физиономию. Ботинок с грохотом ударился в дверь в тот
самый момент, когда она захлопнулась за выскочившим в коридор Буланчиком.
- Стучаться надо! - рявкнул вслед ему Илларион и сел, спустив с постели
босые ноги.
- Что за шум? - невнятно спросила Ирина, не открывая глаз. - Неужели
нельзя дать человеку выспаться?
- Старик соскучился, - сказал Илларион. - Вставай, труба зовет.
В дверь вежливо постучали.
- Стой там, - повысив голос, чтобы его было слышно в коридоре, сказал
Илларион. - Мы сейчас оденемся.
- Пошевеливайтесь, - сказал Буланчик, приоткрывая дверь и просовывая в
щель голову. Илларион замахнулся вторым ботинком, и голова исчезла. - Старик
ждет! - прокричал Буланчик из-за двери.
- Обоих? - спросил Илларион, натягивая штаны.
- Ага, - послышалось из коридора вместе с глупым смешком.
- Ну и вали отсюда, - посоветовал Илларион. - Скажи, что мы сейчас придем.
Ирина уже встала. Илларион невольно засмотрелся на крепкое стройное тело,
жалея о том, что продолжения знакомства, по всей видимости, не будет.
- Отвернись, - сказала она, - имей совесть.
- Легко сказать - отвернись, - проворчал Илларион, но все же отвернулся и
пошел подбирать ботинок. - Знал бы - не пил, а то все как в тумане.
- Это ещё вопрос, что было бы, если бы ты не пил, - сказала Ирина. -
Трезвый ты похож на автомат.
- На робота? - переспросил Илларион. - Вот никогда бы не подумал...
- Не на робота, а на автомат, - упрямо повторила Ирина. - На "Калашников"
или какой-нибудь "шмайссер". Нажми на кнопку - получишь результат.
- Жаль, - искренне сказал Илларион. - Придется поработать над собой.
- Почему - жаль? Мне как раз такие мужики и нравятся, - призналась она. -
Функциональные и эффективные. Ну все, я готова.
Они умылись по очереди в тесной ванной комнате в конце коридора. Пощупав
колючий подбородок, Илларион решил пока что не бриться и на всякий случай сильно
потер ладонями глаза, чтобы они покраснели ещё больше.
На крыльце их подкараулил Буланчик. Предусмотрительно держась в сторонке,
он сказал:
- Эй, москвич, ты мне полштуки должен.
- За что это? - высокомерно поинтересовался Илларион. Он отлично знал, за
что.
- Пить надо меньше, - посоветовал Буланчик. - Глянь, во что ты мою телегу
превратил.
Илларион посмотрел в указанном направлении и увидел именно то, что и
ожидал увидеть: его "лендровер" основательно въехал своим высоко поднятым
бампером в левое заднее крыло буланчиковой "сьерры". Илларион усмехнулся про
себя: Буланчик не поскупился, запрашивая цену.
- Это я, что ли? - неискренне удивился он.
- Блин, - сказал Буланчик, - сколько же ты выжрал?
- Любопытство кошку сгубило, - сказал ему Илларион, - слыхал? Держи, - и
он сунул Буланчику одну из полученных вчера от Старцева пачек.
Буланчик ловко пробежал пальцами по срезу пачки и вытаращил глаза.
- Штука... - изумленно сказал он.
Илларион даже не оглянулся.
... Старцев широкими шагами мерил кабинет из конца в конец. Когда дверь
открылась, пропуская Иллариона и Ирину, он резко остановился и повернулся к ним
всем телом.
- Где вы были ночью? - спросил он.
- Доброе утро, - ответил Илларион. Усадив Ирму на диван, он подошел к
столу, налил в стакан воды из графина и шумно выпил, пролив часть на себя и на
лежавшие на столе бумаги.
Старцев молча наблюдал за ним, играя желваками на скулах. Забродов со
стуком опустил стакан на поднос, крякнул и уселся в кресло, развалившись. как
барин. Покопавшись пальцем в пустой пачке, он скомкал её и бросил в мусорную
корзину под столом.
- Сигареты есть? - спросил он у Старцева.
- Вы где-то пропадали всю ночь, - сдерживаясь, повторил тот. - Где?
- В Караганде, - сварливым тоном ответил Илларион. - Вам что, сигареты
жалко? Не видите, что ли, что я болею?
Старцев, не устояв на месте, снова начал мотаться из угла в угол, как
запертый в клетке зверь.
- Послушайте, перестаньте вы маячить, - раздраженно попросил Забродов. - У
меня от вашей беготни шея затекает.
Старцев резко затормозил возле него и наклонился к самому лицу Иллариона,
опершись одной рукой о крышку стола.
- Если ты мне не скажешь, что делал ночью, тебе не придется беспокоиться о
своей шее, - пообещал он.
- Позвольте, - сказал Илларион, - это даже как-то неловко.., что вы, в
самом деле? Нет, я понимаю, конечно, но не могу же я...
- Он трахался, - раздался с дивана спокойный чистый голос Ирины. - Со
мной.
- Что? - переспросил Старцев, оборачиваясь к ней. - Как?..
- По-разному, - все так же безмятежно ответила она. - Показать?
Старцев зарычал и опять забегал по кабинету.
- Ну вот, - сочувственно сказал ему Илларион, - вот видите. Не приставали
бы с расспросами, не пришлось бы краснеть...
Старцев подбежал к столу и так ахнул по нему кулаком, что пустой стакан
подскочил и перевернулся. Илларион ловко подхватил его в тот момент, когда он
готов был скатиться на пол, и осторожно поставил на место.
- Мне надоела эта клоунада! - во всю мощь заорал Сергей Иванович, в такт
своим словам ударяя кулаком по столу. - Мне надоел ты с твоими проектами, от
которых все становится хуже и хуже! Откуда ты взялся? Кто ты такой? Не думай,
что Тихарь прикроет твою тощую задницу! Тихарь в Москве, а Москва далеко! А
здесь - я! Ты понял - я!
- У него вовсе не тощая задница, - снова подала голос Ирма. - Очень даже в
самый раз.
Старцев замолчал, переводя взгляд с неё на Иллариона и хватая ртом воздух.
Воспользовавшись паузой, Илларион перегнулся через стол, выдвинул верхний ящик,
достал из него пачку "Мальборо", выудил оттуда сигарету и закурил, откинувшись
на спинку кресла.
- Хорошо, - сообщил он остолбеневшему хозяину кабинета. Старцев издал
какой-то сдавленный звук, тиская воздух скрюченными пальцами.
- Лучше помолчи, - сказал ему Илларион, запрокидывая голову и выпуская
дым. - Если ты не перестанешь орать, я тебя просто убью, и на этом твое "я"
здесь кончится и начнется снова в местечке, где климат, боюсь, погорячее
здешнего. Неужели нельзя объяснить по-человечески, в чем, собственно, дело?
- А ты не знаешь, - саркастически сказал Старцев, падая в свое кресло и с
грохотом задвигая выдвинутый Илларионом ящик стола.
- Нет, - сказал Илларион. - А если говорить начистоту, то и знать не хочу.
Мне сегодня перегонять груз, а ты не дал мне выспаться.
- Переживешь, - сказал Старцев.
- Переживу, - согласился Илларион. - Я-то переживу.
- Язык у тебя длинный, - сказал Старцев, пристально глядя на него.
- Ты опять за свое?
- Да, я опять за свое!
- Угомонись, - сказал Илларион. - Объясни, чего тебя так разбирает.
- Вику похитили.
- Вику? Это которую же? Ах, Вику!.. А кто?
- Я думал, что ты мне скажешь.
- Ну и зря. А может, она сама сбежала?
- Охранников кто-то вырубил, да так, что они ничего не успели понять. Тоже
она?
- Да, это вряд ли... Значит, это Плешивый. Ему, вероятно, не понравилось то,
что случилось с его сейфом.
- Тоже, между прочим, твоя работа.
- Ну, знаешь!.. Не ты ли меня туда послал? Не ты ли радовался, что
Плешивый у тебя в руках? Мой тебе совет: плюнь ты на эту бабу. Ну, на что она
тебе?
Плешивый - дурак, что решил ловить тебя на такой крючок. Просто теперь к
тому, что записано в тех бумагах, которые мы у него умыкнули, добавится
похищение человека с целью получения выкупа.
Хоть сейчас можно звонить в ментовку.., правда, сидеть вам, скорее всего,
придется на одних нарах.
Зато появится возможность дать ему в морду.
- Я не могу её там оставить, - сказал Старцев, и Илларион с удивлением и
легкой брезгливостью заметил, что глаза у него увлажнились, а голос
подозрительно дрожит. - Пойди и приведи её.
- Очухайся, Ромео, - презрительно сказал Илларион. - Откуда ты знаешь, что
она там? Это же только наши предположения, и ничего больше. Если её
действительно забрал Плешивый, то он непременно даст тебе знать. Просто он
хочет, чтобы ты помучился. А ты и рад стараться. В конце концов, отдашь ему его
бумажки, и вся недолга. Что на них - свет клином сошелся?
- Жалко, - сказал Старцев, хватаясь за голову.
- Ну, скопируй их. Не поверю, чтобы у тебя не нашлось завалящего ксерокса.
- Да на что мне копии?!
- Копия, конечно, не оригинал, но тоже штука интересная.
- Я хочу, чтобы ты забрал её оттуда, - упрямо наклонив голову, сказал
Старцев.
- А я хочу, чтобы ты принял холодный душ! - гаркнул вдруг Илларион так,
что Ирма вздрогнула. - Я хочу перегнать груз и получить свои бабки, а потом,
если тебе так неймется, могу отправиться за твоей бабой! Как ты думаешь, сколько
мы оба проживем после того, как из-за бабы сорвем поставку? Тихарь шутить не
Станет! Мне-то, может быть, и удастся уйти, но вот где окажешься ты?
Старцев замычал, мотая головой, словно его донимала сильная зубная боль.
Илларион встал и, поманив за собой Ирму, вышел из кабинета.
- Уф, - сказал он, оказавшись на улице, - Как его разбирает, а? Ты
заметила?
- Не понимаю, - хмурясь, сказала Ирина, - зачем ты все это затеял?
- Я хочу, чтобы эти шакалы передрались насмерть, - ни капли не кривя
душой, ответил Илларион. - Тогда мы с тобой будем чувствовать себя гораздо
свободнее, потому что им будет не до нас.
И потом, они оба мне просто до смерти надоели. Я буду только рад, если они
устроят здесь войну и дадут эфэсбэшникам повод взять себя за задницу.
- Резонно, - сказала Ирина, - но неубедительно. По-моему, ты просто
донкихотствуешь.
- Брось, - отворачиваясь, сказал Илларион.
- Это не ответ. Я таких вещей не понимаю и поэтому боюсь. Да что там, я в
них просто не верю.
- Это бывает, - сказал Илларион. - Трудное детство и тому подобное. Просто
расслабься! Пойдем-ка лучше перекусим, а то нам в дорогу скоро.
Ты готовить умеешь?
- Нет.
- Значит, опять консервы, - вздохнул Забродов. - Я-то умею, - признался
он, пропуская Ирину в дверь отведенного им "гостевого" коттеджа, - но ленюсь.
- Наплевать, - сказала она. - Слушай" рыцарь, а не мог бы ты ещё раз
приласкать бедную пастушку перед дальней дорогой?
Илларион украдкой взглянул на часы.
- Мог бы, - сказал он, - вот только надо побриться.
- Для разнообразия сойдет и так.
- Что ж, - сказал он, хватая её на руки и ногой открывая дверь спальни, -
крестовые походы и голод - понятия взаимодополняющие. Только как же мое сходство
с автоматом?
- Чепуха, - сказала она, откидываясь на подушки. - Небритых автоматов не
бывает. Только запри дверь.
- Что за хреновина? - потряс головой башнеподобный Федоров, глядя, как из
ворот склада выползает знакомая фура с надписью "Мебель". - Отпустили его, что
ли? Или это не тот?
- Машина та, - прошелестел Говорков с заднего сиденья и нервно поправил
очки.
- Неужели мусора лопухнулись? - поразился Федоров. - Вот это номер!
- Я бы не стал на это рассчитывать, - тихо сказал Говорков.
Кореец Хой, как всегда, промолчал, провожая удаляющийся трейлер припухшими
щелочками глаз.
- А эти куда подевались? - поинтересовался Федоров, имея в виду черную
"Волгу" и хлебный фургон.
Тут ворота снова распахнулись, и обе машины гуськом выкатились на улицу.
- Трогай, - тихо приказал Говорков. - До шоссе поедем за ними, а там
посмотрим.
- Заметано, - сказал Федоров, запуская двигатель.
Черный "пассат" с тонированными стеклами осторожно выбрался из укрытия
между заляпанным навозом трактором и голубым почтовым фургоном и покатился
следом за хлебовозкой, соблюдая приличную дистанцию и по мере возможности
прячась за попутными машинами.
Выехав на шоссе, "Волга" повернула на запад, а фургон, мигнув на прощание
указателем поворота, укатил обратно в Москву.
- И что теперь? - поинтересовался Федоров. - Разорваться нам, что ли?
Говорков некоторое время молчал, принимая решение. Он так давно привык
подавлять в себе любые эмоции, что сейчас не испытывал страха, хотя успел уже
понять то, чего до сих пор не понял дурак Федоров и даже молчаливый Хой: все
пропало, груз конфискован, а к границе едет просто невообразимых размеров
"кукла", состряпанная хитроумными ментами с тем, чтобы ловчее сцапать тамошних
зажравшихся деятелей. Понял он и другое: этого неизвестно откуда взявшегося
Забродова следовало пристрелить сразу, не вступая с ним в переговоры,
пристрелить, как бешеного пса, и утопить в болоте.
В том, что это именно Забродов сообщил ментам о грузе, сомневаться не
приходилось: кроме него о предстоящей переброске знали только Старцев и Гуннар,
а уж они-то были последними, кто стал бы информировать милицию о чем бы то ни
было.
Судьба бизнесменов от таможни волновала Говоркова меньше всего, поскольку
они её заслужили, а что до Старцева, то его вообще давно пора было менять.
Говоркову был нанесен страшный удар, и он реагировал на него с холодной логикой
древней рептилии: следовало немедленно обезопасить себя и уничтожить противника.
На груз ему было плевать: он все равно пропал, но вот Забродова надлежало
стереть с лица земли, и чем скорее, тем лучше.
Вместе с Забродовым старый крокодил приговорил к смерти ещё четверых:
Ирму, директора грузового автопарка, знавшего, кому и зачем понадобился фургон,
Старцева и Плешивого Гуннара. Для всех остальных участников этого дела он был
просто Тихарем из Москвы, то есть, по сути дела незнакомцем.
Он взял трубку сотового телефона и набрал номер директора.
- Игорь Николаевич, - прошелестел он, свободной рукой отдавая Федорову
безмолвный приказ трогать и ехать направо, за "Волгой", - это Говорков вас
беспокоит. У нас ЧП.
... Спустя какое-то время идущий на недозволенной скорости "пассат" со
свистом обогнал черную "Волгу", а через минуту настиг и оставил позади тяжелый
мебельный фургон. Усатый водитель фургона, занятый своими невеселыми мыслями,
скользнул по нему неузнающим взглядом и снова стал смотреть на дорогу, время от
времени прикладываясь к бутылке с минеральной водой и насвистывая сквозь зубы
какой-то унылый мотив.
Пока Ирина ходила мыть руки и причесываться, Илларион выскочил из
закусочной и приобрел на импровизированном базарчике букетик садовых ромашек.
Вернувшись за столик, он с торжественным видом положил букет перед Ириной.
- Это вам, мадам.
- Вот чокнутый, - сказала она. - Спасибо, рыцарь.
- Так, - энергично сказал Илларион, садясь и плотоядно потирая руки, - что
у нас тут? Столовские пельмени? Пища богов!
Ирина поморщилась, с сомнением глядя на бугристую сероватую массу,
лежавшую в тарелках.
- И не надо морщиться, граждане! - назидательно произнес Забродов. -
Любовь и война отнимают совершенно ненормальное количество калорий, каковые
требуют постоянного восполнения.
Голодный герой годен лишь на то, чтобы шарить вокруг тоскливыми глазами, и
мечтает он не о подвигах и даже, прошу прощения, не о дамских прелестях, а о
куске колбасы, на восемьдесят процентов состоящем из сои и на двадцать - из
туалетной бумаги. Поэтому героя надо кормить - пусть даже не слишком изысканно,
но часто и обильно. Тогда он свернет горы и повернет реки вспять, а также
совершит массу других славных деяний - в том числе и под одеялом.
- Опять все опошляете, мой рыцарь, - заметила Ирина, без особого
воодушевления ковыряя вилкой в тарелке.
- Миль пардон, - сказал Забродов. - А чего вы все от меня хотите? В конце
концов, я бандит или профессор?
- Ты шут гороховый, - невольно улыбаясь, сказала она. - Ешь, а то твоя
пища богов остынет.
Илларион молча кивнул и с аппетитом набросился на свою порцию. Ирина
отложила вилку и сидела, задумчиво перебирая лепестки ромашек и разглядывая
проносившиеся по шоссе автомобили. На губах её играла неопределенная полуулыбка,
заметно теплевшая, когда её взгляд падал на уверенно расправлявшегося с
пельменями Иллариона. Когда он закончил, она придвинула к нему свою порцию.
- Мммм? - спросил он с набитым ртом.
- Давай, давай, - пригласила она, - не стесняйся. Я знаю в Риге одну
гостиницу, где очень уютно и тихо. Так что силы тебе понадобятся.
- Рррр, - ответил Илларион, и она рассмеялась. Закусочная представляла
собой стеклянный павильон, расположенный метрах в пяти от шоссе и сотрясавшийся
до основания всякий раз, когда мимо с ревом проносились многотонные махины
тяжелых грузовиков. Вдалеке маячил окраинный микрорайон Великих Лук, а в
противоположной стороне, там, откуда они приехали, не более чем в километре
синел перелесок, из которого они только что выбрались. Где-то там остался
мечущийся из угла в угол Старцев; где-то там примерно в это время должны были
хоронить Свата, погибшего, как написал в своем отчете участковый, в результате
несчастного случая на охоте; где-то там слонялся опухший от водки Воробей,
пропивая остатки выданной Стариком премии и рассказывая всем подряд страшные
байки о том, как он чуть не помер, волоча через лес подстреленного латышами
Свата, чем наживал себе, несомненно, большие неприятности. А несколько десятков
людей, повинуясь отданному приказу, снаряжали магазины автоматов и прочищали
шомполами стволы дробовиков, готовясь поставить на место потерявших всякую
совесть соседей. Не первый год работавшая курьером Ирма ясно ощущала, как
сгущается атмосфера, закручиваясь наэлектризованной тугой спиралью, и точно
знала, что спираль эта развернется именно в тот момент, когда в центр её
вломится тяжелый грузовик, в кабине которого будут сидеть они с Илларионом.
Впрочем, её это волновало не так сильно, потому что рядом был Илларион.
Она ни за что не призналась бы в этом даже ещё вчера. Но сегодня все странным
образом изменилось, и привычные предметы приобрели диковинные очертания, словно
она смотрела на них под другим углом. Жалкий букетик садовых ромашек тронул её
до слез, и ей стоило немалых усилий скрыть это позорное, по её мнению,
обстоятельство. Одно она знала точно: рядом с ней сейчас сидел именно тот
мужчина, ребенка которого она хотела бы носить под сердцем. Ему вовсе не
обязательно об этом знать, но она-то постарается, чтобы это произошло.., если,
конечно, оба останутся в живых после безумного предприятия, которое они затеяли.
Илларион же, поглощая отвратительные, но высококалорийные столовские
пельмени, старательно придумывал, как сделать так, чтобы присланная Мещеряковым
кавалерия не замела Ирму, и при этом не покалечить кого-нибудь из своих.
Придумать что-либо конструктивное, сидя за столом в придорожной закусочной,
никак не удавалось, и он решил, что разберется на месте, - как правило, это у
него получалось неплохо.
Мельком взглянув на Ирину, он увидел, что та очень внимательно
разглядывает что-то за его спиной. Выражение её лица медленно менялось от
простой сосредоточенности к откровенному испугу.
Резко обернувшись, он увидел припаркованный прямо напротив дверей
закусочной черный "фольксваген-пассат", у открытой дверцы которого стоял,
озираясь, верзила почти двухметрового роста со странно знакомой физиономией.
Илларион напрягся, пытаясь припомнить, где он видел великана, но тут с другой
стороны из автомобиля грациозно выскользнул невысокий человек, сложением
напоминающий недокормленного подростка, с откровенно восточными чертами лица и
густой шапкой иссиня-черных волос на голове. Появление второго мгновенно
расставило все по местам - Илларион вспомнил, кто это. Это были телохранители
Говоркова.
Значит, крокодил либо сидел в машине, либо затаился где-нибудь поблизости.
Цель их появления здесь тоже была вполне очевидна: Мещеряков проморгал "хвост",
пущенный поставщиками вольфрама за трейлером, перевозившим груз. В голове
Иллариона вихрем пронеслись те же соображения, что несколько часов назад
заставили задуматься Говоркова. Он пришел к тем же выводам, к которым пришел
Тихарь, сидя в салоне машины на окраине Ржева: груз погиб, и, следовательно,
необходимо было убрать свидетелей и непосредственного виновника провала
тщательно разработанной операции.
Илларион повернулся к Ирине, все ещё испуганно смотревшей в окно.
- Это Тихарь, - с удивлением сообщила она Иллариону. - Интересно, что он
здесь делает?
Вместо ответа Забродов вынул из-за пазухи и положил перед ней
полиэтиленовый пакет, туго обернутый вокруг чего-то тяжелого.
- Этих двоих я беру на себя, - сказал он. - Ты сиди здесь, и если появится
Говорков, стреляй без раздумий.
- В него?
- Не задавай глупых вопросов! Там что-то пошло наперекос, и теперь они
рубят концы. Они пришли за нами. Все, пока.
Не дожидаясь новых вопросов, он встал и поспешно пошел к выходу. У дверей
он обернулся и весело подмигнул Ирине. Она попыталась улыбнуться в ответ, но
сумела выдавить лишь кривую гримасу.
Забродов распахнул дребезжащую дверь и шагнул на улицу. Федоров и Хой
повернули головы на звук и молча ринулись к Иллариону, который пулей метнулся
вдоль стеклянной стены и свернул за угол закусочной.
Преодолев метров двадцать открытого пространства, где каждый шаг был
чреват пулей в спину, Забродов перемахнул через гнилой забор и очутился в чьемто
заросшем крапивой и лебедой саду. Он услышал, как позади него легко
перепрыгнул препятствие ловкий Хой, а секунду спустя Федоров с треском прошел
забор насквозь, как тяжелый танк.
- Мочи его, Хой! - услышал Илларион и боком прыгнул в траву. В ту же
секунду воздух распорола автоматная очередь, и Илларион понял, что дело плохо:
судя по звуку, это был "узи", а он-то рассчитывал самое большее на пистолет.
Забродов выскочил из крапивы, как чертик из табакерки, и метнул нож.
Церемониться было некогда, и Федоров медленно опрокинулся навзничь, беспомощно
царапая пальцами грудь в том месте, где из неё торчала темная костяная рукоятка.
"Узи", кувыркнувшись, упал в траву и замер.
Илларион не заметил, откуда взялся Хой, и почувствовал его присутствие
лишь тогда, когда получил страшной силы удар ногой в челюсть. Уже лежа на спине,
он увидел, как с безоблачного неба прямо ему в лицо стремительно падает грязная
подошва. Он блокировал удар рукой и попытался подсечь вторую ногу, но кореец покошачьему
увернулся, и Илларион понял, что ему предстоит тяжкий и неблагодарный
труд. Он вскочил и принял боевую стойку как раз вовремя, чтобы блокировать
удивительной мощи удары "маягири", которыми можно было опрокинуть любую из башен
Псковского кремля. Некоторое время Илларион провел в глухой обороне, изучая
стиль противника и выискивая его слабые места. Кореец Хой безукоризненно владел
техникой, но был, пожалуй, чересчур академичен.
Поэтому Забродов принялся валять дурака в своей всегдашней манере,
неизвестной методичному Хою.
Это привело того в некоторое замешательство. Бывший инструктор спецназа,
как бабуин, то и дело успевал уворачиваться от сыпавшихся градом ударов. Он
больше не пытался парировать. Хой стал горячиться, допуская одну ошибку за
другой; Илларион медлил, оставляя его ошибки безнаказанными и тем самым поощряя
его к совершению новых.
Наконец он нанес один-единственный удар, от которого Хой остановился,
издал странный горловой звук и упал, больше не пошевелившись.
Илларион перевел дух и осторожно ощупал нижнюю челюсть, которая, вопреки
его ощущениям, оказалась на месте, а вовсе не переместилась на затылок.
Тут со стороны закусочной раздался выстрел и чей-то истошный визг - судя
по тембру, женский.
Илларион без труда узнал звук древнего револьвера, принадлежавшего некогда
участковому Архипычу, и опрометью бросился назад. Перемахивая через забор, он
услышал ещё два выстрела - потише, и снова по ушам полоснул истеричный бабий
визг.
Илларион наддал и поспел как раз вовремя, чтобы увидеть, как черный
"пассат", неуверенно вихляя передними колесами, отъезжает от закусочной.
Ирина лежала на крыльце и была ещё жива. Илларион беспомощно посмотрел
вслед отъезжающему "пассату" и опустился на пыльный бетон, положив голову Ирмы к
себе на колени. Она открыла глаза.
- А, рыцарь.., сэр Галахад.., промазала.
Полиэтиленовый пакет, разодранный и оплавленный там, где находилось дуло
завернутого в него револьвера, валялся у её правой руки. Илларион подобрал пакет
и огляделся. Вокруг уже начала собираться толпа. Задние вставали на цыпочки и
тянули шеи. "Интересно, откуда здесь столько зевак?" - подумал Забродов.
- "Скорую", быстро, - скомандовал он. Никто не тронулся с места, и он,
направив на толпу растерзанный конец пакета, рыкнул:
- Ну?!
Толпа шарахнулась в стороны, и кто-то метнулся мимо него в закусочную -
Илларион надеялся, что к телефону. Он снова посмотрел на шоссе. "Пассата" уже
нигде не было видно, зато на стоянку возле закусочной въехал и остановился,
устало вздохнув тормозами, тентованный трейлер с надписью "Мебель", аршинными
буквами выведенной вдоль борта.
Это было, как дар с небес. Илларион аккуратно опустил голову Ирмы на
бетон, видя, что она мертва, и никакая реанимация тут помочь не в силах, и
бросился к трейлеру, опрокинув несколько замешкавшихся зрителей.
Водитель, молодой парень с длинными кавказскими усами, явно чем-то
озабоченный и недовольный, испуганно вытаращился на вихрем влетевшего в кабину
Иллариона.
- Брысь! - рявкнул Забродов, и бедняга кулем вывалился из машины на
обочину, не успев сообразить, что к чему. Илларион запустил двигатель и тронул
тяжелую машину с места. Можно было считать, что какой-то минимум везения на его
долю все же выпал: описывая машину, которая доставит груз, Говорков упомянул обо
всем, вплоть до номера, но забыл предупредить о том, что это будет мощный,
сравнительно не старый "мерседес". Теперь забота о скорости и надежности
доставки ценного груза оборачивалась против него: судя по тому, как двигался,
выезжая со стоянки, "пассат", Тихарь либо был ранен, либо совершенно не умел
водить машину.
Тяжелый трейлер, как управляемая ракета, несся по шоссе, непрерывно
сигналя клаксоном и маневрируя так, что у свидетелей этой гонки волосы вставали
дыбом. Тентованный полуприцеп мотало из стороны в сторону, и Забродов, подумав о
находившемся там грузе, невольно зябко поежился. "Ох, и намнут мне ребята шею",
- подумал он. Педаль газа была вдавлена в пол, и Илларион мечтал только об
одном: чтобы какой-нибудь рьяный гаишник, получив сообщение по радио, не
перегородил дорогу своим "Жигуленком"... Впрочем, он полагал, что такая ситуация
маловероятна: отъезжая от закусочной, он мельком увидел в зеркале заднего вида
черную "Волгу", очень похожую на служебный автомобиль Мещерякова. Проехав
километров десять, он убедился в правильности своей догадки: все боковые дороги,
выходившие на шоссе справа, были наглухо перекрыты гаишниками - ему обеспечивали
"зеленую улицу".
- Молодец, полковник, - похвалил он Мещерякова. Клонившееся к западу
солнце било в глаза, и он опустил защитный козырек. Из-за козырька на колени
посыпались бумаги: водительское удостоверение с фотографией, паспорт, путевой
лист, накладная... Илларион смел этот ненужный хлам на соседнее сиденье. Что-то
упало под ноги - кажется, паспорт...
Впереди, наконец, замелькала черная крыша.
Илларион пригляделся внимательно, боясь ошибиться. Нет, это определенно
был тот самый "пассат".
Забродов ещё сильнее надавил на газ, хотя это было совершенно ни к чему -
надави он ещё чуть-чуть, и педаль провалилась бы сквозь пол кабины.
Сверкающая крыша медленно, но верно приближалась.
На мгновение Иллариону стало интересно, что ощущает Говорков, наблюдая за
тем, как вырастает позади высокий капот со знаменитой трехлучевой звездой,
заключенной в окружность, и ясно понимая неизбежность скорого столкновения. Что
касалось Забродова, то он искренне сожалел о том, что столкновение не будет
лобовым.
Он заметил, что "пассат" увеличил скорость, и выругался сквозь зубы - всетаки
это был не "Москвич", и разница в скорости и маневренности была слишком
большой. Ему удалось ещё немного сократить расстояние за счет удачного
маневрирования, но Говорков снова наддал, и "пассат" начал стремительно
удаляться. Мимо, почти не замеченные Илларионом, промелькнули красно-белые
полосатые стрелы, предупреждающие о том, что впереди опасный поворот, и в
следующее мгновение "пассат" оторвался от дорожного полотна.
Сбив ограждение, он плавно пролетел над насыпью, медленно переворачиваясь
в воздухе, как выпрыгнувший из воды кит, и с тяжелым грохотом приземлился на
крышу. Илларион затормозил обеими ногами, трейлер потащило юзом, разворачивая
поперек дороги. Когда Забродов справился с управлением и остановил машину,
"пассат" уже горел.
Илларион подождал, когда взорвется бензобак, но был разочарован: вместо
взрыва раздалось громкое фырканье, и перевернутый автомобиль мгновенно
превратился в огненный шар, а потом просто в яростно полыхающий костер. Из
машины никто не выбрался.
Илларион сплюнул в открытое окошко, закурил сигарету и, неторопливо выжав
сцепление, тронул машину с места, объезжая сбившиеся в кучу автомобили, водители
которых стояли на насыпи, оживленно жестикулируя и что-то взволнованно обсуждая.
Забродову здесь уже делать было нечего.
Они сошлись на шоссе - на небольшом его отрезке, ограниченном с двух
сторон уродливыми стелами, на которых красовались объемные литеры, складывающие
названия соседствующих республик.
Горизонт на латвийской стороне был красным - за него только что скатилось
солнце и посылало оттуда последние лучи, точь-в-точь как назойливый родственник,
который бежит за поездом и смешно подпрыгивает, чтобы заглянуть в окошко и в
последний раз сделать отъезжающим ручкой.
Солнце село, но темно на дороге не было - кто-то позаботился об освещении,
развернув укрепленные на пограничном шлагбауме прожектора. Двое огольцов под
командой сержанта, который был немного старше них, увидев скопище вооруженных
людей, с двух сторон приближающихся к посту, в некоторой растерянности позвонили
на заставу. С заставы был получен короткий и недвусмысленный приказ: линять
оттуда к чертовой матери, а дальше пусть начальство разбирается. Осмыслив суть
полученного приказа, звонивший по телефону сержант неуверенно просиял лицом, и
погранвойска предприняли упорядоченное отступление, плавно переходящее в
отчаянный драп.
К прожекторам постепенно присоединилось ещё несколько источников света:
автомобили подъезжали один за другим, и их фары вносили свою лепту в общее дело,
так что вскоре отрезок шоссе стал напоминать съемочную площадку или операционный
стол - кому что нравится.
Собравшиеся здесь люди пребывали в некоторой растерянности, которую не
могло побороть даже лихорадочное возбуждение, которое обычно предшествует
большой драке и в значительной мере подогревается спиртным: многие из них знали
друг друга с самого детства, а кое-кто и состоял в родстве: даже после того, как
граница перестала быть просто пунктирной линией на карте, молодежь из
пограничных деревень не оставила здоровую привычку вступать в смешанные браки, и
это никому не казалось неудобным или предосудительным... вплоть до сегодняшнего
вечера, когда зятья и шурины сошлись у блок-поста, сжимая в руках оружие и не
вполне понимая, что именно они собираются здесь делать.
Над скоплением народа толклась мошкара и облаком колыхался табачный дым. В
ожидании событий кое-кто втихаря прикладывался к бутылке, смачно занюхивая
выпитое рукавом, и слышался приглушенный говор, в котором пока что невозможно
было различить ни одного злобного выкрика, хотя матерились, по обыкновению,
много и со вкусом - причем по обе стороны границы. Короче говоря, не происходи
дело ночью, все это напоминало бы две праздничные колонны соседствующих
предприятий в первомайскую демонстрацию. Вот только вместо лозунгов и портретов
вождей тут и там мелькали вороненые стволы.
Последним прибыло, как и положено, начальство.
Белый "мерседес" подъехал к месту действия одновременно с большим синим
"джипом" Старцева.
Две плотные шеренги вооруженных людей расступились, пропуская своих
лидеров вперед. Говор стих, как по команде, и кто-то поспешно загнал в горлышко
бутылки пластмассовую пробку и приготовился слушать: начиналось самое
интересное. Вообще, при том, что люди здесь собрались бывалые и тертые, основной
эмоцией, царившей на залитом электрическим светом пятачке асфальта, было острое
любопытство. От прибывшего начальства ожидали прежде всего удовлетворения этого
законного человеческого чувства.
С другой стороны, события последних дней - все эти ночные рейды через
границу с пожарами и стрельбой - нанесли немалый урон добрососедским отношениям
и сильно пошатнули сложившееся положение вещей, при котором всем было хорошо и
сытно. Каждый винил противную сторону, так что чаши весов, на одной из которых
лежал мир, а на другой война, замерли сейчас в неустойчивом равновесии. Все
должна была решить встреча Плешивого и Старика.
Они остановились друг против друга, разделенные тремя метрами пустого
асфальта, и некоторое время молчали, оценивающе разглядывая друг друга, словно и
впрямь собирались сцепиться в рукопашную. Старцев курил, засунув левую руку в
карман брюк, так что сдвинутая пола пиджака приоткрывала рукоять торчавшего за
поясом брюк "Макарова".
Сергей Иванович выглядел не лучшим образом: он осунулся, под глазами
набрякли тяжелые мешки, а на скулах играли желваки, яснее всяких слов говорившие
о том, что Старик зол, как дьявол, и с трудом сдерживается.
Плешивый Гуннар, напротив, едва ли выглядел печальным.
Любой, кто был знаком с ним хотя бы неделю, мог с уверенностью сказать,
что печаль эта напускная, а под ней скрывается холодное злорадство: вид Старцева
ясно свидетельствовал о том, что последний нанесенный Гуннаром удар оказался
весьма и весьма удачным. Старцев был уничтожен. Оставалось только поставить его
на колени и добить. Заметив предпринятый Стариком маневр с демонстрацией огневой
мощи. Плешивый грустно улыбнулся и тоже засунул руки в карманы джинсов, так что
его вельветовая курточка разошлась на животе, выставляя напоказ рубчатую
рукоятку девятимиллиметрового "парабеллума".
- Здравствуй, Сережа, - почти с отеческой интонацией сказал Плешивый.
- Здравствуй, коли не шутишь, - проворчал Старцев, нервно жуя фильтр
сигареты. От него не ускользнула издевательская нотка в приветствии Плешивого,
но он не придал этому значения: в рукаве у него был припрятан безотбойный
козырь, и он ждал момента, чтобы пустить его в ход. А пока что можно было и
побеседовать.
- Надо поговорить, как ты полагаешь? - словно прочтя его мысли, спросил
Плешивый Гуннар.
- Не о чем нам разговаривать, - сказал Старик и выплюнул окурок на
асфальт. Фильтр сигареты был немилосердно изжеван, и Плешивый, взглянув на него,
снова грустно улыбнулся самыми уголками губ.
- Ты много куришь, Сергей Иванович, - посетовал он. - Нервы?
- Не заговаривай мне зубы, Гуннар, - попросил Старцев. - Девчонка с тобой?
Плешивый вынул из кармана левую руку и подал знак. Толпа за его спиной
снова расступилась, и Старцев увидел, как из белого "мерседеса", придерживая за
локоть, вывели Викторию. Заметив Старцева, она отшатнулась и попыталась снова
сесть в машину, но её не пустили.
- А она не очень-то хочет возвращаться, - заметил Плешивый Гуннар,
внимательно наблюдавший за этой сценой. - С чего бы это? Неужели ты плохо с ней
обращался? А может быть, ты никудышный партнер? Тогда зачем она тебе?
- Это не твое дело, - сказал Старцев, жадно разглядывая стоявшую в
отдалении тонкую фигурку. Невероятно, но даже сейчас, здесь, глядя на нее, он
испытывал такое возбуждение, что это, наверное, было заметно со стороны. Он
слегка переменил позу, чтобы несколько ослабить давление на ширинку брюк, и по
многозначительной улыбке Плешивого Гуннара понял, что тот верно оценил его
движение. "Улыбайся, - подумал он, - улыбайся.
Смеется тот, кто смеется последним".
- Да, - сказал Плешивый, - вижу, что был не прав. Это действительно не мое
дело. Деньги и документы с тобой?
Старцев махнул рукой, и подбежавший человек предъявил Плешивому сумку с
деньгами и его бумагами.
- Нескольких тысяч не хватает, - угрюмо признался Старцев.
- О! - воскликнул Гуннар и дал знак людям, которые вели к нему
сопротивляющуюся Викторию, чтобы те остановились. - На что же ты их потратил?
- Я заплатил их исполнителю. Не беспокойся, верну при первой возможности.
Вот груз переправим, и получишь свои деньги.
- Надеюсь. Исполнитель - это тот, кто украл деньги? Я правильно понял?
- Правильно. Может быть, хватит болтать?
- Одну минуту, - акцент Плешивого заметно усилился, выдавая его волнение.
- Ты заплатил исполнителю этими деньгами?
- А что в этом странного? Ты же раздел меня до нитки, что же мне, в
рижский банк ехать?
- Подожди, Сергей. Скажи мне, кто это был?
- А тебе зачем?
- Если моя догадка верна, то для тебя это представляет гораздо больший
интерес, чем для меня.
Это сделал Забродов?
- Догадаться нетрудно. Чисто сделано, правда?
Комар носа не подточит. Вы же его, наверное, и не видели, а?
Заново переживая ограбление, в котором не участвовал, Сергей Иванович
заметно развеселился. Кроме того, его сильно развлекала внезапно позеленевшая
физиономия Плешивого - видимо, воспоминание о том, как Забродов вывернул
наизнанку его охотничий домик, вызвало у него иные эмоции.
- Да, - проскрипел Плешивый Гуннар. Его акцент сделался таким сильным, что
его стало тяжело понимать. - Но ведь и никто из твоих людей не видел того, кто
украл твою игрушку?
Старцев резко рванул на себе узел галстука - ему внезапно стало нечем
дышать, хотя вечерний воздух был свеж и прохладен, и некоторые из стоявших без
дела людей уже начинали ежиться, - и спросил, так быстро подавшись вперед, что
кое-кто на латышской стороне нерешительно начал поднимать оружие:
- Ты на что намекаешь?
- Зачем же намекать? - спросил Плешивый Гуннар, и Старцев отшатнулся: на
миг ему почудилось, что глаза собеседника сверкнули необычным светом, как у
вампира из фильма ужасов. - Забродов сказал мне, что ты выкрал содержимое моего
сейфа, дал несколько купюр для сличения и предложил похитить девчонку, чтобы
вернуть деньги. Теперь ты доволен? Забродов - это ведь твое открытие.
- С-с-сука, - с натугой прохрипел Старцев, - козлина заезжая... Надо было
его сразу замочить.
- Да, - сухо согласился Гуннар, - я тоже жалею об упущенных возможностях.
Но ведь не все ещё потеряно, правда? Ведь это он поведет машину с грузом? Она,
кстати, вот-вот должна прибыть.
Старцев скрипнул зубами, не заботясь о том, что может повредить дорогие
коронки.
- А кто поведет машину?
- Любой дурак, - сказал Плешивый. - Самое трудное - пересечь границу, но
ведь эта трудность, кажется, устранима?
Старцев с трудом перевел дух и огляделся, словно впервые увидел
прожектора, машины с зажженными фарами, вооруженных людей... Он начисто позабыл о
своем припрятанном козыре, осознав, что и его, и Плешивого Гуннара поставил на
грань катастрофы один-единственный человек.
- Слушай, - сказал он, - зачем ему это было надо?
- Например, ради денег, - пожал плечами Плешивый. - Сколько он снял с тебя
за свои услуги?
Молчишь? Вот и я промолчу, но позволю себе предположить, что общая сумма
составила тысяч пятнадцать - двадцать.
- Похоже на то, - медленно согласился Старцев. - А ведь мы чуть было не..,
того. А?
- Ничего, Сережа, - рассмеялся Плешивый Гуннар. - Как это у вас говорят?
Сколь веревочке ни виться...
- Все одно конец будет, - закончил за него Старцев. Он испытывал
облегчение, словно только что свалил с плеч набитый булыжниками рюкзак. - Ну,
блин, дела...
- Да, Сережа, - сказал Гуннар, - да. Надо поскорее покончить с этим делом
и обо всем забыть.
Нам с тобой ещё работать и работать.
И он дружески похлопал коллегу по плечу.
И тогда припрятанный Старцевым козырь выпал у него из рукава.
... Воробей совершенно измаялся, сидя в развилке, образовавшейся в том
месте, где от шершавого ствола старого, неизвестно когда и как затесавшегося в
гущу придорожного березняка дуба отходил мощный сук. Он ерзал и вертелся, так и
этак пристраивая свой тощий зад, но бугристое дерево не становилось от этого ни
более гладким, ни тем более мягким. Комары жрали с таким остервенением, будто
кроме него в радиусе ста километров не было ни единой живой души, и вдобавок ко
всему стало холодно.
- Что-то стало холодать, - вслух сказал Воробей.
Он мог свободно разговаривать и даже петь - до площадки, на которой
собрался народ, было метров сто, там курили, шаркали ногами и переговаривались,
и, чтобы быть услышанным. Воробью пришлось бы орать во всю глотку. Орать он не
собирался, но вот конец начатой им крылатой фразы так и вертелся в голове.
Воробей понимал, что пить ему больше не стоит, тем более что Старик обещал
отвернуть ему голову, если он опять нажрется и пропустит нужный момент.
- Нужный момент! - веско повторил Воробей, воздев кверху указательный
палец и опасно покачнувшись на своем насесте. - Не пропустить!
Нужный момент должен был наступить тогда, когда Старик подаст знак. "Может
так случиться, - говорил ему Старик пару часов назад, - что знак подать я не
успею. К примеру, они нападут раньше. Тут уж кумекай сам, да смотри, не
промахнись".
Смерть Свата вкупе с выданной Стариком премией с головой погрузила Воробья
в пучину запоя, но, едва прослышав о предстоящем деле, он самолично вызвался
занять тот пост, на котором находился в данный момент. Более того, идею засады
на дереве подал Старику именно он. "Как финская "кукушка", - горячась, кричал
он, - ку-ку, и в дамки!"
Он почему-то забрал себе в голову, что отомстить латышам за безвременную
кончину Свата - его священный долг.
Воробей занял пост, вооружившись охотничьим ружьем "белка". Ружьецо это,
как явствовало из его названия, было предназначено для охоты на мелкого пушного
зверя, которого, как известно, следует по возможности бить в глаз, и уж никак не
дробью.
Поэтому поверх нижнего ствола, заряжавшегося обычными патронами
двенадцатого калибра, был положен второй - нарезной, стрелявший патронами от
мелкашки. Этот гибрид был оснащен оптическим прицелом, в который Воробей
периодически заглядывал, поочередно беря на мушку толпившихся внизу людей.
Воробью было холодно и скучно.
- Задубею ведь, - пожаловался он в звеневшее от комаров пространство и
яростно шлепнул себя по щеке, убивая кровососа. - На курок нажать не смогу.
Уговорив подобным образом не столько безучастную природу, сколько себя,
Воробей решительно сунул ружье под мышку и извлек из-за пазухи аппетитно
булькнувшую алюминиевую армейскую флягу в полотняном чехле, трясущимися руками
отвинтил колпачок и жадно припал к холодному горлышку.
Первач пылающим водопадом хлынул по пищеводу, вмиг согрев замерзшее тело и
вспыхнув в мозгу радужным фейерверком. Воробей сыто и удовлетворенно рыгнул и,
прежде чем завинтить колпачок, не удержавшись, отхлебнул ещё раз. Убирая за
пазуху заметно полегчавшую флягу, он вдруг ясно осознал, что переборщил:
последний глоток был, несомненно, лишним. Его так и тянуло нырнуть вниз головой
с ветки - просто для того, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. По идее,
результат такого эксперимента был предельно ясен, но при взгляде сквозь толщу
алкогольных испарений это представлялось не вполне очевидным.
- Не пропустить момент! - деревянным языком провозгласил Воробей, резко
покачнулся, кое-как удержал равновесие и заглянул в окуляр прицела.
Он долго регулировал резкость, тщетно пытаясь подогнать изображение под
возможности своего расфокусированного самогоном зрения. Наконец, в глазах у него
немного прояснилось, и, поведя стволами ружья, он отыскал посреди освещенного
пространства стоявших друг против друга Старика и Плешивого. Некоторое время он
пытался сообразить, кто из них свой, а кто - чужой. "Пьяный в дупель, -
проясняясь на долю секунды, подумал он. - Сейчас засну на хрен. Вот тебе и "не
пропусти момент".
Его охватило пьяное отчаяние. Старик возлагал на него такие надежды!.. От
него, можно сказать, зависел исход всего дела. От его удачного выстрела. Ку-ку -
ив дамки. А почему бы не выстрелить прямо сейчас? Что-то долго они тянут резину!
Старик ведь так прямо и сказал: действуй по своему разумению!
Воробей снова припал глазом к прицелу. Все сомнения вмиг улетучились:
Плешивый, издевательски скаля зубы, схватил Старика за плечо. Прицел был
прекрасный, с мощной оптикой, расстояние невелико, и Воробью была ясно видна
рукоятка "парабеллума", торчавшая из-за пояса у лысого гада.
Удивившись, почему все остальные просто стоят и смотрят на такое
безобразие. Воробей поймал в перекрестие прицела блестящую плешь, и тут его
осенило: ведь он главный, и все просто ждут его сигнала!
- Огонь, - невнятно сказал Воробей и нажал на спусковой крючок.
Великая миссия была выполнена, и Воробей был свободен. Уронив вниз ружье и
что-то победно промычав, он сильно наклонился вперед и выпустил ветку из рук.
Падая, он с удовлетворением услышал, как на шоссе ударил автомат, и к нему
тут же присоединилось ещё несколько.
Старцев хотел было уже подать Плешивому Гуннару руку в знак примирения, но
тут с лицом последнего произошло что-то странное: левый глаз его вдруг с
чмокающим звуком выплеснулся наружу, обдав Сергея Ивановича теплыми брызгами.
Рука, только что дружески хлопавшая его по плечу, судорожно сжалась, забирая в
горсть пиджак на плече Сергея Ивановича. Плешивый вытянулся, как палка, и, не
сгибаясь, повалился на асфальт, рванув растерявшегося Старцева за плечо с такой
силой, что тот не устоял на ногах и грохнулся сверху, все ещё не в силах
осознать, что произошло.
Это падение спасло ему жизнь - кто-то из латышей оказался сообразительнее
Сергея Ивановича и понял, в чем дело, как только над дорогой пролетел едва
слышный отдаленный хлопок мелкашки.
В руках сообразительного латыша забился автомат, и через то место, где
только что стоял Старцев, просвистел плотный рой пуль. Пули вспороли живот
стоявшего позади Старика человека, который принес сумку с деньгами, вырвали эту
сумку у него из рук и отшвырнули в сторону. Из рваных дыр в боку сумки торчали
клочья зеленоватой бумаги.
Обе группы стоявших на шоссе людей кинулись врассыпную и открыли бешеный
огонь друг по другу, оставив Сергея Ивановича в обществе двух трупов лежать
посреди шоссе среди скачущих повсюду с тошнотворным визгом рикошетов. Он
попытался подползти под тело Плешивого, но быстро понял бесполезность этой затеи
- свинец летел отовсюду, даже, казалось, снизу, и спрятаться от него было
невозможно. Старцев уже понял, что произошло, и тихо завыл от отчаяния и злобы:
в последнее время он только и делал, что совершал ошибки, и эта его ошибка,
наверное, станет последней. Давно, давно пора было бежать отсюда куда глаза
глядят, в Ригу, а там забрать из банка деньги и - поминай как звали! Все
жадность проклятая...
Сергей Иванович с трудом разжал ставшие твердыми, как железо, пальцы
Плешивого Гуннара, мертвой хваткой державшие его за плечо, дотянувшись, вынул
из-за пояса у бывшего коллеги "парабеллум" и передернул затвор. Потом он вынул
свой "Макаров" и тоже привел в боевую готовность. Прочтя коротенькую молитву.
Старцев поднялся на колени, бешено стреляя из обоих пистолетов, вскочил и в три
прыжка перебежал на обочину, выбравшись из смертельного светового круга.
С треском вломившись в кусты, он с недоверием ощупал себя и убедился в
том, что килограммы свинца, порхавшие над дорогой из стороны в сторону, не
оставили на нем ни единой царапины. Падая на асфальт, он разбил часы, порвал на
локте пиджак и сильно ободрал запястье, но это было все. Не веря себе, он
повторил осмотр, - нет, он определенно был цел и невредим, и значит, удача все
ещё была с ним, в то время как Плешивый Гуннар в ней уже не нуждался.
Тяжело ухнув, взорвался бензобак чьей-то машины, добавив света к сиянию
прожекторов, меркнувшему по мере того, как они один за другим выходили из строя,
разбитые пулями. Кругом творилось безумие, которое необходимо было как-то
прекратить или хотя бы упорядочить: хоть здесь и был медвежий угол, но скрыть
последствия такого побоища вряд ли удастся. Трезво взвесив шансы, Сергей
Иванович понял, что его работа на таможне так или иначе подошла к концу: если он
не сбежит отсюда сам, его попросту посадят.
С внезапным острым злорадством он представил себе опостылевшую лошадиную
физиономию законной супруги, когда та вернется из своей Италии и обнаружит, что
муженька и след простыл, а на имущество наложен арест. Сама-то она уж лет
двенадцать, как ни копейки не зарабатывала, то-то поскачет с двумя спиногрызами!
Что касалось грызов, то бишь сыновей Сергея Ивановича, то их судьба мало
заботила Старика: он даже не был уверен, его ли это дети. Те давно привыкли
рассматривать папашу лишь как станок для печатания денег.
Старцева охватило вдруг невыразимое чувство облегчения, какое испытывает,
наверное, проигравший сражение генерал, знающий, что теперь вместо постоянной
опасности, лишений и непомерного груза ответственности его ждет теплая чистая
комната в бараке для военнопленных, вполне сносная кормежка и - в перспективе -
возвращение домой, а то и служба на новой родине.
Оставалось только три пункта, по которым до сих пор не была внесена
окончательная ясность. Первым номером, конечно, шел этот мерзавец Забродов,
которого следовало во что бы то ни стало пришить. С другой стороны, так ли уж
это важно? Да леший с ним, в конце-то концов! Сам где-нибудь нарвется, эта
сволочь своей смертью не умрет. Хотя и обидно, конечно.
Вторым пунктом шла малышка Вика, которая так восхитительно плакала, когда
он входил в нее. До неё было каких-нибудь несколько метров, и эта близость
привычно волновала его, но гораздо меньше, чем обычно, - если разобраться, до
малышки Вики было сейчас дальше, чем до Луны. Будь здесь Забродов, у него,
возможно, и получилось бы, воспользовавшись всеобщим бардаком и неразберихой,
вторично умыкнуть девчонку, но Сергей Иванович не чувствовал себя в достаточной
мере подготовленным к такой операции.
Он даже замычал с досады. Как было бы здорово, уходя, прихватить девчонку
с собой! Рано или поздно её, конечно, пришлось бы бросить, но пока она
оставалась его любимой игрушкой: ни за какие деньги нельзя было купить и малой
толики того покорного ужаса, который светился в её глазах, когда он принимался
расстегивать ширинку. Однажды, выехав в столицу, Сергей Иванович попытался
добиться этого от наемной девки, слегка придушив её и пару раз съездив по
физиономии. Дешевая сучка в ответ едва не откусила ему ухо и так приложила
острым коленом в пах, что он два дня потом ходил в раскорячку и больше никогда
не рисковал заниматься платным сексом.
Может быть, все-таки рискнуть?
Он с сомнением посмотрел туда, где на латышской стороне часто вспыхивали
огни выстрелов и откуда доносился бойкий треск автоматных очередей, и перевел
взгляд на пункт третий - исклеванную пулями дорожную сумку, в которой лежало
пятьдесят тысяч долларов за вычетом той малости, что он заплатил Забродову.
Сумка лежала совсем близко, но он отчетливо сознавал, что во второй раз ему,
скорее всего, не повезет, и его срежут в тот же миг, как он сделает первый шаг
по асфальту.
Несколько секунд он сидел неподвижно, жестоко терзаемый чувством, которое
без труда идентифицировал как муки жадности. Он не видел в этом ничего
зазорного, искренне полагая, что жадность присуща всем, только одни это
скрывают, а другие находят в себе мужество честно и открыто именовать себя
жадными людьми. У жадности много имен: скупость, алчность, скаредность.., а
также бережливость и хозяйственность. Откуда, по, вашему, на свете берутся
богатые люди? Вот то-то...
Он сделал неуверенное движение в сторону дороги, но автоматный огонь с
обеих сторон вдруг по неизвестной причине усилился, став неимоверно плотным, и
он отскочил обратно в кусты. И откуда у них столько патронов? Ведь минут пять
уже палят без перерыва, и хоть бы хны... То-то, наверное, народу покрошили. А уж
машин поперекалечили! Он вспомнил про свой "джип" и махнул рукой - было не до
него.
Вздохнув, Сергей Иванович снова посмотрел на сумку.
Посидеть, что ли, в кустах, подождать, пока вся эта катавасия не
закончится сама собой? Должно же им это когда-нибудь надоесть... А зачем,
собственно, сидеть? Можно ведь и прогуляться - лесочком, лесочком, - посмотреть,
как там наша малышка.
А посидеть в кустах можно будет и вместе с ней. И не только посидеть.
Старцев встал и, пригибаясь, лесом стал пробираться к тому месту, где за
скопищем других машин, одна из которых чадно горела, смутно белел "мерседес"
Плешивого Гуннара. Ему все время приходилось бороться с собой, преодолевая
желание круто забрать вправо, чтобы отделить себя от места перестрелки как можно
большим количеством деревьев. Поступив так, он напрочь потерял бы из вида арену
событий и, вдобавок, рисковал бы свернуть себе шею в полной темноте.
Навстречу ему кто-то внезапно и страшно ломанулся из темной чащи,
нечленораздельно рыча и громко треща сучьями. Это было так неожиданно, что
Старцев непроизвольно вскрикнул и, вскинув оба пистолета, нажал на курки. В
темноте полыхнуло оранжевым, и ещё раз, а когда он в третий раз надавил на
спуск, раздался только звонкий сдвоенный щелчок, но черный и страшный уже
съежился до вполне нормальных человеческих размеров, тихо и вполне
членораздельно выругался матом и лицом вниз рухнул под ноги Старцеву, в
последний раз затрещав сучьями.
Сергей Иванович выбросил в лес ставший ненужным пустой "парабеллум",
нашарил в кармане пиджака запасную обойму и со щелчком загнал её в "Макарова".
Происшествие непонятным образом вселило в него уверенность в благополучном
исходе этой несуразной истории. Он пошарил руками вокруг убитого им человека,
гадливо одергивая ладонь всякий раз, когда пальцы невзначай натыкались на
мертвое тело, в надежде найти автомат, но ничего не нашел - как видно, человек
потерял оружие раньше, если вообще имел. В общем-то, это была ерунда, но Сергея
Ивановича она почему-то огорчила - ему вдруг показалось очень важным иметь
трофей, взятый у застреленного им противника. Действуя, словно во сне, он снял с
руки трупа дешевые электронные часы и нацепил их на руку поверх своих -
разбитых. Теперь ему представлялось, что он вышел победителем в смертельной
схватке.
Он был уже на латвийской территории. Об этом свидетельствовал и оставшийся
позади полосатый шлагбаум с укрепленным на нем изрешеченным пулями жестяным
корпусом прожектора, и попавшаяся под ноги колючая проволока - жалкое
напоминание о первой и последней попытке расквартированных поблизости
пограничников обозначить государственную границу Российской Федерации в
соответствии со своими инструкциями, уставами или чем там ещё они
руководствуются, оплетая всю страну колючей проволокой. Сергей Иванович стал
понемногу забирать влево, до боли в глазах вглядываясь в неясное копошение
прячущихся в отбрасываемых автомобилями тенях фигур, пытаясь разглядеть в этом
хаосе Викторию. Белый "мерседес" был как на ладони, но есть ли кто-нибудь в
кабине, было не разобрать.
Нужно было либо рисковать, либо отправляться восвояси. В десяти шагах от
Сергея Ивановича на пыльной обочине лежал труп латышского таможенника, все ещё
сжимавший в руке табельный пистолет системы Макарова. Поодаль, в тени тяжело
просевшего на простреленных шинах "опеля", кто-то надрывно стонал и ругался полатышски.
Посмотрев налево, откуда все ещё продолжали увлеченно палить его
вчерашние подчиненные. Старцев увидел согнутую в три погибели фигуру, которая,
выскочив из темноты, опрометью бросилась к лежавшей посреди дороги сумке. Он
напрягся, но где-то совсем рядом прогремела автоматная очередь, согнутая фигура
запнулась на полушаге и ткнулась головой в асфальт. У Сергея Ивановича сложилось
впечатление, что с мечтой завладеть долларами придется расстаться: сумка
находилась под наблюдением, и весь бой, похоже, разворачивался именно вокруг
нее.
А это значило, что при попытке достать вожделенный предмет он рискует
получить не только латышскую, но и родную российскую пулю. Собственно,
удивляться тут было нечему: за пятьдесят тысяч долларов любой из его знакомых
как с той, так и с другой стороны, бился бы насмерть, до последнего патрона.
Вылезать на дорогу прямо здесь было слишком рискованно: его непременно
заметили бы, а заметив, немедленно пристрелили. Старцев отступил в темноту и
двинулся в тыл противника, стараясь как можно меньше трещать ветками, но очень
мало преуспев в этом старании - если бы не продолжавшаяся пальба, его непременно
обнаружили бы по непрерывному треску и периодически повторяющемуся шуму, какой
издает при падении немолодой грузноватый человек.
Он изорвал одежду, едва не потерял пистолет и уже почти решился отказаться
от своего намерения разыскать Викторию, когда услышал, что впереди кто-то
пробирается лесом, тоже поминутно оступаясь и падая. Старик поднял пистолет, но
тут до него донеслись знакомые всхлипывания, и он ощутил привычный прилив
звериного желания.
... Когда началась стрельба, один из охранников грубо толкнул Викторию
обратно в машину. Она больно ударилась головой о верх дверного проема и
прикусила язык с такой силой, что на глаза мгновенно навернулись слезы, а во рту
почувствовался отвратительно-солоноватый привкус крови. Она попыталась сесть
ровно, но тут лобовое стекло "мерседеса" вдруг брызнуло внутрь тысячей осколков,
и сидевший на своем месте водитель, протяжно закричав, схватился обеими руками
за лицо.
Виктория боком упала на сиденье, а оттуда сползла на пол и легла там,
боясь пошевелиться. Сквозь открытую дверцу ей был виден охранник, стрелявший с
колена из пистолета, который он держал обеими руками, как герой полицейского
боевика. Расстреляв обойму, он метнулся под прикрытие соседнего автомобиля и
пропал из поля зрения.
Виктория посмотрела вверх и поспешно отвернулась: в щель между спинками
передних сидений на неё глянуло сплошь залитое кровью лицо водителя. Глаза его
были открыты, а точно между ними в переносице чернело круглое отверстие с
припухшими краями.
По металлу корпуса снова с глухим звоном пробарабанили пули, заднее стекло
лопнуло, и на Викторию посыпались мелкие осколки. Из виденных по телевизору
боевиков она знала, что от случайной пули в машине может взорваться бензобак, и
решила, что будет безопаснее выбраться отсюда, пока её не поджарили живьем.
Помощь, о которой просил симпатичный Илларион, оборачивалась весьма
неприглядной стороной.
Положение сильно осложнялось тем, что у неё были скованы руки. Сутки,
проведенные ею в охотничьем домике, принадлежавшем, судя по всему, тому
человеку, которого застрелили на шоссе во время разговора со Старцевым, оставили
у неё скорее приятное впечатление: обращались с ней вежливо и обходительно. А
главное, она верила, что вот-вот появится Илларион и заберет её отсюда. И только
когда, защелкнув наручники, её вывели из машины и стали обменивать, - как она
поняла, на деньги, - она почувствовала себя обманутой.
Однако теперь, похоже, было не до обид. Собрав все свое невеликое
мужество, Виктория ногами вперед (все время ожидая, что их вот-вот отстрелят
напрочь) выползла из машины и опустилась на все ещё хранивший тепло ушедшего дня
асфальт. Поодаль, глухо бабахнув, взорвался синий "форд", и Виктория похвалила
себя за предусмотрительность. Первый шок прошел, и теперь творившееся
смертоубийство воспринималось как данность, с которой приходилось мириться и в
которой надо было жить.., или умирать, если не получалось по-другому. "Это
задача, - уговаривала она себя, - просто задача вроде тех, что мы записывали
мелом на классной доске. Дано: скованные руки, автоматная стрельба и полная
неспособность разобраться в том, что происходит. Доказать: если человек хочет
жить, то он выживет при любых условиях..."
Подбадривая себя подобной чепухой, она проползла вдоль борта "мерседеса" и
с некоторым облегчением укрылась за его багажником. Здесь обнаружился второй
охранник из тех, что привезли её сюда, - лежа на животе, он сосредоточенно палил
из какого-то уродливого короткого ружья, после каждого выстрела передергивая
ручку сбоку, отчего из казенной части его странного оружия, кувыркаясь, вылетала
медная гильза. Виктория решила, что это короткое ружье - обрез. Такой же она
когда-то видела в музее.
Охранник оглянулся на нее, и взгляд у него сделался диким, словно он
увидел привидение.
- Уходи отсюда, - сказал он, перезаряжая обрез. - Здесь нельзя. Убьют. Иди
домой.
- Снимите, - сказала ему Виктория, протягивая скованные руки, но охранник
уже отвернулся от неё и снова принялся палить, ожесточенно орудуя затвором.
Заднее колесо "мерседеса", за которым он лежал, внезапно издало протяжное
свистящее шипение, и машина медленно осела на одну сторону, как давший течь
корабль. Охранник выронил обрез и уронил голову на руки.
- Мамочка, - тоненьким голосом пропищала Виктория и резво поползла прочь.
Ползти со скованными руками оказалось чертовски трудно. Через минуту локти
и колени у неё были стерты едва ли не до костей, и она пару раз чувствительно
приложилась лицом. Через некоторое время, решив, что отползла достаточно далеко,
она поднялась на ноги и бегом бросилась к лесу.
Она успела пробежать не больше трех метров, когда её вдруг, словно палкой,
ударило по левой руке чуть повыше локтя. Рука сразу онемела. Виктория испуганно
оглянулась, ища, обо что она могла удариться, но ничего не увидела и лишь тогда
поняла, что её зацепило пулей. До леса оставалось всего несколько шагов, и она
сделала их. Потом села на податливый мох и заплакала.
Впрочем, плакала она недолго. Всхлипнув ещё несколько раз, она решительно
оторвала полосу ткани от подола простенького домашнего платья, в котором унес её
из школы Илларион, и кое-как, помогая себе зубами, перевязала рану. После этого
она встала и, углубившись в лес, медленно, поминутно спотыкаясь и падая в
кромешной темноте, двинулась прочь от побоища и, главное, от Старцева, все ещё
рефлекторно всхлипывая и шмыгая носом.
Не прошла она и сотни шагов, как её внезапно схватили за плечо и грубо
рванули назад. Едва не потеряв сознание от ужаса, она услышала знакомый
ненавистный голос.
- Далеко ли собралась, кошечка? - спросил Старцев и наотмашь ударил её по
лицу.
В тот момент, когда она упала, больно ударившись раненой рукой, откуда-то
сзади донесся приглушенный звук работающего на пределе мощности дизельного
мотора.
Черная "Волга", непрерывно сигналя, поравнялась с кабиной тяжелого
"мерседеса" и пошла параллельным курсом в левом ряду. Илларион покосился на неё
и усмехнулся - у полковника не выдержали нервы.
Подтверждая эту догадку, в окно "Волги" высунулся Мещеряков и принялся,
яростно размахивая рукой, орать что-то, неслышное за ревом двигателя. Илларион
повернулся к нему и, постучав себя по лбу согнутым пальцем, показал полковнику
сотовый телефон.
Мещеряков энергично плюнул на дорогу и скрылся в салоне машины. Через
несколько секунд телефон в руке Забродова запищал.
- "Конкорд" слушает, - голосом автоответчика сказал он в трубку.
- Ты что творишь, лишенец? - закричал Мещеряков. - Это что за третья
мировая?
- Это ещё не третья мировая, - успокоил его Илларион. - Третья мировая
впереди, полковник, потому-то я и тороплюсь. Боюсь, знаешь ли, опоздать.
- Перестань придуриваться и объясни, что происходит.
- Вы фургон разгрузили?
- Разгрузили.
- Так о чем ты меня спрашиваешь?
- А кто это горит там, под откосом?
- Представитель поставщика, которого ты проморгал.
- А та женщина...
- Та женщина - курьер, которого убил представитель поставщика, которого ты
проморгал.
Мещеряков помолчал, как видно, услышав что-то не совсем обычное в голосе
своего друга и бывшего подчиненного.
- Кстати, - вспомнил Забродов, - там, недалеко от закусочной, должны найти
ещё двоих...
- Уже нашли, - недовольно буркнул Мещеряков. - Можно было, между прочим, и
поаккуратнее.
- Вот в следующий раз иди сам и делай поаккуратнее. Учти, я ещё обломаю
твою коллекционную берданку о твою же начальственную спину. Я этот отдых на
свежем воздухе не скоро забуду.
- Я же предлагал Корсику.
- Ты и Колыму предлагал.., а теперь я её, похоже, заработал.
- Ну-ну, ты ещё поплачь. Знаешь...
Мещеряков как-то замялся, через окно глядя на бешено вращающиеся в
полуметре от него большие колеса грузовика. Сорокин, которого Илларион не видел,
толкнул Мещерякова в бок и тоже постучал себя по лбу согнутым пальцем. Мещеряков
вздохнул.
- Ты чего вздыхаешь, как влюбленный симментал? - спросил Забродов. - Что
замолчал?
- Да нет, - сказал Мещеряков, - ничего. Поговорим на месте. Расскажешь
подробно, что там и как, дернем с Борисычем самогонки...
- Нету Борисыча, - сухо сообщил Илларион. - Отвали, Андрей, я тороплюсь.
Уж очень долго вы копались с перегрузкой.
Черная "Волга" отстала, давая Иллариону свободу для маневрирования, и
пошла в хвосте трейлера.
Седоки начали задыхаться в поднятой им пыли, и Мещеряков поспешно поднял
стекло.
- Ну, что? - заинтересованно спросил Сорокин.
Мещеряков вкратце пересказал ему то немногое, что сообщил ему Илларион.
- Ох, полковник, - сказал Сорокин, - кисло нам будет. Мещеряков покосился
на него, вздохнул и отвернулся.
- Не то слово, - успокоил он Сорокина.
В сгущающихся сумерках трейлер свернул на боковое ответвление шоссе.
Асфальт здесь был похуже, и глядя на то, как подскакивает на многочисленных
колдобинах тяжелый полуприцеп, Мещеряков болезненно поморщился.
Илларион гнал машину, снедаемый знакомым нетерпением. Больше не нужно было
хитрить и притворяться, оставалось покончить с этим затянувшимся отдыхом одним
мощным ударом. Он ощущал себя чем-то вроде брошенного в цель копья. Ощущение это
многократно усиливалось мощью, скоростью и огромной массой машины, за рулем
которой он сидел.
Вскоре по обеим сторонам дороги замелькали знакомые пейзажи, едва
различимые в потемневшем вечернем воздухе. Илларион включил фары. Через
несколько километров он без малейшего удивления увидел установленную посреди
шоссе рогатку с "кирпичом" и стрелкой с надписью "ОБЪЕЗД". Он сильно удивился
бы, не предприми Старцев чего-нибудь в этом роде - почему-то Илларион был
уверен, что появление посторонних автомобилей в зоне предстоящего выяснения
отношений не понравилось бы Сергею Ивановичу. Он готов был биться об заклад, что
очень похожая штуковина перегораживает шоссе на латвийской стороне.
Мощный бампер "мерседеса" с треском ударил в рогатку, разнеся её на куски,
как артиллерийский снаряд. Жестяной круг запрещающего знака взлетел высоко в
воздух, приземлился на ребро и, дребезжа, покатился по асфальту, описывая
широкую дугу, которая закончилась как раз под колесами ехавшей позади трейлера
"Волги".
- Во, блин, дает, - восхитился водитель, не поворачивая головы к
шушукавшимся позади полковникам. - Камикадзе.
- Что там еще? - недовольно спросил Мещеряков.
- Уже ничего, - пожал плечами водитель, - а был объезд.
- А, - сказал Мещеряков. - Ну, это ерунда. Ты, главное, не прижимайся к
нему слишком близко.
- Что мне, жить надоело? - искренне ответил водитель, немного
притормаживая, чтобы ещё больше увеличить дистанцию между собой и задним бортом
трейлера.
Илларион спешил. Он был уверен, что те, кто собрался на шоссе, никуда не
денутся, даже если он основательно опоздает, но ему не давала покоя мысль о
судьбе Виктории. Теперь он жалел о том, что подверг девушку опасности. Его
расчет на то, что два шакала все-таки договорятся между собой и дело обойдется
без стрельбы, теперь не казался ему таким уж верным - шансы, пожалуй, были
пятьдесят на пятьдесят.
Он снова вдавил педаль газа в пол кабины, идя на опасной скорости. Мимо
промелькнула знакомая деревушка, название которой он позабыл, - Илларион
проскочил её, не снижая скорости, непрерывно сигналя и поставив левую ногу на
педаль тормоза.
До границы оставались считанные километры.
Еще издалека он услышал приглушенный расстоянием прерывистый треск, то
затихавший, то вспыхивавший с новой силой, и безошибочно определил, что это.
Стреляли, в основном, из автоматов Калашникова, но он различал в общем хоре и
отрывистые хлопки пистолетных выстрелов, и раскатистый кашель охотничьих ружей,
и даже редкое буханье трехлинейной винтовки.
- Вот козлы, - сказал Илларион, нашаривая на сиденье револьвер Архипыча.
Наконец машина преодолела последний поворот, и он увидел впереди дымный
костер догорающей машины, мутное пятно света, отбрасываемое чудом уцелевшим
прожектором, и мигающие вспышки выстрелов. Дорога была загромождена беспорядочно
стоявшими автомобилями, между которыми, пригнувшись, перебегали темные фигуры.
Мощные фары "мерседеса" ударили по ним сзади, освещая побоище с тыла. На
мгновение прятавшиеся за искалеченными машинами люди замерли,
загипнотизированные этим внезапным ярким светом, но быстро опомнились и
врассыпную бросились в разные стороны, торопясь убраться с пути стремительно
надвигающейся громадины.
Многотонная махина прошла сквозь нагромождение автомобилей, как пушечное
ядро сквозь кучу спичечных коробков, с грохотом сминая и расшвыривая
лакированные корпуса, в лязге, скрежете и снопах высекаемых из металла искр.
Разбившись, погасла правая фара. Выскочив на свободное пространство, Илларион
ударил по тормозам. Оставляя на асфальте черные дымящиеся следы, машина юзом
прошла ещё несколько метров и остановилась, напоследок с лязгом боднув стоявший
уже по ту сторону границы автомобиль. Прятавшийся за ним латыш вскочил и
бросился в темноту.
Прихватив с сиденья револьвер, Забродов выпрыгнул из машины в неразбериху
возобновившейся перестрелки. Он торопился к заднему борту, чтобы поскорее
расстегнуть удерживающие тент крепления, но уже на полдороги понял, что опоздал,
- там обошлись без него. Кто-то, не дожидаясь помощи извне, вспорол тент изнутри
остро отточенным штыком. На асфальте было полно спецназовцев, но они все ещё
продолжали сыпаться из необъятного кузова, стремительно разбегаясь в стороны и
не торопясь открывать огонь. Впрочем, у Иллариона были все основания
предполагать, что они справятся.
Вспыхнувшая было с новой силой стрельба быстро пошла на убыль, а вместо
неё стали слышны звуки ударов, какие-то неразборчивые вопли и звон бьющегося
стекла.
Рядом с Илларионом как из-под земли возник потный и ощеренный старшинаконтрактник
в разорванной и сбившейся на сторону черной трикотажной маске.
Забродов предусмотрительно отступил в густую тень высокого борта, чтобы не
попасть под горячую руку.
- Где водитель? - прорычал старшина. - Покажите мне эту сволочь! Он у меня
свои права сожрет, космонавт, трах-тарарах!
- Ну, я водитель, - признался Илларион, выходя из тени. - Что, растрясло?
- Растрясло?! - старшина от возмущения хватанул ртом воздух и занес
пудовый кулак, примериваясь съездить Иллариону по шее.
- Ну-ну, - сказал Забродов, - не надо горячиться.
Старшина нерешительно замер, вглядываясь в него и все ещё держа кулак на
весу.
- Не понял, - сказал он. - Ты, капитан?
- Привет, Антон. Что, сильно я вас прокатил?
- Точно, Забродов, - сказал старшина и опустил кулак. - Хорошо, что я тебя
вовремя узнал. До сих пор, как вспомню твои занятия, все кости болят. А насчет
прокатил.., сам знаешь, бывало и хуже. Слушай, капитан, это чего здесь такое
творится?
- Да местные ребятишки играли в "Зарницу" и малость увлеклись. Повырастали
уже, а все по лесу с автоматами бегают. Ты, Антон, когда у них игрушки отбирал,
девушку не встречал?
- Девушку? Нет, не встречал.
Илларион взобрался на крышу ближайшего автомобиля и огляделся по сторонам.
Все было кончено в считанные минуты, и теперь на освещенное пространство с двух
сторон при помощи дубинок и прикладов, не слишком церемонясь, сгоняли участников
перестрелки. Вид у тех и других был слегка растерянный: таможенники никак не
могли взять в толк, что произошло, а бойцы спецназа ГРУ не понимали, почему их
используют в качестве полицейских сил, как какой-нибудь ОМОН. Вся эта теплая
компания топталась по разбросанным на всем протяжении стодолларовым купюрам -
сумка с деньгами попала под колесо "мерседеса" как раз в тот момент, когда
Забродов затормозил, и её проволокло по всему открытому пространству, разрывая в
клочья. Кое-кто из пленных, заметив это, пытался нагнуться, но конвоиры кратко и
весьма болезненно пресекали эти попытки.
Сколько ни вглядывался Илларион, ни Старцева, ни Виктории ему заметить не
удалось. Похоже было на то, что Старику удалось ускользнуть, каким-то образом
прихватив с собой девушку. Плешивого Илларион видел и был вполне доволен тем,
что с ним произошло, но Старцев исчез. Илларион закурил и некоторое время стоял,
пытаясь сообразить, куда мог податься хитроумный начальник таможни, но тут до
его слуха донесся звук, который ни с чем нельзя было спутать: где-то неподалеку,
на латвийской стороне, кудахтал стартер. Не то машина была неисправна, не то
подсел аккумулятор, но натужное кудахтанье, замолкнув на секунду, возобновлялось
опять.
В такие минуты Забродов полностью полагался на рефлексы и интуицию,
которые в данный момент кричали о том, что это именно Старцев, и никто другой.
Соскочив на землю, Илларион бросился в ту сторону, откуда доносились звуки,
спотыкаясь в темноте о брошенное оружие, а один раз наступив на чью-то руку.
Двигатель машины с ревом завелся, и Илларион побежал быстрее, рискуя сломать
шею, но двигатель снова заглох. Забродов уже видел цель - старенький трехдверный
"фольксвагенгольф" с латвийскими номерами. Боясь не успеть, он выстрелил на
бегу, целясь по заднему колесу.
Старый "смит-и-вессон" басовито гавкнул, высоко подбросив руку Иллариона,
и левый подфарник "гольфа" брызнул во все стороны осколками цветной пластмассы.
Дверца машины со щелчком открылась, и оттуда засверкали вспышки ответных
выстрелов. Илларион насчитал три и тоже выстрелил по этим вспышкам, разбив
зеркало со стороны водителя и заставив стрелка отпрянуть обратно в машину.
До "гольфа" оставался какой-нибудь десяток метров, когда произошло то,
чего боялся Илларион. Из машины вышла Виктория, а за ней поспешно выбрался
Старцев и повернулся к Иллариону, прикрываясь девушкой как щитом и приставив
пистолет к её голове. Илларион резко остановился, втянув левую руку вперед в
предупреждающем жесте.
- Тихо, тихо, - примирительно сказал он, как будто заговаривал зубы
агрессивно настроенной цепной собаке. - Все нормально. Все спокойно.
- Брось оружие и стой на месте, - скрипучим голосом скомандовал Старцев.
Вид у него был совершенно безумный, а свисавшая рваными клочьями одежда и
исцарапанное ветками лицо только усиливали это впечатление. На его левой руке,
которой Старик зажимал рот своей заложнице, Илларион с удивлением и тревогой
заметил две пары часов. Похоже, шакал окончательно сбесился, решил Илларион и,
далеко отведя в сторону правую руку, разжал пальцы. Револьвер глухо брякнул об
асфальт.
- Все, - сказал Илларион, демонстрируя Старцеву пустые ладони, - все.
Только спокойно.
Не переставая говорить, он осторожно приближался к Старцеву, надеясь, что
тот не заметит его маневра.
- Стоять, я сказал, - хрипло прокаркал Старцев и ткнул пистолетом в висок
Виктории, которая испуганно дернулась и снова замерла.
- Послушай, Иваныч, - с грубоватой фамильярностью заговорил Илларион, - ты
что, не видишь, что все пропало? Отпусти девушку, и пойдем. Я тебя пальцем не
трону и никому не позволю. Ты же понимаешь, что тебе не уйти. Что ты, в самом
деле, как маленький? Это не кино все-таки. Тронешь девушку, я тебе шею сверну.
Брось пистолет, Иваныч, добром тебя прошу.
- Уходи, Забродов, - сказал Старцев, начиная пятиться и увлекая за собой
Викторию. - Пришить тебя надо, всю жизнь ты мне поломал, но уходи, отпускаю.
- Ладно, - сказал Илларион, снова начиная осторожное, почти незаметное
движение вперед, - я уйду, и ты уходи. Только девушку оставь.
- Хрен тебе, - с горьким торжеством сказал Старцев. - Моя она, понял?
Этого ты у меня не отнимешь, паскуда ментовская, мусорюга. Если ты такой добрый,
зачем Плешивому её отдал? А? Смотри, - обратился он к Виктории, сильно встряхнув
её, - молчит.
- Не знал я, что у вас хватит дури и в самом деле стрельбу затеять, -
покачав головой, сказал Илларион. За всеми этими разговорами он выиграл ещё три
шага, метра полтора, и собирался выиграть еще.
Осталось совсем немного, и до Старпева можно будет допрыгнуть. - Давай
договоримся, как старые друзья, - предложил он. - Чего ты хочешь? Хочешь, я
соберу те деньги, что по дороге разбросаны, и тебе принесу? Что тебе еще? Машину
хочешь? Могу пригнать свой "лендровер". Отпусти девушку.
- Хрен тебе, - повторил Старцев. - Убери своих уродов с иностранной
территории и убирайся сам. И учти - ещё шаг, и я её пристрелю на твоих глазах.
- Да успокойся ты, ненормальный, - в увещевательной манере, в которой
обычно разговаривают с пьяными, сказал Илларион. - Ну, куда ты пойдешь? Так и
будешь пятиться до самой Риги с пистолетом в руке? Утро не за горами. Как увидят
тебя в такой позиции, даже разговаривать не станут - вызовут снайпера и сделают
из твоих мозгов салат с горошком. Не уйти тебе с ней, понимаешь? Беги один, пока
я тебя отпускаю по старой памяти. И думай быстрее, а то нас здесь застукают.
Он ясно видел, что Старцев колеблется, - его решимость явно дала трещину,
которая с каждой секундой становилась шире. Он не мог не видеть, что его
положение и впрямь безнадежно, а Забродов предлагал выход - сомнительный, но все
же пригодный для одного человека. Пожалуй, девчонка и вправду была бы обузой...
- Быстрее, Иваныч, - дожимал Илларион. - Они там не будут вечно
пересчитывать твоих баранов. Решайся.
Ствол упиравшегося в висок девушки пистолета нерешительно дрогнул, начиная
уходить в сторону, и тут позади Иллариона загремело железо, и раздраженный голос
Мещерякова произнес:
- Дьявол, понавалили здесь... Невозможно пройти! Забродов, где ты там?
Илларион метнулся вперед, но было поздно - Старцев спустил курок. Забродов
не зажмуривал глаз и очень хорошо рассмотрел, как все произошло.
Слишком хорошо.
Именно поэтому Старцев умер раньше, чем тело Виктории опустилось на
асфальт.
Илларион курил, наблюдая за тем, как трудятся два колхозных трактора,
растаскивая дорожный затор. Возле полосатого шлагбаума топтался сержант
погранвойск, изнемогая под весом бронежилета и избегая смотреть в ту сторону,
где на помятом бампере грузового "мерседеса" сидели, как два воробья на
жердочке, Забродов и Мещеряков.
На некотором расстоянии от него бродил из стороны в сторону латышский
пограничник, время от времени бросая на друзей мрачные взгляды. Илларион зажал
окурок между подушечкой большого и ногтем указательного пальца, "выстрелил" им в
сторону границы и немедленно полез в пачку за новой сигаретой.
- Да не казнись ты так, - сказал Мещеряков, тяжело вздыхая и с неловкостью
отводя в сторону взгляд. Никогда до сих пор полковнику не доводилось видеть
Забродова в таком состоянии, и это зрелище действовало ему на нервы.
- Это я её убил, - упавшим голосом ответил Илларион.
- Что за чушь ты говоришь, - бурно запротестовал Мещеряков, по-прежнему,
впрочем, избегая смотреть на Иллариона. - Ее убил этот сморчок...
Старцев.., и ты ровным счетом ничего не мог сделать. Тут никто не смог бы,
разве что хороший снайпер с удобной позиции.
- Если бы не я, её бы там не было.
- Если бы да кабы... Ты действовал по обстоятельствам, и не твоя вина, что
обстоятельства сложились не в твою пользу.
- А чья? - с вялым интересом спросил Илларион. Он помолчал и со вздохом
добавил:
- Старею я, наверное.
- Точно, - начинал злиться Мещеряков. - Маразм уже налицо.
Они помолчали, мрачно закуривая и по-разному думая об одном и том же.
Замызганный трактор, оттащив на обочину последнюю машину, круто развернулся и
протарахтел в сторону деревни. Тракторист испуганно косился по сторонам из-под
низко надвинутой кепки. Было шесть часов утра.
- Жалко, - сказал Мещеряков, - латышей пришлось отпустить. Все-таки
юридически мы не имели права задерживать граждан независимого государства.., и
вообще, так сказать, вторгаться. Шум поднимать они, конечно, не станут, но
оплеух мне Федотов навешает, это уж как пить дать.
- По-моему, наша контора со дня своего основания только тем и занимается,
что вторгается куда попало.., причем, заметь, как правило, никто не жалуется и
не поднимает шума. Так что я не вижу, с какой стати Федотову быть недовольным.
Просто учебная тревога, и ничего больше, так ему и объясни. Решил, мол,
проверить боевую готовность.
- Тебе легко говорить...
- Да. Мне легко. Кстати, полковник, ты не подскажешь мне, что здесь делает
наш друг Сорокин?
Он ведь, кажется, не по нашему ведомству? Или уже по нашему?
Илларион не впервые сталкивался с милицейским полковником и был о нем
хорошего мнения, но его присутствие здесь было трудно объяснимо.
Он просил Мещерякова оказать ему помощь в приватном порядке, и Мещеряков,
как и положено настоящему другу, сделал все, что мог, сильно превысив при этом
свои служебные полномочия, но вот при чем тут Сорокин?
- Н-ну, - с некоторой заминкой пустился в объяснения Мещеряков, -
понимаешь, я решил, что представитель закона в таком щекотливом деле не
помешает.., надо же кому-то сдать задержанных, и вообще... А Сорокин все-таки
свой, и все можно будет оформить, не вдаваясь в подробности: кто, да зачем...
- Э, - сказал Илларион и низко наклонился, пытаясь заглянуть Мещерякову в
лицо. - Ну-ка, ну-ка, покажи мне глаза свои бесстыжие!
- Да пошел ты к черту, честное слово! - неискренне взорвался Мещеряков,
вскакивая с бампера, словно тот его ужалил. - Что я тебе, мальчик?
- А вот я сейчас сниму с тебя штаны и при всем честном народе выпорю по
заднице - заодно и посмотрим, мальчик ты или девочка!
- Ну, чего привязался? - с отчаяньем в голосе спросил Мещеряков. - В чем
дело?
- Дело в том, что я терпеть не могу, когда меня водят за нос, - признался
Илларион. - Есть у меня такой недостаток. Ну, не томи.
- А, чего там, - Мещеряков махнул рукой и снова уселся на бампер. - Все
равно ведь говорить придется. В общем, Сорокин давно приглядывается к одному
номерному заводику в Москве. Было там какое-то дело, связанное с хищениями
вольфрама и чего-то ещё редкоземельного - я в этой химии ни бельмеса не смыслю,
да и Сорокин, по-моему, тоже.
Убили там кого-то, что ли, а дело замяли, потому что замешан в нем был
какой-то эфэсбэшник...
- Круглов, - уверенно сказал Илларион. - По кличке Квадрат.
- А ты откуда знаешь?
- Да уж знаю... Дальше пой.
- В общем, дело это у Сорокина отобрали и на пушечный выстрел к нему не
подпускали - завод, сам понимаешь, номерной и шибко секретный. Ну, полковника
нашего, само собой, заело, потому что этот самый Квадрат, как я понял, убил
кого-то из сорокинских ментов и, как водится, ушел безнаказанно...
- Не ушел, - снова перебил полковника Илларион, отрешенно глядя куда-то
вдаль. Мещеряков некоторое время смотрел на него, собираясь о чем-то спросить,
но передумал и продолжил рассказ.
- В общем, действуя на свой страх и риск, полковник наш проследил путь
вольфрама до здешних мест и с тем пришел к своему начальству. Начальство, само
собой, обратилось с этим делом в ФСБ и там, как водится, получило полный отлуп:
чего, мол, вы не в свое дело суетесь, все под контролем и не мешайтесь под
ногами.
- Ну ещё бы, - коротко усмехнулся Илларион, прикуривая новую сигарету. Он
хмурился все сильнее и сильнее, и Мещерякову это очень не нравилось.
- И тогда Сорокин пришел ко мне, - продолжал он, - рассказал все как есть
и попросил помочь. Сам понимаешь, по официальным каналам я ему поспособствовать
никак не мог и совсем уж было собрался извиняться и разводить руками, как вдруг
вспомнил про тебя. Ну, и...
- Ну, и подставил, - закончил за него Илларион. Повернувшись к Мещерякову,
он смерил его каким-то любопытным взглядом, словно перед ним был розовый жираф,
а не полковник ГРУ. - Подставил ведь, а, полковник? Даже ружья своего не
пожалел.
Растешь, однако. Начал с Корсики, а кончил Выселками, да так ловко...
Штирлиц.
- Просто я не хотел, чтобы у тебя сложилось предвзятое мнение... Свежим, так
сказать, взглядом... А, черт, ну виноват, прости! Ну, в морду мне дай, что ли!
- За что же - в морду? - прежним упавшим голосом сказал Илларион. - Ты
подставил меня, я - эту девочку.., вот только она никого не успела подставить.
Можно считать, что ей повезло.
- Послушай, - сказал через некоторое время Мещеряков. - Я понимаю, что
тебе сейчас тяжело и муторно, в особенности от меня...
- Да, - сказал Илларион. - В особенности.
- .. Но ты все равно послушай. Эти сволочи тоннами перекачивают за бугор
стратегическое сырье.
Тоннами! Распродажа Родины. Эта тема давно у всех на устах. Надоело уже,
но ведь это правда! Что же нашим детям останется?
- Хреновый из тебя замполит, - сказал Забродов и, согнувшись, потер
растянутую лодыжку. - Эхе-хе... Неубедительно говоришь. Говоришь, а сам
стесняешься. Это потому, что друзей подставлять - постыдное занятие!
- Да! - выкрикнул Мещеряков, снова вскакивая и принимаясь бегать из
стороны в сторону.
- Да! - повторил полковник, резко останавливаясь напротив Иллариона. -
Стыдно! Мне вообще стыдно, что я живу на свете и ношу полковничьи погоны! Если
бы ты знал, до чего мне стыдно выслушивать некоторые приказы! А особенно эти
приказы выполнять...
- Ты только жалости от меня не жди, - сказал Илларион. - Как-то не приучен
я жалеть взрослых, вполне здоровых дяденек в полковничьих погонах. Тоже мне -
узник совести.
- Да пошел ты на..! - совсем рассвирепев, заорал Мещеряков.
- Вот это уже разговор, - сказал Илларион. - Ладно, полковник, замнем для
ясности. Прощено и забыто. Если бы я не думал так же, как ты, я бы давно уже был
в Москве. Просто в следующий раз ты мне прямо говори, в чем дело, а не проявляй
заботу о моем здоровье, как председатель месткома, у которого в середине зимы
горит путевка на Таймыр.
- Да, - буркнул Мещеряков, - а ты меня пошлешь подальше.
- Ну, и переживешь, - сказал Илларион. - Я ж не твой подчиненный, так что
авторитет не пострадает.
- Дело пострадает, - вздохнул полковник.
- Дело... Кстати, о деле, - оживился Илларион, - что вы собираетесь делать
дальше?
- Кто это - мы?
- Ты и твой Сорокин.
- Лично я - ничего. А Сорокин, как я понимаю, вцепится в этот заводик
мертвой хваткой, да и в ФСБ кой-кому мало не покажется.
- Ага. А что с Ригой?
- А что с Ригой? Где мы, а где та Рига! Руки у нас коротки!
- Но ведь второй конец цепочки там! Если не накрыть всю эту шайку, они
найдут другого поставщика, только и всего.
- Это, брат, дело латвийских властей. А уж станут они этим заниматься или
нет - вопрос. Вольфрам-то не их.
- Не их, это верно.
Илларион встал и зачем-то полез в кабину. Heкоторое время он копался там,
что-то невнятно бормоча и брякая железом. Мещеряков терпеливо ждал,
прислонившись спиной к теплой решетке радиатора. Он сидел точно посередине
бампера, и фирменный мерседесовский значок обрамлял его голову, как нимб.
Наконец, Забродов закончил копошиться в кабине и вернулся. Он сел рядом с
полковником, перебирая и разглаживая на коленях какие-то бумаги.
- Руки, говоришь, коротки, - не отрывая взгляда от бумаг,
полувопросительно сказал он.
- Коротки, - согласился Мещеряков. - Это что там у тебя?
- Путевой лист, - сказал Илларион, - накладная... Даже паспорт с визой. Сто
лет не был на Рижском взморье.
- Ошалел, что ли? Дай-ка посмотреть.
Мещеряков взял у Иллариона бумаги и бегло просмотрел их одну за другой.
- Они же все фальшивые, как трехдолларовая купюра. Ты что, вот с этим
собираешься пересечь Латвию?
- Липовые документы - не беда, - легкомысленно сказал Илларион. - Главное,
чтобы купюры были подлинные.
И он развернул перед носом у Мещерякова веер стодолларовых бумажек.
- Это ещё что? - спросил тот.
- Впервые вижу полковника, который не узнает доллары, - восхитился
Илларион. - Надо написать об этом в какой-нибудь научный журнал. Тебя немедленно
заберут в исследовательскую лабораторию.
- Понес, понес, - со вздохом сказал Мещеряков.
- Это, друг Андрюша, - пояснил Илларион, - хлеб беззакония и вино хищения.
Я тут, знаешь ли, даром времени не терял и сколотил кой-какой капиталец. Рижское
взморье всегда было довольно дорогим курортом, а уж теперь-то - и подавно.
- И большой у тебя капиталец? - поинтересовался Мещеряков.
- Честной службой такого не заработаешь, - уверил его Илларион. - Черт
возьми, человек с моей подготовкой, оказывается, за год может стать миллионером!
Меня просто в дрожь бросает, как подумаю, сколько времени я потерял.
- И от чего же ты дрожишь? - иронически спросил Мещеряков, как всегда не
понимая, шутит Илларион или говорит серьезно.
- От жадности, естественно, - ответил Илларион и изобразил, как он дрожит
от жадности. Пограничники снова оглянулись, на этот раз привлеченные громким
хохотом полковника. - Ну, ладно, - сказал Илларион, поднимаясь. - Делу - время,
потехе - час. Пора!
- Ты рехнулся, Забродов. Мне неловко, что я втравил тебя в эту историю, но
сейчас ты перегибаешь палку. Что ты сможешь сделать в одиночку?
- То же, что и здесь, - ответил Илларион. - Отдохну, подышу свежим
воздухом.., охоты там, конечно, никакой, но хоть порыбачу... Искупаюсь, в конце
концов.
- Ты меня теперь до самой смерти будешь шпынять? - спросил Мещеряков.
- Любишь кататься, люби и саночки возить, - ответил Илларион. - И потом, я
ведь только начал.
Я ещё не звонил тебе на службу и не писал жалоб генералу Федотову. Ты у
меня ещё поплачешь.., специалист по туризму и отдыху.
- Ладно, ладно... А может, все-таки не стоит?
Задавая вопрос. Мещеряков знал, каким будет ответ: при всей своей
общительности и улыбчивости Забродов умел быть твердым, как скала.
- Помнишь, как в "Фаусте"? - сказал Забродов. - Люди гибнут за металл...
Очень мне хочется побеседовать с этими доморощенными Мефистофелями. У меня такое
ощущение, что я им крупно задолжал.
- Позвонить, что ли, в Ригу? - задумчиво сказал Мещеряков.
- Это ещё зачем? - подозрительно спросил Илларион.
- Пока ты доедешь, они, может быть, успеют эвакуировать город.
- Трепаться - моя прерогатива, - назидательно сказал Забродов. - Ты на неё
не посягай, полковник. На совещаниях у себя трепись. Ладно, привет Сорокину. Где
он, кстати?
- Взял плоскогубцы, килограмм булавок и пошел пытать задержанных.
Участковый твой ему помогает - не дает землякам слишком отклоняться.
- От булавок, что ли?
- От истины. А это ещё что такое?
Справа от них вдруг неожиданно и громко затрещали кусты, и на дорогу,
шатаясь, выбралось подобие человека в изодранной, свисающей живописными клочьями
одежде. Лицо его было расцарапано и распухло от комариных укусов, левый глаз
заплыл и не открывался, а ободранная рука крепко сжимала пустую армейскую флягу
с отвинченным колпачком, болтавшимся на цепочке. Человек что-то нечленораздельно
мычал, и друзья не сразу поняли, что он пытается петь. Почувствовав под ногами
твердую ровную поверхность, он остановился и, сильно качаясь, обвел дорогу
мутным взглядом зрячего глаза.
Глаз был нехороший, налитый кровью и совершенно пьяный. Увидев Иллариона,
гуманоид сильно качнулся ему навстречу, едва не потеряв равновесие, и хрипло
промычал, с трудом ворочая языком:
- М...мос...квич? Пр.., ривет, столица! Здорово мы их, а? Сл...лушшш.., а где
все наши? Где все, а?
- Воробей, братуха! - с преувеличенной радостью воскликнул Илларион,
обнимая его за плечи и аккуратно разворачивая лицом в сторону деревни. - В
сельсовет иди, там собрание, все тебя дожидаются. Где, говорят. Воробей? Надо,
говорят, ему премию выдать за геройство.
- А.., ага, - с пьяной значительностью кивнул головой Воробей. Если бы не
Забродов, его кивок непременно закончился бы ударом об асфальт. - Яс-ссное
дело.., премию. Плешивого.., в глаз.., как белку! Ружье мое где? Оптика...
"цейсс", блин.., где?
- В сельсовете, - повторил Илларион. - Все в сельсовете, и ружье твое там,
и оптика, и премия...
- В глаз! - выпрямляясь, рявкнул Воробей. - Как белку, блин, понял? Не
упустить момент!..
- В сельсовет, - снова сказал Забродов. - Там расскажешь. А то все сидят и
думают: кто же это Плешивого шлепнул? Кому же премию-то давать?
- Ну да? - озабоченно спросил Воробей.
- Ого!.. - туманно, но ободряюще ответил Илларион. Спотыкаясь и двигаясь
сложным зигзагом, а временами переходя на бег в отчаянных попытках удержать
равновесие. Воробей двинулся в сторону деревни.
- Не дойдет, - покачал головой Мещеряков.
- За премией-то? Дойдет, - уверенно сказал Илларион. - Видишь, человеку
опохмелиться надо, а денег нет. На зубах доползет, если руки-ноги отнимутся.
- Ты его знаешь?
- О чем ты! Это ж мой боевой товарищ, мы вместе в разведку ходили!
- Ну и товарищи у тебя, Забродов!
- Да мне, понимаешь, выбирать как-то не приходилось.
Мещеряков зябко поежился от тона, которым были сказаны эти слова, но
Илларион снова повеселел, хлопнул полковника по плечу и согнал его с бампера.
- Нечего тут рассиживаться, как купчиха на лавке. Иди лучше Сорокину
помогать.., он там, небось, запарился, ногти вырывая. Мне ехать пора, а я болтаю
тут с тобой, как будто мне больше делать нечего. Будь здоров.
Он пожал полковнику руку и запрыгнул в кабину грузовика.
Зарычав и обдав Мещерякова сизыми клубами дыма, "мерседес" тронулся с
места и покатился туда, где окончательно взопревший в своем бронежилете сержант
торопливо поднимал полосатый шлагбаум.
Когда Мещеряков вошел в кабинет участкового, сидевший за столом Архипыча
Сорокин поднял голову и пристально взглянул ему в лицо.
- Ну как? - спросил он.
Мещеряков тоскливо пожал плечами и сделал неопределенное движение
подбородком, словно говоря: да отстаньте вы все от меня, ради бога!
- Уговорил? - не отставал упорный Сорокин. - Поедет он в Ригу?
- Уговорил, - со странной улыбкой ответил Мещеряков и вздохнул. - Поедет.
Точнее, уже поехал.
- Как, уже? Но ты его проинструктировал?
Мещеряков, собравшийся было прикурить сигарету, замер в согнутой позе с
зажженной спичкой в руках и медленно повернул к Сорокину лицо с недоуменно
поднятыми бровями. Некоторое время он стоял молча, разглядывая Сорокина, как
некую несуразную диковинку, а потом спросил:
- Что?
Сорокин смутился и принялся без нужды перекладывать на столе бумаги.
- Ну, извини, - сказал он. - Это я сдуру ляпнул.
- Какой парень, - подал голос из своего угла молчавший до сих пор Архипыч.
- Огонь!
- Да, - согласился Мещеряков и опустился на табурет для задержанных.
Спичка, догорев, обожгла ему пальцы, он зашипел и отбросил её в угол. - Да, -
повторил он, - парень - огонь.
Капитан Эдгар Валтер немного поерзал, устраивая свое порядком отяжелевшее
за последний десяток лет тело в парусиновом шезлонге, и посмотрел на свет через
высокий стакан с жидкостью коричневого цвета. Официально эта жидкость считалась
охлажденным чаем. Она и была холодной - стакан сильно запотел, и можно было не
тратить попусту время, пытаясь рассмотреть что-либо сквозь него, - но отнюдь не
являлась тем, чем её полагалось считать из уважения к капитану.
Капитан Валтер и сам прекрасно понимал, что пить коньяк охлажденным -
дурной тон, и, уж тем более, ему было известно, что не стоит пить его в такую
рань, когда солнце ещё только-только вскарабкалось в зенит. Капитан Эдгар Валтер
последнее время стал относиться к своим слабостям бережно и снисходительно. "Я -
это мои слабости, - любил говорить он в дружеской компании, - точно так же, как
и мои сильные стороны. Что такое Эдгар Валтер без своих слабостей? Автомат для
зарабатывания денег, и больше ничего! А к чему деньги, если не умеешь их со
вкусом тратить? Чтобы обеспечить детей?
Черт побери, я без ума от своих детей, но если папа Эдгар обеспечит их на
всю жизнь, то чем, скажите. эти маленькие негодяи будут заниматься, когда
вырастут? Обеспечивать своих детей? Давайте-ка лучше выпьем и не будем говорить
о грустном!" Кроме этого жизненного кредо, у капитана Валтера были другие
причины выпить в неурочное время. Ему до чертиков опостылела эта стоянка в устье
Даугавы.
Документы были выправлены, яхта полностью снаряжена всем необходимым и
готова хоть сию минуту выйти в море, но рейс все откладывался - те, кто платил
капитану Валтеру деньги, похоже, готовы были лопнуть от жадности и заодно
утопить красавицу-яхту, нагрузив её своими тяжеленными ящиками от киля до самой
палубы. Каждое утро капитан сталкивался с начальником портовой таможни, когда
тот ехал на работу, и вежливо приподнимал свою полотняную шапочку с прозрачным
козырьком.
Начальник таможни не менее вежливо кивал в ответ - за те деньги, что
платили ему ежедневно хозяева яхты, можно было быть вежливым, даже зная, что
яхта доверху нагружена чистым героином. Капитан знал эту породу и был уверен,
что вечно так продолжаться не может. Сколько бы ему ни платили, любой чиновник
прежде всего дрожит за свое место. При малейших признаках тревоги он сдаст вас с
потрохами, аккуратно упаковав в фольгу и перевязав нарядной ленточкой с
кокетливым бантиком сверху. Черт побери!.. Капитан поднес стакан к губам и
сделал могучий глоток.
Юрген Лаубе смотрел на капитана с верхней палубы и медленно приходил в
ярость. Старый боров опять с утра пораньше наливался своим зельем, которое
команда, хихикая, называла "капитанским чаем". Часам к четырем он совершенно
потеряет способность соображать, а к вечеру полностью утратит человеческий облик
и будет заплетающимся языком повторять, что человек - это сгусток слабостей. А
без слабостей человек просто кусок дерьма, который за борт выбросить - и то
срамно. Лаубе испытывал сильное желание спуститься вниз и разбить спрятанную под
шезлонгом бутылку о стальные леера, а пьяного борова вывернуть в воду вместе с
шезлонгом - ему, видите ли, скучно.
Юрген с шипением втянул в себя воздух через стиснутые зубы. Задержка
нервировала его ничуть не меньше, а, пожалуй, гораздо больше, чем капитана. Он
кожей чувствовал, что атмосфера вокруг яхты накаляется - слишком много груза на
борту, слишком многое поставлено на карту.
Кроме того, Юрген остался без связи. Вчера чертов боров, которого дурак
Штюбе ухитрился нанять капитаном, вознамерился позвонить своей супруге и утопил
в Даугаве телефон, оставив Юргена без связи с Москвой. Теперь предосторожность
Игоря, категорически запретившего звонить ему домой и на работу, оборачивалась
не слишком приятной стороной. Юрген не любил работать вслепую и, хотя все было
переговорено уже тысячу раз, предпочел бы, чтобы связь функционировала. Теперь
же налаживать её просто не имело смысла - вечером они в любом случае отчалят
независимо от того, прибудет груз или нет. Но он, конечно же, прибудет -
возникшее на таможне недоразумение, кажется, уже разрешилось, так что вечером он
увидится с Ирмой.
Интересно, кто её новый напарник? Юрген не любил Квадрата и никогда этого
не скрывал, как никогда не скрывал своего особого отношения к Ирме - бог мой, мы
живем на пороге третьего тысячелетия, так какие могут быть недомолвки между
цивилизованными людьми? Квадрата он терпеть не мог, а с Ирмой хотел переспать -
он почему-то был уверен, что под маской фригидной сучки, которую та разыгрывала
при каждой встрече, скрывается настоящая секс-бомба. Единственное, что его
утешало, так это то, что Квадрату, похоже, тоже не удалось нащупать, где у этой
бомбы фитиль. А теперь, принимая во внимание приключившееся с бывшим майором ФСБ
печальное происшествие, и не удастся - отныне, и присно, и во веки веков.
Аминь.
Однако, подумал он, вечером отплывать, а эта свинья пьет уже второй стакан
подряд. Он выбросил сигарету за борт и перегнулся через поручни.
- Капитан, - крикнул он, - друг мой, быть может, достаточно?
Старый боров с усилием поднял кверху свою бульдожью морду, сомнительно
украшенную седеющей норвежской бородкой, прищурился против солнца, прикрыв глаза
свободной рукой - в другой руке был, конечно же, стакан, - и хрипло отозвался:
- Юрген, мальчик мой, в чем дело? Вы, кажется, чем-то недовольны?
- Капитан, я давно уже не мальчик и, тем более, не ваш. Что же касается
моего недовольства, то о его причинах нетрудно догадаться: вечером нам предстоит
выйти в море, а вы уже пьяны.
- Кто, черт возьми, сказал вам, что я пьян? Если выпить стаканчик
холодного чая в такую адскую жару означает...
- Не валяйте дурака, капитан. В вашем возрасте это выглядит просто жалко.
Повторяю вам: вечером мы выходим в море...
- Ха!.. Отлично! Мне кажется, я уже пустил здесь корни!
- ., а вы уже сейчас пьяны, как сапожник.
- К вечеру я буду трезв, как стеклышко!
- Продолжая в том же духе, к вечеру вы не сможете связать двух слов.
Юрген вряд ли замечал, что кричит. Все напряжение, скопившееся в нем за
эти полные нервотрепки и постоянной опасности дни, разряжалось сейчас в
неистовой вспышке гнева, направленной на вовремя подвернувшийся объект, которым
оказался капитан Валтер. Перестав сдерживаться, Юрген испытал огромное
облегчение, сравнимое разве что с ощущениями страдающего диареей человека,
захлопнувшего, наконец, за собой дверь уборной и успевшего сдернуть штаны.
- Я не мальчик для вас! - визжал Юрген, отдавшись во власть неистового
гнева, застилавшего глаза какой-то колышащейся дымкой, искажавшей очертания
предметов. - Я ваш работодатель, чтоб вы подавились своим пойлом, старый вонючий
алкоголик!
Капитан, багровея, попытался встать, но Юрген толкнул его обратно в
шезлонг. Он уже был рядом с капитаном и, быстро наклонившись, выхватил из-под
шезлонга полупустую бутылку с тремя звездочками, ловко перехватил её за горлышко
и наконец сделал то, о чем давно мечтал, - врезал ею по стальной стойке так, что
осколки и крупные капли коричневой жидкости брызнули во все стороны, как от
разорвавшейся бомбы. На корме сильно запахло коньяком.
- Это чай?! - быком ревел Юрген, потрясая бутылочным горлышком. - Просто
холодный чай?!
Капитан вскочил, словно подброшенный пружиной, с почти ирреальной
легкостью, точно был надут водородом. Он все ещё пытался сдерживаться, но видно
было, что надолго его не хватит. Из кокпита высунулись две головы,
принадлежавшие работавшим по найму матросам. Привлеченные доносившимися с кормы
криками, бравые мореходы наблюдали за скандалом, обмениваясь колкими
замечаниями. Капитан был гораздо крупнее и, несомненно, сильнее, но Юрген
обладал явными преимуществами в ловкости и маневренности, да и вообще выглядел
мужчиной крепким, хотя сейчас и визжал, как баба, у которой совсем уж было
отобрали честь, да ненароком передумали. Впрочем, его можно было понять -
пьянство на борту хоть и веселая штука, но до добра не доводит.
- Старая вонючая свинья! - кричал совершенно потерявший голову Юрген, не
заботясь о том, что его могут услышать на берегу. - Надо было оставить тебя на
той помойке, где мы тебя подобрали!
- Кого ты называешь свиньей, ты, вазелиновая задница?! - включился,
наконец, в беседу капитан, превратив монолог Юргена в оживленный диалог. - Это
себя ты называешь работодателем, дешевая подстилка, контрабандист?!
Последнее слово он произнес напрасно - торчавшие из кокпита головы
спрятались, как по команде, а Юрген вдруг перестал кричать и сделался холоден и
сосредоточен, как хирург перед операцией.
Оценивающим взглядом посмотрев на зажатое в своей руке бутылочное
горлышко, он неторопливо, но очень целеустремленно двинулся к капитану. Капитан
Эдгар Валтер оборвал на полуслове длинное многоэтажное ругательство и озадаченно
воззрился на приближающегося к нему бледного, как сама смерть Юргена.
- А, - сказал, он наконец, - ты все-таки решил поразвлечься, мой мальчик?
Что ж, давай потанцуем.
Юрген в ответ только оскалил зубы - чересчур белые и ровные для того,
чтобы быть настоящими, - и сделал длинный выпад бутылочным горлышком. Капитан с
неожиданным для его комплекции проворством отступил в сторону, пропуская выпад
мимо себя, перехватил руку Юргена и резко вывернул её, заставляя противника
повернуться вокруг своей оси. Тот, однако, не стал дожидаться, когда лишат
способности шевелиться: напротив, осознав свое бедственное положение, он резко
ударил каблуком своего ботинка по носку матерчатой туфли капитана Валтера и
одновременно нанес короткий и точный удар ребром ладони в пах капитана. После
этого он добавил локтем в солнечное сплетение, но это было уже не нужно:
капитан, только-только вознамерившийся как следует съездить ему по шее, выпустил
его руку и согнулся в три погибели, выпучив глаза и открыв рот, как будто
пребывал в сильном удивлении. Юрген наслаждался лицезрением поверженного
противника и настолько увлекся этим зрелищем, что был очень удивлен, когда
большой и увесистый кулак капитана врезался ему в подбородок. Юрген
почувствовал, что ноги его против воли отрываются от пола; в следующее мгновение
он ударился спиной о леера, перевалился через борт и упал в загаженные воды
Даугавы, плескавшиеся между бортом яхты и старым каменным пирсом. Вслед ему
полетело его импровизированное оружие, и капитан, полностью удовлетворенный
одержанной победой, вернулся в шезлонг.
Впрочем, капитан Эдгар Валтер был далеко не дурак и понимал, что эта
маленькая победа обернется большим поражением в дальнейшем. Поэтому, опустившись
в шезлонг, он тут же с кряхтением поднялся снова и направился к борту. Он
вывалил за борт шторм-трап и помог мокрому и издающему целый букет
отвратительных запахов Юргену подняться на палубу.
- Бог мой, что я натворил! - воскликнул капитан, втаскивая на борт своего
работодателя, с которого лило в три ручья. - Непростительное нарушение
субординации и отвратительное в своей агрессивности поведение! Надеюсь, вы
простите мне мою вспыльчивость.., ведь вы тоже были не совсем правы, не так ли,
Юрген?
Юрген отхаркался и смачно сплюнул за борт - он хотел плюнуть на палубу, но
подумал, что скандал и впрямь пора закруглять. Сначала надо доставить груз, а уж
потом старого борова можно будет пришить, абсолютно ничем не рискуя - вряд ли
кто-то станет его искать. Кроме того, скоро должен вернуться Штюбе, который
терпеть не мог вдаваться в подробности повседневной жизни на судне, но зато
придирчиво требовал порядка, дисциплины и полной боевой готовности. Чертову
немцу очень не понравится, если он застанет своего делового партнера и капитана
рвущими друг на друге волосы. Потому-то он плюнул не на палубу, а за борт, и,
глядя в сторону, сказал капитану:
- Да, вы правы. Мы оба погорячились.
- Но ведь мы не станем посвящать в подробности нашей маленькой размолвки
герра Штюбе?
- Что вы, капитан, это наше с вами дело, только ваше и мое.
В этих словах прозвучала угроза, которую капитан заметил и оценил
совершенно правильно.
В это врезая кто-то легко и уверенно прошагал по сходням, и они услышали
голос, говоривший по-русски правильно, но с сильным иностранным акцентом.
- Что здесь происходит, господа?
Позади них стоял Штюбе во всей своей красе: подтянутый, элегантный,
уверенный в себе и собственном превосходстве только лишь на том основании, что
он платит деньги... Короче, самый обыкновенный, самодовольный типично немецкий
бюргер.
- Что с вами случилось, герр Лаубе?
- Господин Лаубе увидел в воде что-то интересное, нагнулся, поскользнулся
и упал за борт, - сказал капитан, видя, что Юрген колеблется с ответом.
Штюбе поднял брови.
- Что же вы там увидели, герр Лаубе, из-за чего стоило нырять?
- Мне показалось, я вижу свой телефон, - придумал ответ Юрген.
- Телефон? - брови Лаубе поднялись ещё выше. - Но ведь здесь глубоко, да и
вода, насколько я вижу, мутная?
- Я же говорю - показалось, - сказал Юрген.
- Да? - с сомнением произнес Штюбе. - Ладно, забудьте о телефоне! Нам
сейчас не до него. Вы помните о свидании?
- В шесть вечера у Домского собора, - сказал Юрген. - Вы полагаете, курьер
прибудет?
- До сих пор Ирма нас не подводила, - пожал плечами Штюбе. - Будем
надеяться, что не подведет и на этот раз. В противном случае нам придется
отчалить с неполным грузом - мы и так задержались. Портовые власти уже начинают
косо посматривать в нашу сторону, срок моей визы истекает, и потом... - он окинул
взглядом мокрую фигуру Юргена и усеянную коньячными лужами и осколками
бутылочного стекла палубу, - и потом, на борту начинают происходить несчастные
случаи, а это намек на то, что судно застоялось в порту.
Спускаясь в каюту, чтобы переодеться, Юрген подумал, что вместе с
капитаном неплохо было бы отправить в лучший мир и немца.
Илларион давно не бывал в Риге и сейчас испытывал чувство, близкое к
настоящему наслаждению, несмотря на то, что обстоятельства, казалось бы, к этому
не располагали.
Дорога отняла несколько больше времени, чем он рассчитывал, поскольку ему
пришлось пробираться к Риге окольными путями, - его многотонный монстр с
разбитой фарой, помятым бампером и российскими номерами привлекал к себе слишком
много внимания, и Забродов не рискнул пренебречь тем, что на дороге ему может
встретиться неподкупный или чересчур дорогостоящий полицейский.
Прекрасно понимая, что его липовые документы в сочетании с пустым
трейлером (в котором, согласно накладной, было полным-полно школьной мебели)
выглядят, мягко говоря, странно, Илларион предпочитал избегать подобных встреч.
И все же не очень длинная дорога от границы до побережья обошлась ему в полторы
тысячи долларов. Илларион расставался с деньгами легко - накладные расходы все
равно оплачивались за счет фирмы. Полученные от Старцева и Плешивого доллары он
ни минуты не считал своими, и потому у встреченных им дорожных полицейских
сложилось о нем самое приятное впечатление.
По дороге он размышлял о том, почему контрабандисты избрали своим
перевалочным пунктом Ригу. Казалось бы, куда проще осуществлять переброску
грузов через Вентспилс или Лиепаю... Да если уж на то пошло, малое судно вроде
яхты могло бы пристать к берегу где угодно! Тогда почему все-таки Рига? Ведь для
того, чтобы войти в порт, судну необходимо прежде пройти через Ирбенский пролив,
битком набитый латвийскими и эстонскими пограничниками, пересечь оживленный
Рижский залив и лишь потом столкнуться с пограничными и таможенными рогатками
портовых служб...
Если вам, к примеру, нужно подождать - неделю, декаду, месяц, а то и
побольше, - то лучшего места, чем оживленный порт, не найти. Главное - вовремя
давать на лапу тем, кто призван следить за порядком в порту, и для всех прочих
вы как бы перестанете существовать. Порт - местечко обособленное. Оставаясь на
его территории, можно тянуть волынку бесконечно долго - например, устраняя
несуществующие поломки или заново набирая членов команды вместо "заболевших".
Кроме того, почти вдвое сокращается полный неожиданностей и денежных трат путь
по суше, что для бережливых европейцев тоже очень немаловажно. Что ж, решил
Илларион, если смотреть на дело под таким углом, то все недостатки Рижского
порта по сравнению с каким-нибудь уединенным уголком побережья оказываются
мнимыми, зато преимущества скрытыми, приобретают первостепенное значение.
Илларион остановил машину в какой-то деревушке и в небольшом, но
чистеньком магазинчике приобрел пару светлых брюк, матерчатые туфли на легкой
резиновой подошве и бело-голубую тенниску с отложным воротником - его пятнистая
униформа, порядком запачканная и местами кое-как, наспех зашитая кривыми
торопливыми стежками, была вполне уместна в пограничных лесах, но здесь, и, уж
тем более, в готической Риге, она бросалась бы в глаза не меньше, чем его яркожелтый
помятый "мерседес".
Переодевшись в кабине, Илларион почувствовал себя другим человеком - более
соответствующим окружающему ландшафту, заставленному аккуратными коттеджами,
такими чистенькими, словно их только вчера отлили из пластмассы и установили на
зеленых лужайках перед самым его приездом.
В Крустпилсе ему снова пришлось остановиться - он вдруг вспомнил, что за
выяснением отношений с Мещеряковым совершенно забыл поесть.
В последний раз он ел вчера ранним вечером - это было на окраине Великих
Лук, и тогда с ним была Ирина. Вспомнив об Ирине, он крепче стиснул обтянутый
губчатой резиной руль и временно запретил себе думать об этом. Надо подумать о
другом.
Какой-то неизвестный Иллариону человек ждал его на площади перед собором
святой Марии, помахивая условленной газеткой и повторяя про себя пароль, как
герой какого-нибудь старого шпионского фильма.
Он свернул на стоянку возле небольшого придорожного кафе на окраине
Крустпилса и вступил в сложные переговоры с не знающим русского языка
официантом. Доллары, как всегда, послужили лучшим заменителем эсперанто, и
немедленно обнаружилось, что официант, хоть и с сильным акцентом, но вполне
сносно говорит-таки по-русски и вообще, оказывается, славный парень. Они
перекинулись парой фраз - о том, как тяжело жить честному труженику в Латвии, и
о том, как несладко приходится такому же труженику в России.
Официант, однако же, был не таким уж честным тружеником, каким пытался
изобразить себя в разговоре с Илларионом. Оказалось, что он склонен к получению
нетрудовых доходов самыми грязными путями. Выяснилось это очень просто: когда
сытый и довольный жизнью Илларион вышел из кафе и неторопливо направился к
машине, цыкая зубом и нашаривая в кармане сигареты, к нему вдруг подошли два
баскетбольного роста аборигена и без лишних предисловий потребовали деньги.
Пребывающий в прекрасном расположении духа Илларион воззрился на
грабителей с веселым удивлением:
- Что вы, ребята, какие деньги? Я ещё не успел обменять валюту. Так что
латов у меня нет!
В доказательство своих слов он вынул из кармана и продемонстрировал
грабителям пачку стодолларовых купюр. Один из них быстро протянул похожую на
корабельную мачту руку и попытался выхватить деньги, но Илларион не менее быстро
одернул руку в сторону, сохраняя при этом самый наивный вид.
Грабитель пробормотал что-то по-латышски и молниеносно ударил с левой,
причем Илларион успел заметить блеск металла и понял, что этот не по годам
развитой юноша вооружен кастетом - штукой почти забытой, но не менее опасной,
чем электрошокеры или газовые пистолеты. Забродов несильно ударил своего
противника в солнечное сплетение и тут же, не дожидаясь нападения со стороны
второго грабителя, свалил того точным ударом ноги. Благодушествуя после плотного
завтрака, Илларион бил вполсилы, и оба его оппонента, хотя и в должной мере
вразумленные, сохранили, тем не менее, способность самостоятельно передвигаться.
Проводив их взглядом, Илларион оглянулся на кафе и увидел прильнувшее к стеклу
бледное лицо официанта. Илларион погрозил ему пальцем, и лицо поспешно исчезло.
После Крустпилса не знавшему дороги Иллариону стало легче - слева от него
очень кстати обнаружилась Западная Двина, или, как называли её здесь, Даугава, и
теперь оставалось только не терять её из вида - река должна была привести его в
Ригу вернее всяких дорожных указателей.
Ориентируясь по реке, то появлявшейся, то исчезавшей по левую руку,
Илларион пересек одноименный приток Даугавы и здесь, наконец, ему повстречался
указатель, сообщавший, что до цели его путешествия осталось каких-нибудь
пятьдесят километров. Как выяснилось в течение ближайшего часа, именно эти
пятьдесят километров должны были отнять у Забродова львиную долю затраченных на
дорогу денег.
Тем не менее, дорога закончилась, как рано или поздно кончается все на
свете, и Илларион, оставив грузовик на стоянке, отправился бродить по городу,
поскольку в его распоряжении оставалось ещё не менее двух часов, которые нечем
было занять.
Город был тот и не тот, каким запомнил его Илларион. Все было на месте: и
готические шпили церквей, и замшелые камни Пороховой башни, и Арсенал с Юнгфрау,
и стертая тысячами ног брусчатка улиц и площадей, и амбар святого Духа,
помнивший идущие на приступ толпы вооруженных чем попало горожан, перед яростным
напором которых оказались бессильными сталь и доблесть Меченосцев, - все
осталось, как было, за исключением былой пряничной яркости. Город перестал быть
точкой на карте огромной страны, помеченной крошечным изображением готического
собора, куда толпами съезжались туристы, чтобы поглазеть на невиданные чудеса,
отведать взбитых сливок, запивая их бальзамом, и повздыхать о том, как строили в
старину. С города словно содрали яркую обертку, и он, стиснув зубы, зажил
обыкновенной жизнью, в которой ночь темна, камень - стар, а человек вынужден
добывать хлеб насущный в поте лица. Впрочем, вполне возможно, что изменился не
город, а сам Илларион - в конце концов, со времени их последнего свидания утекло
столько воды. А люди стареют быстрее, чем города, и далеко не так мудры.
Свидание с городом получалось коротким - здравствуй и прощай, но Забродов
давно привык к такой жизни. Кроме того, если он не будет достаточно расторопным,
свидание это может продлиться против его воли - следственный изолятор тоже
находится в пределах городской черты.
Он шел по городу под перезвон колоколов, скликавших верующих на вечернюю
службу. Чем ближе он подходил к площади, тем очевиднее становилось, что призыв
этот не остался неуслышанным: вскоре Илларион обнаружил, что движется в довольно
густом потоке желающих отстоять службу. Это открытие вызвало в нем неожиданное
отвращение к тому, чем он в данный момент занимался.
Он нарочно задержался, разглядывая какую-то витрину - в конце концов, он
был просто набит деньгами, и было бы логично накупить всякой дребедени, чтобы
потом раздарить её знакомым. Истинная причина задержки, конечно же, была другой
- ему почему-то не хотелось подходить к собору вместе с верующими. В этом
молчаливом потоке, не столько плотном, сколько однородном, он ощущал себя не в
своей тарелке, словно забыл побриться или надел рубашку шиворот-навыворот.
Подходя к собору, он издали услышал басовитое пение органа и мысленно ещё
раз проклял тех, кто назначил ему свидание именно в этом месте и в это время, -
желание войти и послушать было почти непреодолимым. Илларион почувствовал, как
не ослабленная толстыми каменными стенами органная музыка пронизывает каждую
клеточку тела, резко тряхнул головой, отгоняя наваждение, и огляделся.
"Соберись-ка, турист, - скомандовал он себе. - Нашел время для вздохов".
Поодаль он заметил человека, по описанию вроде бы похожего на того, о
котором говорила ему Ирма.
Илларион мысленно поблагодарил её за предусмотрительность, с которой та
передала ему всю необходимую информацию. Думая об Ирме, он ожидал новой вспышки
эмоций, но её не последовало, и Забродов понял, что организм привычно привел
себя в рабочее состояние без его участия. Нужный ему человек озирался по
сторонам, нервно похлопывая себя по штанине скрученной в трубочку газетой. В
другой его руке Илларион с легким удивлением заметил упакованную в прозрачную
коробочку орхидею и понял, кого так упорно ищет глазами незнакомец: он ждал
Ирму.
Илларион неслышно подошел к нему сзади и произнес пароль, стараясь не
рассмеяться над детской несуразностью этой игры в шпионов:
- Вы не подскажете, как добраться до железнодорожного вокзала? Я должен
сегодня же уехать в Валмиеру.
Человек с орхидеей легонько подскочил, резко обернулся и уставился на
Иллариона, не скрывая удивления. Илларион с досадой подумал, что ошибся и что
никогда ещё не чувствовал себя поставленным в такое глупое положение. Но делать
было нечего, и он совсем уже было собрался повторить пароль, когда незнакомец
вышел, наконец, из транса и торопливо проговорил отзыв:
- Поезд на Валмиеру уже ушел. Почему бы вам не остаться и не послушать
орган святой Марии?
Илларион вздохнул с облегчением - все-таки он не ошибся, описание было
точным.
- На вас другой костюм, - заметил он. - Я вас едва узнал, и потом, эта
орхидея... Надеюсь, она предназначена не для меня?
Юрген снова вздрогнул, но взял себя в руки; этот совершенно незнакомый ему
человек, конечно же, никак не мог знать о его бисексуальности.
- Я упал в воду, - буркнул он. - А где Ирма?
- Ирма... - Илларион поколебался, но в конце концов решил, что правда ему
ничем не угрожает. - На границе возник конфликт в связи с задержкой предыдущего
груза. Задержка произошла по вине Ирмы, и...
- И?.. - повторил Юрген.
- Не прикидывайтесь идиотом, - нарочно грубо сказал Илларион. - Мы так и
будем здесь стоять?
- Ага, - с некоторой печалью сказал Юрген. - Что ж, давайте пройдемся.
Они неторопливо вышли с площади и углубились в каменный лабиринт Старого
города. На первом же углу Юрген выбросил орхидею в урну. Секунду подумав, он
бросил туда же газету.
- Жаль, - сказал Илларион.
- Вы читаете по-латышски? - удивился Юрген.
- Да нет. Я говорил об орхидее.
- Это всего лишь цветок. Так вы - новый курьер?
- Совершенно справедливо.
- А кто принял вас на работу?
- Меня рекомендовали Старик и Плешивый Гуннар, а непосредственно нанял,
конечно же, Тихарь.
- Как его зовут?
- Кого, Тихаря? Олег Капитонович, как же еще.
Да вас что, не предупредили обо мне?
Вопрос был рискованный - о нем действительно могли предупредить, и это
наверняка кончилось бы плохо.
- Мы два дня сидим без связи... Черт бы побрал ваших земляков с их
конспирацией! Стоит пьяному борову уронить в воду телефон, и ты вдруг
оказываешься слепым и глухим! Он, наверное, сейчас так и заходится звоном на дне
реки!
- Не думаю, - серьезно сказал Илларион. - Вода, вообще-то, губительно
воздействует на электронику. Полагаю, что ваш телефон, если речь идет о нем,
безнадежно испорчен. Вы можете воспользоваться моим, если не хотите просто
позвонить с почты.
- Проклятье, не делайте из меня идиота! - взорвался Юрген. - Извините, это
нервы. Связь была односторонней, так что я просто не знаю, куда звонить. Обычно
я связывался с Москвой через Тихаря, но он почему-то не отвечает.
"Ну, ещё бы", - подумал Илларион.
- Вы доставили груз? - спросил Юрген.
- Разумеется, - ответил Забродов, глядя по сторонам.
- Где же он?
- Я что, должен был протискиваться по этому кирпичному кишечнику на
трейлере, груженном школьной мебелью и почти полутонной вольфрама?
- Тише, тише, не надо кричать!
- Но ведь предполагается, что здесь никто не знает русского языка!
- У вас есть пословица: человек предполагает, а бог располагает... Так где
вы оставили машину?
- Машину я оставил на стоянке. Когда разгрузка?
- Немедленно! Вечером мы должны выйти в море, так что необходимо срочно
перегрузить ящики в нашу машину...
- Вы с ума сошли, - сказал Илларион. - Ящики стоят в самом дальнем углу и
заставлены мебелью. Как вы себе это представляете?
- Проклятье! Какой идиот додумался их туда засунуть?
- Во-первых, грузил машину не я, а во-вторых, куда же их ещё было ставить?
С краю, чтобы любой идиот мог засунуть туда свой любопытный нос? Что ж,
разгрузимся прямо на стоянке. Правда, потом придется снова все загружать...
- Нет, это не годится. Слишком мало времени.
Поедемте на стоянку. Придется разгружаться прямо на пирсе.
- Это рискованно.
- А разве у нас не рискованная специальность?
Илларион рассмеялся и кивнул головой.
- Вы правы, черт возьми, - сказал он. - Кто не рискует, тот не выигрывает.
Купюра исчезла, словно её и не было, и Илларион в который уже раз
подивился той профессиональной ловкости, с которой это было проделано: вот ваши
деньги есть, а вот их уже нет - вуаля! Шлагбаум поднялся, и "мерседес" въехал на
территорию порта.
- Черт возьми, - сказал Илларион, - у ваших земляков дорогостоящие
привычки. Почему бы вам не поучаствовать в процессе удовлетворения их прихотей?
- Увы, - скучным голосом отозвался Юрген, - сегодня я не при деньгах.
- А, - понимающе покивал Илларион, - поиздержались за время стоянки. Но за
груз-то вы мне заплатите?
Юрген бросил на него дикий взгляд, и Забродов понял, что сморозил.
- Что вы так смотрите? - недовольно спросил он. - Разве мне не положены
премиальные за тот ад, сквозь который я прорвался на границе?
- А там был ад?
- Вы что, не.., ах, ну да, конечно. Ваш телефон утонул, а в газеты эта
история ещё не попала и, будем надеяться, не попадет. Наши бравые таможенники
делили сферы влияния с помощью артиллерии.
- Ваши таможенники?
- Наши таможенники. Наши. И ваши в том числе.
- Это печальное происшествие, но все причитающиеся деньги вам выплатят в
Москве. Разве Олег Капитонович этого не оговорил?
- Он сильно спешил, ваш Олег Капитонович...
Куда здесь?
- Налево. Это ваш Олег Капитонович.
- Хорошо, хорошо, наш. Наш Олег Капитонович сильно торопился и ничего не
сказал мне о деньгах. Я полагал, что заплатить должны вы.
- Мы давно за все заплатили.
- Вы так доверяете партнерам?
- Мы так доверяли партнерам.
Слово "доверяли" Юрген произнес с нажимом, особо выделив окончание.
Взглянув в его сторону, Илларион увидел подмигивающий ему глазок пистолета.
- Что вы хотите этим сказать?
- Я хочу сказать, что вы мне не нравитесь, - надменно ответил Юрген. - Вы
похожи на.., на подсадного.
- Вы мне тоже не нравитесь, - доверительно сказал ему Забродов, - но это
же не повод тыкать в человека пистолетом, как вы полагаете? Если все начнут
выбирать себе партнеров в бизнесе, ориентируясь по форме носа или величине
живота, мировую экономику ожидает неминуемый крах.
- Мы обсудим проблемы мировой экономики после того, как я взгляну на груз,
- пообещал Юрген. - Остановите машину.
- Может быть, сначала доедем до места?
- Немедленно остановите машину, или я вас застрелю.
- Стрелять в человека, сидящего за рулем автомобиля, в котором вы едете,
это чистое безрассудство, - сказал Илларион. - Может произойти авария. Ладно,
ладно, не дергайтесь, я останавливаюсь.
Уже остановился.
- Отдайте ключи.
- Пожалуйста. А вы умеете водить грузовик?
- Это не ваше дело. Выходите из машины.., и не вздумайте бежать.
Илларион спустился на землю и подождал Юргена, демонстративно засунув руки
в карманы брюк.
- Ну? - спросил он.
- Пойдемте смотреть на груз.
- Вы бы хоть пистолет спрятали. Люди же кругом.
- Люди переживут.
- Несомненно. Мне просто неудобно за вас.
- Я тоже переживу.
"А вот в этом я сильно сомневаюсь", - подумал Илларион, но озвучивать свою
мысль не стал.
Идя под конвоем Юргена вдоль бесконечного борта трейлера, Илларион
спросил:
- Не понимаю, отчего вы взъелись. Ну, не надо мне ваших денег, подавитесь
вы ими.., я ведь только спросил.
- Идите, идите. Он только спросил... Вы с первой минуты городите нелепость
на нелепость. Смерть Ирмы.., какая-то война на таможне... Тихарь, который забывает
оговорить вопросы оплаты...
- Вот и говори после этого правду, - искренне огорчился Илларион.
- Идите, идите... Я устал от ваших сказок. Отстегните тент. Кстати, почему
он разрезан?
- А черт его знает. Я же говорю вам: на границе творится черт знает что...
- Помолчите. Открывайте.
Илларион отстегнул заднее полотнище тента и обернулся к Юргену.
- Послушайте, - сказал он, - хотите совет? Не стоит грубить людям только
на том основании, что у вас в руках пистолет. Он ведь может дать осечку в самый
нужный момент.
Юрген промолчал, выпятив нижнюю губу, и сделал повелительный жест
пистолетом. Этот павлин все больше не нравился Иллариону, и это было хорошо:
муки потревоженной совести уменьшаются пропорционально неприязни к человеку, в
смерти которого вы повинны. Забродов откинул в сторону тент и некоторое время
стоял, наблюдая за сменой выражений на лице Юргена. Сначала на этом лице
отразилось безмерное удивление: менее всего он, по-видимому, ожидал увидеть
совершенно пустой, длинный, как вагон, кузов.
Затем на смену удивлению пришел испуг: вероятно, Юрген думал о том, как он
будет докладывать о пропаже груза своему боссу. И, наконец, на лице
контрабандиста утвердилась праведная ярость обманутого. Это был опасный момент,
но Илларион не спешил: он знал, что его визави сначала выскажется, а потом уж
начнет стрелять, иначе клокотавший в нем гнев просто задушит его. Чтобы помочь
ему, Илларион заговорил первым.
- Что за черт? - выпучив глаза, спросил он у Юргена. - А где груз?
Юрген с трудом проглотил стоявший в горле комок и хрипло выговорил:
- Это вы меня об этом спрашиваете?
- А кого мне об этом спрашивать? - закричал Илларион. - На таможне груз
был на месте! В Крустпилсе груз был на месте - я проверял! В Огре груз был - я
насилу оттащил от кузова полицейского, который хотел перевернуть там все вверх
дном!
Кого мне спрашивать, а?!
- Молчать! - взвизгнул Юрген, тыча в Иллариона пистолетом. - Кого ты
хочешь обмануть, русская свинья? Говори, где груз, или я стреляю!
От волнения он густо пересыпал свою речь латышскими словами, так что
Иллариону приходилось напрягаться, чтобы понять его.
- Я понял! - ещё немного повысив голос, закричал Илларион, радуясь, что
поблизости нет никого, кто мог бы по достоинству оценить кошачий концерт,
который устроили они с Юргеном. - Стоянка! Пока я, как дурак, слонялся по Риге и
дудел вместе с вами дурацкие пароли, ваши люди умыкнули груз вместе с мебелью! У
вас что, мебельный бум? Вот зачем вам понадобилась эта комедия с пистолетом!
Разумеется, когда груз доставлен, нужда в курьере отпадает! Тем более, что
вечером вы выходите в море!
Он широко взмахнул руками, словно собираясь взлететь, и Юрген с удивлением
воззрился на свой пистолет, кувыркающийся в начинающем темнеть вечернем небе.
Илларион аккуратно ударил его в задранный подбородок и подхватил под мышки, не
давая упасть. Взвалив Юргена на плечо, он затолкал его в кабину, вернулся,
подобрал пистолет и небрежно засунул в карман.
Не тратя времени на то, чтобы снова застегнуть тент, Илларион сел за руль
и захлопнул дверцу. Бесцеремонно ворочая с боку на бок бесчувственное тело
Юргена, он отыскал ключ зажигания и запустил двигатель, оставив его клокотать на
холостых оборотах.
Удар, нанесенный Юргену, не был сильным, и тот должен был вот-вот
очнуться. В ожидании этого радостного события Илларион закурил и стал смотреть в
окно.
Через десять минут Юрген зашевелился, подавая первые признаки жизни. С
трудом разлепив веки, он издал слабый стон, жалобно пробормотал что-то полатышски
и уставился на Иллариона, по всей видимости, ожидая ответа.
- Не понимаю, - сказал Илларион. - Я не говорю по-латышски.
- Кругом русские, - пробормотал Юрген и повторил свой вопрос:
- Где я?
- В порту, - любезно сообщил ему Илларион. - В кабине грузовика.
Юрген повел вокруг себя неузнающим взглядом и вдруг резко подскочил,
схватившись за карман.
- Что, все сначала? - спросил Илларион. - Сейчас, надо полагать, вы
направите на меня пистолет и потребуете остановить машину. Должен вам заметить,
что это мы уже проходили. Машина стоит, а пистолет я у вас уже отобрал. Хотите,
верну?
Юрген отвернулся, резко дернув подбородком, на котором синел кровоподтек.
Илларион заранее поморщился и коротко ударил его тыльной стороной ладони по
носу.
- А-ахххх! - сказал Юрген и прикрыл нос руками, отшатнувшись назад.
- Больно? - участливо поинтересовался Илларион и ударил ещё раз - немного
сильнее, потому что удар приходился по сложенным лодочкой рукам.
- Мммм!.. - замычал Юрген.
- Понятно, - сказал Илларион. - Еще?
Юрген молча, но очень энергично замотал головой.
- Тогда говори, где груз.
Юрген уставился на своего мучителя округлившимися глазами поверх прижатых
к носу ладоней.
До него понемногу стало доходить, что Забродов не шутит.
- К-хххк-ак? - проквакал он.
- Убери руки от лица, - сказал Илларион.
Юрген послушно отнял от лица ладони. Они были перепачканы кровью, которая
двумя тонкими струйками сочилась из носа.
- Ай-яй-яй, - сказал ему Илларион, - где это ты расквасил нос? Говори, -
прорычал он, выхватывая из кармана разряженный пистолет и тыча его в живот
своему пленнику, - где груз? Пристрелю, как собаку.
Юрген снова замотал головой.
- Пххх... - ...рестаньте валять дурака, - прохрипел он и громко хлюпнул носом.
- Ведь его же и не было, груза. Зачем вам нужна эта комедия?
- Совсем недавно я спрашивал вас о том же, - приветливо напомнил Илларион.
- И что вы мне ответили? Что я вам не нравлюсь. А что? Причина как причина, не
хуже и не лучше других. Так вот: вы мне не нравитесь, Юрген Лаубе, причем весьма
активно. И потом, вы не правы: груз был. Куда ты его девал?! - заорал он так,
что Юрген отшатнулся. - Он на яхте?! Где яхта?!
Илларион никогда не был мастером по выколачиванию разведданных из пленных:
легче было сходить и посмотреть самому, но сейчас у него не было ни времени, ни
желания бродить по порту в поисках яхты, о которой он не знал ничего, кроме
того, что она существует, - ничего, даже названия. Он испытывал определенную
неловкость за свое поведение, но, в конце концов, у Юргена были свободны руки,
так почему бы ему не ответить ударом на удар?
Словно прочитав его мысли, Лаубе вдруг метнулся вперед, ухитрившись отбить
в сторону ствол пистолета. К несчастью, он считал этот кусок металла главной
опасностью, ошибочно полагая, что без пистолета Забродов не представляет для
него угрозы.
В следующее мгновение он оказался зажатым в угол кабины. Илларион держал
его на расстоянии вытянутой руки, крепко сомкнув пальцы на горле несчастной
жертвы.
- Где яхта? - спросил Илларион и немного сильнее сжал пальцы. Лаубе
отрицательно замотал головой, и Забродов, легонько потянув упрямца на себя,
стукнул его затылком о стенку кабины. - Говори, мерзавец, или я душу из тебя
вытрясу. Ты думал, со мной можно шутки шутить? Меня в Москве все кидалы стороной
обходят, а тут - поди ж ты, выискался умник! Где твое дырявое корыто, говори?
Где груз? Где мои деньги? Где? Где? Где?
При каждом "где?" голова Юргена с негромким стуком ударялась о стену
кабины. Пальцы его беспомощно цеплялись за руку Забродова, безуспешно пытаясь
разомкнуть железную хватку. День, начавшийся не совсем удачно, кончался из рук
вон плохо. Единственное, чего хотел сейчас Юрген Лаубе от жизни, - просто жить.
Этот псих, в руки которого он так опрометчиво угодил, считал, что Юрген хочет
слишком многого. В голове Лаубе все смешалось. Теперь ему казалось, что, если
убедить этого сумасшедшего в своей непричастности к исчезновению груза, то он
оставит его в покое. Пусть спрашивает Штюбе - в конце концов, этот вонючий груз
был нужен ему, а не Юргену. Может быть, Штюбе и вправду стащил четыре ящика
вольфрама, пока они обменивались любезностями. После очередного удара о стену
Юргена вдруг осенило: вполне возможно, что яхта давным-давно снялась с якоря и
ушла, оставив его расплачиваться за все; и, судя по началу, расплата обещала
быть свирепой.
Он захрипел, подавая своему мучителю знак, что хочет говорить. Мертвая
хватка на его горле ослабла, и Юрген, хватив для начала несколько глотков
воздуха про запас, торопливо заговорил:
- Я не знаю.., правда, ничего не знаю. Я покажу, где яхта.., если она уже
ушла, значит, это Штюбе.., я найду его и убью.., и капитана...
- Кто такой Штюбе?
- Мой партнер.., немец. Платит за все он. Только он мог забрать вольфрам,
больше никто...
Илларион поморщился - зрелище сломавшегося человека никогда не доставляло
ему удовольствия.
Кроме того, с помощью Юргена он так вошел в роль, что и впрямь начал
чувствовать себя обкраденным.
Он напомнил себе, зачем приехал в Ригу, и снова поморщился - теперь ему
предстояло убить человека, которого он только что сломал.
Конечно, его можно было бы просто выкинуть из машины, когда впереди
покажется яхта, но то, что сломалось в нем сейчас, позже обязательно срастется,
и все начнется сначала: тот начальник смены на заводе, про которого говорил
Мещеряков, ещё какой-нибудь милиционер.., новая Ирма, новая Виктория.., новый
Воробей, в конце концов. На яхте есть другие люди, и что с того, что вот этого
он видел, а тех - нет?
Илларион стиснул зубы и с хрустом врубил передачу - жалеть машину больше
не приходилось, она свое отслужила.
- Куда? - спросил он у Юргена, трогая тяжелый грузовик с места, и тот вяло
махнул рукой - прямо.
Следуя указаниям своего пленника, Илларион проехал в дальний конец порта,
где у старого пирса стояла казавшаяся совершенно неуместной здесь красавицаяхта:
со стройными обводами и современным дизайном, надежная и быстроходная,
приспособленная как к прогулочным рейсам вдоль берега, так и к дальним океанским
круизам.., корабль-мечта, раньше виденный только на экране телевизора.
- Эта? - спросил Илларион, и Юрген кивнул.
Выходя на финишную прямую, Илларион издалека прикинул на глаз ширину
пирса. Было узковато, но места, вроде бы, хватало - впритык, но хватало.
Илларион тщательно прицелился и увеличил скорость. Старый каменный пирс вырастал
на глазах, на корме яхты, встав из шезлонга, приветственно замахал рукой какойто
толстяк. Забродов вынул из-под приборной доски револьвер и держал его в руке,
думая, куда бы его пристроить так, чтобы не потерять. Когда до пирса осталось
метров двадцать, Юрген вдруг понял, что сейчас случится, и закричал.
Он рывком распахнул дверь кабины. В кабину ворвался тугой встречный ветер,
пестрая лента проносящейся мимо земли словно прыгнула навстречу. Юрген Лаубе
выпрямился на подножке "мерседеса", готовясь спрыгнуть, и тогда Забродов,
большим пальцем взведя курок старинного револьвера, выстрелил ему в спину. Он не
видел, как упал Юрген Лаубе, сосредоточив все свое внимание на том, чтобы
удержать многотонного ревущего зверя на узкой полоске пирса.
До яхты оставалось всего ничего, когда правое переднее колесо грузовика
соскочило с неровного каменного бортика, и "мерседес", сильно накренившись,
оттолкнулся от пирса. Он стал переворачиваться на лету, но не успел закончить
оборот, врезавшись в белый борт прогулочной яхты. От удара он взорвался, далеко
разбросав дымящиеся обломки и горящие на лету обрывки тента.
Когда дождь горячих осколков, пробарабанив по пирсу и вспенив воду
Даугавы, наконец утих, Илларион Забродов встал с шершавого камня и вытер грязной
ладонью потное исцарапанное лицо. Его светлые брюки и бело-голубая тенниска были
спереди выпачканы пылью и кровью из многочисленных ссадин и царапин, а сзади
густо посыпаны пеплом и в нескольких местах прожжены. Не обращая внимания на
сильную боль в разбитом колене, он подошел в краю пирса и, прикрываясь рукой от
пышущего адского жара, долго смотрел на медленно погружающиеся в мутные воды
Западной Двины пылающие обломки белой яхты.
Постояв так некоторое время, он вдруг о чем-то вспомнил и, порывшись в
карманах брюк, бросил в этот неторопливо тонущий костер пистолетную обойму и
несколько смятых и растрепанных пачек стодолларовых купюр. Подумав ещё немного,
он огляделся, сделал несколько шагов в сторону и пинком отправил в воду тускло
блеснувший револьвер системы "смит-и-вессон".
Когда сквозь треск огня и шипение пара до его слуха донеслись истошные
вопли приближающейся пожарной машины, он повернулся спиной к догорающей яхте и
неловкой ковыляющей трусцой побежал прочь со старого пирса. Постепенно бег его
стал ускоряться, и вскоре он совсем затерялся среди штабелей и пирамид грузов, в
лабиринте складов, пакгаузов и подъездных путей.
Илларион бросил машину Юргена Лаубе в нескольких километрах от границы. До
рассвета оставалось ещё часа два, но он не стал рисковать - все его документы
утонули вместе с грузовиком, и случайный полицейский, заглянув в машину,
обнаружил бы там легкую добычу. Иллариону вдруг стало интересно, что же на самом
деле произошло с его документами: утонули они или успели раньше сгореть? Что,
если рижская полиция их выловит?
Размышляя над этим вопросом, он вышел из машины и углубился в лес. Комары
немедленно по достоинству оценили этот хлебосольный жест и не мешкая приступили
к трапезе. Илларион двигался быстро, строго придерживаясь избранного направления
и стараясь не обращать внимания на озверевших кровососов.
Через некоторое время он уперся в болото и понял, что слишком сильно
забрал к югу - ориентироваться в кромешной тьме было чертовски сложно из-за
густых крон деревьев, сквозь которые лишь изредка проглядывали крупные яркие
звезды. Илларион двинулся дальше, обходя болото стороной и с каждым шагом
приближаясь к границе. Путаясь в колючих зарослях под совершенно потусторонние
вопли какой-то ночной птицы, он подумал, что напрасно остановил свое
транспортное средство так далеко от границы, - можно было доехать до самой
заставы, а потом просто пройти лесом вдоль дороги какой-нибудь километр - это,
конечно, было бы проще, но после того, что он натворил в Риге, рисковать не
хотелось совсем. Всплывет его связь с имевшими место в Рижском порту
безобразиями или не всплывет - от латышской полиции лучше держаться на
расстоянии.
Вскоре он заметил, что начинает различать в редеющей темноте не только
стволы, но и ветви деревьев. Небо над головой проступило узором черных сучьев и
листвы на светлом фоне, звезды ушли, и вдруг где-то совсем недалеко радостно
загорланил петух - над лесом вставало утро, и поблизости было жилье. Это
приключение можно было считать законченным, чему Илларион был искренне рад:
прекрасно понимая мотивы, подвигнувшие Сорокина и Мещерякова на тот обман,
который бросил его в самую гущу происходивших здесь событий, и полностью
признавая их правоту, Забродов не испытывал ни малейшего удовольствия от участия
в этой пародии на боевые действия. Сейчас пределом его мечтаний была его уютная
квартира на Малой Грузинской, горячая ванна с душистой пеной - черт возьми,
можно и без пены, если уж на то пошло!, - и только потом, после всего этого,
рюмка хорошего коньяку, яичница и постель с чистыми простынями.
Он присел на ствол поваленной ветром сосны, выковырял из смятой пачки
последнюю кривую сигарету и выкурил её, наблюдая за тем, как буквально на глазах
светлеет небо.
К семи часам утра он был в центральной усадьбе. Распахнув дверь в тесный
кабинетик Архипыча, он некоторое время постоял, подслеповато щурясь, пока глаза
привыкали к полумраку. Окно кабинета было занавешено старым солдатским одеялом,
а на стоявшем у стены ветхом деревянном диванчике, похоже, кто-то спал, с
головой укрывшись какими-то тулупами. На столе стояла пустая бутылка при двух
стаканах и тарелка с подсыхающими хлебными крошками. В помещении крепко пахло
табачным дымом и водочным перегаром.
Илларион подошел к столу и, покопавшись в пепельнице, выбрал окурок
подлиннее, мимоходом сильно удивившись: это была марка сигарет, которую
предпочитал Мещеряков. Здесь такие мог себе позволить разве что Старцев, да и то
если бы сумел достать.., и если бы был жив, уточнил Илларион.
Он задумчиво повертел окурок в руках и сунул его обратно в переполненную
пепельницу, с большим интересом разглядывая груду тряпья на диване, из-под
которой доносилось ровное дыхание спящего человека. Заглянув под диван, он не
обнаружил там обуви и сразу понял, почему: из-под драного тулупа высовывалась
нога в дорогой кожаной туфле.
- Хорошо погуляли, - тихо сказал Илларион, глядя на эту ногу.
Он подошел к окну, рывком сдернул с него пыльное одеяло, отчего в
помещение потоком хлынул солнечный свет, и завопил во всю мощь легких:
- Подъем! Тревога!!!
Тулуп полетел в сторону, и через секунду встрепанный и опухший со сна
Мещеряков стоял посреди комнаты, слепо нашаривая на боку кобуру, которой там не
было и быть не могло.
- Боевая готовность на должном уровне, - небрежно сказал Илларион,
присаживаясь на угол стола. - Вольно, полковник.
- Все-таки ты мерзавец, Илларион, - сказал Мещеряков, тяжело опускаясь
обратно на диван и протирая глаза кулаками. - Человек полночи не спал...
- ..хлестал водку и курил дорогие сигареты, - продолжил за него Илларион.
- Кстати, угости сигареткой, а то мои кончились.
- Сейчас, - кивнул Мещеряков и полез по карманам, - сейчас... Вот черт,
пачку помял.
- Ничего, я не гордый, - успокоил его Илларион, - давай сюда.
- Где тебя носило? - спросил Мещеряков, тоже закуривая и массируя ладонями
отекшее лицо. - Мы тебя полночи ждали.
- Если бы я знал, что вы меня ждете, да ещё с бутылкой, угнал бы самолет,
- проворчал Илларион.
- Ладно, ладно. Как там Рига?
- Цела твоя Рига. Правда, не вся.
Мещеряков откашлялся и искоса взглянул на Забродова.
- Тяжело было?
- Ерунда, - ответил Илларион, внимательно наблюдая за причудливыми
извивами сигаретного дыма в солнечном луче. - Не волнуйся, полковник, все в
порядке. Вольфрам твой никуда не ушел.., вот только не знаю, удастся ли теперь
выцарапать его у латвийских властей. Это ж сколько мороки: нырять за ним,
поднимать по частям...
- Куда нырять?
- Он был погружен на яхту, а она возьми и затони. Такое несчастье! Прямо с
экипажем, представляешь?
- Представляю, - медленно сказал Мещеряков. - А где твоя машина?
- "Лендровер"? Был здесь, а что?
- Не валяй дурака. Я говорю про грузовик.
- Ax, грузовик. Черт, мне неудобно об этом говорить, но он тоже затонул.
Вместе с яхтой. Просто черная полоса какая-то.
- Затонул?!
- Сначала взорвался, а потом уж затонул. Такая вот странная авария. Я же
говорю, не везет.
- Н-да... Ну, о вольфраме не беспокойся, это уже не твоя забота.
- Хотелось бы на это надеяться. Как Сорокин?
- Погрузил свою добычу в "воронок" и укатил в Москву на моей "Волге". Он
доволен. Просил передавать тебе привет. Тут вчера целая следственная комиссия
была. Ходили, качали головами, ахали да охали... Архипыча твоего, наверное, из
органов погонят.
- Жаль, конечно, хороший он мужик, но.., правильно, по-моему, погонят.
- Конечно, правильно. Меня чуть не арестовали - решили, что московский
мафиози. Насилу Сорокин меня отбил.
- Зря отбил. Он тебя отбил, а ты тут же напился до безобразия и в
служебном помещении спать завалился.., даже не разуваясь. Это вы с Архипычем тут
безобразничали?
- С кем же еще... Он, как выпил, все про какой-то револьвер вспоминал, я так
и не понял, про какой.
- "Смит-и-вессон". Антикварная вещица. Утонул вместе с грузовиком, яхтой и
всеми нажитыми мною деньгами.
- Н-да, - снова повторил Мещеряков. - А серьезно, что там было?
- Серьезно? Вольфрам переправляли на яхте, как я понял, в Германию. Во
всяком случае, владелец яхты - немец, некто Штюбе.
Мещеряков поморщился, услышав о немце.
- Ладно, немца этого найти - не фокус. В конце концов, обратятся в
Интерпол...
- Я, конечно, в этом деле не советчик, но, по-моему, не стоит, - сказал
Илларион. - Что, Интерполу больше делать нечего?
- Ага, - сказал Мещеряков, - понятно. Несчастный случай?
- Увы. Так вот, яхта как раз собиралась выйти в море, ждали только меня...
- Как удачно. И, конечно, дождались.
- Вот именно. Их человек, который меня встречал, был очень удивлен и
раздосадован пропажей груза. Он даже не хотел показать мне дорогу к яхте.
- Но показал?
- Я его так просил!.. И тут, как назло, в грузовике отказали тормоза.
- Ай-яй-яй, - сказал Мещеряков.
Он давно привык к манере, в которой Илларион обычно излагал подобные
происшествия, и легко додумывал то, о чем Забродов умалчивал. В этом полковнику
помогала многолетняя практика: отчеты капитана Забродова о проведенных операциях
невозможно было ни читать, ни слушать. Они представляли собой то эпические
баллады, только что не рифмованные, то пару мимоходом оброненных слов типа "все
в порядке". Он припомнил, как тогда ещё полковник Федотов распекал тогда ещё
майора Мещерякова, потрясая перед его носом пачкой густо исписанных с обеих
сторон листков. "Что это такое?! - возмущенно кричал будущий генерал, обводя
бешеным взглядом присутствующих, которые сидели с каменными лицами и медленно
синели от душившего их хохота. - Вы только послушайте, что пишет этот ваш клоун!
Где это?
Ага, вот. Цитирую. ".., и тогда доблестный батыр гвардии рядовой Рагимов
Руслан Рашидович, затаив в груди огонь лютой ненависти против единоверцев,
законы гостеприимства поправших и головы свои позором покрывших вовеки веков,
разорвав на груди богатырской халат маскировочный, прыгнул на лютых недругов,
подобно барсу..." Это что такое, майор? Вы не знаете?
Ах, вы не знаете?! Так вот, это рапорт капитана Забродова о разведке боем!
Помнится, кто-то тогда упал со стула, и вообще порядок пришлось наводить
очень долго - все никак не могли просмеяться, передавали рапорт по рукам и
хохотали, как гиены, только Мещерякову было не смешно, а наоборот, хоть плачь... А
Забродову тогда влепили пять суток губы и личную благодарность командующего. Да
и эти несчастные пять суток он так и не досидел - на следующий же день приехал
за ним Федотов собственной персоной и освободил узника совести, потому как в
тылу противника был он нужнее, чем на гарнизонной гауптвахте.
- Ты чего улыбаешься? - спросил Забродов и, не сдержавшись, широко зевнул.
- Батыра Рагимова вспомнил, - признался полковник.
- Какого ещё батыра? А, Руслана... Как он их тогда!... Я ему: стреляй, дурак,
а он мне: патрон беречь надо, большие деньги стоит. И - прикладом... Это, между
прочим, после твоей политбеседы было - насчет экономии боеприпасов.
- Конечно, - сказал Мещеряков. - А то взяли моду - из автомата по воронам
стрелять.., спортсмены.
- Попробовал бы сам... А хорошие были ребята, - сказал Илларион и снова
широко зевнул.
- Хорошие, - согласился Мещеряков. - Вас, помнится, так и называли -
гвардий балаган имени Забродова.
- Это от зависти. Таких орлов больше ни у кого не было.
- Это уж точно. Шел бы ты спать, орел. Отоспишься, отдохнешь, съездишь в
райцентр, а завтра с утра можно и домой. Заодно и меня подбросишь.
Надеюсь, что на этот раз обойдется без столкновений с яхтами, подводными
лодками, а также самолетами и разведывательными спутниками.
- Ох, надеюсь... Постой, - насторожился Илларион, - ас чего это я в райцентр
поеду? Ты что. полковник, местной милиции меня продал?
- Как можно, - замахал руками Мещеряков, - что ты. Я просто подумал, что
ты захочешь заглянуть в тамошнюю больницу.
- Вот еще, - сказал Илларион, вставая со стола и с хрустом потягиваясь. -
Что я там потерял?
Царапины не в счет, а кости все целы.
Он прошелся по кабинету, снова присел на стол, опять вскочил и направился
к дверям.
- Пойду-ка я, пожалуй, и вправду спать, - сказал он с порога. - К -
Степановне пойду - авось, не прогонит по старой памяти. У нее, помнится, чекушка
была, все никак руки не доходили выпить.
Вот выпью - и на боковую.
- Погоди, - сказал Мещеряков. - Ты, когда выспишься, все-таки в больницу
съезди. Там тебя видеть хотели. Уважь человека, ждет все-таки.
- Кто же это? - спросил Илларион. - Учти, на местных придурков я досыта
насмотрелся - и на здоровых, и на больных. Так что, если это какой-нибудь
Воробей, то он может ждать до второго пришествия.
- Да нет, - сказал Мещеряков, - не Воробей.
- Тогда кто же? Не тяни, полковник, что ты мнешься, как витязь на
распутье?
- Да дело такое.., как тебе сказать.., деликатное, в общем.
- Неужели мой тест на беременность дал положительный результат?
- Размечтался... Просто Виктория Юрьева передавала тебе привет и очень
просила зайти, когда освободишься.
- Какая ещё Вик... Кто?!
- Юрьева. Виктория, по-моему, Павловна. Ты что, её не знаешь?
Полковник Мещеряков неожиданно обнаружил, что висит, не касаясь ногами
пола, и смотрит на Забродова сверху вниз.
- Кто?! - повторил Илларион. Вид у него был совершенно безумный.
- Ты что, взбесился? - просипел он, делая слабые попытки освободиться. - А
ну, поставь на место!
Илларион опустил его на пол и отступил на шаг.
- Говори толком, Андрей, - попросил он. - Я знал здесь только одну
Викторию, но она мертва.
- Так уж и мертва, - проскрипел Мещеряков, оправляя смятую одежду и
заталкивая в брюки вылезший хвост рубашки. - Что за манера бросаться на людей?
Где тебя воспитывали?
- Ты знаешь, где меня воспитывали, - с угрозой ответил Илларион, - и я
задушу тебя окончательно, если ты не перестанешь строить идиота.
- А чем ты недоволен? - возмутился Мещеряков. - Это, между прочим, твоя
собственная манера речи. Не нравится? А каково мне?
- Андрей, - сказал Илларион, - перестань паясничать. Тебе это не к лицу,
ты у нас все-таки полковник. Викторию на моих глазах застрелил Старцев. Он
стрелял в упор, и ты тоже это видел. Если это какая-то шутка, то я преклоняюсь
перед твоим чувством юмора: я до него не дорос.
- Фу-ты, ну-ты, - сказал Мещеряков. - Надо же, как тебя зацепило. Я не
ожидал!
Илларион шагнул к нему, и полковник быстро заговорил:
- Ты меня удивляешь. Ты же грамотный мужик - резаный, стреляный и черт
знает ещё какой. Тебе ли не знать, что такое пистолетная пуля?
Это ведь только в кино все просто: приставил дуло к голове, нажал, и тебя
уже нет на карте страны. А в жизни сплошь и рядом после этого просыпаешься в
больнице и слабым голосом интересуешься, где это ты, а тебе вместо ответа суют
утку...
- Ты хочешь сказать...
- Я хочу сказать, что рано ты её похоронил.
- Подожди, но я же видел...
- Что ты видел? Пуля скользнула по черепу, вырвала клок кожи. Вот что ты
видел. Крови было много, и вообще все выглядело так, словно у неё мозги наружу.
Но, уверяю тебя, она жива и очень скоро будет здорова. Сотрясение мозга и
царапина на голове - пара пустяков, ты в таком виде по горам скакал, как козел.
- Но я же щупал пульс...
- Ах, это ты пульс у неё щупал? Подержался за руку и убежал искать, кому
бы ещё свернуть шею. Ты что, медик?
- По-моему, я просто идиот. А когда ты об этом узнал?
- Сразу. То есть, я хотел сказать...
- Сразу?! Ты об этом знал и ничего мне не сказал? Сидел рядом, пудрил
мозги, выражал сочувствие...
- Мне не хотелось тебя расхолаживать.
- Ну, полковник... Удивил, ничего не скажешь.
Каждый день узнаю о тебе что-то новое. Такое впечатление, что ты умнеешь
прямо на глазах.
- А нельзя ли без оскорблений? - обиделся Мещеряков.
- Ха, - сказал Илларион.
- Вот именно, - откликнулся полковник, надулся и стал смотреть в окно. - И
вообще, - оживляясь, сказал он, - ты мне должен быть благодарен. Награда должна
идти после совершения подвига, а не перед.
- Какие слова, - скривился Илларион, несколько смягчаясь. - Подвиг,
награда... Ты что, на старости лет книжки читать начал?
- Ага, - кивнул Мещеряков, чувствуя, что гроза миновала. - Он увидел, как
Забродов заспешил к выходу.
- Эй, - окликнул его Мещеряков, - ты куда?
- В больницу, - донеслось с крыльца.
- Погоди, чумовой, куда ты! Еще рано, тебя туда не пустят!
- А кто их будет спрашивать?
- Вот черт, и верно, - пробормотал Мещеряков. - Ты хоть умойся! - крикнул
он в распахнутую дверь, но ответа не дождался.
Полковник вернулся к столу, присел на шаткий табурет, закурил и стал
думать обо всем на свете, но больше всего почему-то о Забродове. Он рассеянно
массировал пальцами ноющие с легкого похмелья виски и чему-то хитро улыбался,
вряд ли замечая эту улыбку.
Через несколько минут мимо промчался старый зеленый "лендровер",
подскакивая на ухабах и волоча за собой длинный шлейф пыли.
- Ходят тут всякие... - тихо пробормотал охранник в спину полковнику.
Сорокин остановился, не спеша развернулся и вперил в охранника тяжелый
взгляд воспаленных глаз. Он понимал, что это глупо, но пребывал в таком
расположении духа, что испытывал настоятельную потребность сорвать на ком-нибудь
злость. Охранник, как видно, почувствовал это и поспешно отвернулся, делая вид,
что занят какими-то своими делами. Постояв несколько секунд возле стеклянной
будки и убедившись, что у вохровца стали дрожать руки, Сорокин направился к
лестнице.
Кабинет директора, как водится, располагался на втором этаже. Полковник
поднялся по лестнице, оставляя на светлых ступеньках мокрые следы, - дождь,
зарядивший две недели назад, похоже, и не думал прекращаться, и сквозь грязные
окна на лестничной площадке полковник мог видеть насморочное небо и мокрую
ржавчину заводских труб. Тяжело ступая, Сорокин прошел по коридору к приемной,
распугивая работников заводоуправления - его шаги, похоже, казались им поступью
Каменного Гостя, но он-то знал, что у колосса глиняные ноги.
Несколько увядшая красавица, сидевшая за компьютером в приемной, легонько
вздохнула, увидев Сорокина, и изобразила профессиональную улыбку,
предназначенную как раз для таких гостей, как он, - неприятных, но требующих
предупредительного к себе отношения. Он выдавил из себя ответную улыбку, которая
могла бы быть гораздо более искренней и теплой, встреться они при иных
обстоятельствах.
Секретарша подняла холеную руку, прося подождать, и сняла трубку
внутреннего телефона.
- Игорь Николаевич, - интимно пропела она в трубку, - к вам полковник
Сорокин.
Вопреки его дурным предчувствиям директор не стал мариновать его под
дверью. Надо было отдать ему должное: Сорокин с бульдожьим упорством уже третий
месяц пытался засадить Игоря Николаевича за решетку на максимально долгий срок,
тот до сих пор ни словом, ни взглядом не проявил и тени враждебности по
отношению к отравлявшему существование полковнику. Это было плохо - Сорокин
невольно начинал чувствовать себя жалким надоедой, ради малой выгоды шьющим дело
хорошему человеку, хотя и понимал, что именно этого и добивается его противник.
- Проходите, полковник, - сказал директор, предупредительно вставая
навстречу вошедшему в кабинет Сорокину и указывая на кресло для посетителей. -
Располагайтесь. Чай, кофе?
- Благодарю вас, не нужно, - ответил Сорокин, подбирая полы плаща и
опускаясь в кресло.
- Тогда, быть может, чего-нибудь покрепче?
- Звучит банально, но я на службе.
- Сигарету?
Сорокин терпеливо покачал головой, отказываясь от протянутой пачки.
Директор сел и взял сигарету сам.
- Понимаю, - сказал он, щелкая настольной зажигалкой и окутываясь облаком
ароматного дыма. - Не желаете ничего брать из рук врага.
Напрасно. Я ведь неоднократно говорил вам и готов повторять это снова и
снова: я вам не враг, несмотря на те беспочвенные подозрения, которые вы с таким
упорством продолжаете относить на мой счет.
Кончилось лето, на дворе осень, а вы все ищете и ничего не находите, и все
же продолжаете искать...
Зачем вам это? Впрочем, я отнимаю у вас время.
Слушаю вас.
Сорокин откашлялся и без нужды поерзал, поудобнее устраиваясь в кресле.
Некоторое время он внимательно разглядывал наполненный сжиженным газом
прозрачный шар зажигалки, увенчанный сверкающим медным набалдашником. С усилием
отведя глаза от блестящей игрушки, он заговорил, осторожно подбирая слова.
- Собственно, - сказал он, - я зашел попрощаться.
- Как это мило с вашей стороны, - вежливо откликнулся директор, щурясь от
дыма.
- Как вы верно заметили, предпринятое мной расследование ничего не дало...
Сорокин замялся, ощущая себя не в своей тарелке.
Во-первых, он был без формы, которая дала бы ему хоть какой-то моральный
перевес. А во-вторых...
Во-вторых, он не мог не сознавать, что сидящий перед ним мерзавец
абсолютно неуязвим, - по крайней мере, в данный момент. На него у Сорокина не
было ничего. Забродов, дай ему, бог, здоровья, хоть и уничтожил это осиное
гнездо чуть ли не до последнего человека, в то же время нечаянно оборвал все
ниточки, которые вели из Риги к этому негодяю. Те же, которые не успел оборвать
Забродов, аккуратно и эффективно обрезал сам Игорь Николаевич. Сорокин был
уверен, что гибель начальника грузового автопарка, к которому был приписан тот
самый мебельный фургон, что утопил в устье Даугавы Забродов, - дело рук Игоря
Николаевича.
Но суду, как всегда, требовались доказательства, которых у Сорокина не
было.
Все работники завода, которых ему удалось опросить, только пожимали
плечами. То ли среди них и вправду больше не было членов преступной группы, то
ли все они являлись таковыми. Хотя последнее, как ясно понимал полковник, было
маловероятно. Скорее всего, соратники директора по махинациям с редкоземельными
металлами просто умели работать, и окружающие ничего не знали.
Никто, от начальника отдела кадров и до подсобника, не мог сказать о
директоре дурного слова.
Сорокин с удивлением убедился, что Игоря Николаевича любят все: инженеры,
рабочие и даже уборщицы мужских туалетов, которые, как известно, не любят
никого. Иногда это всеобщее обожание заставляло его колебаться в собственных
выводах, тем более, что и сам он порой с трудом удерживался от проявлений
симпатии к этому человеку.
Тем не менее, Сорокин был уверен, что перед ним преступник.
Ущучить директора было сейчас трудно, почти невозможно. Успехи его и
Забродова. Если, конечно, не считать успехами несколько вновь нажитых врагов в
ФСБ и обострившуюся, как всегда не ко времени, язву.
- Ваше расследование и не могло ничего дать, - все так же приветливо
сказал директор, элегантно сбивая пепел в сверкающее полушарие пепельницы. - Я
чист перед законом. Почему бы вам не поверить в очевидное?
- Для меня это вовсе не очевидно, - упрямо наклонил голову Сорокин. - Не
может быть, чтобы хищения, проводившиеся с такой регулярностью и в таких
масштабах, происходили без вашего ведома, потворства, а то и прямого
руководства. Кто такой Говорков? Скромный начальник цеха. Ему не под силу было
наладить бизнес такого масштаба, разве не так?
- Перестаньте вы все время тыкать мне в нос Говорковым, - с легким
раздражением произнес Игорь Николаевич. - Мне никогда не нравился этот Тихарь...
- Кто?
- Простите... Тихарь - это его так рабочие прозвали. За глаза, конечно.
- Кстати, это была его кличка среди коллег по бизнесу, - заметил Сорокин.
- Странное совпадение, не правда ли?
- Не знаю. Так вот, дела Говоркова - это его дела. И не надо припутывать
сюда завод!
- Вы что же, хотите сказать, что найденный в Риге вольфрам и другие
редкоземельные металлы были доставлены не с вашего завода?
- Господь с вами! Я ведь вам это уже сто раз говорил. Нам самим не
хватает, где уж тут налево приторговывать...
- Выходит, Говорков работал на одном заводе, а крал на другом? По
совместительству?
- А вы страшный человек, полковник, - сказал вдруг Игорь Николаевич. - Вы
же умный человек, вы прекрасно видите, что надоели всем до смерти, что ничего
вам тут не светит. Но вы все равно упорно приходите сюда и повторяете одно и то
же, словно надеясь взять меня измором.
- Чем черт не шутит, - сказал Сорокин, кладя ногу на ногу и засовывая руку
за отворот плаща.
Раздражение, звучавшее в голосе его собеседника, и то, что он начал
грубить, вселяло надежду.
- Ничего не выйдет, полковник, - сказал Игорь Николаевич и помахал в
воздухе дымящейся сигаретой. - Ничего не выйдет, лучше и не пытайтесь.
Не таких видали.
Он вдруг подался вперед, перегнувшись через полированную поверхность
стола.
- Шел бы ты отсюда, полковник, - горячо заговорил он. - Ну, чего ты ко мне
привязался? Чего тебе надо? Хочешь денег? Ты столько в жизни не видал, сколько я
тебе могу дать. А хочешь, в долю возьму? Да не выкатывай ты глаза, не выкатывай
- кто нас слышит-то? Никто нас не слышит. Мне компаньон толковый до зарезу
нужен. Какая-то сволочь всех моих людей извела... Соглашайся, полковник. Денег
куча, свобода полная, за границу будешь ездить... Или уходи отсюда к чертовой
матери, не мешай работать! Тебя же в дурдом скоро заберут с этим твоим
расследованием. Ты в зеркало смотришься? Обрати внимание, на кого ты стал похож.
Думай, полковник, шевели мозгами. Говорков - дерьмо, туда ему и дорога, я бы его
вскорости и сам убрал. Мне в ментовке крыша нужна, и чем выше, тем лучше.
Соглашайся, а?
- Одну секунду, - сказал Сорокин, изо всех сил стараясь говорить спокойно.
- Мне нужно перемотать пленку.
Он вынул из внутреннего кармана плоскую коробочку диктофона и показал её
своему собеседнику.
Он перевернул миниатюрную кассету и щелкнул крышкой.
- Я готов, - сказал он. - Можете продолжать.
Игорь Николаевич увял.
- Фи, полковник, - разочарованно сказал он, откидываясь на спинку своего
вращающегося кресла, - вот не ожидал от вас такой мелочности.
- Мы, менты, все такие, - сочувственно закивал Сорокин. - На том и стоим!
- Как же так? А как же чистые руки, горячее сердце и холодная голова?
Сорокину не понравилась юмористическая нотка, сквозившая в голосе
собеседника.
- На вашем месте мне было бы не до шуток, - сказал он. - Поверьте мне,
полковник, - снова делаясь предельно вежливым, сказал Игорь Николаевич, - вам
сейчас станет не до шуток на вашем собственном месте.
Он согнулся, отыскивая что-то под столом, и снова выпрямился, держа в руке
другую плоскую коробочку - побольше диктофона и с тянувшимися за ней проводами.
- Не Япония, конечно, - сказал он, - домашний, так сказать, продукт, но
действует, не жалуемся.
Сорокин молчал, с растущей тревогой наблюдая за его манипуляциями.
Повертев коробочку перед носом полковника, Игорь Николаевич снова убрал её под
стол.
- Вы не спрашиваете, что это, - сказал он, - а зря. Не стану вдаваться в
технические подробности, но в общих чертах ситуация такова: этот приборчик
служит источником мощного электромагнитного излучения, которое... А впрочем, к
чему слова? Проиграйте лучше вашу запись. Ну же, не стесняйтесь.
Предчувствуя недоброе, Сорокин вновь перевернул кассету и нажал на клавишу
воспроизведения.
Из миниатюрного динамика послышался тихий шорох и едва слышное
потрескивание. Сорокин растерянно заглянул в прозрачное окошечко, чтобы
проверить, вертятся ли бобины, перемотал пленку немного вперед и снова включил
воспроизведение - эффект был тот же, что и вначале.
- Не трудитесь, полковник, - как сквозь вату, донесся до него насмешливый
голос. - Ваш козырь не сыграл. Увы! Не стоит полагаться на импортную технику -
наша зачастую оказывается лучше.
Возьмите, к примеру, наши истребители или, скажем - баллистические ракеты.
Им нет равных в мире! Не понимаю, откуда у нас это рабское преклонение перед
заграничной техникой?
- Один - ноль в твою пользу, гад, - сказал Сорокин, утирая со лба холодный
пот. - Уел ты меня!
- Нет, полковник, - рассмеялся Игорь Николаевич. Тон его был дружелюбен и
почти игрив. - Не один - ноль. Десять, сто, тысяча банок в твои ворота - и все в
сухую. Не пора ли признать, что ты просто никудышный игрок?
- Черта с два, - сказал Сорокин. - Где, в таком случае, вся твоя шайка? Я
уж не говорю об исполнителях, но где твой партнер Штюбе? Может, съездишь в Ригу,
походишь с багром по берегу?
При упоминании Штюбе Игорь Николаевич вздрогнул и выпрямился - удар
Сорокина прошел сквозь его защиту.
- Так вот это чья работа... - сказал он медленно.
- А ты думал, это все - роковая цепь случайностей?
- Цепь роковых случайностей, - рассеянно поправил его Игорь Николаевич.
- Что в лоб, что по лбу, - непримиримо сказал упрямый Сорокин. - Все равно
ты остался один и рано или поздно начнешь снова собирать вокруг себя всякую
сволочь. А я буду рядом. Имей в виду, я теперь всегда буду поблизости и
прихлопну тебя, как только ты высунешь нос из своей норы.
Игорь Николаевич торопливо закурил новую сигарету. Руки его заметно
тряслись. Впервые с того момента, как началось расследование, Сорокин
почувствовал себя свободно - он наконец-то поднял забрало и ударил в полную
силу.
- Какая же ты тварь, полковник, - сказал Игорь Николаевич. - Вот не ожидал
такого от нашей ментовки! Как же ты решился? Ведь это же все незаконно.
- Что незаконно? - удивленно поднял брови Сорокин. - Говорков разбился,
превысив скорость на опасном участке трассы. Штюбе с этим своим.., как его?..
Лаубе погиб во время столкновения яхты с грузовиком... Я, кстати, до сих пор не
могу понять, как это они ухитрились на яхте выехать на дорогу.
Твои друзья на границе попросту перегрызлись, не поделив деньги... При чем
же здесь милиция? Все очень просто!
- И все на протяжении одних суток.
- Да! Бывает же такое невезение! За одни сутки и при участии одного
человека. Я тебе скажу, приятель, раз уж нас все равно никто не слышит.
Всю твою организацию уничтожил один-единственный человек.
- Кто он? Как тебе удалось его нанять? Ты ведь беден, как церковная крыса!
- А я и не думал никого нанимать. Просто твое дурачье вздумало его
зацепить. Я же говорю - роковая случайность. Ну, будь здоров. Больше я не стану
тебя беспокоить, но помни, что я всегда рядом. Так что, если понадоблюсь, зови.
Сорокин встал и, ни разу не обернувшись, вышел из кабинета, аккуратно
затворив за собой дверь.
Проводив его взглядом, Игорь Николаевич схватился за трубку городского
телефона. Второпях попадая пальцем не в те кнопки, он набрал номер и едва
дождался ответа, сгорая от лихорадочного нетерпения.
Наконец, на том конце провода сняли трубку.
- Але, - прогнусавил пьяный женский голос. - Але, говорите.
- Добрый день, - сказал он.
- Какой, в ж.., день? Че ты гонишь, падла? Говори, че те надо, козел..,
может, дам, че хошь.
Голос в трубке разразился идиотским пьяным смехом.
- Аркадия Савельевича попрошу, - сказал он, брезгливо кривя рот, - из
трубки, казалось, потянуло водкой и запашком давно не мытого женского тела.
- Кого? Савелича? - в трубке загремело, и стало слышно, как тот же голос в
отдалении зовет:
- Савелич! Савели-и-ич!!! Тут тебя какой-то фраер к телефону кличет. Шибко
вежливый. Вот бы мне такого хоть на часок! Скажи ему, пускай сюда рулит.
- Уйди, шалава, - сказал знакомый хрипловатый голос и уже в трубку
добавил:
- Я слушаю.
- Это Игорь, - без предисловий представился директор.
- А-а, профессор, - сразу узнал тот. - Что это ты про меня вспомнил?
- Нужда заставила, Аркадий Савельевич.
- Нужда... Понятное дело, что нужда. Нет, чтобы заглянуть к старику, чайком
побаловаться...
Игорь Николаевич с вежливым сомнением покашлял в трубку.
- Ну да, ну да, - без слов понял его собеседник. - Ребята у меня второй
день гуляют, это Лялька Пуговица по телефону хулиганит, ты уж извини. Я так
понимаю, тебе поговорить надо?
- Непременно.
- Ишь ты... Тогда давай на старом месте. Часика через два буду.
В трубке раздались короткие гудки отбоя. Игорь Николаевич ещё некоторое
время подержал трубку возле уха и осторожно положил её на рычаг.
На губах его блуждала мечтательная улыбка
Зеркало было большое, в резной темной раме, местами рассохшейся и
треснувшей от старости. Зеркало это привез из Германии отец в победном сорок
пятом.
Кроме зеркала, привез он ещё швейную машинку. Она до сих пор неизвестно
для чего стояла в углу, накрытая каким-то тряпьем. Со времени смерти жены
Архипыч к ней не прикасался. Зеркало висело так, как повесил его отец, - под
углом к стене, так что смотревшийся в него человек отражался в старом
почерневшем стекле целиком, от макушки до носков, правда, в довольно странном
ракурсе, к которому надо было привыкнуть.
Архипыч расчесал перед зеркалом свои кавалерийские усы и поправил воротник
кителя, украдкой поправив погоны, которые чуть было не потерял. Дали доработать
до пенсии, и на том спасибо.
С некоторых пор старший лейтенант испытывал некоторую неловкость,
разглядывая свое отражение в зеркале.
Он вздохнул, спрятал в карман расческу и направился в сени - пора было
отправляться на службу. Хотя какая теперь служба - тишь, гладь да божья
благодать: половина мужиков сидит в СИЗО, а вторая половина ходит по струночке.
В Выселках одни бабы с детишками остались, словно в войну, честное слово...
На улице шел дождь, и Архипыч с ворчанием натянул поверх плаща серый
милицейский дождевик - теперь, поди, таких и не выпускают. Во всяком случае,
этот служил участковому верой и правдой уже верных пятнадцать лет, а то и
больше. Нахлобучив на редеющую шевелюру старенькую фуражку, старший лейтенант
шагнул под дождь.
Возле сельсовета мокла какая-то иномарка - Архипыч так и не научился
разбираться во всех этих "хондах", "субару" и "опелях", в считанные месяцы
наводнивших страну. Зато в регистрационных номерах он по долгу службы разбирался
хорошо, и сердце у него екнуло - машина была из самой Москвы.
Подойдя поближе, он понял, что сердце у него екало не напрасно - из машины
навстречу ему неловко выбрался примерно его возраста человек в милицейской форме
с майорскими погонами на покатых плечах. Что-то странное почудилось Архипычу в
этих плечах, но он резко одернул себя: мало ли, у кого какие плечи.
- Майор Зубко, - представился приезжий, - Московский уголовный розыск. Вы
здесь участковый?
- Известное дело, я, - со вздохом сказал Архипыч. - Старший лейтенант
Стеблов.
- Нужно поговорить, старшой. - сказал майор Зубко, с ходу беря фамильярноначальственный
тон. - Где твоя контора?
- Да тут, в сельсовете, - сказал Архипыч. - Пойдемте, а то что это мы,
правда, под дождем...
Отперев дверь своего кабинетика, он пропустил вперед майора. Тот уверенно
прошагал к столу и уселся на архипычев стул, развалившись в непринужденной позе.
Сняв фуражку, он пригладил редкие, зачесанные назад волосы, плотно прилегавшие к
сильно вытянутому угловатому черепу.
Лицо у майора Зубко тоже было длинное, с глубокими продольными бороздами,
тянувшимися от крыльев большого хрящеватого носа к плохо выбритому подбородку.
Под маленькими колючими глазами набрякли темные мешки. Глаза остро сверкали изпод
кустистых бровей, сильно тронутых проседью.
Лоб у майора был высокий и бледный, и смотреть на этот лоб почему-то было
неприятно.
- Ну, старшой, - сказал майор, неторопливо закуривая, - надо кое-что
обсудить.
Архипыч, кряхтя, опустился на табурет, сразу ощутив себя неуютно, словно
его привели на допрос.
- Слушаю вас, - кряхтя сказал он.
- Э-э, нет, Стеблов, - усмехнулся майор, - это я тебя слушаю.
- Не пойму я вас чего-то, - признался Архипыч. - В чем дело-то?
Он начинал раздражаться - этот майор ему сильно не нравился. Ишь, павлин
заезжий! Расселся, как у себя дома... Хотя на павлина майор был похож мало - было
в этом бледном вытянутом лице что-то волчье.
- Дело все в том же, - сказал майор. - Летом у вас тут заварушка была. Так
вот, хотелось бы кое-что уточнить.
Говорил он тоже как-то странно: медленно, словно ему приходилось тщательно
подбирать слова. Впрочем, за свою долгую жизнь Архипыч досыта насмотрелся на
всяких типов, и удивить его было трудно.
- Слушаю, - повторил он.
- Меня интересует тот человек.., ну, ты знаешь, о ком я. Приезжий.
- Не знаю, - пожал плечами Архипыч, помнивший настоятельную просьбу
Сорокина: "Никогда не упоминать имени Забродова". - Тут приезжих много было,
целая комиссия, разве всех упомнишь...
Да я же все, что знаю, в рапорте написал.
- В рапорте... - майор на секунду замялся, и Архипыч, который, хоть и не был
ни криминалистом, ни профессиональным психологом, понял, что рапорта его майор
Зубко и в глаза не видел, а возможно, даже и не знал о его существовании. -
Рапорт - это, брат, хорошо... Понимаешь, я в этом деле человек новый... В общем,
рапорта твоего я не видел...
Он снова замолчал и вдруг, оживившись, начал с неожиданной горячностью
объяснять:
- Ты понимаешь, старшой, какая-то падла рапорт твой из дела.., того..,
гм.., изъяла. Враг все время проникает в ряды. Ты знаешь, сколько у нас в МУРе
купленных? Через одного, блин, А тут дело тонкое, государственное. Приезжий этот
нам во как нужен.
Полковник Сорокин меня к тебе послал: узнай, говорит, у старшего
лейтенанта Стеблова, вдруг приезжий этот где-нибудь в тамошних краях засветился...
Упоминание имени Сорокина несколько успокоило Архипыча, но не слишком: все
равно в том, что говорил майор, никак не сходились концы с концами. С чего бы
это Сорокин стал искать Иллариона здесь? И что за странный разговор у этого
майора?
Кажется, дай ему волю - так и пойдет чесать по фене, как блатной...
- Не понимаю, - сказал он. - С чего это Сорокину своих знакомых в нашей
деревне искать?
- Да какие знакомые! - махнул рукой майор. - Он же, волчина, знаешь, кем
оказался? Урка беглый, из-под вышки ушел, на нем мокрух - воз и маленькая
тележка. Втерся в доверие, пару корешей втихую сдал, провернул свои дела и - на
дно.
Сорокин с ног сбился, а его, пидора гнойного, нету, как не было. Как тебе
представился? Семенихиным, небось?
- Забродовым, - сказал совершенно сбитый с толку Архипыч. - Илларион
Забродов, капитан в отставке...
- Хорошо, блин, что не генерал, - саркастически сказал майор. - На его
московской хазе генеральскую шинель нашли. Жалко только, что самого его в шинели
не было. Ему вышак ломится, пуля его где-то ждет не дождется...
- Нет, - сказал Архипыч, - это ерунда какая-то. Может, это не тот?
- Да как не тот? Тот! - закричал майор и даже замахал на Архипыча руками.
- Здоровенный, мордатый, волос белый, вроде как альбинос, рожа красная, на груди
масть набита - голая баба со змеей, на спине эта.., как её, хрен, никак не
запомню...
Сикстинская мадонна. Ну? Над левой бровью шрам от ножевого ранения. Прикид
фирменный, котлы "ролекс", на пальце голдяк граммов на двенадцать...
А ты говоришь, не тот...
- Конечно, не тот, - со вздохом облегчения сказал Архипыч. - Что-то вы,
товарищ майор, путаете. Тут такого близко не было. То есть абсолютно ничего
похожего. Может, это как раз ваш Семенихин и есть, а Забродов - он пониже будет,
и не сказать, чтоб сильно широкий.., хотя жилистый, конечно. И волос у него
никакой не белый, а так... не поймешь какой.., вроде шатена. Насчет татуировок не
скажу, не видал я его голышом, а только не он это. Не там ищете, товарищ майор.
- Ты мне, Стеблов, не указывай, где искать, - сказал майор. Взгляд у него
вдруг сделался жестокий. - Ты мне следствие в заблуждение не вводи.
Ты мне здесь сказки рассказываешь, а он у тебя по участку бродит!
- Где? Где бродит? - вскинулся Архипыч. - Быть того не может, обознались
вы. Где?
- В Улан-Уде! - рявкнул майор и грохнул по столу ладонью. - В поселке в
этом твоем, где коттеджи.., как его?
- В Выселках? - переспросил Архипыч безо всякого интереса. Разговор вдруг
перестал его занимать: он внимательно разглядывал ладонь майора Зубко, лежавшую
на поверхности стола.
- Точно, в Выселках! - подтвердил майор. - Ты вот что, Стеблов: ты мне
сейчас поможешь этого урку повязать. Аида, поехали!
- Непременно, - сказал Архипыч, не сводя глаз с майорской ладони. Ладонь
была интересная: на тыльной стороне её было вытатуировано восходящее солнце в
виде полукруга с расходящимися лучами, а пальцы украшали вытатуированные же
перстни.
Каждый перстень, как объяснил однажды Архипычу Витька Дроздов, отсидевший
два года за пьяную драку и считавшийся в деревне главным специалистом во всем,
что касалось мест лишения свободы, означал одну ходку. На руке майора Зубко
перстней было четыре, и Архипычу очень хотелось взглянуть на другую ладонь
гостя. - Непременно поедем и непременно арестуем, - пообещал он, осторожно
продвигая руку к кобуре. - Вот только хотелось бы мне, товарищ майор, прежде на
ваши документики взглянуть.
- Ты что это, старшой, - удивленно проговорил майор, - не доверяешь, что
ли? За падло меня держишь, да? Документики ему...
Он энергично полез во внутренний карман кителя, и тут в помещении внезапно
стало темнее - кто-то заслонил своим телом распахнутую дверь.
Архипыч начал оборачиваться, чтобы посмотреть, кто это, но не успел
повернуться до конца: вошедший быстро и бесшумно скользнул через кабинет и
коротким профессиональным ударом вогнал ему под лопатку длинное, тускло
сверкнувшее лезвие.
Убийца подхватил обмякшее тело участкового под мышки и аккуратно опустил
его на пол. Вынув из раны нож, он тщательно обтер лезвие полой архипычева кителя
и убрал нож в карман.
- Ну что, Савелич? - спросил он.
- Все путем, - сказал майор Зубко, выходя из-за стола. Он шевельнул носком
нечищенного ботинка мертвую руку участкового. - Ну что, ментяра, не дотянул до
пенсии? Документики тебе! Линяем, Белый.
Белый, внешность которого точно соответствовала описанию, данному минуту
назад лже-майором, и фамилия которого и вправду была Семенихин, быстро выскочил
на улицу. "Майор" задержался только для того, чтобы забрать пистолет участкового
и запасную обойму к нему. Рассовав свои приобретения по карманам милицейского
плаща, он вслед за Белым покинул кабинет и уселся на заднее сиденье угнанного
накануне "форда".
Машина тронулась, разбрызгивая грязь. "Майор", раздраженно шипя, копошился
на заднем сиденье, сдирая с себя милицейскую форму.
- Ты чего, Савелич? - спросил спереди Белый.
- Тесно здесь, как в СИЗО, - ответил тот. - Надо было автобус угнать.
- В следующий раз так и сделаем, - пообещал Белый. - И погоны полковничьи
достанем. У полковника никто не станет документы требовать - себе дороже.
- Глазастый, волчара, - отдал должное участковому Савелич. - Это он масти
углядел.
- Да, - сказал Белый. - Таких ни у одного полковника нету! Четыре высших
образования - это тебе не лишь бы что!
- Потише ты насчет высших! - ощерился Аркадий Савельевич. - Накаркаешь,
дурак! О себе подумай.
- А что - я?
- Отмороженный ты, вот что. За убийство мента знаешь, что полагается? До
двадцати годиков, а в особых случаях - вышка.
- Ну? - испугался Белый.
- Хрен гну... Дали бы по башке, и ищи ветра в поле.
- Брось, Савелич, не найдут.
- Может, и не найдут, только в легавке не одни дураки работают. Затаиться
тебе надо.
- Мне... А как насчет тебя?
- Насчет меня не волнуйся, я не первый год замужем. И потом, какие у меня
особые приметы?
Майорские погоны да фуражка, вот и все мои приметы. Думаешь, эти лохи, что
нас видели, что-нибудь ещё запомнили?
- А вдруг запомнили?
- Тебя они запомнили, и больше ничего. Ты у нас мужчина видный.
Притормози-ка.
- Это ещё зачем?
- Где-то здесь, помнится, озерцо было. Надо бы мои особые приметы
схоронить.
- Так это дальше! Там ещё поворот был, забыл, что ли?
Через несколько минут машина, свернув на лесную грунтовку, выехала на
берег маленького лесного озера, вода в котором казалась черной из-за глубины и
оттого, что в ней годами гнили упавшие стволы, листья и хвоя.
- Тут точно никто искать не будет, - сказал Аркадий Савельевич, выходя из
машины с завязанной в узел милицейской формой в руке. В другой руке он держал
пистолет Архипыча.
- Ты бы пистолет-то в узел засунул, - посоветовал Белый. - Сразу ко дну
пойдет. Не пойму, зачем ты его вообще забрал?
- Дурак ты. Белый, - сочувственно сообщил ему Аркадий Савельевич. - Вот
прикинь, будто ты мент. Вот участковый на полу, и кобура при нем, пистолет
слямзил. Значит, что? Значит, замочили его с целью завладеть оружием!
- Лихо, - сказал Белый. - Я бы не додумался.
- А ты вообще ни хрена не думаешь. Зря ты все-таки этого легавого
примочил.
- Может, и зря. Только что ж теперь... Что сделано, то сделано.
- Менты теперь землю жрать будут, все вверх дном перевернут, - словно бы и
не слыша его, продолжал Аркадий Савельевич. - Ох, найдут они тебя. Белый. А
через тебя и на меня выйдут.
- Что это ты все страсти какие-то рассказываешь, - сказал Белый и вдруг
увидел, что пистолет направлен прямо ему в живот. - Эй, поаккуратнее! Савелич,
да ты что, в натуре, охренел?!
Савельич не ответил. Шорох мокнущего под осенним дождем леса сглотнул
хлопок выстрела. Белого согнуло пополам и отшвырнуло назад. Он издал невнятный
мучительный звук и медленно опустился на одно колено, глядя на своего убийцу
внезапно заслезившимися глазами. Лицо Савельича странно оживилось, глаза
заблестели, а уголки губ поползли в стороны. Он выстрелил ещё раз, и Белый
опрокинулся на спину, уже мертвый. Но он продолжал нажимать на курок до тех пор,
пока затвор со щелчком не замер в крайнем заднем положении. Тогда Савельич,
следуя совету Белого, затолкал пистолет в узел серого тряпья и швырнул его в
озеро.
Белый оказался слишком тяжелым, и его пришлось скатывать в воду, как
суковатое бревно. После этого Аркадий Савельевич подобрал в лесу длинный кривой
сук и затолкал труп поглубже. Сук он тоже бросил в воду.
Вернувшись к машине, он с сомнением посмотрел на нее, на небо и снова на
машину. С неба продолжал сеяться дождь. Аркадий Савельевич открыл дверцу со
стороны водителя, взялся одной рукой за баранку, а другой уперся в переднюю
стойку кузова. Машина медленно, словно нехотя уступила его усилиям и тронулась с
места. Круто вывернув руль вправо, он направил её к воде, а когда автомобиль,
набирая скорость, покатился по пологому береговому откосу, отскочил в сторону.
Через две минуты на поверхности озера не осталось ничего, кроме медленно
расходящихся кругов.
Через полчаса водитель рефрижератора подобрал попутчика. Попутчик, по
всему видно, был человеком бывалым и всю дорогу развлекал его анекдотами и
историями из собственной богатой биографии.
В Великих Луках он сошел, помахав на прощанье рукой, и дальше водитель
рефрижератора поехал один.
- Сколько можно играть в политику? - ворчал Мещеряков, раздраженно обгоняя
тащившийся впереди хлебный фургон. - В стране жрать нечего, а все торчат у
экранов и ждут, что новенького отмочат Макашов или Жириновский... Председатели
колхозов развалили свои хозяйства, украли все, что могли, и спрятались в Думе
вместе с генералами. А своим собственным делом никто не занимается... Да уже,
наверное, и не может заниматься. Позабыли все, бегая по митингам...
- Не надо было ехать на красный свет, - заметил Сорокин, - не пришлось бы
штраф платить.
- Штраф! - саркастически завопил Мещеряков, воздевая руки к небу. Сорокин
испуганно дернулся, но тут же снова схватился за руль. - По-твоему, пятьдесят
долларов - это нормально.
- Ты сам дал ему пятьдесят долларов, - примирительно сказал Сорокин. -
Зачем же теперь кричать?
- У меня не было рублей, - сердито огрызнулся Мещеряков.
- Не понимаю, - пожал плечами Сорокин, - мы в Чикаго или в Филадельфии?
- Ему смешно! - обращаясь к невидимой аудитории, воскликнул Мещеряков. -
Между прочим, ты тоже хорош. Мог бы показать ему свое удостоверение. Ты же всетаки
полковник, и это твое ведомство.
- Так, - вздохнул Сорокин, - вот и до меня дошла очередь. Во-первых, ГАИ -
вовсе не мое ведомство, а во-вторых, ты и сам полковник. Показал бы ему свое
удостоверение, глядишь, он бы и постеснялся с тебя доллары драть. Ограничился бы
составлением протокола, копия - по месту работы. Вот бы твое начальство
повеселилось!
- Типун тебе на язык, - сказал Мещеряков и суеверно поплевал через левое
плечо. - Нет, серьезно, куда ты смотришь? Пускай эти не твое ведомство, но
доллары-то он забрал! Что он их, в кассу сдаст, или что у них там? На нем же
милицейская форма!
- Я запомнил его номер, - сообщил Сорокин.
- Он запомнил номер! Ты должен был пресечь безобразие!
Все ещё пылая праведным гневом. Мещеряков утратил бдительность и попытался
с ходу вписаться в узкую арку, которая вела во двор старинного дома на Малой
Грузинской. Раздался скрежет и звон стекла, и машина, подпрыгнув, резко
остановилась.
- Опять я забыл про эту сволочь! - в сердцах крикнул он.
- Фара? - спросил Сорокин.
- Как всегда... Черт, я уже не помню, которая по счету. Фу ты, дрянь какая,
даже в пот бросило.
Сорокин дипломатично молчал. Сзади нетерпеливо засигналил какой-то
автомобиль.
- Да пош-шел ты, - прошипел Мещеряков и резко обернулся.
Над багажником его автомобиля нависал уродливый капот выкрашенного в цвет
хаки "лендровера".
- Ба! - подал голос Сорокин. - Да это же Забродов!
- Вижу, - буркнул Мещеряков. - Вот черт, сейчас начнется...
Сорокин, не удержавшись, тихонько хрюкнул.
Мещеряков наградил его уничтожающим взглядом и повернулся к дверце, в
которую уже барабанил улыбающийся Илларион.
- Полковник! - радостно воскликнул Забродов. - Полковники! - поправился
он, заметив в машине Сорокина. - А я думаю, кто это опять нарушает закон о
неприкосновенности жилища? Сколько можно бодать мое жилище, Андрей?
- Не надо над нами смеяться, - подлил масла в огонь Сорокин, - Нас только
что оштрафовали на пятьдесят долларов!
- Вы что, ездили в Чикаго? - спросил Илларион.
Мещеряков зарычал, а Сорокин разразился хохотом.
- И за что нынче штрафует американская дорожная полиция? - невозмутимо
спросил Илларион.
- За езду на красный свет, - ответил Сорокин.
- Ну надо же, - покачал головой Илларион, - прямо как у нас. Ну, -
повернулся он к молчаливо кипевшему Мещерякову, - ты во двор заезжать думаешь?
- Думал, - ответил тот. - Теперь уж и не знаю.
- Ладно, - сказал Забродов, - вылезай, я заеду.
- Лучше уж выгони обратно.
- Не дрейфь, полковник. Что тебе терять, кроме второй фары?
Сорокин снова заржал, а Мещеряков, поминая недобрым словом милицию, Чикаго
и нерадивых строителей, построивших слишком узкую арку, вылез наружу. Илларион
загнал по очереди автомобили, после чего все трое взобрались на пятый этаж по
крутой, не по-теперешнему широкой лестнице с витыми чугунными перилами и вошли в
квартиру Забродова.
- Ты куда это ездил? - спросил Мещеряков, поспешно занимая свое любимое
кресло. - Мы же предупредили, что заедем.
- Пигулевский позвонил, просил срочно подъехать.
- Это твой антиквар?
Илларион кивнул.
- Антиквар и букинист. У него появилась одна редкая книжица, так что я
решил по-быстрому смотаться к нему на Беговую, пока никто её не перехватил.
- Ну и как, успел приобрести свое сокровище? - насмешливо спросил
Мещеряков.
Илларион, игнорируя насмешку, показал маленькую, карманного формата, но
пухлую книжицу в темном кожаном переплете. На обложке сверкнули полустертой
позолотой какие-то готические буквы.
- Что это? - заинтересованно спросил Сорокин.
- Это, полковник, настольная книга средневековых милиционеров, - сказал
Илларион. - "Directorium Inquisitorium".
- Чего? - спросил Мещеряков.
- Руководство по инквизиции. Написал один веселый доминиканец, Эймерик де
Жиронн его звали. Ты, Сорокин, по-латыни читаешь?
- Нет.
- Зря. Полезная была бы книжица при твоей работе.
- Да, - признался Сорокин, - иногда чего-нибудь в этом роде сильно не
хватает.
- Уши вянут вас слушать, - сказал из кресла Мещеряков. - Мы коньяк будем
пить или не будем?
- Будем, - быстро сказал Илларион. - А есть?
- Есть, есть, - проворчал Мещеряков. - Рюмки неси. Только, если ты опять
начнешь свои книжки цитировать, мы без тебя выпьем.
- Не буду. Обещаю и клянусь. Только все равно ты серый, полковник, как
сорокинский китель.
- Ничего, мне моего образования хватает. А вот у тебя с твоими талмудами
скоро совсем крыша поедет.
- Вы опять за свое? - обреченно спросил Сорокин, свинчивая пробку.
Он разлил коньяк по рюмкам, и все молча выпили.
- Хорошо, - сказал Забродов. - Плакала твоя вторая фара, Андрей.
- Вот дурак, - беззлобно огрызнулся Мещеряков'.
Сорокин налил ещё по одной.
Илларион со сдержанным любопытством переводил взгляд с одного на другого.
- Слушайте, полковники, - сказал он, - кончайте темнить. Я же вижу, что у
вас ко мне дело.
- Какое ещё дело? - вяло отмахнулся Мещеряков.
- Просто в гастрономе коньяк попался хороший, - подтвердил Сорокин.
- А каким это ветром вас вдвоем в гастроном занесло? - спросил Илларион.
- А мы прямо там встретились, - сказал Мещеряков.
- Случайно, - добавил Сорокин.
- А если серьезно? - спросил Илларион.
- А если серьезно...
Сорокин вздохнул и сел ровнее, готовясь говорить, но тут зазвенел телефон.
- Секунду, - сказал Илларион и поднял трубку. - Слушаю. Говорите, Забродов
слушает. Алло!
Слушай, родной, - сказал он, не дождавшись ответа, - имей в виду: у меня в
квартире брать нечего! Больше сюда не звони. Попытаешься проверить - ноги
повыдергаю.
Он раздраженно бросил трубку на рычаги.
- Второй день уже, - сказал он.
- Что? - спросил Сорокин и почему-то переглянулся с Мещеряковым.
- Какая-то сволочь квартиру прозванивает. Поймаю - убью.
- Ты каждый раз ему представляешься?
- Да нет. Сегодня, пожалуй, впервые. А что?
- Точно впервые? Ну, тогда звонить больше не будут.
- Рассказывай, Сорокин, - потребовал Илларион, - что опять твои подопечные
учудили?
Сорокин тяжело вздохнул и беспомощно оглянулся на Мещерякова.
- Ну, вот как с ним разговаривать? - пожаловался он. - Ничего от него не
утаишь.
- Давай, давай, - ободрил его Мещеряков. - Сам заварил, сам и расхлебывай.
Сорокин снова вздохнул. Илларион молча смотрел на него, рассеянно вертя в
пальцах рюмку. Мещеряков почему-то принялся вдруг разглядывать потолок.
- Потолок у тебя красивый, - сказал он ни с того ни с сего. - Сам делал?
Илларион промолчал, по-прежнему глядя на Сорокина.
- Короче говоря, - сказал Сорокин, - позавчера в своем кабинете ударом
ножа в спину убит старший лейтенант Стеблов.
- Какой ещё Стеблов? - не понял Илларион.
- Ну, тот усатый участковый...
- Архипыч? - Илларион сильно подался вперед. - Как это случилось?
- У него забрали пистолет. По виду - типичное нападение с целью захвата
оружия. Следов борьбы никаких. Видели двоих - здоровенного блондина и майора
милиции. Видимо, майор отвлекал, а блондин подоспел сзади с ножом. Приехали они
на "форде" с московскими номерами. "Форд" числится в угоне.
- Что-то чересчур сложно, - сказал Илларион. - Слишком много телодвижений
из-за одного пистолета. И московские номера...
- Вот именно, - согласился Сорокин. - Сдается мне, что охотились они за
информацией, а пистолет - для отвода глаз.
- Какую же информацию мог им дать сельский участковый?
- А ты как думаешь? Дай волю фантазии.
- Ты хочешь сказать, что они искали меня?
- Я хочу сказать, что они тебя уже нашли.
- Так... Слушай, я все как-то забываю тебя спросить: а что у тебя с тем
делом?
- А ничего. Сидит, понимаешь, сволочь, по шею в ворованных баксах и
смеется прямо в лицо, а мне его зацепить не за что.
- Да, полковник, зацепки твои я.., того...
- Было дело. Да я не в обиде. Ты большое дело сделал, капитан. Только вот
как этого гада зацепить, ума не приложу.
- А кто такой?
- Директор того самого завода. Летов Игорь Николаевич. Я так понимаю, что
он-то тебя и ищет.
- Что?! Он? Собственной персоной?
- Да нет! За его деньги можно и нанять кого-нибудь.
- Интересное кино, - Илларион встал и прошелся по комнате, трогая мебель.
- Я могу выделить охрану, - сказал Сорокин.
- Ой, - откликнулся Илларион.
- В конце концов, наши ребята тоже могли бы подежурить, - осторожно
предложил Мещеряков.
- Как трогательно, - сказал Илларион, и Мещеряков увял. - Какая забота,
полковники! Вас самих не тошнит? С чего бы это вдруг? Охрана ваша мне не нужна.
Вы мне лучше скажите, откуда этот ваш Летов про меня узнал.
- Возможно, ему намекнули, - сказал Сорокин.
- Вот как? Намекнули... Кто же, если не секрет?
- Не секрет. Я ему намекнул.
- В общем-то, я так и думал. Ясное дело: его надо было выманить из норы.
На живца, так сказать. Только почему ты, Сорокин, прямо ему не сказал: так, мол,
и так, вот тебе фамилия, адрес и фотография, иди и возьми его, если ты такой
крутой...
Ну, позвонил бы мне, предупредил... И на коньяк не пришлось бы тратиться, и
Архипыч был бы жив.
Всего-то полгода ему до пенсии оставалось...
- Зря ты так, - тяжело играя желваками, сказал Сорокин. - Кто же знал, что
эти сволочи старика не пожалеют? В толк не возьму, зачем они его убили.
- Ты ещё скажи спасибо, что не пытали. Видно, нашелся среди них один
умный, догадался начальством прикинуться, не поленился. А могли бы просто
включить утюг.
- Ну, понес, - протянул Мещеряков.
- На войне как на войне. Архипыч твой, между прочим, тоже погоны носил.
- У-ух-х, полковники, - сквозь зубы сказал Илларион и сильно ударил
кулаком по укрепленному на стене спилу старой липы, служившему мишенью для
метания ножей. - Что же это вы делаете, а? И, главное, как спелись... Будто всю
жизнь вместе. Быть вам депутатами, не иначе.
- Опять оскорбления, - поморщился Мещеряков. - Тебе не кажется, что ты
много себе позволяешь? Слишком много ты нянчишься со своей хваленой совестью,
Забродов! Есть такое слово - долг.
Слыхал ты его когда-нибудь?
- Я в отставке, - сказал Илларион, - и никому ничего не должен. Тем более
вам.
- Зато мы на службе, - сухо сказал Мещеряков. - И, как на войне, делаем
что можем.
- Моими руками.
- Твоими руками. Можешь считать себя мобилизованным. Когда ежедневно
гибнут люди и летят на ветер миллиарды - это что, по твоему, нормально? Что по
этому поводу говорит твоя совесть?
А не ты ли спокойно подставил ту несчастную девчонку, когда потребовалось?
Не кривись, не кривись! Давай начистоту! Ты, боевой офицер, инструктор спецназа,
профессионал, будешь говорить мне, что жизнь одного никудышного мента важнее,
чем успешное завершение этого дела? Ведь Летов не один - их тысячи, и каждый
сосет, как пиявка, и они будут сосать, пока не высосут все досуха.
- Ч-черт, - выругался Илларион и метнулся к книжным полкам. - Вот, - он
положил ладонь на матово поблескивающие корешки, - все это написано величайшими
умами человечества. И все они сходятся в одном: самая завалящая жизнь дороже
тысчи тонн платины. Дороже, понимаете?
- Но?.. - вставил Мещеряков.
- Правильно - но!.. Но боевой устав спецназа говорит совсем другое. Я всю
жизнь пытаюсь свести здесь концы с концами, и никак не получается.
- Что ж, посиди, подумай, - тяжело вставая, сказал Сорокин. - Торопить не
будем.
- Правильно, - глядя в окно, сказал Илларион. - Киллер поторопит.
- Тьфу на тебя, - сказал Мещеряков. - Пошли, Сорокин.
- Коньяк заберите, полковники, - не оборачиваясь, сказал Илларион.
С утра дождя не было, и даже асфальт чудесным образом подсох - на светлосером
фоне только кое-где темнели сырые островки с прилипшими затоптанными
листочками - уже желтыми, хотя большинство деревьев ещё могло похвастать
поношенным летним обмундированием. Светало с каждым днем все позже, и Илларион
возвращался с утренней пробежки в сереньком сумраке, слабо разбеленном экономным
светом фонарей. Приветствуя на бегу знакомых собачников, он обогнул цементную
чашу фонтана и по центральной аллее сквера направился в сторону дома. Сегодня
собачникам было на что посмотреть: время от времени он сворачивал в сторону и с
разбега перепрыгивал через садовые скамейки, давая выход все ещё бурлившему
внутри раздражению. Вчерашний разговор разбередил душу. Кроме того, Иллариону
было просто обидно, что его использовали вслепую. Меньше всего его волновало
предполагаемое нападение киллера: кто предупрежден, тот вооружен, так что
волноваться следовало не ему, а наемному убийце.
В конце концов Илларион решил временно принять в качестве руководства к
действию именно боевой устав, а не творения великих гуманистов прошлого и
настоящего. Чем могли ему помочь в сложившейся ситуации Фолкнер и Кампанелла?
Он немного задержался, чтобы сделать несколько дополнительных упражнений -
накопившаяся энергия требовала выхода. Злость понемногу проходила - в конце
концов, Сорокина можно понять.
Больно царапало то, что в этом оказался замешан Мещеряков, хотя его
позиция тоже была вполне оправданной - полковник всю жизнь общался с людьми,
готовыми в любую минуту шагнуть в огонь.
Илларион был одним из таких людей, и история с молоденькой сельской
учительницей Викой Юрьевой подтверждала это на сто процентов. Она ведь выжила по
чистой случайности, и это лежало на совести Забродова тяжким грузом. Слава богу,
что все обошлось, подумал Илларион, перебегая дорогу.
Слева от него внезапно взревел двигатель и завизжали шины. Забродов резко
повернул голову и увидел темно-синюю "девятку", которая, стремительно
оторвавшись от тротуара, с пугающей скоростью приближалась к нему. Он был
внутренне готов к подобному повороту событий и потому успел отскочить в сторону.
Машина вильнула, пытаясь все же зацепить его, но этот фокус был рассчитан на
бизнесмена с брюшком и портфелем, одетого в длиннополое пальто, а не на
инструктора спецназа - Илларион легко увернулся, успев в долю секунды заметить
опущенное стекло задней дверцы и вороненый ствол автомата из окна.
Завизжали тормоза и снова заревел двигатель - "девятка" подала назад,
выводя автоматчика на позицию. Илларион быстро огляделся и нырнул под прикрытие
стоявшего поодаль старенького "ниссана". В глаза бросилось выписанное объемными
металлическими буквами на забрызганном грязью багажнике название модели - "синяя
птица", показавшееся Иллариону до смешного нелепым в приложении к этому ржавому
одру едва ли не двадцати лет от роду.
Улица наполнилась грохотом, и по "синей птице" забарабанили автоматные
пули. Илларион мимоходом пожалел владельца машины и выхватил из кармана свой
бельгийский револьвер - кто предупрежден, тот вооружен.
Автоматчик, как видно, был большим поклонником гангстерских боевиков - он
с тупым упорством поливал огнем несчастный "ниссан", как будто надеялся
количеством выброшенного на ветер свинца компенсировать недоступность мишени.
Наконец, магазин "Калашникова" опустел, поскольку тридцать патронов - это
совсем немного, а это был все-таки не кинобоевик. В наступившей тишине стал
отчетливо слышен плеск бензина, вытекавшего из простреленного бензобака "синей
птицы". Илларион понял, что пора менять позицию, пока птица не взлетела в небо
на огненных крыльях, - теперь было достаточно одной искры, чтобы это произошло.
Он вынырнул из-за машины и дважды быстро выстрелил по "девятке" из
револьвера. Автоматчик, менявший магазин, выронил оружие на асфальт и завалился
назад. "Девятка" с распахнутой задней дверцей рванулась с места, сразу набрав
скорость.
Илларион выстрелил по скатам, но промахнулся, и тут наперерез уходящей
машине из какой-то подворотни рывком выскочил черный "опель" и остановился,
полностью перекрыв собой узкую улицу.
"Девятка" резко затормозила, водитель вывернул руль, пытаясь избежать
столкновения, и темно-синяя "лада" с грохотом врезалась в припаркованный на
обочине самосвал городской коммунальной службы. Из черного "опеля" выскочили
четверо в штатском и мотнулись к потерпевшему аварию автомобилю - Сорокин всетаки
выставил охрану.
Инцидент можно было считать исчерпанным. Илларион неторопливо выпрямился
во весь рост, убирая в карман револьвер, и в этот момент пуля ударила его между
лопаток. Его швырнуло на капот "ниссана". Ощущение было такое, словно по
позвоночнику сильно стукнули молотком. Отголосок выстрела ещё висел над улицей,
а Забродов уже был на ногах - как раз вовремя, чтобы заметить сутулую фигуру,
нырнувшую за руль белой иномарки метрах в ста позади.
Раздумывать было некогда. Илларион метнулся к черному "опелю", пассажиры
которого, быстро и деловито вязавшие водителя "девятки", теперь вертели головами
во все стороны, пытаясь понять, кто стрелял. Проскочив мимо них, Илларион
вытряхнул не успевшего ничего понять водителя "опеля" на асфальт, ногой отпихнул
подоспевшего к нему на выручку опера и захлопнул за собой дверцу. Подаренный на
день рождения бронежилет мешал, стесняя движения, - Илларион давно не наряжался
подобным образом, - но жаловаться на судьбу в данном случае было бы просто
грешно. Некоторое опасение вызывали сорокинские оперативники, которые могли от
неожиданности открыть огонь по собственной машине.
Хорошо, что у них хватило ума воздержаться от подобных крутых мер, -
разворачивая "опель", Илларион успел заметить, что один из них что-то говорит в
рацию, провожая его взглядом.
Водителя белой иномарки необходимо было догнать во что бы то ни стало.
Причиной тому была не столько засевшая в бронежилете Иллариона пуля, сколько то,
что взятый людьми Сорокина шофер "девятки" и даже автоматчик, если он остался в
живых, могли попросту ничего не знать, - вряд ли Летов нанимал их лично. То, как
они действовали, наводило на мысль скорее об отвлекающем маневре, чем о
покушении. А вот тот умник, который сидел в засаде и, выбрав момент, с завидной
точностью засадил пулю точнехонько Иллариону в позвоночник со ста метров,
похоже, представлял немалый интерес.
Белая иномарка - теперь Илларион видел, что это "мазда", - не
притормаживая, проскочила перекресток на красный свет. Илларион прибавил газу, с
невольной улыбкой вспомнив Мещерякова.
Движение на улицах становилось все более оживленным - начинался час пик, и
Забродов искренне понадеялся, что у того, за кем он гонится, хватит ума сразу
взять курс прочь из города, а не устраивать чехарду в запруженном центре.
Уворачиваться от встречных и попутных автомобилей становилось все труднее, они
перли густеющим на глазах потоком, от воя клаксонов закладывало уши, а через
несколько минут Илларион услышал позади тревожные вопли милицейской сирены -
сияя разноцетными огнями и издавая потусторонние звуки, словно какое-нибудь
летающее блюдце, на хвосте у него повис приземистый бело-синий милицейский
"форд". Начинался обычный балаган из тех, на которые коршунами бросаются
журналисты и телевизионщики, - с сиренами, мигалками и автоматчиками. Илларион
представил себе телевизионный репортаж о том, как его вынимают из разбитой
машины, заковывают в наручники и грузят в "воронок", и ещё немного увеличил
скорость, бешено вертя послушный руль.
Вскоре, как и предполагал Илларион, к улюлюканью следующей за ним по пятам
милицейской машины присоединились заунывные вопли ещё двух или трех. Теперь все
это напоминало президентский выезд, не хватало только мотоциклетного эскорта и
оцепления вдоль трассы. Он очень надеялся, что гаишники не станут открывать
огонь в черте города, - это сильно осложнило бы и без того не слишком простое
положение.
"Мазда", взвизгнув покрышками, свернула на проспект и через сто метров
угодила в плотную пробку. Машины стояли в четыре ряда в обоих направлениях, и
объехать затор не было никакой возможности.
- Вот ты и попался, приятель, - сказал Илларион, начиная плавно
притормаживать.
Но водитель "мазды", видимо, так не считал.
Белая иномарка с грохотом проскочила, расшвыривая комья земли, через
широкий газон и пошла по тротуару, распугивая прохожих и мимоходом повалив
газетный киоск. Илларион на секунду зажмурился и резко надавил на акселератор.
Бордюрный камень здесь был невысок, но удар все равно получился такой, что у
Забродова лязгнули зубы и во рту появился медный привкус, словно его только что
хорошенько тряхнуло током. Машина вдруг начала отчаянно реветь - похоже, лихой
прыжок стоил ей глушителя. Впрочем, понял Илларион, прислушиваясь к
доносившемуся сквозь густой рев дробному жестяному грохоту, глушитель, похоже,
оторвался не до конца и теперь волочился следом, барабаня по асфальту.
Черный "опель", непрерывно сигналя, с ревом и грохотом мчался по тротуару
за белой "маздой".
Погоня была недолгой. Дорогу белой иномарке внезапно преградил продуктовый
фургон, который, осторожно пятясь задом, вдруг выкатился из подворотни, что вела
во двор гастронома. Илларион увидел, как тревожно вспыхнули тормозные огни
"мазды", и в следующее мгновение та, с треском зацепив угол коммерческого
киоска, наискосок врезалась в угол дома, сбив водосточную трубу. Где-то рядом
закричала женщина. Дверца "мазды" резко распахнулась, и сутулая фигура
высунулась из нее, собираясь задать стрекача, но в этот момент сверкающий капот
"опеля" с хрустом вломился в багажник белой иномарки, и беглеца швырнуло вперед,
на оштукатуренную стену, а оттуда отбросило спиной на асфальт. Огромный страшный
"маузер" с деревянной кобурой, лязгнув по асфальту, отлетел в сторону.
Илларион выскочил на тротуар и подхватил слабо шевелящегося на асфальте
человека за воротник кожаной куртки. Сильно рванув, он поставил его на ноги и
пинком направил плохо соображающего беглеца в подворотню, из которой выкатился
грузовик, - начав дело, он собирался довести его до конца самостоятельно, не
передоверяя самого главного сотрудникам московской ГАИ и их коллегам из
уголовного розыска, которые, несомненно, были на подходе.
Киллер двигался вяло - на его высоком лбу багровела свежая ссадина, резко
контрастировавшая с бледной нездоровой кожей, а помутневшие глаза, казалось,
смотрели в разные стороны. Бедняге досталось, но Илларион не испытывал ничего,
что хотя бы отдаленно напоминало сочувствие. Еще раз крепко встряхнув снайпера
за шиворот, он поволок его за собой через заставленный проволочными ящиками двор
гастронома, мимо пустой детской площадки с мокрыми качелями и загаженной
избушкой на курьих ножках, сквозь полуоблетевшие кусты сирени в узкую щель между
жестяными стенами гаражей, где было полно мусора и битого кирпича и остро воняло
аммиаком. Щель вывела их в соседний двор, откуда они, пробежав через пустую в
этот час территорию детского садика, выскочили на соседнюю улицу. Киллер
понемногу приходил в себя и начал вырываться, но Илларион на бегу без лишних
церемоний крепко дал ему по шее, и тот, коротко вякнув, живее заработал ногами.
Им повезло - прямо перед ними оказалась стоянка такси, на которой,
скучливо светя зеленым огоньком, маялся одинокий мотор. Илларион распахнул
заднюю дверцу, впихнул в неё своего пленника и втиснулся следом, с лязгом
захлопнув дверцу.
- Поехали, - скомандовал он водителю.
Таксист с некоторым сомнением осмотрел странных пассажиров в зеркальце и
неохотно запустил двигатель.
- Ты куда меня тащишь? - наконец обрел дар речи киллер. Голос у него был
хриплый, прокуренный, с приблатненной наглецой. Илларион с интересом взглянул на
него - наконец-то ему представился случай разглядеть этого ворошиловского
стрелка.
"Ворошиловский стрелок" был уже немолод - лет, пожалуй, пятидесяти, а то и
больше, - сутул и вислоплеч, но при этом жилист и не по годам силен.
Лицо его с крупным носом и резкими продольными складками поражало каким-то
волчьим выражением. Оно было особенно заметным в те моменты, когда он скалил
крупные зубы, половина которых была одета в железо.
- Тертый калач, - сказал Илларион. - Не бойся, не в милицию. Поговорить
надо.
- Не о чем мне с тобой разговаривать, - сказал "тертый калач". - Пусти,
падла, пока я тебе глаза не выдавил.
- Сидеть, - сказал Илларион, снова хватая его за шиворот, и повернулся к
водителю. - Ну, поехали, поехали!
- Извините, ребята, только я вас не повезу, - неприязненным голосом сказал
разобравшийся в обстановке таксист. - Вылезайте, пока я милицию не вызвал, и не
надо скандалить.
- Мы не будем скандалить, - пообещал Илларион и показал таксисту
револьвер. - Поехали, а то мой друг на поезд опаздывает.
- Вот, блин, - обреченно сказал таксист и попытался выскочить из машины.
Илларион отпустил своего пленника и поймал таксиста. Пленник немедленно бросился
открывать дверцу, и Иллариону пришлось сильно двинуть его локтем в челюсть.
"Ворошиловский стрелок" закатил глаза и обмяк в углу сиденья.
- Слушай, шеф, - сказал Илларион таксисту, - мне ничего от тебя не надо.
Мне не нужна твоя машина, твоя выручка и, тем более, твоя жизнь.
Мне нужно только, чтобы ты увез меня куда-нибудь подальше отсюда, и чтобы
там, куда мы приедем, было много деревьев - такая вот у меня мечта.
Плачу два счетчика, маршрут на твое усмотрение.
Так как?
- Вот, блин, - повторил шофер и отъехал от тротуара. Через полчаса они
были в Измайлово. Шофер остановил машину возле станции метро, и Забродов
расплатился с ним, вывернув для этого карманы своего невольного попутчика. В
карманах оказалось около пяти тысяч долларов, и щедрый Илларион, не желая
нарушать данное таксисту обещание, оплатил двойной счетчик теми деньгами,
которые оказались под рукой. Глаза таксиста округлились, когда он дрожащими
руками принимал горсть смятых купюр, и едва не вывалились из глазниц, когда он
увидел дыру между лопаток у странного пассажира. Таксист вернулся из Чечни всего
полтора года назад и ещё не успел забыть, как выглядят пулевые отверстия.
Придерживая своего спутника под локоть, Илларион пересек выходившую здесь
на поверхность линию метро и спустился в тенистые аллеи старинного парка, больше
похожего на лес. Место для предстоящего разговора было выбрано идеально, и
Забродов мысленно поблагодарил таксиста за этот выбор. Отыскав местечко, где
поблизости не было ни старушек с книгами, ни молодых мам с колясками, Илларион
усадил своего попутчика на скамейку и присел рядом. Некоторое время они молчали,
потом киллер беспокойно задвигался и спросил:
- Ну? Говори, что надо, или мы так и будем здесь кислород нюхать?
- Ты нюхай, нюхай, - рассеянно сказал Илларион. - Лови момент.
- Напугал, - презрительно сказал пожилой киллер и сплюнул. - Если ты
собирался меня легавым сдать, это надо было сразу делать.
- Экий ты, братец, дурак, - все так же рассеянно, почти лениво сказал ему
Илларион. - Идешь человека убивать, а сам про него ничего не знаешь.
- А чего мне про тебя знать? Ну, капитан в отставке... Тоже мне, полководец...
Напугал ты меня своим пугачом, аж душа в пятки. Иди ты от греха подальше, это
тебе не рядовых в казарме строить.
- Капитан, капитан, - подтвердил Илларион. - Капитан спецназа, чтоб ты
знал. Я свои дела никому не доверяю, особенно нашей ментовке. Так что дыши,
старик. А заодно подумай: вдруг рассказать что-нибудь захочешь? Мало ли, что
человеку перед смертью в голову придет.
Он равнодушно отвернулся от киллера и стал с интересом наблюдать за
спустившейся со стоявшей поодаль сосны белкой, словно и впрямь пришел сюда
дышать воздухом. Справа от него звонко щелкнула пружина.
Илларион перехватил руку с ножом, сжал, выковырял из потной ладони оружие
и, защелкнув лезвие, спрятал нож в карман. После этого он снова отвернулся,
мельком взглянув на часы.
- Можешь попытаться убежать, - предложил он, по-прежнему не глядя на
пленника. - Все веселее будет тебя мочить, а то сидишь тут, как пенек, даже
противно.
Пленник длинно и замысловато выматерился. Илларион с вялым интересом
посмотрел на него и два раза хлопнул в ладоши.
- Хорошо сказано, - одобрил он. - Надо будет запомнить. Это все?
- Да пропади все пропадом! - сказал киллер и ударил кулаком по скамье. -
Что я, нанялся свою задницу подставлять? Договоримся, капитан: я тебе все, как
на духу, а ты меня в ментовку. Там хоть какой-то просвет. А тут, куда ни кинь -
всюду дырка. Все скажу и все протоколы подпишу, мамой клянусь.
- Не стоит беспокоить старушку, - сказал Илларион. - Можешь ни в чем не
признаваться и ничего не подписывать. Может быть, они тебя и выпустят. Ну, тогда
снова встретимся, мне торопиться некуда.
Аркадий Савельевич набрал в грудь побольше воздуха и начал говорить.
- Ну, давай, - сказал Сорокин, пододвигая к Савельичу телефонный аппарат.
Савельич тяжко вздохнул и неохотно снял трубку.
- Не вздыхай, не вздыхай, - сказал ему Сорокин. - Номер-то помнишь?
- Тяжко мне, - сказал Савельич, - муторно.
Не привык я на ментовку работать. Специальность у меня другая.
- Ну, не кривляйся. Что ты, как красна девица? Или мне выйти отсюда на
пару минут?
Савельич быстро оглянулся на Забродова. Илларион сидел на подоконнике,
обхватив руками колено, и улыбался, глядя во двор через грязное стекло.
Почувствовав на себе взгляд Савельича, он обернулся.
- Звони, Савельич. Специальность твоя кончилась - считай, что уволен по
статье. Тебя бензопила ждет не дождется, а ты здесь выкобениваешься, как пьяная
балерина.
- А ты что, видел пьяную балерину? - заинтересовался Сорокин.
- Приходилось, - сказал Илларион. - Тяжелое, скажу я тебе, зрелище.
- Кто ж её пьяную на сцену выпустил? - вскинул голову Савельич, которому
до смерти не хотелось звонить.
- А кто тебе сказал, что я её на сцене видел? - удивился Илларион, - Да ты
звони, звони, не отлынивай.
- Падла ты, капитан, - обиделся Савельич и стал набирать номер.
Все трое сидели в скудно обставленной однокомнатной квартирке Савельича
недалеко от Крымского вала, где по углам гнездились тараканы и поблескивали
пыльными боками пустые водочные бутылки.
Впечатление беспорядка и убожества усиливалось тем, что посреди комнаты
неопрятной грудой тряпья громоздилась выдвинутая из дальнего угла кровать, а в
том месте, где она раньше стояла, пол был взорван, открывая черную дыру, в
которой виднелись потемневшие от времени толстые брусья лаг. Савельич время от
времени косился в ту сторону и тяжело вздыхал: два часа назад сорокинские ребята
с шутками и прибаутками извлекли из тайника под полом немногим более ста тысяч
долларов и примерно на такую же сумму золота и камней.
Пока в трубке бесконечно долго тянулись длинные гудки, Сорокин возился
возле телефона, настраивая записывающую аппаратуру и тихо ругаясь сквозь зубы, -
что-то у него там не ладилось, полковник торопился, нервничал, и от этого все
шло только хуже.
- Да не туда, блин, - не выдержав, сказал Савельич, прикрывая трубку
ладонью, - в левое гнездо его толкай. Чему вас только в школе учат...
- Помалкивай, специалист, - огрызнулся Сорокин, - сам знаю, Он соединил
провода, следуя подсказке Савельича, и из динамика магнитофона сразу же
раздались гудки. Сорокин сморщился и убавил громкость.
Он слушал эти гудки и представлял, как Летов сидит у себя в кабинете, с
сомнением и тревогой глядя на табло определителя номера и про себя считая
звонки: пятнадцать.., шестнадцать... На восемнадцатом гудке трубку сняли.
- Слушаю, - разнесся по квартире голос Игоря Николаевича. - Это вы,
Аркадий Савельевич?
- А то кто же? - буркнул Савельич.
- Как ваш радикулит? - спросил Летов.
- Вашими молитвами, - ответил Савельич. - Как растерся вашей мазью - ну,
словно рукой сняло, как и не было. Вот бы ещё флакончик, век бы бога за вас
молил.
Сорокин удивленно поднял брови и погрозил Савельичу кулаком - вся эта
радикулитно-религиозная белиберда была ему ни к чему. Савельич в ответ скорчил
зверское лицо - погоди, мол, не до тебя, - и махнул на полковника рукой, чтобы
не мешал вести переговоры.
- Помогло, значит? - участливо переспросил Лотов. - Ну, я рад. Встретимся
через час на том же месте, получите вторую порцию.
- Это хорошо, - сказал Савельич, - только вот что, профессор, не худо бы
накинуть.., за вредность.
- Что это значит? - холодно осведомился Игорь Николаевич.
- Да ты погоди, профессор, кипеж подымать, послушай сперва. Уж больно,
понимаешь, увертливый гад попался. Ржавого он замочил, даже не целясь, тот и
вякнуть не успел.., да и меня через весь город протащил. Насилу его в
Измайловский парк заманил, там и грохнул.
- Ты что, старик, совсем из ума выжил?! - яростно прошипел Игорь
Николаевич. - Это же телефон!
- Так ты же сам говорил, что у тебя сигнализация прослушивания стоит, -
сказал Савельич. - Чего ты икру мечешь?
- Сигнализация, - передразнил Летов. - Ты слыхал когда-нибудь про научнотехнический
прогресс? Я сам тебе за полчаса такую схемку спаяю, что ни одна
сигнализация не поможет.
Сорокин истово закивал головой, полностью соглашаясь с Игорем
Николаевичем.
- Ну ладно, - продолжал Летов, - черт с ним.
Но ты хоть уверен?
- Не боись, профессор, - сказал Савельич, - у меня как в аптеке, комар
носа не подточит. Контрольный выстрел, и вообще все как положено. Накинуть бы
надо. Хоть тысчонку, а?
- Пятьсот, - отрезал Игорь Николаевич, - и ни цента сверху. И хватит
трепаться по телефону - не ровен час, и вправду подслушают.
- Золотые ваши слова, - сказал Сорокин в трубку, отобрав её у Савельича. -
Как там ваш аппаратик, действует?
- Кто это? - встревожился Летов.
- Сорокин вас беспокоит, - радостно представился полковник. - Вы меня
должны помнить. Я тот самый милицейский полковник, который вам так надоел.
Может, встретимся, магнитофончик послушаем? Приезжайте, Игорь Николаевич. Сюда
ехать не стоит, мы сейчас с Савельичем уходим, так что вы уж прямо ко мне на
службу, идет?
- Какая же ты мразь, полковник, - медленно сказал Летов. - Все-таки достал
ты меня... Только и я тебя достал. Ты ведь знаешь, о ком мы сейчас говорили,
правда?
- А как же, - весело сказал Сорокин, - знаю.
Передать ему трубочку?
- Сволочь, - сказал Летов и бросил трубку.
- Нервы, - объяснил Сорокин Иллариону.
Савельич заискивающе хихикнул.
- А ты, стукач, помалкивай, - осадил его полковник и вынул из кармана
рацию. - Седьмой вызывает третьего. Третий, я седьмой, прием.
- Третий на связи, - прохрипела рация.
- Степанов, начинай. Как понял? Прием.
- Вас понял, начинаю.
Сорокин дал отбой и повернулся к Иллариону.
- Ну, вот и все, капитан. Можешь считать себя демобилизованным. Я знаю, ты
на меня зол, но все равно спасибо.
- Не за что, - сказал Илларион, соскакивая с подоконника. - А именные часы
мне не полагаются?
Сорокин вздохнул.
- Я, конечно, могу походатайствовать, - сказал он, - но тогда их тебе
вручат в тюрьме.
- Сед дура, дура лекс, - отреагировал на это Забродов.
- Какая ещё дура? - не понял Сорокин. - Кто дура?
- Закон суров, но справедлив, - перевел Илларион. - Не надо мне твоих
часов. Вон, Савельичу вручи, а то вы его совсем обчистили.
- Как есть, - подтвердил Савельич, - до нитки.
- Ничего, - утешил его Сорокин, - ты теперь на полном государственном
обеспечении. Ну, ты готов, киллер домотканый? Пошли, нас люди ждут.
Он подошел к Иллариону и протянул руку.
- Попрощаемся, капитан?
После некоторого колебания Илларион взял протянутую ладонь полковника и
крепко пожал.
- Будь здоров, полковник, - сказал он и вышел из квартиры.
Сорокин послушал, как чмокнул замок и простучали вниз по лестнице
уверенные шаги, вздохнул и повернулся к Савельичу.
- Пошли, - повторил он. - Руки давай, браслеты надену...
Придя домой, Илларион наконец стащил с себя надоевший бронежилет и
небрежно затолкал его в стенной шкаф. На столе все ещё стояла начатая бутылка
коньяку - полковники все-таки забыли её вчера, находясь в расстроенных чувствах.
Ничего, решил Илларион, такие расстройства время от времени даже полезны.
Гвозди бы делать из этих людей... Он взял в руки рюмку, задумчиво посмотрел на
нее, снова поставил на стол и сходил на кухню за стаканом.
- К черту, - сказал он, до половины наполняя стакан коньяком, - я сегодня
заработал.
Он опрокинул стакан и немного подышал ртом, прислушиваясь к своим
ощущениям. Коньяк был хорош, но почему-то не оказывал обычного воздействия.
Привычно пропутешествовав вдоль книжных полок, Илларион решил, что читать
сегодня не станет, - впервые за много лет у него было не то настроение.
Хотелось просто посидеть перед телевизором, бездумно глядя в экран и
лениво покуривая. Было бы неплохо, решил он, посмотреть какой-нибудь боевик с
автомобильной погоней - тогда мельтешащие на экране кадры, возможно, наложились
бы на засевшую в мозгу картину того, как он гонит "опель" по заполненному людьми
тротуару, заслонили бы её и, уйдя с экрана, утащили бы её за собой.
Он упал в кресло напротив недавно приобретенного по совету Мещерякова
телевизора и нажатием кнопки на пульте добился того, что на экране пошел
горизонтальный черно-белый снег. Видимо, передавали репортаж о ночной пурге гденибудь
за Полярным кругом. Переключая каналы, Илларион убедился в том, что по
всем программам идет та же передача.
- Это ещё что такое? - спросил он у телевизора, но тот лишь монотонно
шипел.
Кряхтя и поминая Мещерякова с его советами недобрым словом, Илларион встал
и обошел забастовавший аппарат с тыла. Антенный штекер плотно сидел в гнезде.
- Вот незадача, - вздохнул Илларион, живо представив себе всю цепь
дальнейших действий: исследование кабеля до дверей и дальше - возможно, до самой
крыши, где, скорее всего, обнаружится сбитая малолетними варварами антенна или
ещё какая-нибудь дрянь в этом же роде. Проще было вызвать телемастера, но
Илларион решил сначала все-таки взглянуть на все сам. В конце концов, торопиться
ему было некуда, голову загружать совершенно не хотелось, а это была работа для
рук, что бы там ни говорили ушлые молодцы из телеателье.
Забродов закурил и направился в прихожую. Карман брюк что-то тяжело
оттягивало, и он, спохватившись, выложил оттуда револьвер, напомнив себе, что
оружие надо непременно вычистить прямо сегодня, - сам не зная почему, Илларион
до смерти не любил эту простенькую операцию. Открыв дверь, он поднял глаза и
увидел то, что ожидал увидеть - чердачный люк был нараспашку, из черного
квадрата воняло птичьим пометом и слышалось басовитое воркование и возня
голубей, испокон веков гнездившихся под крышей.
- Вот обормоты, - сказал Илларион, проверил в кармане ключи, захлопнул
дверь и полез на чердак. Возвращаться за фонарем он не стал - темнота на чердаке
казалась непроницаемой только снизу, на самом же деле через заросшие пыльной
паутиной слуховые окна проникало вполне достаточно света, чтобы не переломать
ноги о стропила и балки по дороге к люку, который вел на крышу.
Он уже по пояс скрылся в люке и занес ногу на следующую ступеньку, когда
снизу его кто-то окликнул.
- Простите, - вежливо сказал негромкий интеллигентный голос, показавшийся
Иллариону знакомым и, более того, слышанным совсем недавно, - я ищу Иллариона
Забродова. Вы не подскажете, в какой квартире он живет?
Голос был положительно знаком Иллариону, хотя он, как ни старался, ни в
какую не мог припомнить, кому этот голос принадлежит. Забродов изогнулся,
заглядывая в проем люка, но то, что он увидел, ничуть не развеяло его
недоумения: стоявший на лестничной площадке мужчина лет сорока с небольшим был
ему совершенно незнаком. Обладающий прекрасной памятью на лица Илларион мог бы
поклясться, что видит его впервые в жизни. Кто-нибудь из домоуправления? Это
было сомнительно, поскольку вид визитер имел вполне респектабельный, хотя и
несколько встрепанный, словно его сильно помяли в транспорте, а лицо его никак
не могло быть лицом управдома - слишком много живого ума светилось в его тонких
чертах и слишком мало было в нем от фельдфебеля. Такого управдома бойкие
московские старушки за полчаса обглодали бы до костей, совершенно при этом не
напрягаясь.
Тогда кто это?
- Я Забродов, - сказал Илларион. - С кем имею честь?
- Меня просили вам кое-что передать, - сказал незнакомец, не вполне
вежливо пропустив мимо ушей вопрос Иллариона и засовывая руку в карман своего
модного плаща.
- Подождите, я сейчас спущусь, - сказал Илларион.
- О, не стоит беспокоиться, - запротестовал незнакомец и вынул из кармана
тупоносый пистолет. - Я прекрасно справлюсь и так.
- О, черт, - сказал Забродов, одним движением забрасывая ноги на чердак.
Он как-то сразу вспомнил, где совсем недавно слышал этот голос, - это было на
квартире у Савельича, и голос доносился из динамика сорокинского магнитофона.
Внизу хлестко ударил выстрел, по этажам покатилось гулкое эхо, и
выброшенная отсекателем гильза со звоном запрыгала по кафельному полу. Бок
обожгло мгновенной болью, но Илларион успел убраться с линии огня прежде, чем
снизу прозвучал второй выстрел. В шиферной крыше у него над головой вдруг
возникло круглое отверстие. Третья пуля пробила закрытую створку люка у
Иллариона под ногами и с треском влепилась в стропило, подняв облачко едкой пыли
и отколов длинную острую щепку, которая оцарапала Иллариону ухо.
- Ах ты, сволочь, - сказал Илларион и пощупал бок. Крови было много,
куртка промокла насквозь и неприятно липла к телу, но пуля, похоже, прошла по
касательной, лишь слегка задев ребро.
До конца разобраться со своими увечьями ему не дал визитер. Илларион
услышал, как тот с неожиданной легкостью прямо-таки взбегает по отвесной
железной лестнице, словно чертов распроклятый орангутанг, и приготовился
встретить гостя у люка, но гость оказался далеко не глуп: вместе с головой над
краем люка показалась его рука, сжимавшая пистолет, и Илларион едва успел
нырнуть за массивную кирпичную трубу вентиляционной шахты.
Это стоило охотнику ещё одного потраченного впустую заряда, что
соответственно увеличило шансы дичи на выживание.
Позади с грохотом захлопнулась обитая листовой жестью тяжелая крышка
чердачного люка - Летов, похоже, был настроен весьма решительно и вовсе не
собирался шутить. Илларион огляделся, пытаясь на ходу составить какой-то план.
То, что он увидел, окончательно убедило его в том, что без плана не
обойтись. На проклятом чердаке решительно негде было спрятаться, и это при том,
что весь он был вдоль и поперек перекрещен стропилами, балками и прочим ветхим
пыльным деревом, украшенным вдобавок таким слоем голубиного помета, словно здесь
совсем недавно бушевала снежная буря. Посередине всего этого великолепия
проходил узкий настил из положенных поверх балок длинных досок, который, пьяно
виляя из стороны в сторону и обходя стороной вентиляционные шахты, тянулся вдоль
всего чердака.
Люк на крышу был распахнут, добавляя ещё немного света к тому пыльному
свечению, что лениво промачивалось сюда сквозь почти непрозрачные слуховые окна,
и создавая дополнительное удобство для стрелка.
Для беглеца это было неплохо: можно было попробовать выскочить на крышу и
там попытаться заставить преследователя истратить весь свой боекомплект, играя в
прятки среди кирпичных труб и слуховых окон. Так или иначе, Илларион собирался
рискнуть: мысль о том, что, будучи убитым, он может упасть лицом в голубиное
дерьмо, почему-то возмущала его до глубины души.
Илларион прислушался. Так и есть: до него доносились осторожные, почти
неслышные шаги - Летов крался вокруг трубы, намереваясь взять его на мушку. Для
директора солидного оборонного предприятия он был как-то уж чересчур ловок.
"Неужели он всю жизнь готовил себя к такому вот дню?" - подумал Илларион и
осторожно начал обходить трубу в противоположном направлении, стараясь, чтобы
она все время находилась между ним и вышедшим на тропу войны директором.
Мимоходом он подобрал с пола пыльный обломок кирпича.
Люк на крышу был совсем недалеко. К нему вела сбитая из досок пыльная
короткая лесенка с тремя ступеньками. Вспугнутые выстрелами голуби уже вернулись
на излюбленный насест, рассевшись по всем трем ступенькам, как зрители в римском
амфитеатре, явившиеся посмотреть, как гладиатор Лотов будет истреблять
гладиатора Забродова посредством незарегистрированного огнестрельного оружия.
- Выходи, Забродов, - сказал Игорь Николаевич, - будь мужчиной. Все равно
тебе некуда деваться.
Илларион усмехнулся уголком рта - даже если бы у Летова не дрожал голос,
открывать рот ему все равно не следовало, поскольку то, чем они здесь
занимались, исключало всякую возможность переговоров, а значит, каждое сказанное
слово не только выдавало его местонахождение, но и было явным свидетельством
слабости.
- Все кончено, капитан, - продолжал Летов. - Выходи и умри, как солдат.
Ну, что ты прячешься? Все равно я шлепну тебя раньше, чем подоспеет твой
Сорокин.
Илларион начал медленно и осторожно пятиться от трубы к открытому люку.
Вскоре стало ясно, что следующий шаг выведет его из-под прикрытия и сделает
уязвимым. Тогда он, несильно размахнувшись, отбросил свой обломок кирпича в
сторону, подальше от люка, а сам метнулся к прямоугольнику серого неба,
распугивая пахнущих прелой пылью голубей.
Звук падения кирпича отвлек Летова на секунду, необходимую Иллариону для
того, чтобы достичь люка. Неожиданное хлопанье голубиных крыльев заставило его
обернуться как раз в тот момент, когда ноги Забродова исчезали в проеме. Игорь
Николаевич вскинул пистолет и выстрелил четыре раза подряд, полностью опустошив
обойму. Крыша под ногами Иллариона четырежды брызнула осколками шифера, и четыре
пули с визгом ушли в небо.
Забродов метнулся назад, к люку - теперь, когда обойма была пуста, Летов
попытается бежать.
Илларион отпрянул от люка и со всех ног бросился к ближайшей трубе,
громыхая отставшими листами шифера. Сзади снова прогремел выстрел, и пуля выбила
из трубы облачко кирпичной пыли.
Некоторое время они играли в прятки среди труб и растяжек антенн. Летов
был осторожен - он понимал, с кем имеет дело, и не хотел понапрасну рисковать.
Тем не менее, именно это понимание заставляло его нервничать, и он поневоле
выпускал пулю за пулей в бесплодных попытках подстрелить Иллариона. Забродов
заметил, что его противник экономит патроны, и понял, что третьей обоймы у того
нет.
После третьего выстрела Летов начал выкрикивать хриплые угрозы и снова
предлагать выйти и поговорить "как мужчина с мужчиной" - он устал и был на грани
нервного срыва. Илларион сочувствовал ему - даже его утомила эта игра в пятнашки
со смертью на высоте шестого этажа, на крутой ненадежной крыше, обрывавшейся в
пропасть без малейшего намека на какое бы то ни было ограждение. Любой неверный
шаг здесь мог стать последним, и Илларион время от времени с легкой тоской
поглядывал в сторону пожарной лестницы. Впрочем, спуститься по ней нечего было и
думать - уже на третьей ступеньке он получил бы пулю в голову и дальше спускался
бы без помощи рук и ног.
Забродов выглянул из укрытия, и это едва не стоило ему жизни - пистолетная
пуля раскрошила кирпич прямо возле его головы, брызнув в лицо колючей крошкой.
- Восемь, - сказал он, выходя из-за трубы. - Вот теперь можно и
поговорить.
Летов прицелился и нажал на спусковой крючок. Этого можно было не делать -
затвор заклинился в крайнем заднем положении, патронник был пуст, и пуста была
обойма, но он ещё несколько раз надавил на собачку, словно надеясь на чудо, и
только потом медленно, с неохотой опустил руку с пистолетом.
- Я же говорю, восемь, - неторопливо приближаясь к нему, сказал Илларион.
- Ты что, директор, считать не умеешь? Ну, пошли вниз, нас Сорокин ждет. И как
это ты ухитрился от его орлов ускользнуть?
- Чтоб ты сдох, - сказал Игорь Николаевич. - Как же я тебя ненавижу!
Он швырнул в Иллариона пистолетом, повернулся и побежал, неловко косолапя
на покатой крыше всего в каких-нибудь двух метрах от края. Забродов убрал
голову, и пистолет, громыхнув по шиферу, свалился вниз.
- А если кому-нибудь по голове? - сказал Илларион. - Эй, Летов, стой, куда
ты? Подожди, чудак, ну куда ты бежишь?
Он неторопливо пошел следом за убегающим директором.
Торопиться было некуда - Летов сам отрезал себе путь к отступлению,
захлопнув люк, который вел из подъезда на чердак. Со стороны чердака крышка люка
не была снабжена ручкой, и на то, чтобы подковырнуть тяжелую створку,
требовалось потратить немало времени и усилий. Игорь Николаевич вдруг
пошатнулся, наступив на длинную полу своего плаща, пробежал, все больше клонясь
вперед, несколько метров, пытаясь выровнять бег, но тут же снова наступил на
предательскую полу. Плотная заграничная материя треснула, но выдержала, Летов
потерял равновесие и покатился вниз, тщетно пытаясь уцепиться за что-нибудь и не
находя ничего, кроме шероховатых продольных волн шифера.
Илларион бросился к нему, но тело Летова уже соскользнуло с края крыши,
пальцы в последний раз царапнули шифер сломанными ногтями и исчезли. Снизу
донесся короткий, полный животного ужаса крик, а секунду спустя послышался
отвратительный глухой удар, когда бывший директор оборонного завода встретился с
землей.
Илларион не стал заглядывать в пятиэтажную пропасть.
Тяжело ступая, он поднялся повыше, уселся на влажный шифер, нашарил в
кармане сигареты и закурил. Горький дым обжег гортань, и на секунду Иллариону
показалось, что он принес облегчение, но это длилось всего лишь секунду.
Дым был просто дымом, и только.
Забродов вошел в подъезд, бережно прижимая к себе локтем стопку книг.
Мельком взглянув на свой почтовый ящик, он досадливо поморщился: внутри что-то
белело. Это был либо счет, либо очередная бумажка с заманчивым предложением
похудеть на тридцать килограммов за пятнадцать дней, либо ещё что-нибудь в этом
же роде - например, приглашение на презентацию какой-нибудь чудо-посуды.
Однако, вопреки ожиданиям, это оказалось письмо. Обратный адрес Иллариону
ничего не говорил, подпись была неразборчива, а почерк был излишне
каллиграфичным, как у прилежной старшеклассницы. Забродов пожал плечами и косо
надорвал конверт, не отходя от ящика.
"Дорогой Илларион, - с растущим удивлением читал он. - К сожалению, не
знаю Вашего отчества, а полковник Сорокин, у которого я узнала Ваш адрес,
отказался мне его (отчество) сообщить. Ничего, что я написала "дорогой"? Это
потому, что вы и вправду мне дороги".
Илларион опустил письмо. Он уже знал от кого оно.
- Ну, Сорокин, - с угрозой в голосе пробормотал он и стал читать дальше.
"Если Вы ещё не поняли, кто Вам пишет, то знайте, что это Вика, Виктория
Юрьева. Помните меня? Я просто хотела ещё раз сказать Вам спасибо - боюсь,
тогда, в больнице, это получилось у меня не очень хорошо".
Илларион прикрыл глаза и прислонился плечом к стене. "Она ещё и
благодарит".
"Я думаю так потому, что полковник Сорокин сказал мне, будто Вы сильно
переживали из-за того, что со мной произошло. Знайте, что я вас никогда не
забуду, потому что теперь я как заново родилась. Даже хорошо, что при этом было
немножко больно - когда рождаешься, всегда больно. Так что не переживайте и
вспоминайте меня с легким сердцем или не вспоминайте вообще.
Еще раз спасибо. Если выберете минутку, напишите мне пару слов, я буду
рада. Можно, я Вас поцелую? Не болейте.
Ваша Виктория.
P.S. А я поступила в институт, как Вы и советовали. За это тоже Вам
спасибо.
В."
- Неужели я ей что-то советовал? - спросил Илларион у молчаливых почтовых
ящиков. - Каков, однако, прохвост! Он положил письмо в карман куртки и стал
подниматься по лестнице, нашаривая в другом кармане ключи. На площадке третьего
этажа он поймал себя на том, что улыбается, и подумал, что сегодня, похоже,
нарушит свое железное правило: никогда не писать писем молоденьким девушкам.
"Андрей Воронин"
"Инструктор"
Тень прошлого
Теплый ветер, налетев из-за угла, взвихрил лежавшую на тротуаре пыль,
коротко
прошелестел ярко-зеленой, еще не успевшей запылиться листвой высаженных на
газоне худосочных лип и с громким шорохом погнал по асфальту выброшенную кемто
обертку от мороженого.
Спускавшийся по широким, отделанным под мрамор каменным ступеням человек
приостановился, пережидая налетевший пыльный вихрь, отвернув в сторону слегка
одутловатое лицо с большим горбатым носом и глубокими залысинами надо лбом.
Свободной рукой он придержал на груди галстук, который, почуяв ветер, вообразил
себя, как видно, чем-то наподобие морского вымпела и попытался гордо взвиться
над
крахмальной грудью хозяйской белоснежной сорочки. Человек в строгом темно-сером
двубортном костюме и с атташе-кейсом в руке продолжил свой полный достоинства
спуск по ступеням, бросив всего один взгляд в ту сторону, где над крышами Москвы
ярко-синее майское небо стремительно набухало фиолетовой чернильной мглой,
внутри которой время от времени что-то глухо громыхало, словно бригада пьяных
такелажников бесшабашно разгружала пустые бочки из-под солярки. В недрах тучи то
и дело полыхали короткие, почти невидимые при свете дня зарницы, похожие на
блики фотовспышек репортеров.
На Москву надвигалась первая в этом году весенняя гроза - надвигалась с
некоторым опозданием. Лучше поздно, чем никогда, решил обладатель атташе-кейса,
вынимая из кармана пиджака брелок с одиноким ключом.
Он нащупал большим пальцем выпуклость кнопки, и стоявший у кромки тротуара
белоснежный "Мерседес" приветственно пиликнул, радостно моргнув цветными
огоньками. Человек с кейсом сохранял бесстрастное выражение лица - в конце
концов, умение владеть лицом было одним из непременных условий успеха, - но
душа его вновь, в который уже раз, наполнилась приятным теплом, которое
незабвенный бровастый генсек, бывало, любил величать "чувством глубокого
удовлетворения".
Садясь за руль, кейсовладелец все-таки позволил себе усмехнуться, совсем
чутьчуть,
едва заметно приподняв уголки пухлых, красиво очерченных губ. У генсека
были
все основания испытывать чувство глубокого удовлетворения: над ним не капало.
Точно так же, как и над Михаилом Наумовичем Иргером, главным бухгалтеров
строительно-подрядной фирмы "Форт", в последние восемь лет уверенно шедшей в
гору по костям конкурентов... А как же иначе, подумал Михаил Наумович, конечно,
по костям.
Это вниз катиться легко - подтолкнут, помогут, каждый камешек с дороги
приберут.., маслицем смажут, если потребуется, чтобы быстрее скользил.., а вверх
-
это, извините, только с боем. Только по костям. Если хочешь есть варенье.., ну и
так
далее. Со всеми, как говорится, остановками.
Михаил Наумович небрежно сунул кейс на соседнее сиденье и мягко хлопнул
дверцей. В машине стоял приятный запах вирджинского табака, дорогого одеколона и
натуральной кожи - будоражащий дух преуспевания, тонкий, изысканный аромат
власти, которую дают большие деньги. Восемь лет, подумал он, а пролетели как
один
день. Сколько воды утекло... Был Мишка, Мишаня, Мишок и даже Мешок.., или, к
примеру, Мойша. "Жидовской мордой", кстати, тоже был - куда же без этого, в
наших-то краях, да еще с такой вызывающе еврейской физиономией... Зато теперь -
Михаил Наумович. Господин Иргер.
Михаил Наумович не торопился запускать двигатель: сидеть в мягких объятиях
кожаного кресла, лениво ворочая в голове привычные мысли, давно ставшие фоном
для всего остального, и наблюдать из комфортабельного салона "Мерседеса" за
приближением грозы было невыразимо приятно. Чувство глубокого удовлетворения.
Да. Вот именно. И никак иначе.
Только теперь он почувствовал, насколько устал за неделю. Спешить было
некуда.
Последний рабочий день наконец-то завершился, и можно было позволить себе
расслабиться, выбросить из головы бесконечные сметы и расчеты и настроиться на
отдых.., и не просто можно, а нужно, черт возьми! Просто необходимо. Чтобы,
когда
"Мерседес" вырулит наконец со стоянки и мягко помчит его к дому, он был уже
свободным человеком, не обремененным повседневной нервотрепкой. Человеком,
впереди у которого три недели солнца, белоснежного песка, прозрачной морской
воды
и красивых загорелых женщин...
Не жизнь, а рекламный проспект. Мечта. Сказка. Хрустальный замок, который
строился восемь долгих лет.
Михаил Наумович неторопливо закурил и поерзал на сиденье, поудобнее
устраивая свое крупное, уже начавшее понемногу заплывать жирком тело. Ему было
приятно думать о себе как о Михаиле Наумовиче - не о Мише, не о Мойше и даже не
о Михаиле, а именно о Михаиле Наумовиче. Он прекрасно понимал, что это
застарелые, прокисшие и душные подростковые комплексы: в конце концов, рядом
давным-давно не осталось никого, кто помнил бы нескладного, толстого и прыщавого
еврейского мальчика, которому всегда покупали одежду на вырост...
О, эта одежда! Сначала она была широкой и длинной, а потом рукава и штанины
становились короткими, обнажая вечно грязные манжеты и спустившиеся гармошкой
носки. Он ненавидел то, как он выглядел, он ненавидел себя, свою одежду и своих
родителей за то, как он был одет, за свое носатое толстогубое лицо, за насмешки
одноклассников...
Где они теперь, все эти токари и бетонщики, продавщицы и грошовые шлюхи?
Пропитые, затертые, засаленные, заезженные жизнью, застреленные в афганах и
карабахах, убитые в пьяных потасовках, изо дня в день волокущие черную от пота
лямку - где они? Век бы их не видеть...
Самое смешное заключалось в том, что точно такая же, если не худшая, участь
была уготована и ему. Единственное, что смогли сделать для него родители, это
отмазать от армии - и на том спасибо, честно говоря, не ожидал и этого... В
институт
он не поступил - аттестат был не ахти, и в приемной комиссии, конечно же, сидел
антисемит... а если даже и не сидел - какая теперь разница? Он пошел работать на
стройку. "Где вы видели еврея с лопатой?.."
Был такой старый анекдот, в котором Михаил Наумович не усматривал ничего
смешного. В конце концов даже самая остроумная шутка надоедает, если слышишь ее
изо дня в день, и не по одному, заметьте, разу, и даже не по два, если уж на то
пошло...
Он курил "Приму" и пил портвейн: бытие определяет сознание, или вы не
слышали? Пару раз он пробовал одеколон и даже лосьон после бритья - за компанию.
Он навсегда запомнил табличку, виденную им как-то возле кассы в хозяйственном
отделе универсама: "Денатурат отпускается с 14-00". Это было, дай бог памяти, в
благословенном восемьдесят шестом и вызвало у него приступ дикого хохота даже
тогда. Правда, озлобленная продавщица в халате того же цвета, что и денатурат, -
не
хватало только сделанной жирным черным шрифтом надписи "ЯД!" поперек груди, -
не разделила его веселья, а почему-то принялась визгливо орать... У этих людей
была
психология каких-то инопланетян, совершенно нечеловеческая и потому абсолютно
ему непонятная. Непонятная настолько, что порой ему казалось, будто это не они,
а
как раз он не вполне нормален и потому никак не может до конца вписаться в
плавное
течение жизни...
В конце концов он создал себя сам - собрал из того, что было под рукой,
сгреб в
кучу, скрепил стальными болтами воли и заставил работать. Американцы называют
таких, как он, "селф-мэйд мэн", и это правильно.
На покатый лобовик "Мерседеса" упали первые капли дождя, и в салоне как-то
сразу сделалось еще уютнее, хотя, казалось бы, куда уж больше... Иргер глубоко
затянулся сигаретой: воспоминания, как обычно, волновали его, словно ему было не
тридцать пять, а все семьдесят. "Чертов сентиментальный еврей, - с нарочитой
грубостью подумал он. - Не хватает только пейсов и кассеты с записью "Семь
сорок"... Впрочем, это, наверное, сейчас было бы в самый раз.
Имею я, в конце концов, право хотя бы изредка для разнообразия побыть таким,
каким меня сделали папа с мамой?"
А веселое было время, подумал он с улыбкой. Какие же все мы был молодые и
наглые! Кооператив "Форт" - это же надо было придумать! Что характерно,
строительный... Смешно, ей-богу! Уж лучше было обозвать эту шарашку баннопрачечным
комбинатом - по крайней мере, это в ту пору было ближе к
действительности. Где, как не в "Форте", Гриша Агапов, отец-основатель, босс и
благодетель, отмывал денежки, которые ему в последний момент удалось оттяпать у
"ума, чести и совести нашей эпохи?"
Спасибо Грише, Григорию Егоровичу, приметил он что-то такое в носатом
плотнике, который вместе с другими нанятыми для отвода глаз пьянтосами мотался
по
городу, обивая двери клиентам, отвел в сторонку, переговорил и отправил на курсы
бухгалтерского учета. Курсы были - курам на смех, но азы Миша Иргер усвоил,
потому что вовремя понял: вот он, шанс. Понял и уцепился за Агапова руками и
ногами, и не прогадал, став тем, кем он стал - Михаилом Наумовичем, всеми
уважаемым и всюду вхожим, со счетом в швейцарском банке и при белом
"Мерседесе".
Сигарета, догорев до самого фильтра, обожгла пальцы.
Иргер вздрогнул, затолкал окурок в пепельницу и помотал щеками, стряхивая
оцепенение. Ну и ну, подумал он. Стареем помаленьку... Скоро, того и гляди,
потянет
за письменный стол - мемуары писать. Презанятная может получиться книженция...
Подумав о мемуарах, он покосился на соседнее сиденье, где с самым невинным
видом стоял его кейс. Да, подумал он, запуская наконец двигатель. Знал бы
Григорий
свет Егорович, что кое-кто из его друзей и соратников потихоньку прикапливает
материалец для мемуаров - лопнул бы, наверное, от злости.
Двигатель завелся мягко, с сытым благодарным урчанием. Машина бесшумно, как
океанская яхта, отчалила от бровки тротуара и, плавно набирая скорость,
покатилась в
сторону площади Маяковского. Отпускного настроения у Михаила Наумовича так и
не случилось но чувство "глубокого удовлетворения" не проходило. Он ехал домой,
в
который уже раз думая о том, что все, что его окружает, останется с ним навеки -
просто потому, что он об этом заранее позаботился.
Незаменимых людей, конечно, не бывает, - бывают люди, менять которых не
отваживаются, вот и все. С первого дня своей работы на Агапова Михаил Наумович
старался стать именно таким человеком, и теперь не без оснований полагал, что
ему
это удалось в полной мере. Чем выше забирался Агапов, тем крепче забирал его в
кулак неприметный главбух - увеличивались обороты, росли ставки, менялись
партнеры, и все это находило отражение в бумагах, копии которых Михаил Наумович
тщательнейшем образом собирал, сортируя по годам и, если можно так выразиться,
по
темам. Время от времени он обнаруживал исчезновение оригиналов некоторых
интересных документов. Иногда документы исчезали совсем, словно их и вовсе не
было в природе. Порой на их месте появлялись искусно выполненные фальшивки, но
Михаила Наумовича все это мало волновало: у него был свой архив, в случае
обнародования которого милый друг Гриша Агапов получил бы, как минимум, лет
триста строгого режима, да и то с учетом смягчающих обстоятельств.
Он никогда не говорил об этом с Агаповым, но друг Гриша сроду не числился в
дураках и не мог не понимать, что Иргер просто обязан был подстраховаться. Он и
понимал, и никогда - ни словом, ни жестом, - не доводил Михаила Наумовича до
греха. Понимая, что ссориться с Агаповым смерти подобно, Михаил Наумович в свою
очередь служил ему верой и правдой, продолжая при этом приумножать свой личный
архив, так что оба были довольны работой друг с другом.., тем более, что личные
архивы были у обоих.
Иргер снова усмехнулся, сворачивая на Новый Арбат и притормаживая у
светофора, чтобы пропустить раздраженное стадо потных, спасающихся от
стремительно надвигающегося ливня пешеходов. Пока он стоял у светофора, гроза
настигла его, накрыв крылом, и по крыше машины с глухим стуком пробарабанила
горсть тяжелых, как пули, капель. Воспользовавшись паузой, Михаил Наумович снова
закурил, окутавшись медовым дымом вирджинского табака, который сразу вытянуло в
щель приоткрытого окна, и включил магнитофон. Салон "Мерседеса" наполнился
сложными музыкальными пассажами Дебюсси. Под эти трели Михаил Наумович
тронул машину с места, но, не проехав и двухсот метров, раздраженно выключил
магнитолу - такая музыка была ему не по нутру. "Происхождение обязывает, -
подумал он. - Вот пусть те, у кого есть происхождение, и слушают это дерьмо. А у
нас, у простых людей, происхождения не бывает, а бывает только положение... Сын
поварихи и лекальщика, я с детства был примерным мальчиком... Одно дело - катать
по городу дурака-клиента, и совсем другое - ехать домой, находясь уже фактически
в
отпуске. Только Дебюсси мне сейчас и не хватало... Пусть его Егорыч слушает,
своего
Дебюсси, а нам подавай что-нибудь попроще..."
Он успел набрать код и нырнуть в подъезд за секунду до того, как с
почерневшего
неба на размякший от жары асфальт отвесно хлынули потоки дождя. Драгоценный
кейс был крепко зажат в его правой руке, в то время как левой он нашаривал в
кармане
ключи от квартиры. Мурлыча под нос "Сын поварихи и лекальщика", он легко
поднялся к себе на четвертый этаж (после проведенного за столом дня небольшая
физическая нагрузка была даже приятна) и остановился перед дверью своей
квартиры.
Дверей на площадке было всего две. Соседом Михаила Наумовича был какой-то не то
банкир, не то бандит - Иргер до сих пор не дал себе труда как следует в это
вникнуть, хотя вместе с соседом выпивалось изрядное количество водки.
Единственное, что Михаил Наумович знал про своего соседа, - это то, что звали
его
Володей и что был Володя при деньгах в любое время дня и ночи, за исключением
тех
случаев, когда возвращался из казино, фигурально выражаясь, без штанов. За
дверью у
Володи было тихо: у банкиров, равно как и у бандитов, ненормированный рабочий
день.
"А я все дозы увеличивал, - мурлыкал себе под нос Михаил Наумович, мелодично
позванивая связкой ключей, - пил и простую, и "Столичную"... И в дни рабочие, и
в
праздники.., вином я жизнь свою губил..."
Ключ вошел в замок как по маслу, мягко щелкнула пружина, и стальные
карандаши ригелей скользнули в гнезда, освобождая хозяину проход в апартаменты.
Михаил Наумович небрежно бросил ключи в карман пиджака, повернул сверкающую
латунную ручку и вошел в полумрак прихожей.
- И хоть имел я представление, что это есть мое падение.., я на работу стал
опаздывать и опохмеляться полюбил...
Михаил Наумович напевал, утрированно картавя, с отлично имитированной
интонацией одесского трамвайного карманника - имперсонация была одним из его
многочисленных зарытых в землю талантов. Он брякнул кейс на подзеркальную
тумбу, запер за собой дверь - на домофон надейся, но и сам не плошай - и, на
ходу
развязывая опостылевший галстук, по матово поблескивающему паркету двинулся в
гостиную.
На полдороге он вдруг прервал пение и замер, уловив своим чутким, никогда не
знавшим насморков носом исходившее из гостиной слабое и совершенно неуместное
здесь, в его роскошной четырехкомнатной квартире "амбре", некую сложную и, без
сомнения, гремучую смесь чеснока, водочного перегара и дешевого отечественного
табака, являющегося, как известно, наилучшим средством от моли. Смесь эта, столь
хорошо знакомая ему по прежним полуголодным временам, здесь и сейчас была столь
же неуместна, как, скажем, куча слоновьего навоза посреди прихожей. Михаил
Наумович замер, чутко поводя своим большим семитским носом и прикидывая, как
ему половчее добраться до спрятанного в кухне "смит-вессона" - смертоносной,
тускло блестящей черной игрушки тридцать восьмого калибра, патентованного
американского разрешителя проблем и унимателя страстей. Он стоял так секунд
десять - времени на размышления хватило вполне - и пришел к выводу, что тут уж
как повезет: шансы были примерно пятьдесят на пятьдесят, если отбросить
малюсенькую, почти нереальную возможность, что запах каким-то странным образом
натянуло из соседней квартиры - скажем, через вентиляцию, к примеру, от Володи,
который порой уходил в недельные запои а тогда уж, как истинно русский человек,
не
гнушался ничем, до "Беломора" и сахарного самогона включительно.
Осененный внезапной идеей, Михаил Наумович резко обернулся, но двери туалета
и ванной по-прежнему были закрыты и аккуратнейшим образом заперты на задвижки
снаружи - никто не скрывался там, в темноте, с занесенным над головой кухонным
тесаком. Сердце Михаила Наумовича вдруг сделалось чрезмерно большим и очень
громким - он почти ничего не слышал из-за отдававшегося в ушах неровного
сдвоенного грохота.
Долго ждать не пришлось. Даже сквозь барабанную - дробь колотившегося,
казалось, внутри головы сердца он услышал легкие, осторожные шаги и тихий скрип
паркета.
Паркет скрипел только в одном месте - на пороге кухни, и Михаил Наумович
печально расстался с надеждой добраться до револьвера. Очень быстро он убедился
в
том, что до револьвера ему и в самом деле не добраться - просто потому, что
увидел
свою собственность. Собственность была зажата в костлявой ладони высокого,
ненормально худого субъекта, неторопливо и в то же время как-то очень быстро
выдвинувшегося из-за угла коридора. У субъекта была вытянутая и костистая,
совершенно волчья физиономия с глубоко посаженными глазами. Михаил Наумович
мельком подумал, что такие физиономии бывают только в лагерях, за проволокой, но
вглядываться в подробности не стал, завороженный черным зрачком нацеленного ему
в лоб револьвера: это зрелище стоило всех зековских рож, вместе взятых. Тем
более
что эту рожу он, кажется, где-то видел и даже вроде бы мог припомнить имя...
- Саша, - непослушными губами пролепетал Михаил Наумович, - Санек, что
случилось?
Волчью физиономию расколола широкая улыбка, но легче от этого не стало:
улыбка сверкала нержавеющей сталью, и от этого блеска Михаил Наумович вдруг
совершенно увял, начисто утратив чувства, за исключением животного страха.
- Надо же, - хрипловатым, истинно мужским голосом произнес Санек, большим
пальцем взводя мягко щелкнувший курок револьвера, - узнал! Ты у нас,
оказывается,
демократ, Мойша. Вот никогда бы не подумал...
А шпалер у тебя, между прочим, хороший. Деловой шпалер, вот только чистить
его надо хотя бы иногда. Это же свинство - содержать оружие в таком состоянии.
Да
ты не волнуйся, я почистил...
Он вдруг быстро шагнул к Михаилу Наумовичу, схватил его за пухлый подбородок
твердыми, как клещи, пахнущими никотином и оружейным маслом пальцами и с
грохотом припечатал спиной к двери туалета. Михаил Наумович издал сдавленный
протестующий звук, но железные пальцы больно вонзились в щеки, со страшной
силой надавливая на челюстные мышцы. Все еще не в силах поверить в реальность
происходящего, с безвольно повисшими руками и выпученными от ужаса глазами,
Михаил Наумович непроизвольно открыл рот. Как выяснилось в следующую секунду,
открыл он его недостаточно проворно и широко - стремительно вдвинутое в его
ротовую полость дуло револьвера по дороге обломило передний зуб.
Михаил Наумович дернулся всем телом, непроизвольно мыча, уверенный в том,
что его сию минуту вывернет наизнанку. Сжимавшие его челюсть пальцы надавили
сильнее.
- Тих-хо, животное! - зло прошипел Санек и нажал на спуск.
Выстрел прозвучал приглушенно и совсем буднично, и обитая кремовым
пластиком дверь туалета в одно мгновение украсилась тем, что Михаил Наумович
Иргер, когда еще был жив, считал своим основным капиталом. Основной капитал
Михаила Наумовича еще медленно сползал по гладкому пластику, а обладатель
волчьей физиономии уже вышел из квартиры, аккуратно заперев за собой дверь
дубликатом ключа.
- Ну что за пидоры! - в сердцах сказал Константин Андреевич и с отвращением
оттолкнул от себя тощую картонную папку с несколькими жалкими машинописными
листками.
Папка была унылого тускло-фиолетового цвета с жирной черной надписью
"ДЕЛО" на обложке и содержала в себе материалы по делу о смерти главного
бухгалтера фирмы "Форт" Иргера - точнее, то, что вконец обнаглевшие сыскари
пытались протолкнуть под видом материалов.
Сыскарей вполне можно было понять; у них хватало "глухих" дел и без этого
Иргера, тем более что на первый взгляд здесь имело место самое обыкновенное
самоубийство. Вернулся, понимаете ли, человек с работы, имея при себе путевку в
пятизвездочный отель на Мальте и билет на самолет до той же самой Мальты, но
почему-то вдруг лететь на Мальту передумал, а взял револьвер тридцать восьмого
калибра, засунул дуло в рот и устроил под шум грозы праздничный фейерверк.
Причем так при этом торопился, что выбил себе зуб - и не выстрелом, нет, а вот
именно стволом револьвера. Нет, в принципе, в этом тоже нет ничего
удивительного:
какая, в сущности, разница, умирать с зубами или без оных?
Константин Андреевич зажмурился, оскалил зубы и попытался представить себе,
как это могло быть. Вот он берет в правую руку револьвер и.., и что? Загоняет
его себе
в рот прямо с размаха? Нет, ну ясное дело: волновался человек, все-таки не
каждый
день такое... Ну, промахнулся чуток, или там руки у него вдруг задрожали. -
Опять
же, мог торопиться - вон, даже выбитый зуб не потрудился выплюнуть...
Следователь городской прокуратуры Лопатин открыл глаза и всухую сплюнул от
досады. Торопился... Установлено, что револьвер Иргер хранил на кухне, под
холодильником. Значит, что же получается? Возвратился это он с работы, сильно
торопясь при этом на тот свет, прямо с улицы кинулся на кухню (на улице, между
прочим, дождь, а на паркете ни пятнышка), выволок из тайника "смит-вессон" и..,
застрелился? Как бы не так! Сначала пошел обратно в прихожую, и уж там.., это.
Того.
И в столе у него, между прочим, кто-то порылся - аккуратно, но не слишком.
Понимал человек, что ментам "глухарь" ни к чему, вот и действовал спустя рукава.
Лопатин прервал свои саркастические размышления и, странно скособочившись и
до боли скосив глаза, оглядел ворот и плечи своего темно-синего пиджака.
Результаты
осмотра были неутешительны.
- Ни хрена ваш "Хэд-н-шолдерс" не помогает, - горько констатировал
следователь Лопатин, обращаясь к господам Проктору и Гэмблу. - Только деньги
дерете, морды заокеанские.
Он выбрался из-за стола и, тяжело ступая, подошел к окну. За окном вовсю
светило солнце, и все, что не было покрыто асфальтом и камнем, буйно зеленея,
радостно перло во все стороны. Девушки щеголяли в тонких колготках, а кое-кто и
без. Константин Андреевич с трудом подавил тяжелый вздох: девичьи ножки всю
жизнь были его слабым местом, не говоря уже о том, что на улице стояла поздняя
весна, по сравнению с которой его насквозь прокуренный кабинет казался каким-то
особенно убогим и тесным.
Привычным усилием воли подавив приступ клаустрофобии, следователь Лопатин
отвернулся от окна, утвердился за столом и снова придвинул к себе папку, при
одном
взгляде на которую к горлу подкатывала тошнота и начинала раскалываться голова.
Так...
"А может быть, плюнуть? - подумалось ему. - Но ведь явная же мокруха,
причем, судя по всему, заказная: все ценности на месте, а если что и пропало, то
наверняка какие-нибудь бумаги - главбух все-таки... "Глухарь", стопроцентный
"глухарь"... Никто ничего не видел, никто ничего не слышал, все были в полной
уверенности, что он на солнышке нежится, и нашли его почти через неделю - по
запаху... Плюнуть?"
Впрочем, он прекрасно понимал, что плевать на это дело не станет, хотя это
было
бы полезнее для здоровья - плюнуть, закрыть дело, сдать фиолетовую папку в архив
и забыть к такой-то матери и про Иргера с его Мальтой и "смит-вессоном", и про
того,
кто этого самого Иргера замочил. Как ни странно, но в этом деле следователю
Лопатину чудилась какая-то перспектива, что-то такое маячило за казенными
милицейскими протоколами, пыталось прорваться, докричаться до него сквозь всю
эту пыльную, заплесневелую суконщину... Что же это было?
Он раздраженно перелистал страницы дела, потом, взяв себя в руки, принялся
перечитывать все с самого начала - протокол осмотра места происшествия,
показания свидетелей, показания подчиненных и начальников...
Генеральный директор "Форта", некто Агапов Григорий Егорович.., ну что за
имечко, честное слово.., так вот, этот Агапов показал, что Иргера знает уже
восемь
лет, со дня основания "Форта", который был тогда просто строительным
кооперативом. Бодр, жизнерадостен и весел... Он не понимает, видите ли, что
послужило причиной трагедии... Я вот тоже не понимаю, а хотелось бы... Только с
вами разве поймешь?
Лопатин вдруг замер, как унюхавшая дичь гончая. Ах ты, ч-ч-черт, да вот же
оно!
Прямо-таки лезет в глаза из каждой строки: Агапов, "Форт"... Как же можно было
не
заметить такое? Агапов, тот самый Агапов, и тот самый "Форт"... Это же прямо по
Наталье Дарьяловой - у всех на устах! Мать моя женщина!..
Забыв о данном себе и жене обещании выкуривать не больше пяти сигарет в
день,
Константин Андреевич залез в пачку и выкопал из нее кривоватую сигарету,
откинулся на спинку кресла, глубоко затягиваясь и прикрыв глаза тяжелыми от
усталости веками. Это дело необходимо как следует обмозговать, ибо сулило оно
немало - как в случае победы, так и в случае поражения. При надлежащей раскрутке
дело обещало получиться громким: скандал вокруг "Форта" не утихал уже с полгода,
то вроде бы совсем затухая, то вдруг разгораясь с новой силой Так что, ущучив
этого
скользкого Григория Егоровича, следователь Лопатин мог рассчитывать в ближайшее
время занять кресло прокурора: старику давно пора отправляться на пенсию, удить
рыбу и чесать поясницу, вспоминая былые героические дни. В случае же неудачи...
Впрочем, о неудаче думать не хотелось, и Лопатин стал думать об Агапове -
том
самом Агапове, который во время прошлых выборов чуть не прошел в Думу, том
самом, который за восемь лет практически на пустом месте, из ничего, построил
крупнейшую подрядную фирму, которая мало-помалу прибирала к рукам уже и
кремлевские заказы. Ходили упорные слухи, что Агапов этими заказами
приторговывает за бугром. В слухи верилось: западные фирмы рвали подряды друг у
друга из рук, и на месте Агапова мало кто удержался бы от соблазна пополнить
свои
валютные счета. Кто же поверит, что там, где он сам непременно украл бы, другой
вдруг возьмет и не украдет?
Шалишь, подумал Константин Андреевич. Я в это тоже не верю. Тем более что
впереди выборы, а избиратель нынче пошел сволочной - словам не верит, подавай
ему деньги.., прямо сейчас и как можно больше. Так что если допустить, что наш
Григорий Егорович брал (и берет) взятки от зарубежных субподрядчиков, то и
господин Иргер получается довольно интересной фигурой. Не бывает так, чтобы
генеральный хапал обеими руками, а главбух ничего не знал. Знал, наверняка знал,
и
знал много... Любой на месте Агапова задумался бы: а не прибрать ли Михаила
нашего Наумовича от греха подальше, пока не проболтался?
- Хе, - потирая руки, сказал Константин Андреевич фиолетовой папке - Хо!
Усталость как рукой сняло - он был бодр и готов к действию. Впрочем,
посмотрев на часы, он несколько увял: рабочий день давно закончился, а вместе с
ним
закончилась рабочая неделя. Господин Иргер, надо полагать, уже освоился на том
свете - как-никак, с момента его смерти прошла ровно неделя без каких-нибудь
полутора часов. Константин Андреевич раздавил в пепельнице окурок, захлопнул
фиолетовую папку с делом Иргера и, не вставая, спрятал ее в сейф: Михаилу
Наумовичу больше некуда было торопиться, а следователь Лопатин нуждался во
времени для серьезных размышлений. Тесноват кабинетик, привычно подумал
Константин Андреевич, запирая дверцу сейфа. Пора переезжать, ох пора!
По самому краю сознания теплым солнечным зайчиком скользнула в высшей
степени соблазнительная мысль о том, что за плоды его размышлений, подкрепленные
доказательствами, господин Агапов мог бы без раздумий отвалить немалую сумму, но
Константин Андреевич, хоть и не без усилий, прогнал эту провокационную мыслишку
прочь. Как человек опытный, он знал, что шантаж, при всей его несомненной
доходности, является очень опасным бизнесом. В данном же случае, если его
догадкам
суждено подтвердиться, риск становился просто смертельным: господин Агапов мог
заплатить шантажисту пулей. Возможно, это и послужило причиной смерти Иргера.
- Ладно, - сказал следователь Лопатин своему облупленному, давно
нуждавшемуся в покраске сейфу, - там видно будет. Пора к пенатам.
При воспоминании о пенатах он слегка поморщился - почти незаметно даже для
себя. На эти выходные мадам Лопатина запланировала поездку на дачу, а Константин
Андреевич с гораздо большим удовольствием пережил бы острый приступ дизентерии,
чем одну такую поездку: к числу ковырятелей земли он не относился и возвращался
из
своих земледельческих экспедиций совершенно разбитым. Когда-то в минуту
слабости уступив жене и приобретя дачный участок, он потом бессчетное число раз
проклинал себя за это. Впрочем, проклинай не проклинай, а для того, чтобы не
уступить напору мадам Лопатиной, требовалась стальная воля древних
землепроходцев и немалое мужество, которым Константин Андреевич, как это ни
прискорбно, не обладал в достаточной степени.
Кряхтя и вздыхая, следователь прокуратуры Лопатин выбрался из-за стола,
набросил на плечо ремень сумки и покинул свой кабинет, заперев его двумя
оборотами ключа.
Улица, как душная горячая перина, встретила его неожиданным теплом.
Окончательно махнув рукой на свои попытки воздержания, Лопатин закурил и
неторопливо направился к метро, с глубокой заинтересованностью разглядывая по
дороге девичьи ножки, которых на улицах и в самом деле оказалось великое
множество. На фоне этого резвого соблазнительного частокола предстоящий дачный
вояж выглядел совсем уж кисло: пыльная земля, мозоли на ладонях, грязь под
ногтями
и постоянно маячащая перед глазами необъятная корма мадам Лопатиной, задранная к
небу, как ствол зенитного орудия. Это была тоска. Это была безнадега.
Константин Андреевич, не сдержавшись, процедил сквозь зубы невнятное
ругательство и вместе с толпой других страдальцев нырнул в разверстую пасть
метро.
Увидев книжный развал, Илларион Забродов включил указатель поворота и
аккуратно припарковал автомобиль у тротуара. Двигатель потрепанного "Лендровера"
замолчал, издав напоследок вздох, в котором Иллариону почудилось скрытое
облегчение.
- Ну-ну, - сказал Илларион машине, - что это еще за выдумки?
Он поймал себя на том, что в последнее время стал все чаще заговаривать с
"Лендровером", как с живым человеком, и коротко усмехнулся: а что? Машина
прошла с ним огонь и воду и медные трубы, так что он ничуть не удивился бы, если
бы
однажды в ответ на какую-нибудь из его реплик "Лендровер" послал бы его подальше
человеческим голосом. Он даже представил себе этот голос: немолодой,
хрипловатый,
басистый, с металлической реверберацией, как у жестяного робота из старых
фантастических фильмов.
- Здравствуй, маразм, - тихо сказал Илларион Забродов, выходя из машины и
запирая дверцу, и беззвучно рассмеялся.
Чтобы попасть к развалу, ему пришлось сделать небольшой крюк, спуститься в
подземный переход и снова подняться на поверхность уже на другой стороне улицы.
Выбравшись из-под земли, он привычно оглянулся на машину. Вид у "Лендровера"
и в самом деле был усталый:
Илларион неделю колесил по проселкам и заросшим лесным дорогам, отыскивая
новые места для рыбалки, и теперь его автомобиль остро нуждался в мойке. И
конечно
же, возле машины уже стоял зевака - какой-то мужчина лет сорока пяти или
пятидесяти, лица которого Илларион с такого расстояния не разглядел. На
автомобильного вора мужчина похож не был - возраст не тот, и Илларион махнул на
него рукой.
Развал появился в этом месте совсем недавно, раньше Илларион его здесь не
видел, и теперь он с интересом двигался между рядами торговцев, внимательно
вглядываясь в пеструю россыпь обложек и названий в надежде обнаружить в этой
куче
хоть одну настоящую жемчужину. Хождение по книжным развалам в последнее время
стало делом неблагодарным: ощущение было как у старателя, пытающегося мыть
золото в давно выработанном карьере, и Илларион действовал скорее по привычке,
чем в надежде что-нибудь приобрести.
Издали заметив приметные обложки серии военных мемуаров, он ненадолго
остановился возле старика, продававшего, по всей видимости, то, что осталось от
его
личной библиотеки: жалкая кучка книг, таких же потрепанных, как и он сам. Но и
здесь его ждало разочарование: то, что мог предложить продавец, у Иллариона уже
было.
Он перебросился со стариком парой незначительных замечаний, посетовав на
засилье ширпотреба во всех областях жизни, в том числе и в книгопечатании,
пожелал
ему успеха в торговле и не спеша направился обратно к машине. По дороге он
заметил, что давешний зевака все еще стоит возле "Лендровера" и, более того, уже
принялся выводить пальцем на пыльной поверхности крыла какие-то узоры. Вот это
уже хамство! - Забродов терпеть не мог такого рода народное творчество, - и он
заторопился с твердым намерением оборвать художнику руки.
Он спустился в переход, про себя дивясь тому, насколько странна и до
непонятности примитивна психология некоторых сограждан. Ведь вот, казалось бы,
солидный дядечка, в пиджаке и, несмотря на более чем теплую погоду, даже в шляпе
- бизнесмен или чиновник, судя по виду, а не нашел себе лучшего развлечения, чем
разрисовывать чужую машину. Прямо холеным бизнесменским или там чиновничьим
пальцем по грязному крылу... "Бедняга, - подумал Забродов, - совсем обалдел от
жары и безделья...
Или это, прямо по Фрейду, детский комплекс? Не успел он, понимаете ли, в
младые годы на машинах нарисоваться, мало тогда было машин, тем более,
иномарок..."
Впрочем, поднявшись на поверхность земли, он увидел, что на пыльном
оливковозеленом
металле переднего крыла "Лендровера" красовалась примитивно
нарисованная рожица - просто кривоватый кружок с точками глаз, дурацкой
улыбкой, палочкой носа и похожими на ручки заварочного чайника ушами.
Довершала картину подпись, сделанная полукругом. "Это Забродов", - поясняла
подпись на тот случай, если Илларион вдруг не узнает себя в круглолицем уродце.
Поначалу Илларион даже не понял, в чем, собственно, дело - ну, Забродов..,
кто
же еще, ведь машина-то его! - и лишь секунду спустя до него дошло: откуда
прохожему зеваке было знать фамилию владельца машины, которую он решил
украсить плодами своего сомнительного творчества?
Илларион принялся озираться, отыскивая глазами живописца, и немедленно
обнаружил его: гениальный художник и не думал скрываться с места преступления,
а,
напротив, стоял рядом с машиной, имея неуместно довольный вид и покуривая
сигаретку, словно совершил невесть какой подвиг и теперь наслаждался заслуженным
отдыхом. Его светло-серая легкая шляпа была легкомысленно сдвинута на затылок,
открывая незагорелый лоб, на котором первым делом бросался в глаза аккуратный
треугольный шрам над левой бровью. Брови у него, как и когда-то, были густые и
широкие, вот только цвет их изменился: они стали словно подвиты серебристой
паутиной, и та же паутина поблескивала на висках - много, слишком много
паутины... "Стареем", - подумал Илларион, делая шаг навстречу старому знакомому
и отводя руку для рукопожатия.
Живописец небрежно, до боли знакомым Иллариону жестом уронил окурок на
асфальт и растер его подошвой дорогого кожаного ботинка. Это было почти
ритуальное действо, разом перенесшее Иллариона с московской улицы в раскаленные
пыльные горы. Там, в горах, этот человек точно так же небрежно ронял окурок под
ноги и растирал его подошвой. Вот только вместо кожаных туфель были на нем тогда
старенькие, прошедшие огонь и воду кроссовки, а вместо тощей папки держал он
тогда под мышкой пристрелянный АКМ с обшарпанным прикладом, на котором
живого места не было от зарубок. И земля была не та, и одежда, и время. И сами
они
были не те.
Растоптав окурок, живописец тоже шагнул навстречу Иллариону, сверкнув
всегдашней своей ослепительной улыбкой. Лицо изменилось - осунулось и
постарело, а вот улыбка осталась та же: большие, без единого изъяна, желтоватые
от
табака зубы, рот до ушей - не улыбка, а воплощенное дружелюбие. От этой улыбки в
целом заурядное лицо его словно ожило, осветившись изнутри, и разом помолодело
лет на двадцать.
- Ага, - сказал живописец, - явился!
Голос у него тоже остался прежним - отлично поставленный, как у
телевизионного диктора, но при этом с некоторой мужественной хрипотцой. Голос
героя-любовника, покорителя диких земель и женских сердец. Весь он был такой -
мужикам на зависть, а бабам на погибель: почти двухметрового роста, плечистый,
улыбчивый, с лучистыми карими глазами, сильный и гибкий - настоящий офицер,
гордость любой армии, храбрец, умница, каких поискать, - капитан Николай
Балашихин в полный рост.
Две твердые, как дубовые доски, ладони сошлись в крепком мужском
рукопожатии, и Илларион помимо воли вспомнил слова О'Генри, утверждавшего, что
в тисках такого рукопожатия гибнут любые микробы. Некоторое время двое бывших
сослуживцев стояли молча, не разнимая рук.
Это был один из любимых трюков Балашихина, который он применял, правда
только к друзьям, не распространяя на людей незнакомых: схватить человека за
руку и
жать, пока тот не попросит пощады. Впрочем, в данном случае он не на таковского
напал: Илларион хорошо помнил эту его привычку и сам был не дурак помериться
руками.
- Ага, - с видимым удовлетворением повторил Балашихин, - есть еще порох в
пороховницах!
- А ты думал, - ответил Илларион.
Они коротко обнялись - оба не любили долгих нежностей - и наконец прервали
рукопожатие.
- Вот черт здоровенный, - сказал Илларион, растирая отдавленную ладонь. -
Откуда ты взялся?
- От верблюда, - радостно доложил Балашихин. - Я теперь москвич... Лимита,
одним словом.
- Оно и видно. Шутки у тебя, по крайней мере, соответствующие, - сказал
Илларион, кивая в сторону машины, с переднего крыла которой глядела идиотская
рожица.
- Просто не мог удержаться, - рассмеялся тот. - Иду по улице, смотрю: мама
моя! - забродовский драндулет! Он, думаю, или не он? Не может, думаю, быть,
чтобы он - все-таки столько воды утекло... Присмотрелся - нет, таки он! Да и кто
еще решится по Москве на таком мастодонте раскатывать? Железный ты мужик,
Забродов.
Ни хрена не меняешь - та же тачка, тот же камуфляж...
- Это я на рыбу ездил, - сказал Илларион.
- Бедная рыба, - заметил Балашихин.
- Не без этого, - скромно согласился Забродов. - А ты, я вижу, совсем
обуржуазился: пиджачок, галстучек.., шляпочка, папочка... Часом, не в политику
подался?
- Боже упаси, - рассмеявшись, ответил Балашихин. - Уж лучше я пойду
препараты для быстрого похудения распространять, чем это...
- И как торговля? - с невинным видом поинтересовался Илларион.
- Обижаешь, капитан, - сказал Балашихин. - Это же была метафора... Или
гипербола? Черт, со школы их еще путаю...
- Я, брат, уже не капитан, - сказал Забродов.
- Ну поздравляю, - оживился Балашихин. - Наконец-то ты до майора
дослужился! А мы, помнится, с ребятами об заклад бились, что тебе с твоим
характером майором не бывать. На ящик водки, между прочим, спорили. Только где
мне их теперь искать, чтобы выигрыш получить...
- Твое счастье, - заметил Илларион. - Не придется ящик водки отдавать. Я не
капитан, а капитан в отставке.
- Оба-на! - воскликнул Балашихин. - Это как же?
- Да так, - пожал плечами Илларион. - Долгая история и совершенно
неинтересная. Если коротко, то ребята были правы: характером с начальством не
сошелся.
- Как обычно, - констатировал Балашихин. - Значит, ты тоже на пенсии...
- Почему тоже? - спросил Илларион.
- Так ведь и я нынче пенсионер, - сообщил Балашихин. - Правда, майорские
звезды мне все-таки навесили - в утешение, надо думать.
- Сократили? - с сочувствием спросил Илларион.
- Так точно. Попал под раздачу - реформирование, реструктуризация,
сокращение, укрупнение, переименование... - Он скривился. - Ладно, пусть у них
голова болит, как без майора Балашихина дальше жить, а я уж как-нибудь и без них
не
пропаду.
- И что поделываешь?
- Да так, - едва заметно замялся бывший майор.
Заминка эта не ускользнула от взгляда Иллариона Забродова и не очень ему
понравилась. Впрочем, подумал Илларион, в наше время каждый выживает как умеет.
Хоть памперсами торговать, лишь бы был результат...
- Волка ноги кормят, в общем. Слушай, Забродов, мы что же, так и будем здесь
стоять? Всухую? Я тебя, дьявола, сто лет не видел.
- А ты не занят? - спросил Илларион.
- Отчасти, - пожал плечами Балашихин. - Это все ерунда. Хочу погулять. Где
тут ближайший водопой?
Я угощаю.
- Мысль сама по себе заманчивая, - с некоторым сомнением в голосе произнес
Илларион, хорошо помнивший, что такое "гулять" в понимании Николая Балашихина.
- Только я за рулем.
- Да, - опечалился Балашихин. - Жалко, что у тебя не БТР, а всего лишь
"Лендровер". На нем без сознания далеко не уедешь.
- Н-да, - сказал Илларион. - Ты, я вижу, тоже не меняешься.
- Старею, старею, - заверил его Балашихин. - Больше трех бутылок мне уже не
выпить. То есть можно, конечно, и пять, но наутро не помню ни хрена, и голова
раскалывается...
- Кошмар, - сочувственно сказал Илларион и, не удержавшись, фыркнул:
сетования экс-майора и в самом деле выглядели комично. - Ладно, инвалид, поехали
ко мне. Посмотришь, как я живу, а заодно и жажду утолим.
- Поехали, - сказал Балашихин. - Жажда жаждой, а ребят помянуть надо.
- Это да, - сразу становясь серьезным, сказал Илларион. - За ребят я давно
не
пил.
- Что так? - спросил Балашихин, рассеянно подрисовывая к портрету на крыле
"Лендровера" огромные, закрученные штопором усы.
- Не с кем, - признался Илларион. - Один я не пью, а те, кто здесь
остался.., ну,
в общем, у них другие заботы, и тосты другие. Слишком много воды утекло.
- И не только воды, - добавил Балашихин. Он оставил в покое усы и теперь
подрисовывал к рожице генерал-полковничьи погоны. Художником он был аховым, и
вместо генерал-полковника у него получился старший прапорщик, но зато как живой.
- И крови тоже.
- Да, - согласился Илларион, - и крови тоже. Ну мы поедем, или ты хочешь
еще порисовать?
- Поедем, - сказал Балашихин.
Он извлек из кармана своего строгого пиджака белоснежный носовой платок и
тремя быстрыми движениями стер рисунок. Оглядевшись в поисках урны и не найдя
ее, он скомкал платок и затолкал его в карман. Илларион Забродов, с рассеянным
интересом наблюдавший за его манипуляциями, заметил при этом, что пиджак у
Балашихина подозрительно оттопыривается слева под мышкой. Он мысленно пожал
плечами: если Балашихин и соврал насчет своего увольнения, то, надо полагать,
имел
на то веские основания. И потом, подумал Илларион, отпирая дверцу "Лендровера",
все мы столько лет проходили с оружием, что теперь без него ощущаем себя не
вполне
одетыми.
- Прошу, - сказал он, распахивая перед Балашихиным дверцу.
Экс-майор заглянул в салон и покрутил головой.
- Обалдеть можно, - сказал он. - Все как тогда.
Не хватает только автомата между сиденьями и ящика "хейнекена" сзади.
Помнишь, как тогда Мещеряков орал?
Илларион невольно ухмыльнулся.
- Орать орал, - сказал он, - но пиво пил не хуже других.
- Ну так! - с энтузиазмом воскликнул Балашихин. - В такую-то жару... Кстати,
как у него дела?
Служит?
- Гм, - сказал Илларион и сделал неопределенное движение бровями.
Распространяться о делах своего бывшего начальника он не хотел, тем более что,
уйдя
со службы, принципиально перестал интересоваться тем, что составляло служебную
тайну.
Балашихин верно истолковал эту пантомиму.
- Понятное дело, - нисколько не обидевшись, сказал он. - Значит, служит. Не
генерал еще?
- Нет, - сказал Илларион, - еще не генерал.
- Это он зря, - с серьезным видом заметил Балашихин. - Генералом быть
хорошо.
Ловким движением нырнув на переднее сиденье "Лендровера", он немного
попрыгал на потертой подушке, скрипя старыми пружинами.
- Никогда не думал, что будет так приятно снова посидеть в этой старой
каракатице, - сказал он. - Ты молодец, Илларион. Эта машина - как кусок нашей
молодости.
- Хорошая машина, - сдержанно согласился Илларион, усаживаясь за руль и
запуская двигатель.
Через полчаса, сделав короткую остановку у гастронома, "Лендровер" подъехал
к
старому дому на Малой Грузинской и, виртуозно вписавшись в узкую арку, вкатился
во двор.
Забродов открыл глаза, как всегда, в половине шестого утра, за несколько
секунд
до того, как должен был зазвенеть будильник. Глаза открылись с некоторым трудом,
а
это было отклонением от нормы: раз и навсегда приученный к железной дисциплине
организм не имел привычки протестовать против ранних подъемов. Рука, протянутая
Илларионом для того, чтобы выключить будильник, заметно дрожала. Это уже не
лезло ни в какие ворота, и тогда Илларион вдруг разом вспомнил подробности
предыдущего вечера.
- Елки-палки, - сказал Илларион и с усилием сел на кровати. Мир качнулся и
косо поплыл куда-то влево, грозя сбросить Иллариона вместе с кроватью в
безвоздушное пространство. - Стоять! - приказал миру Илларион, и мир послушно
замер в ожидании дальнейших распоряжений. - Мой папаша пил, как бочка, и погиб
он от вина, - сообщил ему Илларион.
Он обвел квартиру мутным с похмелья взглядом и вздохнул. Некоторые люди
совсем не меняются с годами, подумал он, и это, наверное, хорошо.., для них.
Надо
будет прибрать, а то у домработницы сердце слабое. Да и до ее прихода еще дожить
надо, а это как-никак три дня... За три дня в этом бардаке все ноги переломаешь.
"Э,
приятель, - подумал Илларион, - да ты, кажется, крутишь хвостом, тянешь время и
вообще отлыниваешь. Ну-ка, подъем!"
Он резко вскочил, с трудом сохранив при этом равновесие, и, не входя в
подробности своего самочувствия, принялся одеваться. Натянув чистый камуфляжный
костюм и тяжелые армейские ботинки, он вышел из квартиры, даже не посмотрев в
окно, чтобы узнать, какая сегодня погода: погода в данном случае на его планы не
влияла.
На улице шел дождь - собственно, не дождь даже, а какая-то неопределенная
морось, тончайшая водяная взвесь, которая, перестав быть туманом, так и не
дотянула
до того, чтобы стать дождем. "Совсем как я, - подумал Илларион, - перестав быть
капитаном, так и не сделался майором."
Прямо от подъезда он взял средний рабочий темп. Никакой трусцы, с помощью
которой собратья-пенсионеры убегают от инфаркта, он не признавал. Он бежал,
расплескивая тяжелыми ботинками мелкие лужи - ночью, по всей видимости, былтаки
дождь, - с каждым шагом выгоняя из себя пьяную муть, полной грудью вдыхая
сырой прохладный воздух раннего утра, насыщая кровь кислородом и ощущая, как
жизнь на глазах меняется к лучшему. "То-то же, - сказал он своему организму. - А
ты ныл: не надо, не надо... Ну и сидел бы сейчас в мятых трусах на мятой
постели, с
мятой мордой курил бы последнюю мятую сигарету и думал о том, что надо бы пойти
за пивом... Надо же было так накеросиниться... Как говорится, и на старуху
бывает
проруха. Как-то там Балашихин?"
Мысли текли плавно, без скачков, в темпе неторопливого бега.
Он думал, в частности, о том, что в последнее время жизнь течет как-то
подозрительно плавно и однообразно, что как-то уж очень давно не случалось с ним
никаких катаклизмов, к которым он уже привык и которые воспринимал как
неотъемлемую часть своего существования. Более того, теперь он чувствовал, что
этих
самых катаклизмов ему просто не хватает, - как видно, они постепенно вошли в его
обмен веществ, и их отсутствие ассоциировалось у него с концом активного периода
жизни.., попросту говоря, с приближением старости. Это были непривычные мысли -
не тревожные, но с горьковатым привкусом осенней грусти. Илларион гнал их прочь,
но они упорно возвращались, словно решив поселиться в его голове на веки вечные.
"Делом надо заниматься, вот что, - решил Забродов, останавливаясь и приступая к
разминке. - Настоящим живым делом. Книги, рыбалка и прочие пенсионерские
радости - это хорошо, конечно, но в меру все-таки...
Скука - страшный враг, и враг этот, судя по всему, перешел в наступление.
Или
это Балашихин меня так завел?"
Последнее его предположение было отчасти верно:
Балашихин действительно завел его... "Собственно, он и старался меня
завести, -
подумал Илларион. - Изо всех сил старался. И, похоже, преуспел - во всяком
случае, отчасти.
Он ошибается, полагая, что дело, которым он занимается, - живое, как он
выражается, и стоящее. Эка невидаль - частное охранное агентство!.. Все эти
агентства - довольно скользкая штука, и половина из них просто легализованные
банды, и больше ничего."
...Он так ему и сказал - прямым текстом и без иносказаний, поскольку к тому
моменту были они уже оба изрядно набравшись.
- Все эти частные агентства, отделы охраны." прочие военизированные
организации - весьма скользкая штука, - сказал он, глядя сквозь бокал с коньяком
на свет настольной лампы, - и половина.., да нет, восемьдесят процентов из них -
просто более или менее легализованные банды. Вот что у тебя, к примеру, под
пиджаком?
- Рубашка, едрена мать, - внезапно приходя в дурное расположение духа,
прорычал Балашихин и распахнул пиджак. - На, смотри! Ну, доволен? А ты небось
думал, что у меня там "узи" запрятан и что прямо от тебя я поеду кого-нибудь
убирать?
- М-да, - сказал Илларион, вертя в руках небольшой револьвер, как две капли
воды похожий на боевое оружие - с той лишь незначительной разницей, что на
самом деле был этот револьвер газовым. - И не лень тебе эту хреновину на себе
таскать? Жара, все люди в маечках, в рубашечках, а ты в пиджаке преешь, и из-за
чего? Из-за этого вот огрызка? А насчет ликвидации у меня и мысли не было. Ты
как
никак профессионал, хоть и в отставке, а профессионалы на работу под градусом не
ходят.
Он нарочно молол эту многословную чепуху, чтобы дать собеседнику немного
остыть: похоже, слова насчет банд каким-то образом задели Балашихина за живое, а
ссориться с ним Илларион не собирался. Этот человек был частью его молодости, и
далеко не худшей частью.
Экс-майор, однако же, остывать не желал.
- Дай сюда, - буркнул он, отбирая у Иллариона револьвер. - Поранишься еще,
пенсионер хренов. Книжный червь... Ты-то что понимаешь в охранных агентствах?
Постепенно он начал остывать, и Илларион немедленно принялся за дело.
- Да ладно, - сказал он, - брось. Я ведь и в самом деле не так уж много
понимаю во всех этих заморочках.
Расскажи лучше, как тебя в Москву занесло, да еще в охрану.
- Да ну, - сказал Балашихин, успокаиваясь на глазах и водя рюмкой с коньяком
у себя под носом, чтобы оценить аромат. - Такое дерьмо, что и говорить
неохота...
Ты пробовал в наше время жить в провинции? Нет, я ничего не говорю, выжить
там можно, но вот жить...
- Могу себе представить, - сказал Илларион. Он выпил коньяк и теперь
задумчиво жевал ломтик лимона, почти не ощущая вкуса. Лицо стало понемногу
деревенеть, а мысли путаться.
- Ни хрена ты не можешь этого представить, - отрезал Балашихин. Илларион
пожал плечами: в самом деле, откуда ему знать все тонкости провинциальной жизни?
- Пенсия - слезы, - продолжал Балашихин, - да и платят ее, мягко говоря, не
всегда. Образование у меня сам знаешь какое: в народном хозяйстве такие спецы не
требуются. В школу идти? В дворники, в сторожа? Пробовал бизнесом заняться - с
души воротит...
Илларион медленно кивнул: это он понимал вполне.
Бизнес - это очень хорошо, если у тебя подходящий склад ума и
соответствующий характер. Особенно малый бизнес...
- В общем, попал я в полное окружение, - продолжал Балашихин. - Жрать, сам
понимаешь, охота, а денег нет...
Он прервался, еще немного повертел под носом рюмку, тоже глянул сквозь нее
на
свет и выпил залпом, как какой-нибудь самогон. Илларион подвинул к нему блюдечко
с нарезанным лимоном, но Балашихин только отмахнулся от него и закурил. Забродов
заметил, что его сослуживец, несмотря на богатый костюм и туфли немецкой работы,
сохранил верность отечественному "Пегасу".
Некоторое время Илларион пытался решить, что это - принципиальная позиция
или просто рецидив полунищего существования, но в конце концов махнул рукой:
какая, в сущности, разница?
- Беженцы, беженцы, - противным старушечьим голосом проскрипел Илларион.
- Бегут и бегут, и все в Москву, как будто других мест нету. Как мухи на это
самое...
- Во-во, - хохотнув, поддакнул Балашихин. Он уже вернулся в свое всегдашнее
прекрасное расположение духа: он вообще был отходчив и не умел долго злиться. -
В
целом верно, но не совсем. Я ведь ехал не на пустое место...
- Вот как? - удивленно поднял брови Илларион.
Это уже было что-то новенькое.
- Ага, - кивнул Балашихин, разливая коньяк. Он покрутил перед глазами
опустевшую бутылку и не глядя сунул ее под стол. Под столом звякнуло - бутылка
была не первой и даже не второй. - Понимаешь, - продолжал он, выдувая в потолок
толстую струю дыма, - буквально через пару дней после увольнения подкатил ко мне
один, предложил работу. Ну я его, как водится, послал - примерно теми же
словами,
что ты мне говорил минуту назад.
Квалификация у меня, говорю, слишком высокая, чтобы на бандитов горбатить...
Он, само собой, спорить не стал - не в том я тогда был настроении, чтобы в
диспутах
участвовать, и он, видать, это дело просек, не стал нарываться...
Ну, подался он обратно в столицу, но визиточку, ясное дело, оставил. Я ее
тогда
почему-то не выкинул...
- Почему-то? - с сомнением переспросил Илларион. Он выгрыз из дольки
лимона мякоть и теперь, прищурив левый глаз, правым разглядывал Балашихина
сквозь колечко кожуры, как сквозь лупу.
- Ну допустим, была у меня мысль, - признался тот. - Да и как не быть? Я
ведь
в нашем Краснополянске родился и вырос, знаю, с чем его едят... Запасной вариант
никогда не помешает, а уж в нашей глухомани и подавно.
А тут еще такой случай... Это когда я бизнесом заняться решил. Гонял я,
понимаешь, из Литвы тачки. Ну ты эту галиматью знаешь: навар минимальный, а
нервотрепки выше крыши. А тут наша краснополянская братва решила на меня слегка
наехать. Понятное дело, поговорили по душам.., трое в хирургии, один в
реанимации...
- Ай-яй-яй, - укоризненно сказал Илларион, глядя на него уже через два
колечка
лимонной цедры, как через очки.
- Не зря тебя Федотов клоуном обзывал, - проворчал Балашихин.
- Федотову можно, он генерал, - живо откликнулся Илларион, - а ты не смей.
Нет ничего страшнее разъяренного шута. Если не веришь, почитай По. Эдгара
Аллана.
У него про это подробнейшим образом прописано.
- Сейчас, - буркнул майор. - Вот только допьем все, и сразу начну читать. И
Эдгара, и Аллана. - Это что, братья, как Вайнеры?
- Ну, - сказал Илларион, рассеянно принимаясь жевать, - и кто из нас после
этого клоун? Ладно, трави дальше. Я так понимаю, что тебя после этого дела
замели в
ментовку.
- Какой слог! - восхитился Балашихин. - Не понимаю, что ты имеешь против
бандитов? В натуре.
- Ты забыл добавить "бля буду", - с видом знатока сказал Илларион. -
Рассказывай, не томи.
- Да что рассказывать, - скривился Балашихин. - Ну замели... Сам понимаешь,
процент раскрываемое(tm) - экономический фактор...
- От слова "фак", - не сдержавшись, вставил Илларион.
- Приятно поговорить с умным человеком, - заметил майор. - В общем, начали
меня раскручивать.
Не знаю, сунули эти мои.., гм.., пострадавшие что-нибудь следователю или
нет, но
процесс, как говорится, пошел: злостное хулиганство, тяжкие телесные, и тэ дэ, и
тэ
пэ...
Сунулся я к нашим - шарахаются как черт от ладана, тем более что я на
прощание начальнику сказал пару ласковых. Ну тогда я визиточку-то и достал...
- Отмазали, - не спрашивая, констатировал Илларион. - Что и требовалось
доказать.
- Дурак ты, а не клоун, - с обидой отозвался Балашихин. - Просто прислали
хорошего адвоката, и проблемы как не бывало. Дело даже до суда не дошло.
- Ну ясно, - сказал Забродов. - И ты решил, что свой бизнес - хорошо, а
хорошая "крыша" лучше.
- Что-то я тебя не пойму, - проговорил Балашихин. - Что ты меня все время
колешь, как тот следователь?
При чем тут "крыша"? Мне предложили высокооплачиваемую работу по
специальности... Ну почти по специальности...
Что же я, должен был отказаться из принципиальных соображений? Да и нет у
меня по этому поводу никаких особенных соображений. Работа как работа, вполне
законная и даже, можно сказать, благородная - людей охраняю.
- И как успехи? - спросил Илларион.
- Представь себе, успехи есть. Квалификация - великая вещь. Я уже старший
группы, денег навалом... Честно говоря, я раньше столько сразу и не видел,
сколько
сейчас в месяц получаю.
- Жизнь прекрасна, - с неопределенной интонацией добавил Илларион.
- Жизнь - дерьмо, и ты об этом прекрасно знаешь, - огрызнулся Балашихин. -
И не говори мне об идеалах и принципах. Мы с тобой черт знает сколько лет
служили
идеалам. И что вышло?
- Только не надо о политике, - с видом утомленной куртизанки попросил
Илларион. - Принципы и идеалы размещаются внутри человека, а вовсе не снаружи..,
не в Кремле и не в Белом доме, если ты это имел в виду, говоря о долгих годах
безупречной службы.
- Ладно, - набычившись, сказал Балашихин. - О политике не будем. А о чем
будем? О поэзии? Принципы, идеалы - это ведь все, согласись, поэзия. Лирика, так
сказать. Делом надо заниматься. Живым, настоящим делом. Ты же с головы до ног
покрылся книжной пылью, дальше своих книжных полок не видишь...
- Гм, - с сомнением произнес Илларион, но спорить не стал. Ему вдруг
сделалось скучно и неуютно в собственном доме, и сомнения полезли из своих
затхлых щелей, бередя душу. А что, если Балашихин все-таки прав?
- Вот тебе и "гм", - напирал майор. - Бросай свою рыбалку и айда ко мне под
начало! Я договорюсь, меня там ценят.
- Я подумаю, Коля, - пообещал Илларион. - Толь ко хочу тебя предостеречь.
Ты не обижайся, но Москва все-таки не твой Краснополянск. Тут, если попадешь под
"раздачу", никакой адвокат тебя не отмажет.
- Ну-у-у, - разочарованно протянул Балашихин, - вот уж не думал, что в тебе
гонор этот московский тоже сидит. Тоже мне! Третий Рим, столица мира...
- Ты все-таки обиделся, - со вздохом сказал Илларион, - а напрасно. Я вовсе
не
хотел тебя обижать, но еще меньше мне хотелось бы, чтобы тебя здесь проглотили,
как
мошку.
Балашихин перегнулся через стол и дружески похлопал его по руке.
- Ну-ну, - успокаивающе сказал он, - перестань.
Я уже не маленький, разберусь как-нибудь. А не разберусь, так ты поможешь.
Поможешь ведь?
- Само собой, - кивнул Илларион. - Успеть бы только. И я тебя прошу, Коля:
не лезь ты в политику. Это уж точно такое дерьмо, что потом всю жизнь не
отмоешься!
- Что-то ты у меня совсем скис, - сноровисто откупоривая очередную бутылку,
бодро заметил Балашихин. - Давай-ка дернем для поднятия боевого духа.
- Угу, - кивнул Илларион и нараспев, с подвыванием продекламировал: "Что-то
нос твой повис, как слива.
Тем не менее, все же налей. Социальная справедливость так и прет изо всех
щелей..."
- "Бьет фонтаном со страшной силой, - немедленно подхватил Балашихин, - и
порой вышибает дух. Почирикаем за справедливость, если ты не совсем потух". А?
Сила! Это тебе не братья По - Эдгар и Аллан... Как его звали, этого пацана?
- Костик, кажется, - задумчиво сказал Илларион, выпивая полную рюмку. -
Точно, Костик. Рядовой Славин.
- Ну, земля ему пухом, - салютуя своей рюмкой, сказал майор.
- Да какая там, к черту, земля, - ответил Илларион, чокаясь с ним. - Один
камень...
Они разошлись в начале третьего - точнее, это Балашихин разошелся, точнее
уехал на такси. Провожая его до дверей, Илларион почувствовал, что пьян простонапросто
до полного остекленения, и в очередной раз позавидовал майору, который
выглядел как огурчик: перепить Балашихина, насколько было известно Иллариону, не
удавалось никому и никогда. Балашихин оставил ему свою визитку, и они
условились,
что в начале недели Илларион позвонит или заедет, чтобы сообщить о принятом
решении. Балашихин был настойчив, и теперь, ведя изнурительный бой с тенью в
скверике у фонтана, Забродов никак не мог избавиться от ощущения, что они чегото
не договорили с отставным майором. О чем-то Илларион не догадался его спросить,
что-то осталось недосказанным или непонятым, и это беспокоило, как заноза.
- Разберемся, - пообещал Илларион своему невидимому противнику, тесня его к
фонтану под привычно удивленными взглядами собачников, выведших на прогулку
своих разномастных питомцев.
Похмелья как не бывало, а через час, когда Забродов все той же мерной рысью
подбежал к арке, которая вела с Малой Грузинской во двор его дома, тучи
незаметно
разошлись, и с очистившегося неба сверкнуло солнце.
Расположенный на Крымском Валу офис был подчеркнуто скромным. Здесь не
было ничего от прославленной широты славянской натуры - это была Европа,
скромная и практичная, и так же, как в Европе, за этой показной скромностью
каменной стеной стояли большие деньги, едва уловимый запах которых, казалось,
пропитал здесь каждую молекулу воздуха. "Это чепуха, что деньги не пахнут, -
подумал директор частного охранного агентства "Борей" Андрей Званцев. - Пахнут,
и весьма приятно."
Он отпер собственным ключом дверь своего кабинета и вошел, по-хозяйски стуча
каблуками по голому плиточному полу. Прислонив кейс к тумбе массивного черного
стола, он уселся в кресло и закурил первую в этот день сигарету. Он давно
ограничивал себя в курении, но это был ритуал - без сигареты в самом начале
рабочий день никак не получался полноценным.
Он выкурил сигарету до конца, старательно получая удовольствие от процесса и
ни о чем не думая. Он даже прикрыл глаза, чтобы в них не лезла обстановка
кабинета,
в которой все - и длинный стол для совещаний с застывшими по обе его стороны
стульями и с пятью отмытыми до скрипа хрустальными пепельницами, и даже
стоявшая в углу тумба с видеодвойкой - напоминало о делах и о необходимости
зарабатывать хлеб свой насущный. Необходимость эта не слишком тяготила Званцева:
он давным-давно миновал стадию накопления начального капитала, на которой хлеб
насущный дается именно потом и кровавыми мозолями, а в его конкретном случае
еще и дырками в шкуре, и теперь труд его был ближе к творчеству, чем к труду как
таковому. Но творчество - вещь тонкая и требует тонкой же психологической
настройки, особенно когда инструментами служат не кисти или клавиши пишущей
машинки, а живые люди, которые и сами не прочь время от времени что-нибудь
этакое сотворить.., и творят-таки, сплошь и рядом творят, а порой и вытворяют,
превращая с такой любовью и тщанием создаваемое тобой произведение искусства
черт знает во что. Что делают с негодным инструментом? Все правильно:
выбрасывают и покупают - или делают - новый.
"Вот об этом забывать нельзя, - подумал Званцев, делая последнюю затяжку и с
силой вдавливая окурок в пепельницу. - Нельзя забывать о том, что ты не сам по
себе
- над тобой, творцом, стоит заказчик, который тоже творец. Для него твое
произведение - камешек в мозаике, а сам ты - точно такой же инструмент, как и
те,
кто работает на тебя. Инструмент, который в любую минуту могут выбросить на
помойку."
Отодвинутая в сторону пепельница негромко стукнула о крышку стола, и через
секунду дверь без стука отворилась - его привычки здесь знали назубок, по
крайней
мере те, которые он не считал нужным скрывать. Секретарша Оля принесла утренний
кофе, смешанный с коньяком именно в той пропорции, которую предпочитал шеф -
на грани понятий "кофе с коньяком" и "коньяк с кофе". Что она думала по этому
поводу, Званцева не интересовало. Это его личное дело, тем более что на его
работоспособности это никак не отражалось. В личные дела Оля, в отличие от
подавляющего большинства других секретарш и вообще женщин, не лезла никогда: в
этом плане у нее не так давно была масса собственных проблем, так что чужие ее
не
интересовали. Званцев был уверен, что, попроси он у своей секретарши шприц с
героином или пистолет с одним патроном, она принесла бы ему требуемое так же
спокойно, как кофе с коньяком.
Секретарша была находкой Званцева, которой он гордился - и тайно, и явно.
Начинала она на заре перестройки как валютная проститутка и долгое время
пользовалась в этом амплуа бешеным успехом, пока не открыла в себе другой,
гораздо
более высокооплачиваемый талант. С девяносто первого по девяносто шестой эта
хрупкая женщина с восточными чертами лица и точеной фигурой китайской
статуэтки отстреливала бизнесменов и политиков, как целлулоидных уток в тире: ни
одна из ее жертв не выжила, и ни одно из убийств не было раскрыто, ни тогда, ни
потом.
В ранний период становления "Борея" Званцев пару раз прибегал к ее услугам,
поскольку был сторонником активной защиты и вообще любителем превентивных
мер. Потом настал день, когда один из Олиных заказчиков решил, что она слишком
много знает, и попытался убрать ее. Заказчик мирно отошел к праотцам, Званцеву
пришлось выбросить в Москву-реку свой любимый, оставшийся у него еще с Афгана
"кольт", а Оля стала бессменной и незаменимой секретаршей директора "Борея".
Некоторое время они делили постель, но потом это варево остыло в горшке, встречи
во
внеслужебное время стали периодическими, а вскоре и вовсе сошли на нет, сведясь
к
нечастым развлечениям за запертой дверью званцевского кабинета. Тем не менее, на
Олю можно было положиться во всем... "До определенного момента", - напомнил
себе Званцев, принимая чашечку с кофе и кивая секретарше с рассеянной
благодарностью. В ее секретарском столе всегда лежал снятый с предохранителя
"Макаров", и никто, включая и Званцева, не мог бы сказать, что творится за
фарфоровым фасадом ее кукольного восточного личика.
Званцев отхлебнул кофе и прикрыл глаза, наслаждаясь разлившимся по всему
телу
теплом.
- Спасибо, девочка, - сказал он.
Оля, как всегда, не ответила, только бросила на него взгляд своих раскосых
глаз
из-под полуопущенных мохнатых ресниц. И, как всегда, Званцеву пришлось усилием
воли подавить невольное содрогание, которое вызывал у него этот взгляд. Пожалуй,
из-за этого он и перестал с ней спать, и она об этом прекрасно знала. "Женщины
всегда знают такие вещи, - подумал Званцев, - и пользуются ими без зазрения
совести."
"Парадоксальное сочетание - моя секретарша и совесть, подумал он. -
Аллигатор с внешностью манекенщицы, вот тебе и вся Оля. За то и люблю..."
- Есть что-нибудь важное? - спросил он.
Секретарша отрицательно качнула аккуратной головкой.
- Присядь-ка, - пригласил Званцев, - разговор есть.
Все так же молча она опустилась на стул и приготовилась слушать, положив на
край стола для заседаний свой секретарский блокнот и плотно сдвинув колени.
Спина у нее была прямая, как доска, а взгляд внимательный и сосредоточенный
-
ни дать ни взять идеальная секретарша из рекламного ролика.
"Обалдеть можно", - подумал Званцев, в который раз внимательно изучая ее
лицо
в поисках хоть каких-нибудь следов бурного прошлого. И, как всегда, ничего
подобного он не обнаружил. У Оли было лицо восемнадцатилетней студентки -
холеной и вышколенной. "Двадцать восемь лет, - с уважением подумал Званцев, - и
ни одной морщинки.
Так иногда выглядят полные дуры. Жизнь просто проходит мимо них, ничуть их
не задевая и не оставляя на них отпечатков своих грязных лап. Но она-то далеко
не
дура..."
- Блокнот можешь закрыть, - сказал он вслух, - разговор у меня.., гм.., не
для
прессы.
Оля послушно закрыла блокнот и опустила его на колени.
- Слушаю вас, - сказала она.
Голос у нее был как хрустальный колокольчик. Сравнение получилось избитое,
но
другого Званцев подобрать не мог - что же делать, если Один голос звучал именно
так, а не иначе!
- Дело вот какое, - стал излагать Званцев, борясь с желанием снова закурить.
-
Твои старые связи сохранились?
- Какие именно? - уточнила Оля.
- Самые старые, - ответил Званцев, сильно выделив первое слово.
- Нет, - сказала Оля, - никого из тех, кто лежал со мной в роддоме, я не
помню.
Званцев, не удержавшись, рассмеялся. Напряжение ушло, он успокоился. В самом
деле, подумал он, чего я дергаюсь? Если берешься делать дело, то его надо делать
всеми возможными способами, наиболее быстро и эффективно.
- Меня интересуют самые ранние связи из тех, что относятся к твоей
самостоятельной жизни, - все еще улыбаясь, сказал он.
- Вам нужна девушка по вызову? - прямо спросила Оля. Здесь, в этом кабинете
и с этим человеком, она никогда не притворялась скромницей.
- Мне нужна артистка, - сказал Званцев. - Не тебе объяснять, что б...ей в
Москве навалом. По Тверской из-за них не пройти. Мороженое купить сложнее, чем
телку снять... Так вот, телка мне не нужна. Мне нужен человек, которому я мог бы
поручить серьезную работу.
- Тогда возьмите меня, - не задумываясь, сказала Оля.
- Тебя? Это, конечно, был бы идеальный вариант, - колеблясь, проговорил
Званцев. - Просто идеальный.
Но мне не хотелось бы тебя засвечивать , а такая возможность имеется. Ты
ведь у
меня в приемной сидишь, как на витрине.., и потом, есть еще и другие
соображения. В
общем, нет, это не пойдет. Не потому не пойдет, что я тебе не доверяю, а потому,
что
ты для этой работы не подходишь в принципе. Здесь не должно быть никакой связи с
"Бореем", понимаешь?
- Понимаю, - сказала Оля. - В таком случае я должна подумать, - Думай, -
кивнул Званцев, - только не долго.
Время поджимает.
- Мне нужно сделать несколько звонков, - сказала она. - Звонить начну после
одиннадцати: девушки долго спят после ночной смены. К обеду постараюсь чтонибудь
придумать.
- Можешь так не торопиться, - разрешил Званцев. - Я могу подождать до
завтра.
Оля не ответила: обмен информацией закончился, а просто трепотни она не
признавала, будучи девушкой строго функциональной, как кухонный комбайн или
реактивный истребитель.
- Можешь идти, - сказал Званцев и тут же спохватился. - Нет, постой...
Балашихин уже здесь?
- Пришел десять минут назад. Ждет в приемной.
- Ах, даже так? Ну и славно. Гони его сюда, мне с ним потолковать надо.
Оля вышла, и на смену ей в кабинет вошел Балашихин.
Был он, как обычно, бодр и подтянут, но под глазами набрякли нездоровые
мешки,
а сами глаза имели нехороший розоватый оттенок, что яснее всяких слов
свидетельствовало о бурно проведенной ночи.
- Привет гениям администрирования! - фамильярно приветствовал он Званцева,
без приглашения усаживаясь на только что покинутый секретаршей стул. - Как
спалось?
- Наверняка лучше, чем тебе, - язвительно ответил Званцев. - Опять всю ночь
куролесил?
- И вовсе не всю, - массируя предательские мешки под глазами, сказал
Балашихин, - а только половину.
Просто здоровье уже не то, что прежде.
- Смотри, - на полном серьезе предупредил Званцев. - Вот так погуляешь
однажды, а проснешься в гробу.
- - Ну и что? - пожал плечами Балашихин. - Я все равно паду на той, на той
единственной Афганской, и бородатые дехкане склонятся молча надо мной, -
дурашливо пропел он голосом Окуджавы.
Званцев едва заметно поморщился. Клоунские выходки Балашихина всегда
напоминали ему о другом клоуне, и в этих воспоминаниях не было ничего приятного.
- Кстати, - словно подслушав мысли Званцева, продолжал Балашихин, - ты
знаешь, с кем я сегодня ночью керосинил? Нипочем не догадаешься! Иду это я по
улице и вдруг вижу: стоит "Лендровер"... Ну, не догадался?
"Черт побери, - подумал Званцев. - Только этого мне и не хватало для полного
счастья. Надо же, как вовремя я про него вспомнил... Да нет, не может быть.
Неужели?.."
- Забродов, - обреченно сказал он. - Неужели на том "самом "Лендровере"?
- Ага, - кивнул Балашихин. - На том самом, с точностью до шести знаков.
- Ну, - изо всех сил изображая заинтересованность, спросил Званцев, - и как
он?
- Представь себе, тоже в отставке, - сообщил Балашихин. - Я его, можно
сказать, к нам почти сосватал. Ты как, не против?
- Нет! - не заботясь о том, что ответ может показаться Балашихину чересчур
резким, отрезал Званцев. - То есть, да. Против. Категорически.
- Что такое? - растерянно спросил Балашихин. - Почему?
- Потому, что он идеалист, - с видимым усилием беря тоном ниже, ответил
Званцев. - Идеалист и романтик, а таким на нашей работе делать нечего. Он живет
в
мире сказок, а мы работаем с конкретными людьми в конкретных обстоятельствах. Он
же дурак, ты что, не знаешь? Он может свернуть шею тому, кого будет охранять,
если
ему вдруг покажется, что его объект некорректно обошелся с дамой. Нет, и даже не
проси. Кроме того, у нас нет вакансий.
Он раздраженно щелкнул крышкой портсигара и закурил, с силой выпуская дым
через ноздри.
- Да, - медленно проговорил Балашихин, - да. Пожалуй, ты прав. Мне тоже так
показалось. Жизнь его ничему не научила.
- Вот именно, - буркнул Званцев. - Что затвердил в военном училище, тем и
живет... За веру, царя и Отечество. Ты много ему сказал?
- Обижаешь, Андрей Игоревич, - развел руками Балашихин. - За кого ты меня,
собственно, держишь?
Никаких имен, никаких названий, вообще никакой конкретной информации.
Договорились, что он позвонит или зайдет ко мне домой в начале недели.., вот
только
телефон я у него взять забыл.
- Не нравится мне все это, - сказал Званцев, глубоко затягиваясь сигаретой.
- А мне не нравится, что тебе это так активно не нравится, - глядя на него в
упор, ответил Балашихин. - Какая муха тебя укусила? Это же Илларион! Ну не
хочешь ты брать его на работу, так не бери.., в конце концов, ты здесь хозяин, и
никто
не собирается оспаривать твои решения. Я не в курсе вашей ссоры. Меня, если
помнишь, тогда перевели на другой участок. Но, черт подери, столько лет прошло!
Можно было бы и остыть за это время.
Он замолчал и снова принялся массировать мешки под глазами.
- Ты все сказал? - тяжело спросил Званцев, глядя в крышку стола
остановившимся взглядом разом сделавшихся тусклыми, как свинец, глаз. Кончик
сигареты, которую он держал между указательным и средним пальцами левой руки,
ни разу не дрогнул.
- Все, - тоже глядя в сторону, ответил Балашихин. - Фонтан моего
красноречия иссяк. В конце концов, ваши отношения - это ваше личное дело.
- У нас нет никаких отношений, - сказал Званцев, - и, надеюсь, не будет. И
закроем эту тему, ладно?
- Как прикажешь, - пожал плечами Балашихин. - Ты начальник, я дурак. Я
начальник - ты дурак... Ты морячка, я моряк, мы не встретимся никак. Так я
пошел?
- Как так - пошел? - вскинулся Званцев. - Мы с тобой еще о деле не
говорили.
- Ах, есть еще и дело? - удивился Балашихин.
- Обязательно, - сказал Званцев. Он позвонил Оле и велел принести для себя
еще кофе, а для Балашихина коньяк. - Голову поправишь, - ответил он на
удивленный взгляд отставного майора. - Мне нужно, чтобы голова у тебя была
свежая.
Он немного лукавил: коньяк был ему нужен вовсе не для этого. Как всякий
талантливый руководитель, Званцев превыше всего ценил в своих подчиненных
преданность, а преданность требовала сохранения хороших отношений.
Они выпили - Званцев кофе с коньяком, а Балашихин коньяка без кофе - и
больше часа говорили о деле. Разговор получился содержательным и очень
непростым,
но в конце концов они достигли полного взаимопонимания, тем более что в пылу
спора оба начисто забыли о Забродове или сделали вид, что забыли, - во всяком
случае; имя отставного инструктора спецназа ГРУ по кличке Ас в их беседе больше
не
упоминалось.
Следователь городской прокуратуры Константин Андреевич Лопатин проводил
глазами пыльно-зеленый хвост пригородной электрички, с трудом преодолевая
детское желание показать ей вслед язык. В голове неотвязно вертелась бессмертная
цитата из народного эпоса о Колобке:
"Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел...". В роли бабушки в данном случае
выступала мадам Лопатина, а в роли дедушки - его двенадцатилетний отпрыск,
принципиальный балбес и двоечник Юрий Константинович, знать ничего не
желающий, кроме своих чертовых компьютеров.
На роль Колобка Константин Андреевич с превеликим удовольствием назначил
себя, что хоть и стоило ему изрядного количества выгоревших нервных клеток, но
обещало тем не менее массу свободного времени - целых, черт побери, два дня
свободы и полного одиночества!
Когда электричка с медленно затихающим в отдалении воем скрылась из вида,
Константин Андреевич закурил и с привычной грустью подумал, что в наше
скученное время человеку неимоверно трудно хотя бы ненадолго остаться в
одиночестве - без чужих глаз, ушей, разговоров и прикосновений. Стадный инстинкт
сыграл с человечеством злую шутку, согнав его в многомиллионные муравейники
городов, заставив задыхаться от смога и испарений многих тысяч находящихся в
ограниченном объеме пространства тел. Более того, думал Константин Андреевич,
неторопливо бредя по перрону к зданию вокзала, большинство из нас даже не
понимает, насколько мы ущербны и обделены с самого рождения, и, наоборот,
стремится еще плотнее сбиться в кучу, ничуть не заботясь о том, что в куче могут
ненароком затоптать...
Напиться, что ли, с внезапной лихостью подумал Лопатин. А вот возьму и
напьюсь. Куплю прямо сейчас бутылку и... Нет, сказал он себе, так дело не
пойдет.
"Когда в товарищах согласья нет..."
Дело было не в согласии или, как любил выражаться один деятель, консенсусе.
Просто Константин Андреевич вдруг поймал себя на том, что ему до смерти не
хочется возвращаться домой, в пропахшую щами двухкомнатную "хрущобу", насквозь
пропитавшуюся атмосферой перманентного скандала, который, то затухая, то
разгораясь вновь, совсем как пожар на торфяниках, то тайно, то вполне явно тлел
в
квартире едва ли не со дня их с мадам Лопатиной свадьбы. Со стороны это могло
выглядеть как длинная цепь супружеских размолвок, случавшихся по самым разным
поводам, но Константин Андреевич прекрасно знал, что на деле все обстоит совсем
не
так. Поводов для ссор было множество, а вот причина была и оставалась однаединственная:
вечное недовольство мадам Лопатиной своим бестолковым и
мягкотелым, по ее мнению, супругом. Это самое недовольство, как затяжной осенний
дождь, давным-давно погасило в душе Константина Андреевича слабый огонек
привязанности, который он как-то раз, не подумав, принял за пожар любви.
После пятнадцати лет супружества в минуты бессилия и покорности судьбе он
готов был поверить в то, что красивые женщины и красивая (или хотя бы спокойная)
жизнь бывают только в кино да по телевизору.
Его невеселые размышления были прерваны раздавшимся прямо у него над ухом
голосом.
- Прошу прощения, - с легкой хрипотцой сказал голос, - закурить не найдется?
Константин Андреевич вернулся к реальности и взглянул на обладателя голоса.
Для этого ему пришлось слегка приподнять голову: обратившийся к нему человек был
высок, как пожарная каланча, и так же худ.
Его короткие темные волосы жестким ежиком торчали над вытянутым и
костистым, ненормально худым лицом с глубоко запавшими маленькими глазами.
Константин Андреевич в своей служебной практике насмотрелся на такие лица
буквально до тошноты и мог опознать недавно вернувшегося с отсидки человека за
километр при условии нормальной видимости.
Его кольнуло неприятное предчувствие: этот похожий на оголодавшего зимнего
волка жердяй вполне мог оказаться одним из его "крестников", решившим свести
старые счеты, но Лопатин прогнал эту дурацкую мысль - такие дела при всем
честном народе не делаются. И потом, кто же сводит счеты со следователем
прокуратуры? Ловит человека милиция, обвиняет его прокурор, приговор выносит
судья, а следователь, можно сказать, пустое место - ему даже взяток не
предлагают...
- Пожалуйста, - сказал он, протягивая незнакомцу открытую пачку.
- Благодарю вас. - Незнакомец улыбнулся, тускло сверкнув железными зубами,
и ловко вытянул из пачки сигарету. - Прикурить разрешите?
Лопатин протянул ему тлеющий окурок. Незнакомец наклонился к его руке,
словно собираясь облобызать ее, и принялся раскуривать сигарету. Его впалые щеки
при этом работали, как насос, он казался полностью поглощенным сложным
процессом прикуривания огнеупорной отечественной сигареты, и поэтому
Константин Андреевич невольно вздрогнул, когда тот заговорил, не поднимая на
него
глаз и не прерывая своего занятия.
- Слушай меня внимательно, Лопатин, - тихо сказал он. - Тебе передали,
чтобы ты оставил Агапова в покое. Дело это гиблое, ничего тебе здесь не
посветит, а
если не перестанешь доставать хорошего человека, может произойти неприятность.
Ты меня понял?
- Я тебя отлично понял, - так же тихо ответил Константин Андреевич. В животе
у него образовался вакуум, в который сейчас со свистом втягивались внутренности
следователя - ощущение, по крайней мере, было именно такое. - Я тебя понял, -
повторил Лопатин. - Можешь передать своему хозяину, чтобы сушил сухари.
Я с него не слезу - Как хочешь, - спокойно ответил волчьемордый. - Мое дело
предупредить.
- Ты свое дело сделал, - сказал Лопатин. - А теперь вали отсюда.
- Грубишь, следак, - сказал незнакомец, разгибаясь. - Зря. Большое вам
спасибо, - закончил он нормальным голосом и неуловимым движением растворился
в толпе.
На миг Лопатину показалось, что его стриженая макушка мелькнула в самом
конце перрона, но он не был в этом уверен. Он стоял, забыв о тлеющем в пальцах
окурке, и постепенно приходил в себя, ощущая, как подсыхает под мышками
холодный пот.
"Хорошо я его отбрил", - пронеслась мысль, и Лопатин чуть не расхохотался
вслух, настолько нелепой и детской она ему показалась. Отбрил... Это был просто
курьер, посланный с сообщением, фактически ходячая магнитофонная кассета с
записанным на нее текстом. С таким же успехом в ответ на его угрозы можно было
спеть "В лесу родилась елочка".
Он наконец заставил себя сдвинуться с места, только когда сигарета, догорев
до
фильтра, обожгла пальцы. "Вот же суки, - возмущался он про себя, войдя в здание
вокзала и пробираясь к шумной привокзальной площади. - Вот суки... Еще и
сигарету стрельнул, рожа протокольная.
Можно подумать, у него своих нет. Как же, конспирация."
"Дело Агапова надо дожимать, - подумал он, спускаясь в метро. - Тем или иным
способом, но дожимать к чертовой матери. Для суда материала пока маловато, а
время, судя по всему, если не вышло, то вот-вот выйдет. Эти сволочи уже
действуют,
даже не особенно скрываясь. Надо будет порыться в картотеке - что это за фрукт
ко
мне сегодня подходил? Не может быть, чтобы его там не было, на нем же вся его
биография заглавными буквами пропечатана...
А все-таки я молодец. Нюх у меня хороший, и работал я все это время, судя по
всему, в нужном направлении.
Ведь, подослав ко мне этого придурка, Агапов фактически признал, что я его
достал. Следующим его шагом, по всей видимости, будет предложение взятки. Вот
тогда и поговорим. Тогда можно будет поторговаться. А если не сторгуемся, спущу
на
него всех собак. Он не может не понимать, что до сих пор все мои действия были
просто художественной самодеятельностью... Так сказать, синдром Шерлока Холмса и
доктора Ватсона. Самодеятельность там или нет, а на то, чтобы запустить машину
следствия, материала у меня уже набралось с избытком. А машина - она и есть
машина.
Перемелет без пяти минут депутата в костную муку. А газетчики за такую
информацию вообще удавятся...
Главное - подстраховаться, решил он, втискиваясь в битком набитый вагон
метро
бок о бок с потной теткой, которая чуть не сшибла его на эскалаторе. Надо как-то
дать
этой сволочи понять, что материал продублирован и в случае моей внезапной смерти
попадет куда следует.
Дублировать я, конечно, ничего не стану, но Агапову про это знать совершенно
незачем.
Почему я, собственно, сразу не стал действовать как официальное лицо? К чему
была вся эта самодеятельность? Не надо лукавить, гражданин Лопатин, сказал он
себе.
Со мной эти штучки не проходят. Ты же, дружок, с самого начала решил оставить
себе
запасной вариант, этакий, понимаете ли, выбор: либо почет и уважение (без
денег),
либо деньги (но без почета и тем паче уважения... даже самоуважения, коли уж на
то
пошло).
Напьюсь. Имею полное законное право, да и повод есть. И не дома, а в кабаке.
Два
дня свободы, это ж обалдеть можно! И еще целый сегодняшний вечер.., куча, море,
океан свободы! Хей-хоп, как говорили в наше время."
Он вышел из вагона за две остановки до своей и выбрался на поверхность как
раз
напротив ресторана "Орел", в котором был в последний раз... Он остановился на
краю
тротуара и даже прикрыл глаза, мучительно стараясь припомнить, когда же он в
последний раз посещал это злачное место, в дни его юности носившее скромное
название "Рябинка" и переименованное новым хозяином.
Теперешнее название кабака Константину Андреевичу нравилось - по крайней
мере, оно было гораздо ближе к сути. Судя по количеству происходивших здесь в
вечернее время драк, посетители ресторана после нескольких рюмок и впрямь
начинали ощущать себя если не орлами, то, как минимум, соколами.
"Годится, - подумал Константин Андреевич, решительно пересекая проезжую
часть и направляясь к зеркальным дверям ресторана. - Это именно то, что мне
сейчас
необходимо - почувствовать себя соколом, а не ощипанным петухом с перхотью на
воротнике. А не был я здесь ни много ни мало пятнадцать лет. Вот как женился,
так
сразу и перестал бывать..."
Он не дошел до дверей ресторана совсем немного, когда его снова окликнули.
Он
даже не сразу понял, что окликают его: звали какого-то молодого человека, а он,
как
ни крути, к молодежи себя причислить уже никак не мог, - и оглянулся тоже не
сразу, но женский голос был настойчив, и он все-таки не выдержал и обернулся.
Это была девушка лет двадцати пяти, и обращалась она непосредственно к нему.
Константин Андреевич приподнял брови в немом недоумении: тоже мне, нашла
молодого человека... Неужели я выгляжу как потенциальный богатый клиент?
- Извините, - сказала эта девица. - Вы не подскажете, как мне добраться до
Третьяковки?
Лопатин даже головой тряхнул, словно подозревая, что видит сны наяву. Вопрос
был настолько хрестоматийный, что казался чуть ли не выдранным с мясом из
какогото
анекдота, вроде бессмертного вицинского: "Как пройти в библиотеку?". Она что,
издевается? Впрочем...
На проститутку-наводчицу девица не была похожа.
Скромное платье, полное - черт возьми! - отсутствие косметики, да и не нужна
ей была никакая косметика: рыжие волосы, зеленые глаза на пол-лица, свежие
губы...
а ноги-то, ноги! С такими ногами на руках ходить надо, чтобы, значит, красоту не
портить. Да и виднее она так, красота-то... Провинциалка?
- Вы ведь москвич? - спросила она, видя колебания Константина Андреевича.
Взгляд у нее был совсем растерянный - заблудилась курица...
- Москвич, - расправляя плечи, ответил Константин Андреевич. Он вдруг
почувствовал себя даже не соколом, а орлом. "Надо же, - с легкой иронией подумал
он. - Седина в бороду, бес в ребро." Впрочем, бороды он не носил никогда и
брился
каждый день, так что насчет седины в бороде ничего определенного сказать не мог.
Что же касается беса, то он не видел, почему бы ему не угостить девушку
коктейлем
- на большее он не претендовал, да и глупо было бы рассчитывать на что-то
большее,
при его-то внешности, которая и пятнадцать лет назад не считалась завидной. "В
конце концов, не алкоголик же я, чтобы надираться в одиночку", - подумал он, и
это
решило дело.
- Я-то москвич, - продолжал он, - но вот что вы потеряли в Третьяковке, не
пойму, хоть убейте. Она же закрыта.
- Как закрыта? - опешила девушка. - Я же специально... Я же специально
ехала, чтобы туда попасть! Как же так? А когда откроется?
- Сие известно только Господу Богу, - многозначительно заявил Константин
Андреевич и украдкой покосился вниз, на ее ноги. - У них там ремонт. А ремонт в
наше непростое время, сами понимаете...
- Ой, - сказала девушка. - Вот так история... Понимаете, я из Костромы,
занимаюсь в изостудии...
- Что же это вы, юная художница, - с укоризной сказал Константин Андреевич,
- новости не смотрите?
Об этом же на всю страну объявляли.
- А у нас два года назад с коллективной антенны кабель срезали, так до сих
пор
не починили, - вздохнула она.
- С ума сойти, - развел руками Константин Андреевич. - Так без телевизора и
живете?
- Так и живем.
- С ума сойти, - повторил Лопатин. - Вот что, - решительно сказал он,
удивляясь собственной наглости, - я вам предлагаю вместо закрытой картинной
галереи открытый ресторан. Вам ведь все равно, как я понимаю, кроме вокзала,
деваться некуда? Так как?
Она немного поколебалась, а потом, решительно тряхнув своими огненными
волосами, сказала:
- Ладно, была не была!
- Вперед! - скомандовал Константин Андреевич, поддерживая незнакомку под
руку.
На мгновение ему показалось, что ее колебания были подозрительно короткими,
но он не обратил на это внимания: у нее были умопомрачительные ноги, а он ощущал
себя орлом, парящим над добычей, хищно растопырив когти.
Микроавтобус стоял на стоянке перед домом с таким видом, словно был здесь
всегда, с самого начала времен, и останется здесь до тех пор, пока коррозия
окончательно не разъест его корпус и он не превратится в ржавую пыль. По сути
дела,
половина пути к этому состоянию была им уже пройдена - в самых уязвимых местах
кузов проржавел насквозь, и теперь он беззастенчиво щеголял лохматыми, чернорыжими
по краям дырами. От круглых фар вниз, к бамперу, протянулись полосы
ржавых потеков, и издалека казалось, что автобус плачет - видимо, от бессильной
жалости к себе. Он напоминал заезженную до полусмерти клячу, которую
бессердечный и не слишком умный хозяин заставляет пахать, не обращая внимания на
то, что ей давно пора на покой: сил у нее уже не осталось, зубы съедены, хребет
стерт
до мяса.
Впрочем, все это была только видимость. Двигатель микроавтобуса, когда его
заводили, работал как швейцарские часы, а в салоне царили чистота и армейский
порядок. Говоря коротко, в данном случае форма не определяла, а, наоборот,
тщательно скрывала содержание.
Этот беглец с автомобильной свалки был под завязку набит тончайшей
аппаратурой, общая себестоимость которой намного превышала рыночную стоимость
морского парома, груженного такими вот автомобилями. Аппаратура занимала почти
все пространство этой глухой жестяной коробки, так что для людей внутри почти не
оставалось места - его хватало только на то, чтобы два человека могли тесно
усесться
плечом к плечу у контрольной панели.
Правда, кресла здесь были довольно удобные: машина была специально
оборудована для таких вот долгих, порой длящихся по несколько суток, стоянок.
В креслах сидели двое - полный экипаж. Они курили и пили кофе из большого
термоса, принесенного сюда тем из них, у которого на безымянном пальце правой
руки поблескивало тонкое обручальное кольцо. Бутерброды в вощеной бумаге тоже
были принесены им. Его напарник внес свою лепту хот-догами и пиццей,
присоединив эту снедь к бутербродам с колбасой, курицей и сыром. Ночь обещала
быть долгой и бессонной.
Они сидели молча, лишь изредка перекидываясь тихими фразами и время от
времени поднося к уху наушник, соединенный гибким проводом с записывающим
устройством, бобины которого вращались с солидной медлительностью.
- Ну что там? - спросил владелец бутербродов и обручального кольца, когда
его
более пожилой напарник, немного послушав, бросил наушники на панель.
- Все то же, - ответил пожилой истребитель хот-догов и характерным жестом
почесал треугольный шрам над левой бровью. - Он пьет, она наливает. Музыка у них
там.., про то, как упоительны в России вечера.
- Лафа, - сказал молодой и потянулся, немедленно стукнувшись затылком о
выступ какого-то сложного электронного агрегата. - Черт! Это дерьмо надо было
монтировать, как минимум, в кунге.
- А еще лучше - в товарном вагоне, - откликнулся старый холостяк. - Чтобы
можно было и потанцевать, и кровать двуспальную поставить...
- Во! - поддержал его молодой. - Эт-точно.
И бар, твою мать. Как же без бара? Как ты полагаешь, Викторович?
- Полагаю, ты прав, - согласился старший.
Внезапно он насторожился, прислушиваясь к тому, что происходило снаружи, за
бортом машины. - А ну, тихо! - скомандовал он шепотом и быстрым движением
сунул руку за пазуху, нащупывая что-то слева под мышкой.
Его молодой напарник притих, с уважением наблюдая за действиями товарища,
хотя сам он ничего не слышал.
Вскоре, однако, и он различил в тишине нетвердые заплетающиеся шаги,
сопровождавшиеся невнятным бормотанием, по временам переходившим в пение. Он
восхищенно посмотрел на старшего и медленно покрутил головой в знак своего
безграничного уважения, подумав мимоходом, что профессионал, как видно, остается
профессионалом до самой смерти. Он бесшумно опустил руку под контрольную
панель и вслепую нашарил рукоятку тяжелого ТТ - старый профессионал по какимто
одному ему ведомым соображениям не носил при себе ничего более
смертоносного, чем старенький газовый пугач западногерманского происхождения.
Заметив и правильно расценив его маневр, человек со шрамом над бровью
отрицательно покачал головой. Молодой нервничал, и мог с перепугу устроить
пальбу
в центре микрорайона, что было конечно нежелательно. Молодой внял этому
безмолвному увещеванию и убрал руку с пистолета: он уже знал, что в острых
ситуациях старший ориентируется лучше.
Спотыкающиеся шаги приблизились, и через несколько секунд раздался глухой,
как в бочку, жестяной удар по корпусу микроавтобуса. Молодой вздрогнул и снова
схватился за пистолет. Взглянув на старшего, он опешил: тот беззвучно хохотал,
широко раскрыв рот и обнажив крупные, слегка желтоватые от никотина зубы.
Перехватив удивленный взгляд напарника, профессионал постучал себя по лбу
согнутым пальцем и сделал такое движение головой, словно что-то бодал. Молодой
расслабился.
- Едрена вошь, - доносилось с улицы. - Понаставили тут... У-у, Антанта...
Ой,
мама, шика дам...
Эта речь сопровождалась глухим постукиванием по заднему борту фургона -
видимо, пьяный испытывал трудности с сохранением равновесия и для верности
придерживался за машину рукой. Вскоре к производимым им звукам добавился
новый: похоже, ночной гуляка что-то лил на задний бампер микроавтобуса. Молодой,
все еще не до конца отошедший от своих переживаний, догадался, что именно тот
льет, и пришел было в праведный гнев, собираясь накостылять наглецу по шее, но
старший снова покачал головой и даже придержал его за локоть.
Отпустив локоть своего нервного напарника, старший перестал обращать на
пьяного внимание - по крайней мере, вел он себя так, словно снаружи никого не
было. Мозг его в это время, как водится, работал в нескольких направлениях
одновременно: какая-то часть его продолжала чутко прислушиваться к манипуляциям
прохожего пьянчуги, который, хоть и с очень малой вероятностью, мог все же
оказаться вовсе не пьянчугой, а, к примеру, переодетым опером; другая все еще
испытывала глухое недовольство от того, чем ему сейчас приходилось заниматься -
ему, боевому офицеру! - и одновременно жгучее любопытство: интересно, что у них
все-таки получится? Его беспокоила излишняя нервозность напарника. Кофе он
перепил, что ли, или от рождения такой? Вдруг, совершенно не к месту, вспомнился
Забродов: а что сказал бы друг Илларион, узнав, чем занимается его старый боевой
товарищ? Он, конечно, тоже профессионал, но Званцев прав: его принципы устарели.
Честно говоря, они устарели уже в те времена, когда Сервантес придумал
своего
скорбного дона из Ламанчи.
Но вот находятся же люди, которые всю жизнь воюют с ветряными мельницами...
И, что самое странное, сплошь и рядом одерживают победы.
"Да что тут странного, - морщась как от зубной боли, с внезапным
раздражением
подумал майор Балашихин. - Просто наше время, в отличие от времени Сервантеса,
это время профессионалов. Узких, но глубоких специалистов.
И воюет Илларион совсем не с мельницами. Между прочим, похоже, что еще
немного, и ему придется воевать со мной.
Сука Званцев. Был сукой, сукой и остался. Правильно его Илларион тогда из
спецназа выпер... То есть не он, конечно, выпер, но без него, как я понимаю,
ничего бы
не было. А этому гаду все как с гуся вода. Хотя, опять же, не все: вон он как
вскинулся, когда я ему про Забродова сказал. Помнит науку... Я-то думал, что за
столько лет все быльем поросло.
К дьяволу. Все-таки Забродов сгущает краски. Я, конечно, не черт с рогами,
но и в
ангелы тоже не гожусь. Вот и вся философия: "Любовь приходит и уходит, а кушать
хочется всегда". Кстати, о любви: как там наши голубки?"
Он взял с контрольной панели головные телефоны и прижал один наушник к
левому уху. Брови его приподнялись: звуковой фон в наушнике сменился. Теперь там
раздавалось ровное гудение, какие-то шорохи и чмокающие звуки - похоже, объекты
покинули наконец ресторан и теперь активно обнимались на заднем сиденье такси.
- Ой, что вы, - послышался в наушнике женский голос. - Что же это вы
делаете?
- Тише, - заплетающимся языком ответил мужчина. - Тихо, цыпленок. Я тебе
что-то покажу. На что тебе эта Третьяковка? Тихо... Я сегодня знаешь кто? Я
сегодня
орел. Вскормленный в неволе орел молодой. И не перечь...
Два дня, которые потрясли мир...
- Ой, какой вы... Ой, какой он у вас твердый! Да подождите же, подожди...
Женщина тихо рассмеялась - так, что даже у сидевшего в прокуренной жестянке
микроавтобуса Балашихина по спине побежали резвые мурашки. "Ну артистка, -
подумал он с уважением. - Тоже профессионалка". Он очень живо представил себе
каменный затылок таксиста и от души пожалел его: чего только ему не приходится
выслушивать в течение смены!
Он убрал наушник от уха и прислушался к тому, что происходило снаружи.
Пьяный, похоже, ушел - с улицы не доносилось ни звука, микрорайон спал. Он
сделал вопросительное движение бровями.
- Ушел, ушел, - вслух подтвердил молодой. - Свалил, бродяга. Сейчас,
наверное, его жена уже скалкой лупит. Ну чего они там? - спросил он, кивая на
наушники.
- Процесс пошел... Сам послушай.
Молодой взял наушники и некоторое время с интересом слушал. Лицо его при
этом жило собственной, весьма интенсивной жизнью: казалось, еще немного, и он
начнет облизываться как кот на сметану.
- Это ж надо, как она его обрабатывает, - сказал он, возвращая наушники на
место. - Даже завидно.
- Нашел, чему завидовать, - фыркнул Балашихин. - Весело веселье, тяжело
похмелье.
- Это факт, - согласился молодой. - Но сейчас-то ему до похмелья далеко.
- Не так далеко, как хотелось бы, - буркнул Балашихин, у которого при мысли
о
предстоявшем его объекту похмелье почему-то испортилось настроение. - Включика
монитор, надо проверить аппаратуру. И вообще пора браться за дело.
Молодой нажал клавишу на пульте, и над их головами ожил монитор. На экране
появилось изображение небогато обставленной комнаты. Это была проходная комната
в двухкомнатной хрущевке, служившая, судя по всему, супружеской спальней. В
обстановке квартиры сквозила благопристойная, слегка прикрытая клетчатыми
пледами нищета, и Балашихин с трудом подавил вздох: картина была знакомой до
слез. Совсем недавно он сам выделывал головоломные акробатические трюки на грани
между полуголодным существованием и настоящим голодом. Ему стало жаль
"клиента", который в данный момент уверенно мчался навстречу собственной гибели
на заднем сиденье такси - пьяный, счастливый и с подосланной бабой в обнимку. Он
решительно растоптал в себе эту жалость: клиента никто не заставлял заглатывать
первый же брошенный крючок до самых кишок... "Орел", блин.
Изображение было цветным и очень четким - можно было разглядеть каждую
деталь.
- Говорит и показывает Москва, - тихо сказал Балашихин. - Наши камеры
установлены...
Молодой хохотнул.
- Да уж, - сказал он, - репортажик получится праздничный. А изображение!..
А цвет!.. Умеют делать, сволочи.
- Умеют, - согласился Балашихин.
Он знал, что оборудование было закуплено совсем недавно на
специализированной выставке в Цюрихе и обошлось Агапову в астрономическую
сумму. Тогда, в марте, это показалось Балашихину обыкновенным пижонством
окончательно возомнившего себя пупом земли "нового русского". Однако теперь, в
свете некоторых обстоятельств, такая громадная трата уже не представлялась ему
бессмысленной... "Возможно, - подумал он, - эта начиненная полупроводниками и
микросхемами жестянка в конечном итоге решит все." Само собой, Званцев не
посвящал его в подробности, но Балашихин и сам был не лыком шит и отлично
понимал, что речь идет о жизни и смерти.
Он взглянул на часы. От ресторана до дома этого придурка было рукой подать,
тем
более на такси. Объект вот-вот должен был появиться в поле зрения скрытой
камеры.
Отставной майор закурил и решительным жестом надел на голову наушники, разом
сделавшись серьезным и сосредоточенным. Эмоции были отодвинуты в сторону,
чтобы не мешали работе.
Его напарник, придав лицу тоже деловое выражение, извлек из-под контрольной
панели вторую пару головных телефонов и последовал примеру Балашихина. Они
стали ждать, покуривая и не сводя глаз с монитора.
Ожидание было недолгим. Вскоре на экране появилась парочка, за
перемещениями которой они до сих пор наблюдали только с помощью радио:
неказистый мужчина примерно такого же возраста, что и Балашихин, одетый в
поношенные серые брюки и защитного цвета матерчатую летнюю курточку, и
рыжеволосая секс-бомба, старательно косившая под застенчивую провинциалочку.
Впрочем, эти ее старания заметно шли на убыль, уступая место усилиям совсем
иного толка: клиент, как было точно подмечено в одном культовом фильме, уже
созрел, и теперь дамочка делала все, чтобы майор Балашихин и его напарник смогли
получить как можно более откровенные и качественные кадры. Она буквально волокла
клиента за собой, ухватив за ширинку брюк, под которой угадывалось некое
цилиндрическое вздутие, напоминавшее свернутый в трубку журнал "Юный
натуралист", не забывая при этом строить из себя жертву сексуальных
домогательств.
Клиент покорно тащился за ней, как бычок на привязи, вяло переступая
косолапыми ногами, бессмысленно тараща совершенно пьяные глаза и не переставая
лапать своего поводыря за разные интересные места.
- Вот это баба! - восхитился молодой. - Что она с ним вытворяет, это же уму
непостижимо!.. Что хочет, то и делает. Вылитая Моника Левински, разве что не
такая
коровистая....
- Вот только он на Клинтона не тянет, - согласился Балашихин, без особой
надобности подкручивая ручки настройки на пульте. - Вот же сморчок бестолковый.
Сам себе могилу роет!
С трудом оторвав взгляд от экрана, молодой удивленно воззрился на него.
- Ты чего, Викторович? Тебе что, его жалко, что ли?
- А почему бы и нет? - пожав плечами, ответил Балашихин. - Тоже ведь
человек, хоть и дурак, конечно - Ну, ты даешь! - Молодой даже головой покрутил
от изумления. - Ты же профессионал.., извини, конечно, но ты же душегуб.., что
же
ты его жалеешь?
- А ты не извиняйся, - невесело усмехнулся Балашихин, глядя на экран. Руки
его уверенно перемещались по панели управления, задействуя записывающую
аппаратуру. - Душегуб, это верно. Ты столько народу по именам не знаешь, сколько
я перебил. Но то все были солдаты, а то и такие же, как я.., профессионалы. Они,
по
крайней мере, могли защищаться.., и защищались. - Он потрогал свой шрам. - А
это, - он кивнул на экран, где вовсю шел процесс взаимного раздевания, - не моя
специальность. Так что зря ты удивляешься. Удивляться надо мне, на тебя глядя.
Неужели тебе не противно?
- Работа у нас такая, Викторович, - примирительно сказал молодой, жадно
уставившись в монитор, на экране которого полураздетая парочка повалилась
наконец
на постель.
- Да, - сказал Балашихин, - работа...
Он бросил последний взгляд на показания приборов, с отвращением стащил с
головы наушники, в которых раздавались страстные вздохи и скрип старого диванакровати,
и вместе с креслом отвернулся от монитора, прикуривая новую сигарету от
окурка предыдущей.
Люди наживают себе неприятности очень разными путями и способами. Можно
сказать, что этих способов существует столько же, сколько живет на земле людей.
Одним для того, чтобы организовать себе нервотрепку, приходится долго и
тяжело
трудиться: судьба бережет их от стрессов, и, чтобы преодолеть гигантскую инерцию
собственного благополучия, эти счастливчики должны основательно попотеть.
Другим же, как, например, Константину Андреевичу Лопатину, достаточно одного
неосторожного шага, одного-единственного невзначай оброненного слова, одного
неверно истолкованного взгляда или жеста, чтобы вдруг очутиться в помойной яме.
Путь Иллариона Забродова к неприятностям в этот день начался с совершенно
невинного решения вымыть наконец потерявшую товарный вид в битве с российскими
дорогами машину. Приблизительно в тот час, когда невыспавшийся и злой Николай
Викторович Балашихин, вернувшись со своего дежурства и тяпнув на сон грядущий
полстакана коньяку, завалился в постель, по обыкновению засунув под подушку
заряженный браунинг, свежий после зарядки и продолжительного стояния под душем
Илларион Забродов легко сбежал по лестнице с пятого этажа и, дружески похлопав
"Лендровер" по забрызганной грязью корме, уселся за руль. Ночевка во дворе, как
всегда, прошла без эксцессов: местная шпана отлично знала, кому принадлежит
старый "Лендровер" цвета хаки и избегала ссор с чудаковатым пенсионером в
камуфляже. Такое положение вещей установилось, разумеется, не сразу, но после
нескольких мелких инцидентов за Илларионом окончательно утвердился статус
персоны грата, что вызывало неизменную зависть соседей и коллег-автолюбителей.
- Везет же некоторым, - сказал однажды здоровый детина, на целую голову
выше и в полтора раза шире Иллариона. - Круглый год машина во дворе ночует, и
хоть бы что. А я на одну ночь оставил, и пожалуйста - разули...
- Так в чем проблема? - спросил Забродов. - Вы же наверняка догадываетесь,
кто это сделал. Пойдите и заберите свои колеса, только и всего.
Это, конечно, был удар ниже пояса, но Илларион считал, что мужчина должен
оставаться мужчиной, невзирая на обстоятельства.
Мужик ушел в расстроенных чувствах и с тех пор смотрел на Забродова весьма
косо, вообразив себе, как видно, что Илларион - крестный отец районного
масштаба.
Иллариона эти косые взгляды всегда забавляли: его нелюбовь к дуракам носила
характер скорее юмористический, лишь в минуты крайней усталости переходя в
глухое раздражение.
Привычно миновав коварную арку, в которой постоянно били свои машины менее
профессиональные и просто менее удачливые водители, Забродов погнал "Лендровер"
в мойку. Процесс омовения прошел на удивление быстро и без проблем: очереди на
мойке по случаю выходного дня и хорошей погоды не было. Москвичи разъехались по
дачам, а те, кому нужно было помыть автомобиль, как видно, решили сделать это
бесплатно в одном из окрестных водоемов.
Домой он возвращался не спеша. Теперь, когда машина сияла первозданной
чистотой, не было необходимости торопиться и объезжать милицейские посты.
Илларион ненадолго остановился возле магазина, вспомнив, что в доме
практически не осталось еды. Их с Балашихиным посиделки нанесли непоправимый
урон его продовольственным запасам, не говоря уже о "горюче-смазочных
материалах". Свалив пакеты и бутылки на заднее сиденье, он поехал дальше,
предварительно водрузив на нос солнцезащитные очки - солнце било прямо в глаза,
а
пользоваться защитным козырьком Илларион не любил: тот ограничивал видимость.
Забродов усмехнулся, подумав о козырьке. Ну какую, к дьяволу, видимость тот
ограничивает? Небо тебе не видно? Так ведь времена, когда надо было смотреть не
только вперед и в стороны, но и вверх, давно прошли.
Это Москва, а не горы - здесь не может быть ни засад в скалах на обочине, ни
как
гром с ясного неба вертолетных атак... Все это осталось там, в прошлой жизни, и
возврата к этому не будет.
Это все Балашихин, подумал он, ловко закуривая одной рукой. Явился со своим
коньяком и своими разговорами, разбередил душу, старый хрен...
Он стал думать о предложении Балашихина. Собственно, он думал о нем все
время, весь вчерашний день и начало сегодняшнего, но как бы на заднем плане, а
теперь выдвинул его на передний и приступил к скрупулезному рассмотрению
имеющихся перспектив.
Деньги. Черт с ними, с деньгами, с голоду не пропадем.., во всяком случае,
об этом
нужно думать в последнюю очередь. Что еще? Дело. С одной стороны, бездельничать
как будто и вправду надоело, а с другой - лучше лежать на боку и обрастать мхом,
чем хвататься за что попало. Хотя Балашихин вроде бы казался довольным... или
хотел
казаться. Не зря он так ерепенился и становился таким уклончивым, стоило только
приблизиться к конкретным вещам: названию агентства, подробностям работы... Да
он
вообще не назвал ни одного имени собственного! Не разговор, а сплошные общие
места. Значит, было что скрывать, и нечего было тыкать мне в глаза своим газовым
револьвером.., так я и поверил, что у тебя не припасено на крайний случай коечего
посолиднее.
Шалишь, братец, подумал Илларион, перестраиваясь в правый ряд: на следующем
перекрестке ему нужно было сворачивать. Пока ты мне подробненько не расскажешь,
что там у вас к чему, никакого серьезного разговора не получится. Так себе и
запиши,
и шефу своему передай.
Кстати, интересная личность этот его шеф. Отыскать - целенаправленно
отыскать! - в Богом забытом Краснополянске бывшего спецназовца... Зачем? Чтобы
завербовать?
Как будто в Москве своих мордоворотов мало...
Забродов сбросил скорость, вглядываясь в то, что происходило впереди, на
обочине. У бровки тротуара стоял, сиротливо и косо приткнувшись к высокому
бордюру, похожий на дамский пистолет темно-серый "Фольксвагенгольф" с открытой
передней дверцей и задранным капотом. Рядом с ним растерянно переминалась с ноги
на ногу хорошенькая, насколько мог разглядеть Илларион, дамочка с фигурой
манекенщицы и восточными чертами лица.
Судя по ее виду, дела у нее были плохи, и Илларион решил остановиться
торопиться ему и вправду было некуда.
Он аккуратно припарковал "Лендровер" впереди серого "Фольксвагена",
обреченно моргавшего всеми огнями, подавая сигнал аварийной остановки, и
неторопливо вылез из машины. Дамочка уже спешила ему навстречу, стуча по
асфальту высокими каблуками. Илларион не ошибся: она и впрямь была хороша, хотя
при ближайшем рассмотрении ему показалось, что на самом деле она гораздо старше
того возраста, который ей можно было дать на первый взгляд.
- Слава Богу! - воскликнула она, добежав наконец до Иллариона. - Я уже
совсем отчаялась. Представляете, никто не хочет останавливаться...
- Честно говоря, не представляю, - искренне ответил Забродов. - На мой
взгляд, ваша внешность должна работать лучше знака "стоп".
- Это что, комплимент? - с улыбкой спросила она.
Голос у нее был необычный - высокий и переливчатый, он звенел, как
хрустальный колокольчик.
- Это факт, - с самым серьезным видом ответил Илларион. - Так что там у вас
случилось с вашей малышкой?
- Понятия не имею, - развела руками она. - Заглохла и не заводится.
- Безобразие, - сказал Забродов. - Что ж, давайте посмотрим.
Неторопливой походкой он двинулся к "Фольксвагену", не имея ни малейшего
понятия о том, что идет навстречу неприятностям, и заглянул под капот. Под
капотом
он увидел примерно то, что и ожидал увидеть, и с трудом сдержал смех.
- Да, - сказал он похоронным голосом, - поломка серьезная. Боюсь, эту
машину придется выбросить. Как вы полагаете, в мусоропровод она пролезет?
- Как это - выбросить? - испугалась дамочка. - Что вы такое говорите?
Илларион покосился на нее через плечо, опираясь обеими руками на крыло
автомобиля. Вид у девицы был совершенно убитый.
- Я же ее совсем недавно купила, - словно оправдываясь, говорила она. -
Полгода не проездила...
- Ну, успокойтесь, - виновато сказал Илларион. - Это я так неудачно
пошутил... Сейчас все сделаем.
- Правда? - не поверила она.
Он присоединил к аккумулятору свалившуюся клемму и потуже затянул гайку.
- Вот, собственно, и все, - сказал он, захлопнув капот. - Можете заводить,
если
сильно торопитесь.
- А если не сильно?
- А если не сильно, то можете задержаться еще на минутку. У вас в машине не
найдется листочка бумаги и карандаша?
- Карандаша нет, - развела руками она. - Есть ручка.
- На крайний случай, наверное, сойдет и ручка, - с сомнением произнес
Забродов. - Ладно, давайте.
Она нырнула в машину и вернулась с блокнотом в тисненом кожаном переплете и
красивой черно-золотой ручкой.
- Благодарю вас, - сказал Илларион. - А теперь, если вас не затруднит,
запишите, пожалуйста, свое имя и номер телефона. Ничего, если я позвоню прямо
сегодня вечером?
Она рассмеялась.
- Быстрота и натиск... Наверное, вы военный?
- Каюсь, был такой грех, но теперь это в прошлом.
Так я позвоню?
- А если у меня ревнивый муж? - лукав спросила она, склонив голову к левому
плечу.
Илларион тоже рассмеялся.
- Значит, быть мне битым, - сказал он. - Иногда, знаете ли, приходится идти
на риск ради чьих-нибудь прекрасных глаз.
- Да, - сказала она, - перед такой самоотверженностью устоять трудно.
Она пристроила блокнот на капоте и принялась писать.
Почерк у нее тоже был необычный - угловатый, с сильным наклоном влево.
Интересный почерк, подумал Илларион, принимая вырванный из блокнота листок.
И женщина интересная. Сколько же ей все-таки лет?
Сначала он склонен был дать ей восемнадцать, от силы двадцать, теперь же ему
казалось, что ей никак не меньше двадцати пяти, хотя он ни за что не смог бы
определенно сказать, что навело его на такую мысль.
Он заглянул в листок. Там было написано именно то, что он просил написать:
имя
и номер телефона.
- Оля, - вслух прочел он. - Очень приятно. Я Илларион.
- Илларион? - с некоторым удивление" переспросила она. - Довольно редкое
имя.
- Да, - с улыбкой согласился Забродов, - имя не простое. - Самое обидное,
что все окружающие всю жизнь мучаются с сокращениями.
Оля на некоторое время задумалась, закатив глаза, а потом рассмеялась.
- Сдаюсь, - сказала она. - Вас действительно ужасно трудно сократить. Имя у
вас такое же солидное, как и вы сами. Честно говоря, мне в голову не пришло
ничего,
кроме булгаковского Лариосика.
Илларион расхохотался.
- А вы молодец, - сказал он. - Большинству моих знакомых не удалось
додуматься даже до этого. Так до вечера?
- До вечера, - ответила она. Ответила тепло и как-то очень беспомощно, и
Иларион мельком подумал, что эта молодая женщина в совершенстве владеет
секретами обольщения. Впрочем, он не имел никаких принципиальных возражений
против применения к себе такого оружия - без этого жизнь была бы довольно
пресной.
- Мне захватить с собой аптечку? - спросил он.
- О чем это вы? - удивилась Оля.
- О ревнивом муже, - с серьезным видом ответил Илларион.
- Только не говорите, что вы поверили, - улыбнулась она, садясь в машину.
Илларион помахал рукой вслед удаляющемуся "Фольксвагену" и забрался на
водительское сиденье своего автомобиля, не сразу поймав себя на том, что
улыбается.
Балашихин с его туманным предложением сразу отодвинулся на второй план: у
Забродова было отличное настроение, и он не хотел омрачать его всякой чепухой.
Когда он запускал двигатель, мимо него, дребезжа ржавым кузовом, проехал
старенький фордовский микроавтобус. Проводив его взглядом, Илларион
сочувственно покачал головой: автобус просто криком кричал о том, что ему пора
под
пресс.
Темно-серый "Фольксваген-гольф" нырнул в недра микрорайона и пошел колесить
по лабиринту междворовых проездов, лавируя между детскими площадками, чахлыми
зелеными насаждениями, скамейками со старушками и стайками играющих на
проезжей части детей. В воздухе стоял детский гвалт (еще далеко не все юные
москвичи покинули город на лето) и похожий на пулеметную пальбу размеренный
стук, доносившийся от перекладин, на которых жильцы окрестных домов выбивали
ковры.
"Фольксваген" ехал медленно. Его водитель не совсем хорошо знал дорогу, и
ему
приходилось вглядываться в таблички с номерами домов, стараясь при этом никого
не
переехать. Наконец нужный номер был найден, и автомобиль, прижавшись к бордюру,
остановился напротив третьего подъезда.
Сидевшая за рулем "Фольксвагена" молодая черноволосая женщина с восточными
чертами лица выходить не торопилась: предстоящий визит требовал соответствующей
психологической настройки.
Она открыла бардачок и, вынув оттуда пачку сигарет, закурила. Сигарета была
дорогая, длинная и тонкая - именно такая, какие должны курить подобные женщины,
- но держала она ее по-солдатски, огоньком в ладонь. Званцевская секретарша
умела
держать сигарету так, как это полагается даме из высшего общества, но сейчас,
наедине с собой, она курила так, как это нравилось ей, а не вечно увивавшимся за
ней
мужчинам, в которых она во все времена видела только более или менее пригодные
для достижения своих целей орудия. В остальном же они были для нее просто
ходячими спринцовками, начиненными спермой, безмозглыми рабами физиологии, и
не более того.
О женщинах она не думала вообще - она их презирала, как низших животных,
вроде гиен или крыс с помойки.
Неторопливо выкурив сигарету до конца, она подняла стекло, закрыла
прорезанный в крыше лючок, автоматически выполняя программу-минимум для
защиты от автомобильных воров, и вышла из машины, аккуратно заперев дверцу.
Стоявшие поодаль подростки обменялись по ее поводу парочкой сальных
замечаний и протяжно засвистели вслед, но она не стала оборачиваться. Во-первых,
ей
было не до них, а во-вторых, она ничего не делала наполовину, а массовый
расстрел
среди бела дня в ее планы не входил.
Поднимаясь по ступенькам, она посмотрела на часы.
Было начало одиннадцатого - рановато, конечно, но в данном случае это не
играло существенной роли.
Она поднялась на восьмой этаж в изуродованном, сплошь покрытом настенной
живописью лифте, стараясь не дышать из-за острого запаха мочи, такого густого,
что
он, казалось, лип к коже, как зловонный туман, и позвонила в дверь, на которой
отсутствовала табличка с номером квартиры. Дверь была обита черной искусственной
кожей, - одна из тех дверей, которые реклама в последнее время повадилась
беззастенчиво называть противовзломными.
Звонить пришлось долго. Звонок был из тех, что в конце семидесятых - начале
восьмидесятых годов считался верхом роскоши: вместо звона он издавал заливистые
соловьиные трели и щелчки. , "Где же она раздобыла это дерьмо?" - без всякой
эмоциональной окраски подумала Оля о хозяйке квартиры, продолжая настойчиво
давить на кнопку звонка наманикюренным ногтем. Соловей заливался не меньше пяти
минут, прежде чем из глубины квартиры донеслись шаркающие, спотыкающиеся
шаги, и хриплый со сна женский голос недовольно пробормотал:
- Какую суку принесло в такую рань?
Дверной глазок потемнел, и после небольшой паузы щелкнул отпираемый замок.
Дверь распахнулась, и Оля увидела заспанную рыжеволосую женщину в наброшенном
на голое тело поношенном шелковом кимоно и домашних шлепанцах.
- Ты, Чучмечка? - зевая, спросила рыжая. - Ты что, охренела? Знаешь ведь,
что
я раньше двенадцати не встаю. Чего тебе?
- Может, ты меня все-таки впустишь? - спросила Оля.
- - Блин, ну и голос у тебя, - снова зевнув, сказала хозяйка. - Никак не
пойму,
это у тебя от природы или ты уроки берешь?
Она посторонилась, пропуская Олю в квартиру, и заперла за ней дверь.
Секретарша Званцева без приглашения направилась в комнату и уселась в свободное
кресло, мельком отметив, что квартира со вкусом обставлена, наверняка с помощью
дизайнера. Хозяйка, насколько помнила Оля, никогда не могла похвастаться тонким
вкусом.
Она обладала недюжинным талантом в том, что касалось ее профессии, в
остальном же как была, так и осталась недалекой телкой из провинциального
райцентра, приехавшей в Москву по лимиту.
- Говори, зачем пришла, - сказала хозяйка, входя следом за ней в комнату и
тяжело бухаясь на развороченную постель: второе кресло было завалено одеждой. -
Помираю спать хочу.
Теперь, в безжалостном утреннем свете и без искусно нанесенного грима, она
выглядела даже старше, чем была. А было ей уже тридцать пять, и только такой
пьяный недоумок, каким был минувшей ночью Лопатин, мог этого не заметить.
Сбившиеся рыжие волосы торчали неопрятными лохмами, кожа под глазами обвисла,
обещая в ближайшее время превратиться в полновесные мешки, а в уголках все еще
красивых, чувственных губ залегли предательские морщинки.
- Давно я у тебя не была, - прозвенела Оля. - Ты неплохо упаковалась за эти
годы.
- Терпение и труд все перетрут, - ответила хозяйка и опять, не сдержавшись,
широко зевнула, прикрыв рот ладонью с непомерно длинными, тщательно
ухоженными и накрашенными ногтями. - Ты за этим перлась в такую даль?
- А вот выглядишь не ахти, - безмятежно продолжала Оля, начисто игнорируя
последний вопрос.
- А ты, как я погляжу, все такая же сучка, - спокойно парировала рыжая. Она
дотянулась до лежавшей на ночном столике пачки сигарет и закурила, выпустив дым
через нос двумя толстыми струями. - Ладно, Бог тебе судья. Говори, что надо, и
выметайся. Работу твою я сделала.., чуть не облевалась, честное слово. Ты,
может,
деньги привезла?
- Может, и привезла, - сказала Оля.
Она поставила на колени свою сумочку и, порывшись в ней, перебросила хозяйке
тугую пачку зеленоватых купюр в хрустящей банковской оклейке.
Рыжая равнодушно подбросила пачку на ладони, словно прикидывая на вес,
пробежалась по ее срезу наманикюренным пальцем и небрежно бросила деньги на
постель.
- Надеюсь, баксы не самодельные? - спросила она.
- Всю ночь рисовала, - ответила Оля. - Впрочем, можешь сходить в банк и
проверить.
- Ладно, верю... Кофе будешь? - с очевидным усилием заставляя себя быть
любезной, спросила рыжая.
- Не откажусь, - Не без затаенного злорадства ответила Оля.
- Тогда пошли на кухню.
Дымя сигаретой и шаркая шлепанцами, хозяйка двинулась в кухню, указывая
дорогу. Оля пошла следом, прихватив с собой сумку. Заметив это, рыжая сделала
удивленное движение выщипанными в ниточку бровями, но промолчала. Она давно
оставила всякие попытки разобраться в запутанной и, как ей казалось, не вполне
человеческой психологии своей бывшей коллеги. Если она боится оставить свои
сокровища в комнате, пусть таскает за собой. Какая ей, в сущности, разница?
Кухня тоже была обставлена и оборудована по последнему слову, но, как и
следовало ожидать, до предела захламлена грязной посудой и какими-то наполовину
засохшими, наполовину заплесневелыми объедками. Оставалось только гадать, как
при такой неряшливости хозяйке удается столько лет сохранять "товарный" вид (а о
том, что она по-прежнему конкурентоспособна, яснее всяких слов свидетельствовала
обстановка квартиры).
Рыжая с грохотом брякнула на плиту джезву с водой, не скупясь, засыпала в
нее
кофе и опустилась на стул, немедленно стряхнув наросший на сигарете столбик
пепла
в стоявшую на столе грязную тарелку. Оля поморщилась: в ее личном, тщательно
оберегаемом от внешних воздействий мирке не было места подобным вещам.
- Дернешь? - спросила рыжая, до краев наполняя мутную, захватанную
жирными пальцами рюмку из стоявшей здесь же, на столе, начатой бутылки
"Абсолюта".
- Я за рулем, - коротко ответила Оля.
- Можно подумать, что в пешем строю ты бы выпила, - с сарказмом сказала
рыжая и единым духом осушила рюмку. Крякнув и закусив сигаретным дымом, она
тряхнула головой и вернулась к плите. - Ну вот, - ,сказала она, - вроде начинаю
отходить. Этот твой клиент пьет, как лошадь после скачек, так и мне рикошетом
перепало.
"Похоже, что так оно и есть", - подумала Оля. - Рыжую заметно повело - глаза
у нее заблестели, речь сделалась быстрой и не вполне внятной. Оля прикинула,
сможет ли справиться с ней голыми руками, если, скажем, споить ей еще рюмкудругую,
и решила, что экспериментировать не стоит: рыжая была гораздо крупнее и
наверняка сильнее, чем она.
- Ты деньги на место положила? - спросила она на всякий случай.
- Не волнуйся, - не оборачиваясь, ответила рыжая. - Когда я работаю, я
работаю честно. Пакет в ванной, в вентиляционной отдушине.
- Почему в ванной? - спросила Оля. Ей вспомнился "Мастер и Маргарита" -
едва ли не единственный прочитанный ею роман, который она в свое время заучила
почти наизусть, потому что, цитируя его, было очень удобно кадрить некоторых
клиентов, наподобие сегодняшнего. Томик Булгакова с "Мастером" и "Белой
гвардией" до сих пор стоял у нее дома между иллюстрированными журналами.
- Да просто лень было придумывать, куда бы еще его запихнуть, - равнодушно
ответила рыжая. - А в ванную идти все равно пришлось - забрызгал всю, как быкпроизводитель.
Видно, с женой у него сто лет ничего не было, застоялся жеребчик.
Оля снова поморщилась, представив эту картину, и стала думать о своем в
ожидании кофе, которого ей совсем не хотелось. Мысли ее были холодными,
неторопливыми и позвякивали, как кусочки льда в бокале, совершенно не отражаясь
на ее кукольном, не подверженном времени личике.
Рыжая разлила кофе по чашкам и уселась напротив Оли, поплотнее запахнув
халат
и забросив ногу на ногу.
Оля заметила, что ее совсем развезло: глаза у нее расфокусировались и
подернулись туманной поволокой.
- Ну что, Чучмечка, - сказала рыжая, во второй раз употребляя старую Олину
кличку, бывшую в ходу во времена перестройки, - если не водочки, так хоть
кофейку... Давай дернем за старые добрые деньки. Золотое было времечко! Теперь
совсем не то...
- Это мы теперь не те, - поправила ее Оля, поднося к губам чашку. Кофе у
рыжей, как всегда, был отменным, но на краю чашки Оля заметила неотмытый след
чужой губной помады и с трудом подавила рвотный рефлекс.
Пить кофе сразу расхотелось, и она осторожно поставила чашку на стол. -
Молодежь подпирает?
- Не то слово, - махнула рукой рыжая и шумно отхлебнула из своей чашки. -
Расплодилось шалав, и у каждой в сумочке пузырек с клофелином. Подрывают бизнес,
вши лобковые. Поубивала бы, честное слово.
- Ну и поубивала бы, - безмятежно предложила Оля.
- Не моя специальность, - отмахнулась хозяйка. - Шуточки у тебя...
- Шуточки в "Ералаше", - неопределенно сказала Оля. - Слушай, - меняя
тему разговора, сказала она, - у тебя сливок нет? Или хотя бы молока...
" - Охота тебе продукт переводить, - пожав плечами, сказала рыжая. -
Впрочем, надо посмотреть, что у меня там есть.
Она встала и, повернувшись к Оле спиной, подошла к холодильнику. Открыв
дверцу огромного "электролюкса", она едва ли не по пояс погрузилась в его
осветившееся нутро и принялась копаться там, шурша какими-то пакетами и звякая
бутылками.
- Есть! - сообщила она, выныривая на поверхность с бутылкой молока в руке. -
Вот не думала, что у меня водится эта дрянь! Что...
Она не договорила, осекшись на полуслове, потому что, обернувшись, увидела
направленный на нее пистолет с глушителем. Но страшнее пистолета были
совершенно безумные, горящие глаза Чучмечки, глядевшие на нее поверх
пистолетного ствола. Зрачки их страшновато пульсировали, то расширяясь во всю
радужку, то сужаясь в точку. Смотреть на эту медленную пульсацию было до
невозможности жутко, и рыжая заслонилась рукой с зажатой в ней молочной
бутылкой в тот самый миг, когда Оля спустила курок.
Пистолет приглушенно хлопнул, пуля вдребезги разнесла бутылку, окатив
молоком всю кухню, и вошла точно в переносицу. Не издав ни звука, рыжая
опрокинулась назад, ударилась спиной о холодильник и боком упала на пол, глядя в
угол остановившимся взглядом широко открытых глаз.
Из-под ее головы, смешиваясь с разбрызганным по полу молоком, неторопливо
расползалась кровавая лужа.
Оля стояла, держа пистолет в вытянутых руках, и смотрела на эту лужу
взглядом, в
котором было не больше жизни, чем во взгляде рыжей хозяйки дома. Губы ее
раздвинулись, обнажая белоснежный оскал, дыхание сделалось частым и
прерывистым - казалось, она близка к оргазму. Да так оно, в сущности, и было:
деньги никогда не являлись главным побудительным мотивом совершаемых ею
убийств. Важнее денег было возбуждение, которое она испытывала, видя, как жизнь
покидает простреленное тело, - это было лучше любого секса. Даже кайф,
получаемый ею от кокаина, к которому она пристрастилась пару лет назад, был
меньше.
Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув воздух через стиснутые зубы, она
немного успокоилась и убрала пистолет обратно в сумочку. Как всегда после
удачного
выстрела, она немного дрожала от возбуждения, но в делом чувствовала себя
великолепно. Внизу живота ощущалась приятная тяжесть, и она точно знала, что
чудак со странным именем, разъезжающий по Москве на уродливом старом
"Лендровере", не пожалеет, если пригласит ее сегодня вечером к себе домой. А он
пригласит, потому что она сделает для этого все возможное. Было время, когда ей
удавалось на спор "завести" даже полных импотентов, а Забродов, судя по его
реакции, импотентом не был.
Положив сумочку на захламленный стол, она взяла свою чашку, выплеснула из
нее
кофе в раковину и помыла чашку, тщательно вытерев ее кухонным полотенцем.
Для этого ей пришлось перешагнуть через тело, в пальцах левой руки которого
все
еще дымилась догоревшая почти до фильтра сигарета. Заметив поднимавшуюся снизу
тонкую струйку дыма, Оля наступила на сигарету каблуком и растоптала ее вместе с
пальцами.
Вернувшись в комнату, она взяла валявшуюся на постели пачку денег, бросила
ее в
сумочку, отыскала в прихожей ключи от квартиры и вышла на лестницу, аккуратно
заперев за собой дверь.
Спустя двадцать минут она остановила "Фольксваген" на набережной Москвыреки
и выбросила ключи от квартиры в воду.
Константин Андреевич Лопатин открыл глаза приблизительно в тот момент, когда
ключи от квартиры его рыжей "провинциалки", булькнув, пошли ко дну. Глаза он
открыл вовсе не по своей воле - будь это в его власти, он спал бы еще полдня, но
настойчивая трель телефона разбила сон вдребезги.
Некоторое время он лежал с закрытыми глазами, не вполне понимая, где он и
что с
ним, и надеясь, что разбудивший его надоедливый трезвон как-нибудь стихнет сам
собой. Поначалу он не ощущал вообще ничего, кроме желания неподвижно лежать с
закрытыми глазами, но постепенно его органы чувств проснулись, и чудовищное
похмелье ядовитым цветком распустилось в его организме. Пока он лежал,
прислушиваясь ко все усиливающимся симптомам алкогольного отравления,
подробности вчерашнего безумного вечера неторопливо проступали на экране его
памяти, как на опущенной в раствор проявителя фотобумаге, и так же, как на
проявляемой фотографии, поначалу серые и размытые, они с каждой секундой
приобретали все большую резкость, оставаясь при этом плоскими, двухмерными.
Когда эта резкость дотла до крайнего, нестерпимого предела, а надоедливое
дребезжание телефона сделалось невыносимым, Константин Андреевич с хриплым
стоном открыл глаза. Свет ударил по ним, словно перчатка, взорвавшись в голове
вспышкой тупой боли, тошнота нахлынула всепоглощающей приливной волной, и
Константин Андреевич, снова издав слабый предсмертный стон, уронил голову на
подушку.
Телефон все еще звонил. Бормоча распухшими и шершавыми, как наждачная
бумага, губами страшные ругательства, Лопатин героическим усилием заставил себя
сесть. Телефон, словно только этого и дожидался, смолк.
Константин Андреевич со вздохом облегчения повалился на бок, и телефон
немедленно зазвонил снова.
Придерживаясь за мебель, Лопатин кое-как добрел до прихожей и снял трубку,
тут
же уронив ее и едва не заплакав от бессилия. Рядом с телефоном на столике
валялся
черный кружевной лифчик. Константин Андреевич взял его в руку и некоторое время
разглядывал с тупым изумлением. Из прострации его вывело доносившееся откуда-то
снизу неразборчивое кряканье. Опустив глаза, он увидел болтавшуюся на шнуре
телефонную трубку и, с трудом поймав, поднес ее к уху, все еще держа в левой
руке
лифчик.
- Лопатин! - взывала трубка. - Алло, Лопатин!
Голос был совершенно незнакомый, и Константин Андреевич каким-то неизвестно
откуда взявшимся шестым чувством уловил исходившую из телефонной трубки
угрозу, хотя голос звучал жизнерадостно, словно готовясь преподнести Константину
Андреевичу какую-то хорошую весть. Ему захотелось немедленно положить трубку, и
не просто положить, а швырнуть ее так, чтобы проклятый аппарат разлетелся
вдребезги, но вместо этого он с трудом отлепил от неба намертво присохший,
огромный и шершавый, как дубовое бревно, язык и пробормотал в трубку что-то
невнятное, давая абоненту знать, что он находится на проводе.
- А! - обрадованно воскликнул голос. - Жив, курилка! - Ну что, хорошо
погулял? Оттянулся на свободе?
- Кх-то это? - непослушными губами спросил Константин Андреевич. - Вы
кто?
- Конь в пальто! - все так же жизнерадостно ответил голос. - Не задавай
глупых вопросов, лучше послушай.
В трубке что-то щелкнуло, и голос, в котором Константин Андреевич с трудом
признал свой собственный, произнес:
- Тихо, цыпленок. Я тебе что-то покажу. На что тебе эта Третьяковка? Тихо...
Я
сегодня знаешь кто? Я сегодня орел. Вскормленный в неволе орел молодой. И не
перечь...
В трубке опять щелкнуло, и прежний голос спросил:
- Ты еще там, Лопатин?
- Я слушаю, - стремительно трезвея и понимая, что трезвеет катастрофически
поздно, с опозданием на добрых полсуток, ответил Константин Андреевич.
- Это правильно, - одобрил голос, - слушай. Да не вздумай трубку бросить! Не
в твоих интересах... У нас ведь, помимо аудио-, еще и видеозапись имеется. Не
интересуешься?
- Врешь, мерзавец, - слабым голосом проговорил Константин Андреевич, уже
зная наверняка, что незнакомец не врет. "Господи, - подумал он, - как же так?
Неужели все так просто? Раз - и ты раздавлен в лепешку, как лягушка на
асфальте..."
- И-кыто врет? - с утрированным кавказским акцентом возмутился голос. -
Как хочешь, Лопатин, - сказал он, бросая паясничать. - Хочешь дурочку ломать -
на здоровье. В принципе, теперь мы можем решить все свои проблемы без твоего
участия. Ты списан, Лопатин, так что этот звоночек - просто акт гуманизма и
доброй
воли.
- Кто это - вы? - спросил Константин Андреевич, - А то ты не знаешь... К
тебе, козел, вчера на вокзале подходили? Тебя предупреждали, что ты залез не в
свою
весовую категорию? А ты что ответил, а?
- Слушай, ты, мразь, - изо всех сил стараясь говорить твердо и понимая, что
ему
это не удается, прогремел Константин Андреевич. - Все эти ваши пленочки ничего
не меняют. С кем я сплю - мое личное дело, понял?!!
- Само собой, - покладисто согласился его невидимый собеседник. - Твое.., и
твоей жены, а это, как ты правильно подметил, к делу не относится. Но поверь,
это
только начало - первый, так сказать, шаг. Имей в виду, второй шаг тоже уже
сделан.
Не уймешься - вылетишь с работы и сядешь.., сам знаешь куда. А если при этом
сильно нас достанешь, то и сажать будет некого. Вынесут тебе приговор
посмертно...
Как тебе такая перспектива?
- Твари... - совершенно упавшим голосом пролепетал Константин Андреевич.
Шантаж был примитивный и потому действенный - против лома нет приема...
Он почти не слушал того, что его собеседник толковал про какой-то там второй
шаг.
Что ему второй шаг, когда и первого вполне достаточно? Мадам Лопатина,
просмотрев видеозапись, сделанную минувшей ночью, уничтожит его без помощи
агаповской мафии, и скандальный развод будет далеко не самой крупной из его
неприятностей. Жена Константина Андреевича знала тысячу и один способ отравлять
жизнь, и он не сомневался, что в случае необходимости она способна изобрести еще
столько же. Так или иначе, пока будет длиться весь этот скандал, Агапов успеет
уйти
из-под огня, закрыться наглухо, замести следы, сунуть на лапу кому следует...
- Какие же вы твари, - с чувством повторил Константин Андреевич.
- Чья бы корова мычала, - ничуть не обидевшись, ответил его абонент. - Мы
тут с ребятами как раз просматриваем твою пленку... Показать ее тебе по
телефону,
конечно, не получится, но, если хочешь, могу дать послушать, какие звуки издают
настоящие твари. Сделать звук погромче?
- Чего вы хотите? - сдаваясь, спросил Константин Андреевич. Сейчас об был
готов согласиться на любые условия, чтобы выиграть время.., или хотя бы
проспаться,
чтобы вернуть себе способность здраво размышлять.
- Да, брат, - сказал голос, - здорово ты, однако, вчера надрался. Чего, как
ты
думаешь, мы можем хотеть?
Сдашь все материалы по делу Агапова - получишь обе кассеты.
- Какие гарантии? - спросил Лопатин. В горле скрипело и пищало, и он с
трудом узнал собственный голос.
- Какие еще гарантий? - насмешливо ответили ему. - Ты не в магазине
радиотоваров. По-моему, выбирать тебе не приходится. И потом, мы с тобой в
одинаковой положении. Бумажки-то можно скопировать, как и кассеты...
- Об этом я и говорю, - сказал Константин Андреевич. - Мне надо подумать..,
продумать...
- Нечего тут продумывать, - холодно сказал голос. - Ты вляпался ногами
обеими, дружок. Впрочем, до завтра мы можем подождать. Приди в себя, пивка
попей,
в доме прибери... Орел, блин. Не мне тебя учить. Кстати, камеру можешь не
искать.
Мы ее взяли, пока ты отсыпался. Храпишь ты, братец, как богатырь, даже завидно.
А вот носки стирать надо, хотя бы иногда. Ну пока, орел.
Константин Андреевич открыл было рот, собираясь что-то сказать, но говорить
было уже не с кем - в трубке зачастили короткие гудки отбоя. Мертвой рукой
опустив трубку на рычаг, он сжал ватные ладони в кулаки и с размаха впечатал
себе
по глазам. Перед зажмуренными глазами полыхнули белые круги, но легче не стало.
Процесс проявки в его мозгу шел полным ходом, черно-белая пленка раскручивалась
с
нарастающей скоростью, демонстрируя ему уже не только прошлое, но и будущее -
сначала ближайшее, а потом и более отдаленное.., бесконечная череда серых и
холодных, навсегда отравленных позором и безденежьем дней, унизительная
процедура увольнения из прокуратуры, дом, окончательно превратившийся в ад...
рассчитывать на развод просто глупо, мадам Лопатина наверняка сочтет, что это
слишком легкий для него исход...
Что же делать?
Лопатин обнаружил, что все еще держит в кулаке проклятый лифчик, черный, как
пиратский флаг. Провинциальная дурочка... "А капкан-то на меня поставили самый
что ни на есть примитивный, - со жгучим стыдом сообразил Лопатин. - Даже не
потрудились придумать что-нибудь более оригинальное... И, как это ни прискорбно,
оказались совершенно правы."
Он понимал, что нужно в Прочном порядке начинать хоть что-нибудь делать -
хотя бы, как советовал шантажист, прибраться в доме и выпить пива, чтобы прийти
в
себя. То, что жена собиралась просидеть на даче до завтрашнего вечера, ничего не
значило: она могла нагрянуть в любую минуту, подобные проверочные рейды были
для нее в порядке вещей, хотя, видит Бог, Константин Андреевич никогда не давал
ей
к этому повода. У нее было поразительное чутье на крамолу, которую она пресекала
в
зародыше, стоило той только шевельнуться под черепом у мужа. А тут - такое!..
Нет,
надо шевелиться, иначе быть беде.
Приняв такое мудрое решение, Константин Андреевич добрел до кровати, рухнул
на нее лицом вниз и мгновенно уснул, все еще сжимая в руке черный кружевной
лифчик.
Проснулся он через три с половиной часа. Самочувствие за это время
улучшилось.
Теперь это было просто похмелье, а не та мировая катастрофа, которая обрушилась
на
него утром. Некоторое время он сидел на кровати, с удивлением разглядывая
лифчик,
потом отшвырнул его и поскреб ногтями шершавую от проступившей щетины щеку.
Очень хотелось пить, и не давал покоя вопрос: был ли на самом деле звонок по
телефону, или ему приснился этот кошмар? В мысли, что весь этот ужас привиделся
ему в бреду, была опасная притягательность - поверить в это было просто, потому
что ему этого очень хотелось.
Просто забыть обо всем, словно ничего и не было.
Все еще заметно покачиваясь, он добрался до кухни и долго пил из-под крана
тепловатую, сильно отдающую хлоркой отвратительную воду. Отыскав сигареты,
Лопатин тяжело опустился на кухонный табурет, придвинул к себе пепельницу и
закурил, сломав при этом четыре спички. К горлу сразу подкатила тошнота, и он
потушил сигарету. Вместе с тошнотой вернулось отчаяние. Избежать беды было так
просто! Одна-две фразы, "нет" вместо "да".., черт, да достаточно было просто
показать
ей дорогу к метро и объяснить, как добраться до этой долбаной Третьяковки!
Конечно,
она тут же придумала бы что-нибудь еще - она наверняка была профессионалкой,
отрабатывающей полученные деньги, но все же...
Может быть, стоит построить защиту именно на этом?
Ведь баба-то и впрямь была подослана... И потом - камера. Мало того что
подобные съемки противозаконны - для того, чтобы надлежащим образом
установить, а потом снять свою аппаратуру, этим людям пришлось, как минимум,
дважды проникать в его квартиру, а это уже уголовщина чистой воды...
Ну и что, собственно? Доказать ничего нельзя, они наверняка тщательно замели
следы, а если дадут кассете ход, то сделают это анонимно и вовсе не от имени
Агапова. Нет, они своего, несомненно, добились, и добились малой кровью. Знали,
сволочи, чем меня взять."
Дрожащей рукой он взял из пепельницы только что затушенную сигарету и снова
прикурил, не обращая внимания на тошноту. Сколько ни думай, результат один - все
кончено. Что может изменить в своей судьбе лягушка, по которой только что
проехался грузовик? Да ничего, вот и весь сказ. Отдать им документы и надеяться
на
Божью милость.
Существовала, конечно, другая, диаметрально противоположная точка зрения, и
Константин Андреевич, сидя на кухне с ходящей ходуном в трясущихся с перепоя
пальцах сигаретой, честно попытался ее проанализировать.
Чему быть, того не миновать. Заполучив документы, Агапов не успокоится, пока
окончательно не сотрет его в порошок, и значит, идти на уступки бессмысленно.
Стиснуть зубы и довести дело до конца, невзирая ни на что... Прямо сейчас..,
нет,
не сейчас, конечно, а, скажем, в понедельник, пойти на прием к Генеральному и
все
ему рассказать - как было, со всеми подробностями. Мадам Лопатина... Да черт с
ней, в конце концов! Хуже, чем есть, не будет. Не о ней разговор. Снять угол,
если
придется, и - вперед. Шашки наголо, так сказать. Напролом. Крушить эту паутину
связей и взаиморасчетов, рвать зубами, грызть, проламываться, проталкиваться
грудью... В конце концов, это его работа. Это то самое, о чем он мечтал тысячу
лет
назад, поступая на юрфак.
Такие мысли, как всегда, вызвали у него кратковременный прилив
воодушевления,
вроде того, что он испытал, впервые прочтя "Как закалялась сталь". Ему
немедленно
захотелось жертвовать собой и тут же, прямо не сходя с места, дать кому-нибудь в
морду или схватиться врукопашную с целой шайкой бандитов. Впрочем, теперь, по
прошествии многих лет, это чувство поистерлось, утратив остроту, и очень быстро
схлынуло: увы, он не был рожден героем боевика и отлично об этом знал. Знал он и
еще одно: только на экране жизнь может состоять из непрерывной цепи подвигов, в
которой нет перерывов даже на то, чтобы заскочить в туалет по малой нужде.
Реальная
же жизнь состоит из миллионов скучных бытовых мелочей, и эта повседневная
рутина, как гнилое болото, затягивает в себя любые высокие порывы. Надо быть
сделанным из оружейной стали, чтобы, невзирая ни на что, гнуть свою линию. И
надо
быть полным отморозком, чтобы не бояться смерти и вообще ничего не бояться, "И
еще, - подумал он. - Еще надо очень четко представлять себе, ради чего ты все
это
делаешь. А я не представляю. Ради того, чтобы место Агапова заняла другая
сволочь?
Помилуйте, какой же в этом смысл? От перестановки мест слагаемых сумма не
изменяется - это мы еще в школе проходили, классе этак в первом или во втором...
Тогда чего ради? Чтобы другим неповадно было?
Ох, не учит никого и ничему чужой горький опыт, и никогда не учил. И потом,
гораздо проще убрать к чертям собачьим надоеду-следователя, чем перестать
воровать.
Подохнешь как собака, и никто не узнает, где могилка твоя. Что, из искры
возгорится пламя? Да ничего ниоткуда не возгорится, да и какая, в сущности, ему,
Константину Андреевичу Лопатину, будет тогда разница?"
Его размышления были прерваны телефонным звонком.
- Да пошел ты, - сказал телефону Лопатин, Не двигаясь с места. Ему хотелось
завыть.
Телефон продолжал звонить.
- Господи, ну что вам еще надо? - простонал Константин Андреевич,
направляясь в прихожую. У него мелькнула мысль, что это может быть жена, а то и,
чего доброго, теща, сохранявшая в свои девяносто три года завидную бодрость духа
и
так же, как и ее дочь, всегда не жаловавшая зятя, и заторопился.
Голос в трубке снова был мужским и незнакомым.
- Господин Лопатин? - осведомился голос. - Молчите и слушайте, у нас очень
мало времени. Ваш телефон прослушивается, так что постарайтесь воздержаться от
междометий. Вы меня поняли?
- Черт бы вас всех подрал, - сказал Константин Андреевич.
- Я же просил... Я хочу вам помочь. Надо встретиться. Приходите в парк.
Беседку
возле пруда знаете?
- В нашем парке? Знаю...
- Вот и приходите. Я буду ждать с семнадцати пятидесяти до восемнадцати
десяти. Искать меня не надо, я подойду к вам сам.
Час от часу не легче, подумал Константин Андреевич.
- Что... - начал было он, но связь уже прервалась.
Положив трубку, он вернулся в кухню (в комнату по вполне понятным причинам
ему заходить не хотелось), закурил еще одну сигарету и попытался обдумать новый
поворот событий. "Я хочу вам помочь..." Хотелось бы верить, хотя скорее всего
это
просто провокация. А какой смысл людям Агапова, этим его "борейцам", его еще на
что-то провоцировать? Он и так у них, можно сказать, в кармане... Идти на
встречу
было страшно, а не идти - глупо.
К тому же, как ни пытался Константин Андреевич настроить себя на
неизбежность
предстоящих неприятностей, в душе упорно жила и никак не желала умирать
трусливая надежда на то, что все еще как-нибудь рассосется.
Докурив, Лопатин вздохнул и взялся за уборку.
Старший группы наружного наблюдения частного охранного агентства "Борей"
майор спецназа в отставке Николай Викторович Балашихин проснулся поздно и сразу
посмотрел на часы. В окно било солнце. Ложась спать утром, он забыл опустить
жалюзи, а пробуждение при полном солнечном освещении всю жизнь
ассоциировалось у него с опозданием, но брошенный на циферблат дорогого
хронометра взгляд сразу успокоил майора: он не проспал и трех часов, что в его
уже
не юношеском возрасте можно было считать неплохим результатом, учитывая то, что
он ухитрился-таки выспаться и чувствовал себя бодрым и полностью отдохнувшим.
- Старая гвардия, - объяснил он неизвестно кому и одним движением сбросил
ноги с постели.
Он всегда вставал быстро, не позволяя себе нежиться под одеялом. Сама мысль
о
том, что, будучи здоровым, можно лежать в постели, смотреть в потолок и
почесываться, понапрасну убивая минуты (а то и часы!) и без того короткой жизни,
казалась ему абсурдной.
Не одеваясь, он распахнул балконную дверь и вышел в лоджию, с легким
неудовольствием отметив тот факт, что утренняя прохлада уже уступила место
полуденной жаре.
Впрочем, это все-таки был не Кандагар, а столица нашей Родины город-герой
Москва - такую жару можно было пережить. Не сгибаясь в поясе, Балашихин бросил
свое крепкое тело на бетонный пол лоджии, уперся кулаками в твердый цемент и
принялся отжиматься, пока на спине и плечах не выступил пот, а произошло это не
скоро.
Дом, в котором отставной майор купил себе квартиру, был из тех, что принято
называть элитными, хотя, насколько мог заметить Балашихин, шваль, населявшая три
его подъезда, если и относилась к какой-нибудь элите, то разве что к финансовой,
да и
то с большой натяжкой. Так или иначе, лоджии здесь были огромными, и майор,
делая
утреннюю зарядку, мог не бояться со всего размаха въехать какой-нибудь частью
своего тела в стену или окно.
Как следует размявшись, Балашихин перешел к упражнениям на перекладине,
используя в качестве последней перила лоджии. В этих акробатических экзерсисах
над двенадцатиэтажной пропастью была, конечно, изрядная доля мальчишеского
фанфаронства, но Николай Викторович никогда и не скрывал этой черты своего
характера.
Закончил он, как всегда, коронной стойкой на руках, длившейся ровно две с
половиной минуты по хронометру.
На исходе второй минуты стояния вверх ногами на перилах из соседней лоджии
выглянула огромная, угольно-черная голова соседского мастифа Лелика. Лелик с
комичным недоумением посмотрел на Балашихина, поставил торчком маленькие
треугольные уши и гулко, как в огромную бочку, вопросительно гавкнул.
- Сам ты гав, - доверительно, хотя и с некоторой натугой из-за прилившей к
голове крови, сообщил ему Балашихин. - Присоединяйся!
- Гав, - повторил Лелик и убрал голову. Присоединяться к сумасшедшему
соседу он явно не хотел.
- Ну и фиг с тобой, - напутствовал его майор и мягко спрыгнул обратно в
лоджию.
Стоя под душем, он напевал медленную мелодию, полностью отдавая себе отчет в
том, что занимается совершенно пустым делом, пытаясь обмануть самого себя и
сделать вид, что все идет как обычно. Солнечный день имел в самой своей
сердцевине
червоточинку, которая увеличивалась с каждой минутой: червячок, поселившийся в
яблоке дня, был неугомонным и обладал отменным аппетитом. Тем не менее майор
действовал по заведенному распорядку - снявши голову, по волосам не плачут, или,
говоря другими словами, назвался груздем - полезай в кузов. Или получи в пузо.
Вот
так, и никак иначе.
Одеваясь, он задел лежавшую на прикроватной тумбочке видеокассету и на
некоторое время замер в нелепой позе с до половины натянутыми штанами, глядя на
кассету остановившимся взглядом.
- "Таперича спрашивается вопрос, - сказал он голосом популярной некогда
Авдотьи Никитичны, - на кой хрен мне все это надо?"
Вопрос был не праздный: майор не сомневался, что обладание этой кассетой
гораздо более опасно для его драгоценного здоровья, чем, к примеру, хранение под
кроватью чемодана с сырым плутонием. Сто тысяч, если разобраться, не такие уж
сумасшедшие деньги, чтобы из-за них рисковать головой, но, с другой стороны,
кому
и когда мешали лишние доллары? Тем более что взять их проще, чем отобрать у
ребенка леденец. Сто тысяч. Те самые сто тысяч, которые одна рыжая шлюха должна
была подло жить в квартиру Лопатина для того, чтобы окончательно добить беднягу
после того, как он сломается и отдаст то, что у него требуют. Что у него
требовали,
Балашихин не вникал, но полагал, что эти сто тысяч с таким же успехом могут
пойти
на пользу ему, майору Балашихину, как и в конец запутавшемуся в дамском белье
следователю.
Следаку хватит и видеозаписи. Балашихин слышал его по радио, видел на экране
монитора и однозначно определил для себя как стопроцентного слизняка.
План был прост: продать слизняку копию пленки, выдав ее за оригинал. Продать
за те самые сто тысяч, избавив Лопатина заодно и от этой опасности. Номера купюр
наверняка тщательнейшим образом переписаны, но ведь не для того же, чтобы искать
их потом, а для того, чтобы ментам, которые найдут их в квартире следователя,
было
ясно: это взятка. Конечно, сразу тратить их нельзя. Можно, к примеру, для начала
забраться в званцевский компьютер и поработать над этими самыми номерами...
Колебания майора были вызваны тем, что он никогда не был силен в
планировании. Он блестяще командовал ротой, никогда не кланялся пулям и один
стоил взвода хорошо обученных солдат. К сожалению, в данном случае от него
требовались совсем другие способности, и он не без оснований сомневался, что
обладает ими в достаточной для успешного завершения дела степени. Кроме того,
ставка с его стороны была чересчур высока - жизнь, в то время как выигрыш
равнялся
несчастным ста тысячам...
Майор крякнул и крепко потер пальцами свой гладко выбритый подбородок.
Способность плести интриги никогда не была его сильной стороной, но...
Вот именно, "но", сказал он себе. Сколько можно горбатиться на дядю,
приятель?
Еще пара-тройка лет, ну от силы пять, и Званцев решит, что ты слишком стар для
этой
работы. И вообще, Званцев - это Званцев. Он ведь может и что-нибудь другое
решить... Например, что ты слишком много знаешь.
Поработав немного под началом у своего бывшего сослуживца, майор
окончательно убедился в том, что у начальника не все в порядке с головой.
Точнее,
голова-то у него как раз работала лучше любого компьютера, но вот психология
Званцева напоминала психологию тропического паука-охотника. Этот человек был до
краев полон черным вязким ядом, и в последнее время Балашихин начал ловить себя
на том, что всерьез побаивается Званцева. Это был тот же инстинктивный, глухой к
доводам рассудка страх, который всегда охватывал майора при виде крупных кусачих
насекомых.
Из "Борея" надо было уходить. И по возможности не с пустыми руками.
"Какого черта я впутал во все это Забродова? - подумал майор. - Пить надо
меньше, вот что. Хотел как лучше, а получилась медвежья услуга. Наверняка этот
огрызок Званцев что-то задумал, а если не задумал еще, то задумает непременно.
Иллариона надо обязательно предупредить. Вот разберусь с этим делом и
предупрежу,
чтобы держал ухо востро. Плевать, что телефон не записал. На что тогда
справочная?"
Он приготовил себе плотный завтрак - ветчина, яйца, большая чашка черного
кофе - и съел все без остатка, пытаясь убедить себя в том, что действительно
голоден. Поев, он тщательно вымыл посуду и вообще навел в кухне армейский
порядок, точно зная, что в противном случае кухня, да и вся квартира за два дня
превратятся в сущий хлев. Майор ничего не делал наполовину, и уж если зарастал
грязью, то по самые уши, так что потом приходилось неделю драить и отскребать
все
подряд. Закончив наводить порядок, он посмотрел на часы и понял, что пора
двигаться.
По графику у него сегодня был выходной, но, когда он появился в конторе,
никто
из присутствовавших там сотрудников не удивился: все-таки он был старшим группы
наружного наблюдения, которая в последнее время работала не покладая рук, и его
заинтересованность в результатах работы была вполне понятна. Он заглянул в
технический отдел и поинтересовался, удовлетворены ли там качеством сделанной им
минувшей ночью записи. Бородатый начальник отдела по имени Боба (Балашихин все
никак не мог привыкнуть называть его этой собачьей кличкой, а настоящего имени
Бобы, как ни старался, узнать так и не смог) по секрету сказал ему, что запись
получилась чересчур качественной и что он. Боба, лично пресек уже четыре попытки
скопировать ее для личных видеотек некоторых охочих до порнографии сотрудников.
Услышав о неудавшихся попытках копирования, Балашихин незаметно для
окружающих вздрогнул: его попытка была удачной. Впрочем, подумал он, спасибо
Бобе - навел на удачную мысль...
Званцев был оживлен и весел, как никогда. Результаты ночного дежурства
Балашихина и его напарника превзошли ожидания. Пребывая в отличном настроении,
он хлопнул майора по плечу и сообщил ему, что с клиентом уже связались. Клиент,
как и следовало ожидать, до сих пор не вяжет лыка, но суть происходящего,
кажется,
уяснил и уже полностью готов к употреблению...
Балашихин еще немного побродил по конторе, отметив про себя, что званцевской
секретарши почему-то нет на месте (это его огорчило, поскольку, не зная
подробностей Олиной биографии, он уже два месяца подряд безуспешно пытался
подбить к ней клинья), и вернулся в технический отдел. Дружески помахав рукой
Бобе, увлеченно резавшемуся с компьютером в бильярд, он пересек тесное,
загроможденное электроникой помещение и, с усилием потянув на себя тяжелую
звуконепроницаемую дверь, вошел в тесную каморку без окон, выполнявшую в
"Борее" роль аппаратной прослушивания.
В "прослушке" было нечем дышать от висевшего непрозрачными слоями густого
табачного дыма. Майору сразу захотелось курить, и он не стал насиловать организм
-
в прослушке курили все и помногу, поскольку не курить здесь было бессмысленно.
Оба сменных оператора-слухача, которых все почему-то называли Муня и Гуня,
дымили не переставая, так что любому, кто проводил в этом чулане больше пяти
минут, никотиновое отравление было гарантировано.
Сегодня за аппаратурой сидел Гуня - длинный, тощий и нескладный юнец
двадцати восьми с лишним лет, носивший обувь сорок седьмого размера, сильные
очки и украшенный по всему фасаду вулканическими прыщами самого зловещего
вида. Сквозь его длинные кудрявые волосы на макушке уже начинала предательски
просвечивать аккуратная круглая плешь, а в мелких, быстро разрушающихся зубах,
как всегда, дымилась небрежно задвинутая в угол рта беломорина, казавшаяся
неотъемлемой частью Гуниного лица. Правая Гунина нога была привольно
перекинута через подлокотник, а левой он отталкивался от пола, опасно
покачиваясь
вместе с наклонно стоявшим на двух ножках креслом. Весь перед его черной
вельветовой рубашки был густо усыпан пеплом, но это, казалось, нисколько не
заботило беспечного слухача.
- Привет слухачам! - громко приветствовал его Балашихин, приближаясь к
устройству для прослушивания.
Гуня открыл увеличенные толстыми линзами глаза и поднял кверху похожую на
пекарскую лопату ладонь.
- Привет нюхачам! - в тон майору ответил он.
Они обменялись рукопожатием. Рука у Гуни, как всегда, была потная, и
Балашихин незаметно вытер ладонь о брюки.
- Как наш клиент? - спросил он, опираясь плечом о консоль, так как сесть
здесь
было не на что.
- Это который? - спросил Гуня, без нужды поправляя болтавшиеся на шее
головные телефоны. - А, это который прокурор!..
- Следователь прокуратуры, - поправил его Балашихин.
- По мне так одно дерьмо - что следователь, что прокурор, - сообщил Гуня. -
Страшнее гаишника зверя нет и быть не может. А клиент ваш молчит - переживает,
надо полагать...
- Кстати, - сказал Балашихин, - анекдот про гаишника знаешь?
- Знаю, - сказал Гуня. - Я знаю пятьсот семьдесят два анекдота про
гаишников, причем сто четыре из них сочинил я сам. Но я с удовольствием выслушаю
еще один, вот только.., гм...
- Что такое?
- За ужином объелся я, - закатив глаза, заунывным голосом начал цитировать
раннего Александра Сергеевича Гуня, - да Яков запер дверь оплошно...
- Ах, как же было мне, друзья, и кюхельбекерно, и тошно! - со смехом
закончил
за него Балашихин. Смех его был смехом облегчения: Гуня сам предлагал ему
решение проблемы, над которой он в данный момент ломал голову. - Все понятно.
Беги, я посижу.
- Только вы никому, - медленно распрямляя все свои два с лишним метра,
попросил Гуня. - Хорошо, что вы зашли, а то я думал, совсем пропадать
придется...
- Не боись, - заверил его Балашихин, неторопливо усаживаясь в нагретое Гуней
кресло. - Могила. Да ты беги, а то обделаешься, чего доброго...
Гуня ушел. Балашихин быстро, чтобы не давать себе времени на раздумья,
отключил записывающую аппаратуру и позвонил Лопатину. Закончив разговор, он
дождался Гуню, рассказал ему обещанный анекдот и удалился с чувством хорошо
выполненной работы.
Майор Балашихин относился к тому типу людей, путь которых к настоящим
неприятностям тернист и крут. Тем не менее, благодаря врожденному упорству в
достижении поставленной цели, Николай Викторович, когда покинул аппаратную
прослушивания, находился всего в двух шагах от конца этого длинного пути.
Выйдя из аппаратной, мосластый жердяй по кличке Гуня пересек помещение
технического отдела и вышел в коридор. Сидевший за компьютером Боба не заметил
его или сделал вид, что не заметил, увлеченный компьютерной игрой.
Оказавшись в коридоре, Гуня почему-то свернул не налево, к туалету, а
направо -
туда, где в тупике коридора помещалась дверь в приемную Званцева. Оли на месте
не
было, и Гуня, еще с утра получивший вполне определенные инструкции, без стука
приоткрыл дверь директорского кабинета и просунул голову в образовавшуюся щель.
Сидевший за столом Званцев недовольно вскинул голову от каких-то бумаг,
грозно
сведя к переносице брови и явно готовясь вышвырнуть наглеца вон, но, узнав Гуню,
удовлетворенно кивнул.
- Ага, - сказал он. - Ну что?
- Ну.., собственно, все, - сказала торчавшая из щели Гунина голова.
Недокуренную беломорину Гуня деликатно держал за спиной, в приемной, и выглядел
без нее как-то непривычно.
- Ага, - повторил Званцев. - Ну, спасибо. Ступай.
Только не ломись туда сразу, покури пару минут в туалете.
Как только дверь за Гуней закрылась, Званцев нажал одну из клавиш аппарата
селекторной связи, стоявшего на приставном столике рядом с компьютером.
- Я же просил... Я хочу вам помочь. Надо встретиться. Приходите в парк.
Беседку
возле пруда знаете? - услышал он голос Балашихина.
- Вот сука, - прошептал Званцев. - А я не хотел верить...
Он дослушал разговор до конца, отключил селектор и некоторое время задумчиво
курил, откинувшись на спинку кресла и забросив ногу на ногу. Брови его при этом
поочередно приподнимались, словно Званцев вел с самим собой какой-то безмолвный
спор. В сущности, спорить было не о чем, все было ясно. Все было ясно еще в тот
момент, когда напарник Балашихина доложил, что отставной майор, кажется,
скопировал кассету, пока он, напарник, по поручению своего старшего товарища
рано
утром искал ему бутылочку пива. Он, видите ли, привык начинать день с пивка...
Сука.
Званцев покрутил ситуацию так и этак, решая, что ему делать с Балашихиным и
можно ли извлечь из дурацкой выходки майора какую-нибудь пользу. Получалось, что
кое-какую пользу извлечь можно, пусть совершенно не имеющую отношения к
данному делу, но несомненную.
Балашихин, конечно, труп. Он стал трупом в тот самый миг, когда решил
затеять
свою собственную игру. "Не с его мозгами соваться в такие дела, - решил Званцев.
-
Зарвался, старый козел. Что ж, пусть пеняет на себя."
Через несколько минут он уже пребывал в отличном настроении. В конце концов
главное - не пропустить тот момент, когда твое послушное орудие возомнит себя
самостоятельным творцом, и пресечь самодеятельность в зародыше. В данном случае
момент упущен не был, а в качестве компенсации морального ущерба Званцев
получил возможность одним выстрелом убить двух зайцев.
Кстати, о зайцах, подумал он и снял телефонную трубку. Палец его заученно
пробежался по кнопкам, набирая номер. Через несколько секунд ему ответил голос,
каким разговаривала, наверное, Снежная Королева.
- Вот что, птичка, - сказал Званцев, - лети-ка сюда. Ситуация изменилась,
так
что нужно посоветоваться.
Кстати, как у тебя дела?
- Все в порядке, - безмятежно прозвенел хрустальный голосок. - Деньги со
мной.
- Оставь их себе, - щедро разрешил Званцев. - Приедешь - получишь еще.
Поторопись. Целую в попку.
Он прервал связь, мимоходом подумав о том, что никогда не позволяет себе
говорить подобные вещи Оле в лицо - только по телефону. Все-таки было в ней чтото
от ядовитой змеи. Она и красива была именно как змея - уж он-то знал,
поскольку
в свое время имел возможность оценить ее красоту не торопясь, во всех
подробностях.
Оля приехала быстро - не то в силу своей дисциплинированности, не то потому,
что ей были обещаны деньги.
Деньги Званцев ей выдал незамедлительно и пообещал по завершении операции
подкинуть еще. Давал он, как всегда, не считая - просто запустил руку в сейф и
вынул, сколько взяла рука. С Олей он мог себе это позволить: эта баба стоила
дороже
всех остальных сотрудников его агентства, вместе взятых.
- Сделай-ка кофе, раз уж ты все равно здесь, - попросил он и, когда кофе был
подан, пригласил секретаршу сесть.
Он внимательно наблюдал за ней, без труда обнаруживая знакомые признаки:
легкий лихорадочный румянец на высоких скулах, излишне порывистые движения
холеных рук, характерный маслянистый блеск раскосых глаз, - и, хорошо зная
причину ее возбуждения, ощущал тем не менее, что это возбуждение передается ему.
"Черт возьми, - подумал Званцев, - совсем с ума сошел! Это же типичная зоофилия
- хотеть эту гиену, у которой вся морда в свежей крови..." Он хорошо знал это ее
состояние. Сейчас она легла бы с любым бомжом.., вот только бомжа она бы потом
обязательно прикончила - точно так же, как самка паука после случки пожирает
своего супруга, если тот не окажется достаточно расторопным и вовремя не унесет
ноги.
- Н-ну, - начал Званцев, отпивая глоток кофе и стараясь не смотреть на
отлично
вылепленные колени своей секретарши, обтянутые черными чулками. Это
потребовало от него немалых усилий - он основательно завелся, - и взгляд его,
едва
оторвавшись от ее колен, немедленно, словно намагниченный, прилип к ее губам. -
Ты договорилась о встрече с этим Забродовым?
Оля кивнула, как обычно, экономя слова.
- Умница. Тогда сделаем так...
Инструктаж не отнял много времени: Оля схватывала все на лету, да и работа
ей
предстояла, в общем-то, пустяковая, если не брать в расчет того, что ей придется
иметь дело не с разжиревшим бизнесменом, а с Забродовым. Это был серьезный
противник, и Званцев специально обратил на это Олино внимание, зная, что та не
пропустит ни слова мимо ушей. Во всем, что касалось работы, она напоминала
надежную сверхэффективную машину.
- Ты все поняла? - спросил он напоследок.
Она снова кивнула и встала: разговор был окончен.
Устав бороться с собой, Званцев спросил:
- Погоди-ка. Ты не хочешь запереть дверь?
Она обернулась на полпути к выходу и улыбнулась.
Эту улыбку Званцев тоже знал очень хорошо: она сулила райское наслаждение,
смешанное с болью в тех же пропорциях, что коньяк с кофе в его чашке - пятьдесят
на пятьдесят. "Что ж, - подумал Андрей Игоревич, - время от времени можно
позволить себе немного остренького..."
Спустя примерно час Оля легко поднялась со стола, одернула юбку, поправила
свою короткую прическу и, цокая высокими каблуками, вышла из кабинета, оставив
Званцева застегиваться, заправляться, приходить в себя и зализывать царапины и
укусы. Правда, вытереть испачканный стол она все-таки не забыла. Как уже было
сказано, она была идеальной секретаршей во всех отношениях.
- Уф, - сказал Званцев, когда дверь за ней закрылась. - Вот зверюга...
Он не сомневался в том, что Забродову сегодня вечером тоже достанется:
однажды
придя в возбужденное состояние, Оля долго не могла успокоиться.
Приведя себя в относительный порядок, директор охранного агентства "Борей"
посмотрел на часы. День давно перевалил за полдень и теперь неумолимо катился к
закату, с каждой минутой, казалось, набирая скорость.
Назначенный Балашихиным (мертвецом Балашихиным, не без удовольствия
напомнил себе Званцев) срок неумолимо приближался. Пора было собирать людей:
для охоты на крупную дичь нужен либо один профессиональный охотник, либо много
идиотов с ружьями. Профессионалов в команде Званцева было мало - он сам да этот
дурак Балашихин. Так что рассчитывать приходилось в основном на пушечное мясо.
Он снова взялся за телефон и не клал трубку, пока не убедился в том, что все
организовано наилучшим образом. Спустя десять минут после его звонка двое на
микроавтобусе - том самом - отправились в прилегавший к микрорайону, в котором
жил Лопатин, парк - искать беседку над прудом и устанавливать направленный
микрофон. Через час они позвонили и доложили, что микрофон установлен, а автобус
убран настолько далеко, насколько позволял радиус действия приемно-передающего
устройства: никто не знал, с какой стороны появится Балашихин, и меры
предосторожности не были излишними.
Выслушав доклад, Званцев велел своим людям ждать - одному в автобусе, а
другому где-нибудь поблизости от микрофона, чтобы его, не дай Бог, не унесли
какиенибудь
оказавшиеся поблизости юные радиолюбители, а то и просто рыщущие
повсюду в поисках стеклотары бомжи. Он нанялся прямо на глазах: теперь вместо
преуспевающего, всем довольного бизнесмена в директорском кресле сидел
подсохший, суровый и настороженный офицер спецслужбы, занятый подготовкой
сложной боевой операции. Казалось, ударь сейчас по нему топором - раздастся звон
и посыплются искры. Наплевав на воздержание, он курил сигарету за сигаретой,
сквозь зубы отдавая быстрые, короткие приказания. Каким бы простым и
незатейливым ни казалось предстоявшее дело, нельзя было оставлять Балашихину ни
единой лазейки: обнаружение и использование таких лазеек были частью
профессиональной подготовки отставного майора.
Дело было не простым хотя бы потому, что Званцев рвал и метал. Балашихин
пытался его кинуть... Наплевать, что он прежде всего хотел кинуть Лопатина - он
пытался пробросить ЕГО, Андрея Игоревича Званцева, своего хозяина и благодетеля!
Вопрос заключался не только и не столько в уязвленном самолюбии директора
"Борея", сколько в том, что Балашихин своей неумной выходкой создавал опасный
прецедент: его пример мог оказаться заразительным. О том, что он скопировал
кассету, знали, как минимум, двое сотрудников, одним из которых был Гуня. Гуня
знал также о том, что Балашихин пытался договориться с Лопатиным, и для него
наверняка не составило труда сложить два и два. А уж о том, что знал Гуня, через
несколько часов узнавало все агентство.
Это была опасная черта, и от немедленного увольнения его спасало только то
обстоятельство, что за пределами офиса он становился нем как рыба. "Все равно от
Гуни надо избавляться", - решил Званцев.
Это были лишние мысли, отвлекавшие его от дела, и Званцев решительно
выбросил их из головы. Затушив сигарету, он извлек из кармана позвякивающую
связку ключей, покопался в ней и, выбрав нужный, открыл им потайной ящик своего
изготовленного на заказ стола.
Здесь хранилось то, что Званцев иногда в шутку называл аптечкой неотложной
помощи, никогда, впрочем, не уточняя, что конкретно он имеет в виду.
В "аптечке" хранился богатый набор специальных препаратов как органического,
так и искусственного происхождения, предоставлявший его владельцу широчайшую
гамму возможностей воздействия на человеческий организм.
Здесь было все - от "сыворотки правды" до кураре и цианистого калия.
Отдельно
от ампул лежали одноразовые шприцы и даже такая экзотическая вещица, как духовая
трубка для стрельбы отравленными иглами. Были здесь и сами иглы, аккуратно
уложенные в плоскую коробочку - как раз такую, чтобы ее удобно было носить в
кармане.
Трубка и коробочка с иглами были любимой игрушкой Званцева, и он испытал
мимолетный укол сожаления, откладывая их в сторону: кончики игл были смазаны
ядом, который в считанные секунды мог убить гиппопотама.
Любовно перебрав содержимое потайного ящика, Званцев выбрал ампулу с
нужным раствором, умело надломил кончик, предварительно подпилив его
специальной пилкой, и, держа ампулу на отлете, зубами разорвал прочную
полиэтиленовую упаковку с одноразовым шприцем. Наполнив шприц мутноватой
жидкостью, он надел на иглу предохранительный колпачок, уложил шприц в
специальный футляр, хранившийся тут же, в "аптечке", и спрятал футляр во
внутренний карман пиджака.
Он только успел задвинуть ящик и запереть его на ключ, как дверь
распахнулась,
и, даже не подумав постучаться, ввалился участковый. Такие визиты носили у него
название "профилактической работы", случались с завидной регулярностью и
означали, как правило, что у лейтенанта Ивантеева опять кончились наличные.
Званцев мысленно заскрипел зубами и закатил глаза, в то же время вскакивая
из-за
стола, приветливо улыбаясь лейтенанту, протягивая руку для дружеского
рукопожатия
и совершая массу других аллегорических телодвижений, которые должны были со
всей ясностью продемонстрировать его полную готовность всемерно сотрудничать с
органами охраны правопорядка. Ему хотелось размазать этот мешок с дерьмом по
всем четырем стенам кабинета.
По лицу Ивантеева было видно, что он прекрасно знает об этом, но
наслаждается
безнаказанностью, по глупости своей не подозревая, что цел он до сих пор только
потому, что Званцев старался привлекать к "Борею" как можно меньше внимания так
называемых компетентных органов.
"Ах ты, мусор, - подумал Званцев, резко выключая улыбку. - Ну, я тебя..."
Это был старый трюк, и он сработал безотказно - ответная улыбка на подлой
кирпично-красной роже лейтенанта тоже погасла. Званцев быстро убрал протянутую
руку, и багровая клешня участкового впустую цапнула воздух. "Хулиганю, - подумал
Званцев. - Ну и ладно.
К чертям, надоело. Пора поставить этого клоуна на место."
- Что, Петрович, - с нарочитой грубостью спросил он, усаживаясь на место, -
опять бабки вышли? На что ж ты их тратишь-то?
На той части головы участкового, которая не была скрыта фуражкой, медленно
проступило выражение тупого изумления: к такому обращению он не привык, по
крайней мере здесь. Званцев между делом вспомнил вычитанное где-то утверждение:
люди, которые не уважают себя сами, требуют повышенного уважения от
окружающих. "Хрен тебе, а не уважение, мусорюга", - подумал он и, не скрываясь,
посмотрел на часы. Было без чего-то пять - времени на то, чтобы "умыть" эту
обезьяну, хватало с избытком.
- Времени у меня сегодня в обрез, - заявил он. - Сам понимаешь, я - не ты,
мне бабки зарабатывать приходится, потому как просить меня мама с папой не
научили.
И на себя зарабатывать, и на тебя, дармоеда. Поэтому - вот, держи.
Не глядя, он открыл дверцу сейфа, вынул оттуда пачку стодолларовых купюр,
разорвал банковскую обертку и, подцепив одну бумажку, бросил ее на стол перед
участковым, который стоял столбом, молча хватая воздух разинутым ртом и явно
собираясь заорать.
- Не надо благодарить, - опередил его Званцев. - Забирай и отчаливай.
- Ах ты.., ах ты, бандитская рожа! - собравшись с мыслями, выдавил из себя
участковый. - Ах ты,., кооператор херов!
- Кто?! - Званцев расхохотался. - Ну, братец, ну, развеселил! Ну ты и
ископаемое! Год-то какой на дворе, ты хоть знаешь? В общем, или бери деньги, или
вали отсюда писать рапорт: так, мол, и так, гражданин Званцев обозвал меня
бараном
и дармоедом и послал на хер, откуда и пишу... До пенсии доработать хочешь? -
спросил он, снова переходя на серьезный тон. - Тогда хватай деньги и уноси ноги,
иначе завтра же пойдешь работу искать.
Я ясно излагаю?
- Это мы еще посмотрим, кто яснее изложит, - проворчал Ивантеев, но деньги
со стола исчезли: честно говоря, Званцев даже не успел заметить, когда и как это
произошло. Во дает, подумал он с невольным восхищением.
Просто не день, а сплошной праздник...
- Оскорбление при исполнении... - продолжал бубнить участковый.
- Да брось ты дурака валять, Петрович, - миролюбиво сказал Званцев. - Ну
какое у тебя тут исполнение?
Не срамись ты, честное слово... Ну говорю же: некогда мне с тобой, иди ты от
греха... Баксы ведь небось в чулок складываешь, на иномарку копишь? А ты не
подумал, что я мог номера купюр переписать?
Ивантеев заметно вздрогнул: выстрел угодил точно в цель, да Званцев в этом и
не
сомневался, поскольку во все времена предпочитал точное знание самым гениальным
догадкам.
- Так я же что, - забормотал участковый. - Я ж ничего. Для порядка только,
потому что, сами понимаете...
А так я ничего...
- То-то и оно, - со вздохом сказал ему Званцев, - что ты - ничего. А ничего
-
это, брат, пустое место.
Ну все, ступай, ступай, некогда.
Он демонстративно уставился в лежавшие на столе бумаги и не поднимал головы
до тех пор, пока за лейтенантом не закрылась дверь. Он ожидал, что Ивантеев хотя
бы
хлопнет дверью на прощание, но та закрылась тихо, и даже защелка, казалось,
чмокнула приглушенно, чуть ли не шепотом. "А ведь он мне это припомнит, -
подумал Званцев. - Во всяком случае, попытается. Ну и черт с ним! Чтобы следить
за
тем, как исполняются законы, и уж тем более чтобы использовать эти законы в
своих
интересах, их, законы эти самые, надо, как минимум, знать.
Ну просто прелесть что за день! Все у меня сегодня получается!"
Он снова посмотрел на часы и встал. Пора было отправляться на прогулку по
парку, подышать свежим воздухом и полюбоваться живописным прудом с беседкой на
берегу.
На исходе этого длинного субботнего дня майор в отставке Балашихин вошел в
парк, со всех сторон зажатый .серыми бетонными массивами микрорайонов и
напоминавший от этого горную котловину, поросшую смешанным лесом. Парк и был
когда-то лесом, кусок которого каким-то образом пощадили архитекторы из ГлавАПУ
и разудалые московские строители. Теперь, впрочем, о прошлом здесь мало что
напоминало. Бывший перелесок был основательно вытоптан и прорежен, вдоль и
поперек расчерчен асфальтовыми дорожками и утыкан скрипучими качелями, вокруг
которых, как слепни вокруг лошади, роилась детвора, оглашавшая окрестности
своими
дикими воплями. Собранные в кучу, эти цветы жизни сильно напоминали Балашихину
племя свирепых пигмеев-людоедов, и он в который раз поздравил себя с тем, что в
свое время счастливо избежал брачных уз.
Он вошел в парк не сразу. Остановив такси в двух кварталах отсюда, он не
спеша
прошелся пешком, внимательно глядя по сторонам и автоматически выполняя давно
вошедшие в плоть и кровь приемы, с помощью которых профессионалы всего мира
обычно избавляются от "хвостов". Делал он это скорее по привычке, чем в силу
осознанной необходимости, ни на секунду не сомневаясь в том, что, будучи
заподозренным в двойной игре, давным-давно стал бы трупом.
Слежки он за собой не обнаружил, да ее и не было, и бывший майор, растоптав
последние сомнения, направился к месту встречи, тем более что времени оставалось
в
обрез.
Пруд, конечно же, был искусственным. Его выкопали посреди обширной поляны,
располагавшейся почти в центре бывшего леса, и сделали как бы ступицей колеса,
от
которой во все стороны расходились спицы асфальтовых дорожек, так что
заблудиться
в парке было бы трудно даже при сильном желании. Пруд был окружен гранитным
парапетом, в нескольких местах разорванным спускавшимися к воде ступенями. Здесь
в последнее время стали давать напрокат водные велосипеды, и Балашихин никак не
мог взять в толк, какое удовольствие можно получить от поездки по грязноватой
луже
площадью не больше двух километров. Тем не менее вся поверхность пруда была
усеяна теми, кто не разделял мнения майора, и еще с десяток желающих топтались в
терпеливой очереди на ступеньках.
В дальней восточной части пруда возвышалась облупившаяся железобетонная
ротонда, которая уже давно перестала притворяться гранитной. Именно там он
должен
был встретиться с Лопатиным. Присмотревшись, Балашихин почти сразу разглядел
сиротливо топтавшегося возле самой ротонды следователя прокуратуры. Гонимый
надеждой и отчаянием, "орел" прилетел на место встречи гораздо раньше
назначенного срока.
Балашихин посмотрел на часы. Хронометр показывал семнадцать сорок шесть, а
это значило, что у него еще есть время на то, чтобы в последний раз осмотреться
и на
всякий случай еще раз подумать, стоит ли игра свеч.
После того как он заговорит с Лопатиным, идти на попятный будет поздно.
Ничего подозрительного вокруг по-прежнему не усматривалось. Балашихин
разглядывал прохожих, опасаясь внезапно заметить знакомое лицо. Многие стояли
затылками, но все это были отдыхающие, терпеливо ожидавшие своей очереди
покрутить педали водного велосипеда, да еще в отдалении маячил какой-то бомж в
невообразимо грязном брезентовом балахоне - согнувшись в три погибели, шарил в
кустах кривой палкой, тщетно разыскивая бутылки, подобранные, по всей видимости,
его более расторопными собратьями. Этот бомж не понравился майору: фигура у него
была совсем не стариковская, и даже с такого расстояния, несмотря на скрюченную
позу, было хорошо видно, какие широкие у него плечи. Страшное дело - водка,
подумал Балашихин. Упаси Боже от такого...
Здоровый же мужик, работать бы и работать, а он - бутылки... Тьфу!
Майор неторопливо закурил, бросая по сторонам настороженные взгляды, и
медленно двинулся по асфальтированной дорожке вдоль берега с видом
праздношатающегося человека, вышедшего подышать воздухом в выходной день.
Сигарета показалась ему безвкусной, а предзакатный солнечный свет - чересчур
ярким, режущим глаза, как нацеленный в лицо луч авиационного прожектора. Он
знал, в чем тут дело: ему было не по нутру то, чем он в данный момент занимался.
Поразмыслив какую-то секунду, Балашихин пришел к выводу, что ему было не по
нутру буквально все, чем он занимался с момента увольнения из ГРУ. Это
напоминало
какое-то бессмысленное барахтанье ради куска хлеба.
Если говорить о моральной стороне дела, то майору за годы службы не раз
доводилось принимать участие в операциях, которые, с точки зрения разных
гуманистов-моралистов, наверняка представлялись более чем сомнительными. В
конце концов на то и спецслужбы, чтобы выгребать за других то, что те не хотят
или
не могут выгрести из-под себя сами. Так, во всяком случае, полагал майор
Балашихин
и все, к чьему мнению он привык прислушиваться. Другое дело, что раньше он
всегда
действовал во исполнение прямого приказа и в рамках разработанного штабистами
плана - даже тогда, когда во главе поредевшей диверсионной группы выходил из
окружения по чужим незнакомым горам или, убегая из плена, душил часовых куском
капронового шнура, которым до этого были связаны его руки. Теперь же он
действовал целиком и полностью по собственной инициативе и испытывал тот же
дискомфорт, что и во время торговли ржавыми немецкими автомобилями.
Что до Лопатина, то его судьба Балашихина не волновала. Если ты играешь с
кошкой, будь готов к тому, что тебя оцарапают. Тигр - тоже кошка, но когти у
него"
больше, поэтому, решив порезвиться с тигром, не мешает на всякий случай
запастись
белыми тапочками.
"А я? - подумал Балашихин. - С кем играю я? Или с чем?" Он опять посмотрел
на часы. Было без трех минут шесть, и он решительно направился к ротонде,
отбросив
последние сомнения. Сто тысяч - почти ничто для Москвы, но в местечке наподобие
Краснополянска это солидный капитал. Плюс те деньги, которые он выручит от
продажи своей квартиры в "элитном" доме... Вперед, сказал себе Балашихин, и не
оглядываться. Кто не рискует, тот не пьет шампанское. Бог любит смелых. Вперед.
Майор подошел к ротонде точно в восемнадцать ноль-ноль. Теперь Лопатин был
виден ему. Бледный и осунувшийся то ли от переживаний, то ли просто с перепоя, в
глазах - безумный блеск попавшей в капкан крысы, одет как попало, явно
впопыхах...
Да, подумал Балашихин с презрительной жалостью. Укротитель из тебя, братец, как
из дерьма пуля...
Следователи прокуратуры Тревожно озирался, вертя во все стороны головой, как
радарной антенной. Ну что за слизняк, с отвращением подумал Балашихин,
приближаясь к нему. И это вот создание решило тягаться со Званцевым! Смех в
зале, и
больше ничего...
Он прошел мимо Лопатина, едва не задев его локтем, и негромко сказал, глядя
прямо перед собой и почти не шевеля губами:
- Идите за мной.
Лопатин дернулся было и даже открыл рот, словно собираясь задать какой-то
вопрос, но быстро сориентировался и не спеша двинулся за майором,
дисциплинированно держась на приличном расстоянии и более или менее делая вид,
что гуляет ради собственного удовольствия.
Балашихин почти физически ощущал затылком его взгляд и поэтому, не мудрствуя
лукаво, уселся на первую же свободную скамейку. Ему вдруг до смерти захотелось
поскорее покончить со всей этой бодягой. Лопатин был ему отвратителен, и дело,
которое он сам взвалил на себя, было ему противно, и сам он сейчас был
отвратителен
себе до тошноты. Ни к селу ни к городу вспомнилось вдруг, как его вывернуло
наизнанку прямо на труп первого убитого им человека. Это было некое
противоестественное подобие потери девственности. Примерно то же самое
происходило и сейчас, но отставной майор надеялся, что на этот раз ему удастся
удержать съеденное при себе: обед был хорош, да и желудок у него за эти годы
стал
все-таки покрепче, чем в тот, первый раз.
Лопатин подошел наконец и сел рядом. Собиравший бутылки бомж нырнул в
кусты и развернул направленный микрофон, из чисто хулиганских побуждений
щелкнув по нему ногтем. Сидевший в микроавтобусе с наушниками на голове человек
сильно вздрогнул и прорычал невнятное ругательство, адресованное непосредственно
"бомжу". Занимавший соседнее кресло Званцев удивленно взглянул на него, но,
сообразив, в чем дело, успокоился и даже позволил себе улыбнуться. Секунду
спустя
оператор обернулся к нему и кивнул. Званцев взял с контрольной панели вторую
пару
наушников и осторожно пристроил их поверх своей дорогостоящей модельной
стрижки. Разговор начался.
- Вы Лопатин, - без вопросительной интонации сказал Балашихин.
- Д-да... - отозвался следователь. Судя по голосу, он уже окончательно
спекся и
теперь был готов на все.
"Дерьмо", - подумал Балашихин.
"Дерьмо", - одновременно с ним подумал Званцев.
- Вы вляпались, Лопатин, - сообщил своему собеседнику майор. - Не надо
было браться за дело, которое вы не в состоянии довести до конца. Что думаете
делать?
- А кто вы, собственно, такой, что задаете мне подобные вопросы? -
предпринял
Лопатин попытку сохранить лицо.
- Это совершенно вас не касается, - немедленно отбрил его Балашихин. - Вас
должно интересовать только мое желание помочь вам выпутаться из той каши,
которую вы заварили по своему недомыслию.
Сидевший в микроавтобусе Званцев криво улыбнулся. Кто бы говорил о
недомыслии, подумал он, неторопливо закуривая и упираясь взглядом в низкий
потолок фургона. Чья бы корова мычала...
- Видеокассета, на которой запечатлены ваши развлечения, находится у меня, -
продолжал между тем Балашихин. - Возможно, вы помните не все из
происходившего нынешней ночью. В таком случае должен вам сказать, что такое
увидишь далеко не в каждом порнофильме. Честно говоря, меня чуть не стошнило.
- Зачем вы это мне рассказываете? - сдавленным голосом спросил Лопатин.
Балашихин характерным жестом дотронулся до шрама над левой бровью
указательным пальцем. Он сидел в вольной позе отдыхающего после напряженной
трудовой недели горожанина, забросив правую руку за спинку скамьи и положив ногу
на ногу, словно беседовал с приятелем о погоде.
- Я говорю это затем, - благожелательно улыбаясь и щурясь на предзакатное
солнышко, пояснил он, - чтобы вы поняли ценность этой кассеты. Я готов вам
помочь, но бесплатно в наше время, как известно, поют только птички.
- У меня нет сбережений, - сказал Лопатин. - И продать мне, в общем-то,
нечего. Так что вы обратились не по адресу. И потом, скандал можно пережить.
Вы об этом подумали?
- Не сомневайтесь, - сказал Балашихин, - подумал. И об этом, и обо всем
остальном. Мне нравится твердость, которая появилась в вашем голосе, стоило мне
завести разговор о деньгах, но в конце концов это ваши проблемы. Неужели вас не
предупредили, что кассета - это только начало?
- Э-к... - странно квакнул Лопатин.
- Должны были предупредить, - продолжал Балашихин как ни в чем не бывало.
- И предупредили, я это вижу по вашему, с позволения сказать, лицу. Или вы
думали,
что они шутят? Имейте в виду: в том, что касается работы, у этих людей полностью
отсутствует чувство юмора. Так что деньги у вас есть, не сомневайтесь. Много
денег.
- Сука рваная, - сквозь зубы процедил Званцев, и сидевший рядом с ним
человек, не поворачивая головы, медленно кивнул, полностью присоединяясь к
мнению начальства.
- Какие деньги? - перепугался Лопатин. - Где?
- Сто тысяч долларов, - любезно проинформировал его Балашихин. - Где
именно, сказать не берусь. На вашем месте я бы пошарил по укромным уголкам,
пока... гм.., не вернулась жена или мои коллеги не дали делу ход.
- Сто тысяч? - бледнея, переспросил Лопатин.
- Сто, - подтвердил майор. - Номера купюр переписаны, так что в ваших
интересах избавиться от этих денег как можно скорее.
Званцев выразительно посмотрел на своего соседа.
Тот кивнул, снял с головы наушники и вышел из фургона.
Через пару минут он вернулся и молча уселся на место, снова кивнув Званцеву.
Званцев улыбнулся.
- А где гарантии, что кассета не скопирована? - спросил Лопатин.
- В Караганде, - грубо ответил Балашихин. - Что вы торгуетесь, как на
базаре?
Кассета хранится в сейфе, ключ от сейфа есть только у меня.
- Так я вам и поверил, - пробормотал Лопатин.
- Так подите и проверьте, - отрезал Балашихин.
- Да, - после паузы сказал следователь, - похоже, что вы правы.
- Козлы е...ные, - снова процедил Званцев. Сидеть на месте с каждой секундой
становилось все тяжелее: хотелось двигаться, рвать, молотить кулаками, вырывать
пальцами гортани и выдавливать глаза. Утешало только то, что торг близился к
концу.
- Как мы поступим? - окончательно сдаваясь, спросил Лопатин.
- Встретимся завтра, в двенадцать, - ответил Балашихин.
- Здесь же?
- Не прикидывайтесь большим идиотом, чем вы есть на самом деле. В ГУМе, у
фонтана. Вы мне - деньги, я вам - кассету. И давайте без дурацких шуток.
- - Какие уж тут шутки...
- И то верно. Шутки не в ваших интересах. Ну, до завтра.
- Погодите, - сказал Лопатин. - Они же завтра будут звонить, что мне им
сказать?
- Да пошлите их к чертовой матери, - посоветовал Балашихин. - Деньги вы
найдете, а кассета у них.., как бы это выразиться.., не совсем та. То есть,
кадры там
тоже попадаются завлекательные, но вас на ней нет.
Голос у него был такой спокойный и уверенный, что даже Званцев заколебался.
"Вот черт, - с легким испугом подумал он. - А вдруг не блефует?"
Разговор закончился. Больше из наушников, кроме отдаленных детских воплей,
смеха и неразборчивых голосов гуляющих, ничего не доносилось. Званцев бросил
наушники на контрольную панель и вышел из микроавтобуса, на ходу проверяя, на
месте ли футляр со шприцем.
Приблизительно в то самое время, когда гладко выбритый и благоухающий
дорогой туалетной водой Илларион Забродов стоял перед распахнутым настежь
шкафом, сосредоточенно размышляя, какую рубашку ему надеть на свидание со своей
новой знакомой, в квартире следователя прокуратуры Константина Андреевича
Лопатина находился посторонний. Посторонний этот был молодым, никак не старше
тридцати лет, человеком весьма приятной и располагающей к себе наружности. Роста
он был среднего, волосы стриг и укладывал по последней моде всегда у одного и
того
же парикмахера, одевался дорого, но неброско и никогда не появлялся на людях без
галстука. С виду это был типичный молодой бизнесмен - странная и
противоестественная смесь чисто американской манеры одеваться и вести себя в
обществе с отечественной пронырливостью и изворотливостью, не снившимися
никаким Морганам и Рокфеллерам даже в золотые деньки накопления
первоначального капитала.
Во внешнем облике этого респектабельного молодого человека было две сразу же
бросавшихся в глаза несообразности: во-первых, несмотря на жару, он был в
кожаных
перчатках, а во-вторых, при всей своей респектабельности, находился в чужой
ванной
в тот момент, когда хозяев заведомо не было дома. Более того, он не просто
находился
в ванной комнате, но стоял обеими ногами на краю порыжевшей чугунной ванны и,
придерживаясь одной рукой за беленую стену, другой шарил в вентиляционной
отдушине под потолком. Круглая решетка, закрывавшая отдушину, лежала в раковине
умывальника. Молодой человек тихонько насвистывал сквозь зубы какой-то
жалобный мотив, ощупывая мохнатые от многолетней грязи стенки отдушины своей
запакованной в черную кожу рукой и сильно напоминая при этом интеллигентного
сантехника из известного анекдота.
Нащупав наконец искомое, молодой человек вынул из отдушины увесистый
прямоугольный сверток, обернутый черным полиэтиленовым пакетом и обвешанный
пыльной паутиной и еще какими-то неаппетитными лохмотьями:
При взгляде на эти лохмотья ему немедленно вспомнился все тот же анекдот про
сантехника, и он с негромким смешком процитировал:
- Да вы что, гадите туда, что ли?
Развернув пакет, молодой человек бросил быстрый взгляд внутрь,
удовлетворенно
кивнул и, поискав глазами вокруг себя, протер запыленную поверхность пакета
персональным полотенцем мадам Лопатиной. Что подумает и скажет по этому поводу
сама мадам, ему было глубоко безразлично.
Молодой человек не был профессиональным домушником, форточником и уж тем
более медвежатником или мокрушником. Он выглядел как клерк и был, по сути дела,
клерком, занимавшимся в "Борее" в основном тем, что искал пути уклонения от
налогов. Кроме того, время от времени он выполнял мелкие поручения Званцева,
которого, к обоюдному удовольствию, именовал не иначе как боссом.
Поручения эти заключались, как правило, в мелком шантаже и, в случае острой
необходимости, совращении замужних дам с целью их компрометации и все того же
шантажа.
Званцев никогда не послал бы этого мелкого сукиного сына на такое
ответственное дело, как извлечение из лопатинской квартиры подложенных туда
накануне денег, если бы не то обстоятельство, что все его "специалисты" нужны
были
ему для того, чтобы захватить Балашихина. Забрать деньги было необходимо.
Лопатин, хоть и дурак, мог захватить на встречу диктофон, и тогда подготовленный
Званцевым удар мог обернуться против него самого.
Сотрудники агентства, не сговариваясь, называли званцевского порученца
Васильком, хотя по паспорту он был Леонидом и, более того, Ильичом - кличка
Генсек к нему как-то не пристала, а вот на Василька он был похож, хотя никто не
взялся бы объяснить, на какого именно и чем конкретно.
Впервые в жизни проникнув в чужое жилище без ведома хозяев, Василек
волновался, но далеко не так сильно, как этого можно было ожидать от другого
человека на его месте.
Тому было много причин, но главными среди них были, во-первых, блаженная
уверенность в том, что с ним лично ничего по-настоящему плохого произойти не
может, а во-вторых, святая вера в то, что в случае чего Званцев не выдаст.
И, кроме того, он ведь ничего не крал, - ничего, что принадлежало бы
супругам
Лопатиным, так что волноваться, по мнению Василька, было нечего.
Он волновался бы гораздо больше, если бы мог видеть сквозь стены.
Обладай он такой способностью, он сумел бы разглядеть мадам Лопатину,
которая
в этот момент входила в подъезд в сопровождении своего отпрыска. Мадам Лопатина
весила сто двадцать три килограмма, насаженных на крепкий, ширококостный скелет
работящей российской крестьянки, волей судьбы занесенной в большой город.
Она была одета в поношенный спортивный костюм фирмы "Адидас" и начавшие
расползаться по швам белые кроссовки, на голове - в бейсбольную шапочку красного
цвета. В одной руке она держала пустое пластмассовое ведро из-под рассады, в
другой
- лопату с аккуратно обернутым полиэтиленом штыком. Настроена мадам была
весьма решительно, поскольку вот уже почти сутки терзалась дурными
предчувствиями по поводу оставшегося в городе супруга, которого, как и всех
мужиков, считала безмозглым кобелем (хотя и скрытым до поры до времени).
Поспешавший за ней по пятам отпрыск не терзался никакими предчувствиями. Он
был до смерти доволен, потому что дачу не переваривал еще сильнее Лопатинастаршего.
На плече у него висела сумка с пустым термосом и остатками взятых на
два
дня продуктов, а на белобрысой разбойничьей физиономии блуждала довольная
ухмылка, уступавшая место угрюмой сосредоточенности всякий раз, когда ему
казалось, что мать готова обернуться.
Заметив его, дворовая компания разразилась было приветственными воплями, но
мадам Лопатина развернула свою орудийную башню, и вся эта банда двоечников и
хулиганов, портившая ее сына, моментально улетучилась. Испытывая мрачное
удовлетворение от очередной победы, мадам Лопатина величественно проследовала в
подъезд. Отпрыск, Юрий свет Константинович, оглянулся на приятелей, скорчил
унылую рожу и нырнул следом.
- Мам, - канючил он, поднимаясь по ступенькам, - ну, ма-а-ам...
Мадам Лопатина не ответила. Она была сосредоточена на предстоявшем разговоре
с мужем, ни минуты не сомневаясь в том, что тема для разговора найдется. Сам
Лопатин не раз признавался, что с ее чутьем и умением вести допрос работать бы
ей
не кассиршей в культторге, а, как минимум, в ФСБ, а еще лучше - в гестапо.
Гестапо
или не гестапо, а дерьмо из своего благоверного она собиралась выбивать по всем
правилам и хотела, чтобы сын присутствовал при этом процессе. Она никогда не
упускала случая продемонстрировать Лопатину-младшему, какое ничтожество его
отец, не подозревая при этом, что сын, полностью соглашаясь с ней в этом
вопросе,
придерживается о ней самой точно такого же мнения.
Поднявшись на свой этаж, жена следователя прокуратуры Лопатина уверенно
повернула ручку двери своей квартиры. У ее мужа была отвратительная привычка
никогда не запирать за собой дверь, словно здесь была не Москва, а какие-нибудь
Малые Зачухи. Дверь, как и следовало ожидать, послушно распахнулась настежь, и
гневному взору мадам Лопатиной предстал прилично одетый молодой человек в
черных перчатках и с черным пластиковым пакетом под мышкой, застывший в дверях
ванной в нелепой позе бегуна, собравшегося рвануть сразу во все стороны.
Мозг мадам Лопатиной в экстренных ситуациях работал со скоростью, далеко
превышающей быстродействие самых современных компьютеров. Незнакомец
выглядел как вор, застигнутый на месте преступления, а следовательно, таковым и
являлся. Удивляться, куда подевался супруг, выстраивать логические цепочки, а
тем
более пугаться было некогда: вор мог оправиться от неожиданности и, чего
доброго,
выхватить оружие.
Мадам Лопатина нанесла колющий удар обернутой полиэтиленом лопатой, попрежнему
держа ее одной рукой. Лопата - не самое удобное оружие, а прихожая
двухкомнатной хрущевки не настолько просторна, чтобы как следует размахнуться
даже карандашом, и потому вместо сокрушительного удара опешивший Василек
получил лишь чувствительный тычок. Он успел увернуться, но налетел при этом на
косяк двери совмещенного санузла. Лезвие лопаты ударило его по руке,
соскользнуло
и вышибло у него из-под локтя пакет. По полу прихожей веером рассыпались
серовато-зеленые бумажки. Мадам Лопатина даже не сразу поняла в пылу сражения,
что это такое, но тут у нее за спиной, как вышедший на тропу войны индеец,
завопил
отпрыск.
- Баксы!!! - выкрикнул Юрий Константинович и, с трудом протиснувшись
между дверным косяком и бронированной кормой своей мамаши, бросился к деньгам.
Мадам Лопатина сделала отчаянную попытку ухватить своего не в меру
сообразительного ребенка за шиворот, но в свободной от лопаты руке у нее попрежнему
было зажато пустое ведро. Ведро огрело Лопатина-младшего по загривку, и
он с коротким воплем свалился на поя, накрыв деньги животом. Мадам Лопатина, не
рассчитывавшая на такой поворот событий, тоже потеряла равновесие и тяжело упала
на одно колено, выронив орудия труда.
Василек, успевший более или менее прийти в себя и сообразить, что деньги
пропали, а на очереди стоит свобода, изо всех сил оттолкнул грузную женщину с
дороги и, перепрыгнув через перегородившую прихожую ее заднюю часть, устремился
к выходу. Приземлился он неудачно - прямо на ведро, которое, смачно хрустнув,
вывернулось из-под ног и отлетело, к счастью, не вперед, а назад, так что
Василек, в
свою очередь, вместо того, чтобы опрокинуться на спину, полетел вперед и с
размаха
впечатался лбом в дверной косяк. Перед глазами у него вспыхнуло северное сияние
небывалой красоты, но любоваться им было некогда: с неожиданным для ее грузного
тела проворством мадам Лопатина развернулась, стоя на одном колене, и цапнула
Василька за рубашку. Василек рванулся, с треском и хрустом теряя пуговицы, и
пробкой вылетел на лестничную площадку, все еще ничего не видя из-за реявших
перед глазами белых звездочек. Слетая вниз по лестнице, он почувствовал, как
что-то
со стуком ударило его по затылку и, отскочив, с грохотом запрыгало следом по
ступенькам. "Ведро, - сообразил Василек. - Хорошо, что не лопата." Добежав до
первого этажа, он заметил, что за ним никто не гонится, и остановился, чтобы
привести себя в порядок. Пуговиц на рубашке не осталось ни одной, узел галстука
уехал куда-то под левое ухо, а на лбу наливалась соком здоровенная, болезненная
на
ощупь гуля, пачкавшая пальцы красным.
Василек торопливо затолкал в брюки выбившийся подол рубашки, снял и спрятал
в карман перчатки, поправил галстук, прикрыв им все, что можно было прикрыть,
пригладил волосы и доверху застегнул пиджак. После этого его внезапно разобрал
дикий, ни с чем не сравнимый хохот.
Он корчился под лестницей, сотрясаясь от истерического смеха и холодно думая
в
то же время, что ничего смешного в его положении нет: он провалил дело, потерял
деньги и вообще чуть было не оказался повязанным какой-то бабой. Тут ему пришло
в
голову, что баба в данный момент, возможно, вызывает по телефону милицию, и смех
как рукой сняло. Василек опрометью бросился на улицу, и только добежав до своего
"опеля" и запустив двигатель, сообразил, что милиции ему следует опасаться в
последнюю очередь. Редкий человек, не задумываясь, позвонит по 02, увидев такую
кучу денег. Сначала он их, как минимум, пересчитает, потом подумает, не
присвоить
ли, и только по том, если он полный идиот, начнет звонить, надеясь, что родные
органы защитят его (и чужие баксы в придачу).
Мадам Лопатина, стоя у окна, проводила убегавшего Василька долгим
задумчивым взглядом, прикидывая, не сплавить ли ему на макушку цветочный
горшок, который потяжелее, но, по здравом размышлении, решила пока что
отказаться
от активных боевых действий. На глаз она определила рассыпавшуюся по полу
прихожей сумму как близкую к сотне тысяч долларов и не собиралась пока что
привлекать постороннее внимание такими эксцентричными выходками, как швыряние
цветочных горшков из окон. Когда сгорбленная, словно в ожидании выстрела, спина
взломщика скрылась за углом ближайшего дома, мадам Лопатина перевела взгляд на
своего отпрыска, который, притихнув, стоял рядом, не предпринимая попыток
исчезнуть: железная рука мадам Лопатиной крепко держала его за шиворот.
- Так, - сказала мадам Лопатина, - выворачивай карманы.
- Ну, мам... - завел было отпрыск, но, поняв, что деваться некуда, покорно
вывернул карманы и задрал футболку. Ни в карманах, ни за пазухой денег не было -
они оказались в трусах. Сумма, изъятая мадам Лопатиной у своего отпрыска,
составила около семисот долларов.
- Теперь слушай меня внимательно, - сказала мадам Лопатина. - Если ты хоть
слово скажешь про деньги - неважно кому, - отправлю на все лето к бабушке Кате.
Если будешь вести себя хорошо и не станешь болтать языком, куплю компьютер.
- "Пентиум-3", - подсказал отпрыск.
- Сам выберешь, - щедро пообещала мадам Лопатина. Сейчас она могла
пообещать ему танк или реактивный истребитель - безразлично, лишь бы молчал.
Отпрыск верно оценил ситуацию.
- И модем, - добавил он.
- И билет до Зеленограда, - подхватила мадам Лопатина, и отпрыск увял:
бабушку Катю он не любил. - Помоги мне собрать деньги и иди гулять.
Оставшись одна, мадам Лопатина убрала деньги в пакет, а пакет затолкала в
свою
сумочку, размерами больше напоминавшую средний мешок из-под картошки.
Сумочку она поставила в бельевой шкаф, дверцу шкафа заперла, а ключ положила в
карман своих спортивных штанов.
Теперь можно было спокойно подумать.
Она заглянула в холодильник, вынула оттуда пятилитровую кастрюлю со щами и
поставила ее на огонь, мимоходом отметив, что муженек к щам даже не притронулся.
Лопатин терпеть не мог щей, так что же? Она-то их любила и, кроме того, была
твердо
убеждена в том, что щи полезны.
Мыслительный процесс у нее всегда шел лучше во время еды. Она наполнила
щами большую эмалированную миску, отрезала внушительный ломоть хлеба от уже
начавшей подсыхать буханки и стала есть, отдуваясь и шумно втягивая в себя щи.
Случалось, что во время обеда Лопатин, не доев, клал ложку на стол и уходил из
кухни - от этого зрелища его мутило. Ну и черт с ним, решила мадам Лопатина, так
ожесточенно орудуя ложкой, словно копала окоп полного профиля под ураганным
огнем.
Из всех пришедших ей на ум версий наиболее правдоподобной казалась одна:
дурак Лопатин наконец-то поумнел, причем настолько, что не только начал брать
взятки, но и стал прятать деньги от жены.., но, к сожалению, не настолько, чтобы
за
ними не пришел этот красавчик в перчатках. А может быть, подумала она, эта
взятка
- далеко не первая? Денег-то - сто тысяч... Кто ему столько даст за раз, сморчку
этому?
Это было настолько возмутительно, что она даже на время перестала есть. Да
как
он смел?! Семья, можно сказать, голодает, жене надеть нечего, а он потихоньку
прикапливает доллары. Интересно, на что?
Да, подумала она. Вот так живешь, живешь, а потом в одно прекрасное утро
просыпаешься, а мужа нет. Сложил денежки в чемоданчик и ушел к какой-нибудь
голоногой шлюхе с куриными мозгами и грудью, которую без лупы не разглядишь.
Ну, я тебе покажу! Чуяло мое сердце...
Она снова стала есть. Решение было принято. Никакого скандала не будет. И
пусть
только попробует спросить, куда подевались деньги. Какие такие деньги? У тебя
что,
были деньги?
Это был исторический момент: мадам Лопатина, исполненная великих планов,
начала свой путь навстречу неприятностям.
Встав со скамейки, на которой остался сидеть Лопатин, майор Балашихин
неторопливо направился к выходу из парка. Охотившийся за бутылками бомж исчез -
видимо, все-таки отчаялся, - и это почему-то тоже не понравилось майору. Он
никак
не мог понять, чем ему так не понравился бомж, и в конце концов пришел к выводу,
что это его плохое настроение дает о себе знать таким не вполне обычным образом.
Солнце коснулось своим пылающим краем верхушек деревьев и пошло понемногу
проплавлять себе дорогу за горизонт. Балашихин закурил и огляделся. То, что он
увидел, заставило его удивиться: еще не было семи, но на аллее, по которой он
шел, не
было видно ни одного человека, только впереди, метрах в ста или ста пятидесяти
сидел на скамейке какой-то тип в деловом костюме и, судя по периодически
поднимавшимся над его головой синеватым облачкам дыма, курил, наслаждаясь
вечерней прохладой.
"Это еще что за чертовщина? - подумал майор Балашихин. - В парке полно
народа, а тут ни души, как на заброшенном кладбище." Это обстоятельство тоже не
понравилось майору: было в нем что-то не то от мистики, не то от прозаической
милицейской охоты за двуногой дичью с оцеплением, поголовной проверкой
документов и прочей ерундой. Как-то раз майору довелось вместе с "братьями
меньшими" участвовать в такой охоте. Ловили они тогда свихнувшегося сержанта из
краснополянского автобата.
Сержанту по пьяной лавочке начистили физиономию, после чего этот сын степей
не придумал ничего лучшего, как, находясь в наряде, спереть из оружейки автомат
с
патронами и засесть в лесу за забором части, поджидая обидчиков.
После долгой и утомительной беготни "по долинам и по взгорьям" под
неприцельным огнем совершенно сошедшего с нарезки сопляка Балашихин самолично
вышиб автомат из рук сержанта, который уже затолкал дульный срез себе под китель
и готовился спустить курок. Дело, впрочем, было не в этом, а в том, что
оцепленный
ОМОНом участок прилегавшего к дачному поселку перелеска, в котором скрывался
беглец, выглядел точно таким же безжизненным и пустым. Правда, Балашихин тогда
стоял плечом к плечу с товарищами и ничего не боялся. Не то, что сейчас...
Ему немедленно вспомнился Забродов с его дурацкой присказкой.
- Ведь недаром сторонится милицейского поста... - пробормотал он негромко.
- Тьфу ты, наваждение!
Майор сплюнул и ускорил шаг, убеждая себя в том, что ничего не происходит, а
если даже и происходит, то главный герой событий не он, а, к примеру, вон тот
чудак,
что курит на скамейке впереди. А он, майор в отставке Балашихин, просто
совершенно случайна забрел в зону милицейской операции по задержанию опасного
преступника...
Сидевший на скамейке человек лениво встал, не спеша отряхнул и без того
чистые
брюки и направился навстречу майору. Теперь до него оставалось каких-нибудь
двадцать метров, и Балашихин, разглядев его лицо, понял, что проиграл. Проиграл
потому, что ввязался в игру по чужим правилам, даже не потрудившись как следует
их
изучить. В принципе, этого и не требовалось, достаточно было заглянуть на
последнюю страницу, где жирным шрифтом было оттиснуто слово "смерть"...
Навстречу ему, щурясь от бившего прямо в глаза солнца, неторопливо, словно и
впрямь вышел на прогулку, шел Званцев.
"А вот это ты зря, - подумал Балашихин, запуская руку за пазуху,
дотрагиваясь до
висевшего в наплечной кобуре газового револьвера и снова убирая руку - от
газового
пугача в такой ситуации толку не больше, чем от новогодней хлопушки... Зря ты
выбрал такую позицию, что идти тебе приходится против солнца, - мысленно сказал
он Званцеву. - Сверну шею ублюдку, а там хоть и к чертям в пекло..."
Впрочем, не правильный выбор позиции был не в характере Званцева, и
Балашихин об этом прекрасно знал.
Быстро обернувшись, он увидел, как из кустов по обе стороны аллеи бесшумно
полезли люди.
- Ба! - поворачиваясь к ним лицом и все время помня о том, что позади
остался
опасный, как очковая змея, Званцев, воскликнул майор. - Знакомые все лица!
Погулять вышли, ребятки? Зря! Пропустите!
Ребятки кинулись, как стая одичавших собак, и Балашихин принялся бить,
отчетливо сознавая, что никогда в жизни не давал воли рукам с таким
удовольствием.
Ребятки были не слабые. В общей лавине сыпавшихся на него ударов Балашихин без"
труда различал и свинцово-тяжелые хуки бывших боксеров, и стремительные, хитро
задуманные атаки самбистов, и затейливые, с вывертом выпады "восточников" разных
школ, но они разлетались во все стороны, как тряпичные куклы, и майор не без
оснований предполагал, что для многих из них дело закончится, как минимум,
больничной койкой. Здесь, в этой беспорядочной свалке, он нагибался, приседал,
подныривал, блокировал, перехватывал и бил, бил без пощады, без оглядки, во всю
силу своих ничего не забывших рук, и ребятки коротко вякали, отлетая, и уже
человек
пять тяжело возились на асфальте, мучительно решая, встать им или остаться
полежать до конца потасовки. Еще двое лежали неподвижно, уже решив для себя этот
сложный вопрос.
Откуда-то сбоку вывернулся выгоревший, перепачканный какой-то дрянью
брезентовый балахон, мелькнуло бритое лицо под полями невообразимой,
прожженной и потерявшей первоначальный цвет шляпы, и майор наконец понял, чем
ему так не понравился собиравший бутылки бродяга. Он рванулся в ту сторону,
раскрутившись смертоносной юлой, - нападавшие посыпались, как кегли, - и
достал-таки обладателя балахона, угодив ребром ладони точно между брезентовым
воротником и гладко выбритым подбородком. Брезентовый балахон медленно осел на
землю бесформенной грудой и замер, не подавая признаков жизни.
В сплошных рядах нападающих появились проломы и просветы, атаки в
значительной мере утратили массированность и активность, и Балашихин с легким
удивлением подумал, что, возможно, еще сумеет вырваться: похоже было на то, что
он
нужен Званцеву живым, раз уж до сих пор не пошли в ход ни ножи, ни пистолеты.
Вспомнив о Званцеве, он вздрогнул и с томительным ощущением только что
совершенной непоправимой ошибки развернулся на сто восемьдесят градусов -
резко, но не настолько быстро, как следовало бы. На полуразвороте он
почувствовал
быстрый укол в плечо. Званцев еще не успел до конца выдавить из шприца
лекарство,
а майор уже ощутил нехорошую слабость в ногах. Его еще хватило на то, чтобы
закончить поворот, обломив иглу шприца, и от души засветить в грудную клетку
своему, отныне бывшему, начальнику и работодателю, но потом свет начал
стремительно меркнуть перед его глазами, словно кто-то невидимый одну за другой
задергивал в небе светомаскировочные непрозрачные шторы, и отставной майор
спецназа Николай Викторович Балашихин повалился на асфальтированную дорожку
парка, сильно ударившись при этом лицом и не ощутив боли. Голова его
превратилась
в надутый южным ветром резиновый мяч, ветер свистел, навевая сон, и последним,
что он успел разглядеть, были чьи-то - скорее всего званцевские - сверкающие
туфли и растоптанный окурок, лежавший у самой его щеки.
- Игра закончена, - сказал, подходя к нему вплотную, Званцев и страшно
ударил
его ногой в живот.
...Он очнулся, ощущая сухость во рту и непреодолимое желание говорить, -
говорить, невзирая на эту сводящую с ума сухость, на боль в ребрах, в животе, в
отбитых почках - везде. Похоже было на то, что, прежде чем привезти его сюда -
или уже здесь? - его основательно потоптали ногами. "Интересно, где это я?" -
подумал Балашихин, не испытывая при этом никакого интереса. Ему было
неинтересно спрашивать, он хотел отвечать. Он понял, что ему ввели какой-то
специальный наркотик еще раньше, чем, повернув голову, увидел Званцева, который
в
этот момент выбрасывал использованный одноразовый шприц.
Балашихин лежал на неровном и жестком бетонном полу со скованными руками и
ногами, прижавшись пылающей щекой к холодному шершавому цементу, и со
странным безразличием думал о том, как хорошо все-таки он поступил, что не завел
себе кошку. Была у него одно время такая мысль - принести в дом котенка, чтобы
было с кем поговорить, кроме зеркала и бутылки. Он носился с этой идеей месяца
два,
а потом как-то незаметно остыл. Да и то правда, какое право имеет человек его
профессии ставить кого-то в зависимость от себя? Что с того, что он в отставке?
Вон,
как нехорошо все обернулось...
Он понял, что говорит вслух, только когда Званцев посоветовал ему
заткнуться.
- На жалость бьет, дешевка, - сказал присутствовавший здесь же волчьемордый
Санек, потирая впалую щеку, на которой ярко алела свежая ссадина.
- Да нет, - откликнулся Званцев из угла, где он мыл руки над ржавой
эмалированной раковиной. - Это в нем "болтливый сок" бродит. Он сейчас вряд ли
соображает, что несет.
Эта раковина, да еще тянувшиеся вдоль левой стены обширного, лишенного окон
помещения пустые пыльные стеллажи на трубчатом железном каркасе подсказали
Балашихину, где он находится. Это было пустующее бомбоубежище под офисом
"Борея", построенное, судя по всему, еще в сталинские времена и с тех самых пор
медленно, но верно зараставшее пылью в полном небрежении.
- Это мы и без тебя знаем, - сказал Званцев, и Балашихин понял, что опять
говорил вслух. - Ты нам лучше расскажи, что это ты удумал. Что за дикие фокусы?
Майор открыл рот и начал говорить. Слова лились легко, как бы сами собой,
непрерывным бессвязным потоком. Он подробно изложил свои побудительные
мотивы, планы и то, что он думал о деятельности Званцева и о самом Званцеве
лично.
Он рассказал, как отослал напарника за пивом и скопировал видеокассету,
пользуясь
богатым оборудованием микроавтобуса, и о том, как позвонил Лопатину из
прослушки, и даже о том, как ему не понравился бродивший неподалеку от места
встречи бомж.
- Здорово поет, - уважительно сказал Званцеву Санек, когда майор выложил
все,
что мог, и начал повторяться. - Даже жалко. Я бы с ним с бо-о-ольшим
удовольствием поработал!
- Даже не мечтай, - ответил Званцев. - Он мне нужен непопорченным. И так
уже дров наломали... Смотри, у него все ребра в синяках.
Только сейчас Балашихин обратил внимание на то, что ни пиджака, ни рубашки
на
нем нет.
- Ну как же?! - возмутился Санек. - Вы же видели, что он, падла, с нашими
сотворил!
Действие наркотика постепенно проходило, и вместе с нестерпимой болью в
избитом теле к майору возвращалась способность соображать. Безвыходное
положение, в которое он угодил, не вызвало в нем паники: Балашихин бывал в
переделках покруче нынешней и давно привык к мысли, что живет, по сути дела, в
долг, как и каждый человек, носящий погоны. Обидно было только, что приходится
погибать от руки этого нечистого на руку дельца.
Бомбоубежище время от времени сотрясала едва заметная дрожь,
сопровождавшаяся отдаленным гулом, - неподалеку проходила линия метро.
Балашихин представил себе мчащиеся сквозь тьму подземных тоннелей ярко
освещенные поезда, наполненные веселыми, грустными, озабоченными или просто
дремлющими людьми. Большинство из них были обитателями дневной, простой и
понятной, стороны жизни, в то время как он, майор Балашихин, безнадежно
заблудился в потемках. Люди торопились по своим делам и знать не знали о том,
что
совсем недалеко от них лежит на грязном цементном полу полуголый, скованный по
рукам и ногам человек, еще как будто бы живой, а на самом деле - безнадежно
мертвый...
- Что же ты, Николай Викторович, - словно издалека, донесся до него голос
Званцева, и Балашихин понял, что тот говорил уже несколько минут - как минимум,
минуты две, а то и все три. "Пусть барабанит, - вяло подумал майор. - Что он
может
мне сказать такого, чего я не знаю?"
- Как же так можно? Как маленький, честное слово.
Неужели ты, стреляный воробей, на эти несчастные сто тысяч позарился? Были
бы
деньги... И потом, неужели ты думал, что я стану этому нищеброду настоящие баксы
подбрасывать?
Балашихин заметно вздрогнул: Званцев сумел-таки его удивить.
- Что? - заметив его движение, наклонился вперед тот. - А ты не знал?
"Провинциальное мышление - страшная штука, - сообщил он Сане. - Ведь вот же
человек - и бизнесом занимался, и за границей больше времени провел, чем в
России.
И мяли его, и били, и в тюрягу чуть не упекли за здорово живешь. Казалось бы,
чего
еще? Так нет же, все равно, как был лохом, так и остался. И ладно бы его кидалы
на
рынке развели, это бы еще можно понять, там ребята крученые... А то ведь сам!
Сам себя кинул, недоумок! Жадность и глупость, собравшись вместе, почти
сводят
человека в могилу раньше срока... Запиши это где-нибудь, Александр, и
перечитывай
на сон грядущий, иначе кончишь, как майор."
Санек подобострастно хохотнул, сверкнув стальными зубами.
- Ладно, Николаша, - снова обратился к Балашихину Званцев, - мы пойдем, а
ты полежи, подумай о своем поведении. Захочешь пи-пи или еще чего - кричи.
Авось докричишься. Ну а не докричишься - не обессудь.
Придется как-то обойтись.
- Званцев! - сам не зная зачем, окликнул его Балашихин. - Что ты собираешься
со мной сделать?
- Как что? - притворно удивился Званцев. - Убить, конечно. Тебя что, это
удивляет?
- Ты дерьмо, Званцев, - сказал Балашихин. - Надолго ты меня не переживешь.
- Зато ты у нас чистое золото, - спокойно отпарировал Званцев. - Все у тебя
золотое с бриллиантовыми вкраплениями - ум, честь и совесть. И все это стоит
ровно
сто тысяч фальшивых баксов. Подумай об этом.
Полный тревог и забот путь майора Балашихина завершился: майор лежал в
собственноручно вырытой могиле и ждал, когда на лицо посыплется земля.
Илларион остановил машину перед рестораном.
Ресторан открылся здесь недавно, но уже успел сделаться одним из любимых
мест
отдыха так называемых деятелей теневой экономики и некоторых политиков.
Илларион знал и не очень любил это место, но здесь отлично готовили, а карту вин
можно было читать как роман. Кроме того, ему казалось, что такой экзотической
даме, как та, обществом которой он наслаждался в данный момент, нужен не менее
экзотический фон. Экзотики здесь было хоть отбавляй - на вкус Забродова, ее
могло
бы быть и поменьше. Например, подумал Илларион, вот этого сплошь зарешеченного
грузовика перед парадной дверью запросто могло бы не быть, и никто бы, что
характерно, не огорчился. Или этих вот ребят в камуфляже и трикотажных масках,
которые стоят по обе стороны двери с таким видом, словно внутри заседает
Генштаб, а
в городе высадился полк вражеских парашютистов, - их тоже могло бы не быть, и
репутация заведения от этого не пострадала бы...
- Какая прелесть! - прозвенел справа от него хрустальный голосок. - Мы
будем ужинать в тюрьме?
Илларион бросил быстрый взгляд на свою спутницу.
Оля сидела на пассажирском сиденье, прекрасная и невозмутимая, как
произведение талантливого скульптора, резко контрастируя не только со стоявшим у
входа в ресторан "воронком", но и с салоном забродовского "Лендровера", который,
хоть и сверкал чистотой, все-таки оставался тем, чем был во все времена -
надежным
и вместительным вездеходом, задуманным, построенным и эксплуатировавшимся в
сугубо утилитарных целях.
С некоторым усилием оторвав взгляд от покрытой золотившимся персиковым
пушком щеки девушки, Илларион перевел взгляд сначала на "воронок", а потом на
стоявших у дверей омоновцев. Те выглядели так, словно собирались пустить здесь
корни - видимо, проверка документов только что началась. Заметив в
нерешительности замершую напротив машину, один из омоновцев лениво отчалил от
крыльца и зашагал к "Лендроверу", придерживая одной рукой автомат, а другую
начиная повелительно поднимать ладонью вверх. "Как же, - подумал Илларион с
неприязнью, - размечтался."
- Похоже на то, - ответил он на вопрос своей спутницы. - Если, конечно, не
поторопимся найти местечко поприличнее.
Он отпустил сцепление, и "Лендровер" с приглушенным рокотом медленно
покатился прочь от ресторана, постепенно набирая скорость.
- А вы не боитесь, что они за вами погонятся? - спросила Оля с
восхитительной
смесью восторга и испуга.
- За нами, - поправил ее Илларион. - Ничего страшного. Я дам вам
парабеллум, - процитировал он незабвенного сына турецкоподданного, но Оля,
похоже, цитаты не уловила, и Илларион с грустью подумал, как много в последнее
время стало людей, которые не помнят цитат по той простой причине, что не читают
вообще или читают какую-нибудь дрянь. Впрочем, Оле можно было многое простить:
она была по-настоящему красива и обладала самым удивительным голосом из тех,
какие доводилось слышать Иллариону.
- Парабеллум? - удивленно переспросила она. - Вы что, собираетесь
отстреливаться?
"Надо же, - подумал Илларион. - Ильфа и Петрова мы не читали, зато про
парабеллум знаем. Интересная подросла молодежь. Необычная. Я бы даже сказал,
экзотическая."
- У вас очень необычный голос, - сказал он, переводя разговор на другую
тему.
- Я бы многое отдал, чтобы хоть раз послушать, как вы поете.
- О! - рассмеялась Оля. - Уверяю вас, вы тут же потребовали бы все, что
отдали, обратно. Я обожаю петь, но у меня совершенно нет слуха.
- Досадно, - сказал Илларион. - А вот у меня неплохой слух, но зато голоса
никакого. Может быть, споем дуэтом?
Оля снова рассмеялась - немного хрипловато, словно хрусталь дал трещину.
- Можно попробовать, - сказала она. - А у вас есть свободная репетиционная
площадка?
В этом прозвучал двусмысленный намек, но тон у Оли был таким, что разом
исключал двоякое толкование: это было предложение, прямое, как удар в челюсть.
"Молодо-зелено, - подумал Илларион. - Куда же ты так торопишься?" Его
хорошее настроение слегка ухудшилось: торопливые безрадостные случки были не в
его стиле, как бы хороша ни была партнерша. "Впрочем, чего я от нее требую? -
сказал он себе, неторопливо ведя автомобиль по вечернему городу и высматривая
местечко, в котором они могли бы немного посидеть при свечах. - Конец двадцатого
века, время скоростей - тут не до менуэтов... Плюрализм мнений, гласность и
прямота - по крайней мере в том, что касается постели. Хорошо это или плохо -
вопрос, но я так, увы, не привык. А она, как видно, привыкла. Чему тут
удивляться,
при такой-то внешности? Мужики небось проходу не дают. А мужики нынче пошли
скорые. Да я и сам хорош. Черт меня за язык тянул - насчет пения дуэтом...
Хормейстер! Массовик-затейник."
Уловив, как видно, его настроение, Оля резко сменила тон и принялась
щебетать
что-то об архитектуре - какую-то, насколько мог судить слушавший ее вполуха
Илларион, полуграмотную чепуху. Текст значения не имел. Забродов вслушивался в
переливы этого неземного голоса, с удовольствием думая о том, что девица-то,
оказывается, не только красива, но и обладает редким чутьем на собеседника и
подстраивается под партнера, как камертон, - редчайшее в наше время качество,
которое Илларион очень ценил в людях и тщательно культивировал в себе. "Молодец
девка, - одобрительно думал он. - Но на что же все-таки похож ее голос? На чтото
до боли знакомое, но не вполне обыденное... Вспомнил! Музыкальная шкатулка."
Музыкальная шкатулка долго стояла в витрине у давнего приятеля Иллариона
Марата Ивановича Пигулевского, антиквара и большого ценителя старых книг.
Шкатулка тоже была старая, чуть ли не позапрошлого века, и голос у нее был в
точности такой же, как у Оли, - хрустально чистый, переливчатый, с неожиданными
мелодичными трелями. Илларион долго точил на нее зуб, но все время что-нибудь
мешало: то деньги забывал, то торопили неотложные дела, а то вроде бы и не
торопился никуда, и деньги лежали в кармане, но, забравшись в дебри очередного
букинистического спора, до которых оба были великими охотниками, теряли всякую
ориентацию во времени и пространстве, горячились, ссорились даже, забывая,
естественно, не только про шкатулку, но и вообще про все на свете. Когда же
Илларион пришел однажды в лавку Пигулевского с твердым намерением не уходить
оттуда без шкатулки, то обнаружил, что та, оказывается, уже продана и, более
того,
как стало случайно известно Марату Ивановичу, уехала в Екатеринбург...
Илларион подумал, что его сегодняшняя спутница вообще похожа на ту шкатулку:
то же слегка старомодное изящество, то же тонкое очарование, присущее только
штучной работе, более того, работе большого мастера, та же чарующая непонятность
и
загадочность сложного, как у швейцарских часов, механизма, та же хрупкость...
Она
производила впечатление именно дорогой - о, очень дорогой! - игрушки,
рожденной только для того, чтобы за ней волочились обладатели тугих кошельков.
"Незавидная доля, - подумал Забродов. - Впрочем, кому что нравится..."
Он смотрел на дорогу, краем глаза улавливая движения, когда девушка
подносила
к губам тонкую длинную сигарету, и острый блеск маленького бриллианта в мочке
уха, когда она поворачивала голову. Это было основательно забытое ощущение и
оттого казалось еще более острым. "Совсем одичал, медведь, - с некоторой горечью
подумал Илларион. - Не знаю даже что сказать. Впрочем, что тут скажешь?
Послушаем лучше про архитектуру..."
Слушать про архитектуру в Олином изложении оказалось для него трудновато, и
он опять отключил внимание, слушая голос и утвердительно кивая, когда улавливал
в
нем вопросительные интонации. В очередной раз свернув на перекрестке, он вдруг
понял, куда едет: всего в двух кварталах отсюда находилось кафе, в котором они
частенько сиживали с Мещеряковым, ведя под коньячок долгие ернические разговоры.
Кафе это было, честно говоря, не самым фешенебельным местом в Москве, и
Илларион мысленно обругал себя за то, что, увлекшись посторонними мыслями,
действовал подобно ямщицкой лошади, которая бредет по раз и навсегда заведенному
маршруту с остановками у знакомых кабаков...
- А куда мы едем? - спросила Оля, усугубив тем самым его мучения.
- Здесь неподалеку есть кафе, - сказал Илларион. - Там не очень шикарно, но
всегда есть хороший коньяк. Я не проверял, но шампанское там, наверное, тоже
найдется.
- Коньяк, шампанское, шоколад и свеча на столике, - задумчиво прозвенела
Оля. - И наверняка масса посторонних людей. Кто-нибудь обязательно напьется и
полезет приглашать меня на танец... Я буду отказываться, потому что устала, он
будет
настаивать...
В ее голосе слышалось такое неподдельное уныние, что Илларион рассмеялся,
испытывая при этом сильную неловкость.
- Да, - сказал он, - кавалер я, конечно, незавидный... Но уверяю вас, что
приставать к вам никому не позволю.
- Не люблю смотреть на драки, - грустно сказала Оля. - Вы не обращайте на
меня внимания, пожалуйста.
Просто эти - ну, в ресторане - испортили мне настроение своими
бронежилетами. Мне теперь почему-то никуда не хочется идти. Все эти забегаловки,
в
общем-то, такие одинаковые...
"Черт бы вас побрал, - подумал Илларион, мысленно обращаясь к омоновцам. -
Блюстители порядка...
И что я теперь, спрашивается, должен делать?"
- Отвезти вас домой? - спросил он.
Оля рассмеялась - тоже грустно.
- Основной недостаток по-настоящему галантных кавалеров заключается в том,
- сказала она, - что они слишком быстро сдаются и чересчур охотно идут на поводу
у женщин с их вечными капризами.
- Аминь, - согласно склонил голову Забродов. - Признаю и каюсь, а заодно
выражаю благодарность за комплимент.
- Вы решили, что это комплимент? - удивилась Оля.
- Когда такая женщина обращает на тебя внимание, это уже комплимент, -
серьезно ответил Илларион. - Даже если она при этом наступает тебе на мозоль.
Оля промолчала, но протянула руку и легонько дотронулась до его запястья
своей
узкой ладонью. Ладонь была горячая, и Илларион вдруг понял, что нужно делать.
- А знаете что, - сказал он, притормаживая и переходя в крайний левый ряд, -
поедемте ко мне домой. Коньяк и свечи у меня есть, а шампанского купим по
дороге.
Это не слишком нахальное предложение?
- Гм, - сказала Оля. - Как вам сказать... Это предложение сильно смахивает
на
то, которое сделал паук мухе, пригласив ее пообедать.
- Вот как? - сказал Илларион. Он увидел просвет в сплошном потоке
транспорта на полосе встречного движения и, резко вывернув руль, вогнал в этот
просвет "Лендровер", как пробку в бутылку. - И что же ответила муха?
- Мухе ничего не оставалось как согласиться, - сказала Оля.
- Как неосторожно! - сочувственно воскликнул Илларион.
- Что поделаешь, - прозвучало в ответ. - Паук был очень симпатичный. И
знаете что?
- Что?
- К черту шампанское! Я с удовольствием выпью коньяка.
Илларион увеличил скорость. Теперь "Лендровер" несся по улице, лавируя в
транспортном потоке, словно разделял нетерпение сидевших в нем людей. Забродов
удивлялся себе: откуда такая спешка? Оля была далеко не первой из его женщин, и
при этом далеко не самой умной и даже не самой красивой. Илларион считал себя
довольно старомодным типом во всем, что касалось отношений между мужчиной и
женщиной, и никогда не ставил секс во главу угла. Духовная близость и хотя бы
частичное совпадение интересов всегда были для него важнее физиологии -
возможно, именно поэтому он до сих пор оставался холостяком. В данном случае ни
о
какой духовной близости, похоже, не было и речи, а что до совпадения интересов,
то
оно, насколько понимал Забродов, начиналось и заканчивалось тем, что оба - и он,
и,
судя по всему, Оля - мечтали поскорее забраться в постель.
"Инстинкты разгулялись, - с удивлением прислушиваясь к тому, что творилось
внутри, подумал Илларион. - Это ж надо!" Потрепанный "Лендровер" свернул на
Малую Грузинскую, и через несколько минут они уже поднимались на пятый этаж,
держась за руки, как влюбленные школьники. Илларион понимал, что выглядит, как
минимум, смешно, но ничего не мог с собой поделать, вернее - не хотел. Да и с
какой стати? Ему было хорошо - так хорошо, словно он и впрямь перенесся лет на
тридцать назад, - и то, что ощущения его были не совсем обычными, только
добавляло им остроты. Это был блуд в чистом виде, но мысль об этом только
веселила
его.
Коньяка они все-таки выпили - достаточно для того, чтобы окончательно
расслабиться и не так много, чтобы осоловеть, а потом Оля решительно отставила
рюмку и одним движением пересела на подлокотник Илларионова кресла...
Она была нежна и податлива и в то же время напориста и изобретательна, так
что
утром Илларион проснулся очень поздно.
Оля ушла, не оставив записки. Забродова это не слишком обеспокоило: ее
телефон
хранился у него не только в записной книжке, но и в памяти. Приняв душ и
позавтракав, он сел в машину и отправился к Пигулевскому. В прошлый раз он видел
у
него в витрине очень изящный перстенек старинного черненого серебра, который, по
его разумению, должен был очень подойти к восточным глазам.
Вернувшись домой со своей весьма содержательной прогулки по парку,
Константин Андреевич Лопатин был неприятно удивлен, встретив во дворе сына.
Впрочем, "удивлен" - это не то слово. Лопатин был сражен наповал и уничтожен,
как
и всякий человек, который, настроившись на ожидающие в понедельник
неприятности, субботним вечером обнаруживает, что неприятности уже начались.
Невнимательно потрепав отпрыска по вихрастой макушке, Константин Андреевич
вошел в подъезд и принялся отсчитывать ногами ступеньки с таким чувством, словно
поднимался на эшафот. Сейчас ему хотелось, чтобы его квартира располагалась на
верхнем этаже самого высокого в мире небоскреба.
Неожиданное возвращение жены поставило его в тупик и, как всегда, заставило
задуматься о вещах, в которые он, как человек здравомыслящий, в общем-то не
верил:
телепатии, провидении и прочей экстрасенсорике.
Чего ее, спрашивается, принесло? Она же полоть собиралась... Неужели что-то
пронюхала?
Вопреки его мрачным - и небеспочвенным - ожиданиям мадам Лопатина
встретила его спокойно и даже ласково - разумеется, настолько, насколько могла,
а
могла она в этом смысле, увы, не так уж много. В каком-то смысле это было к
лучшему: повисни она сейчас на шее у мужа с поцелуями - и его бедная, и без того
перегруженная психика могла бы не выдержать нового испытания.
Весь вечер он чувствовал себя как человек, узнавший, что только что беспечно
протанцевал по минному полю с бутылкой в руке и с бабой под мышкой. Он
испытывал какое-то недоверчивое облегчение, и, кроме всего прочего, поведение
жены казалось ему подозрительным.
"Может быть, она сама.., того? - мелькнула в мозгу привлекательная в своем
безумии идея. - Может, у нее у самой хахаль завелся?" Это было настолько дикое
предположение, что он едва не расхохотался: вообразить себе человека, который
польстился бы на обладавшую телосложением и психологией тяжелого танка мадам
Лопатину, было трудновато.
Тем не менее что-то здесь было нечисто. Константина Андреевича накормили
обильным и вкусным ужином, не приправленным, вопреки обыкновению, ядовитыми
упреками в тупости и бесхребетности, ему даже нацедили десять капель из
неприкосновенной полбутылки водки, стоявшей в холодильнике с самого Нового
года.., черт возьми, с ним даже выпили за компанию, что случалось только по
большим праздникам и то потому лишь, что так было положено "у людей".
Лопатин даже заподозрил, что от всех своих забот и треволнений слегка
тронулся
умом и забыл о собственном дне рождения, но тут же отогнал и это предположение:
обычно даже день рождения не служил для мадам Лопатиной поводом к прекращению
военных действий.
Обстановка в доме более всего напоминала тихий семейный вечер - один из тех
вечеров, о которых Константин Андреевич окончательно перестал мечтать уже лет
десять назад. Даже вернувшийся с улицы отпрыск был непривычно тихим и даже, черт
подери, причесанным, что вообще уже не лезло ни в какие ворота. Он не хамил, не
огрызался и безропотно ел все, что ему давали, заставляя Константина Андреевича
все
сильнее нервничать и теряться в догадках. Пожалуй, если бы не выделенные
супругой
десять капель, Лопатин и вправду мог бы свихнуться: даже согретый водкой, он
ощущал, что не так уж далек от этого. Он все время ждал подвоха, но так и не
дождался. Посмотрев телевизор, семейство мирно улеглось спать. Константин
Андреевич возлег на супружеское ложе с некоторой робостью, но странности жены,
хвала небесам, не пошли дальше вкусного ужина и непривычной молчаливости.
Повернувшись к нему спиной, она захрапела в точности так, как и всегда.
Некоторое время Константин Андреевич лежал без сна, ворочаясь с боку на бок
и
гадая, что бы все это могло значить. Кроме всего прочего, внезапное возвращение
мадам Лопатиной основательно спутало его планы: совершенно непонятно было,
например, как ему в такой обстановке искать запрятанные неизвестно где доллары.
На базар ее, что ли, спровадить? Так ведь денег почти не осталось.
Раздухарился
вчера, орел степной...
Постепенно, однако, усталость и нервное напряжение минувших безумных суток
взяли свое, и Константин Андреевич провалился в сон, как в асфальтовую яму,
успев
напоследок подумать, что утро вечера мудренее.
Утром мадам Лопатина, накормив семью завтраком, нарядилась, подмалевалась,
причесала Лопатина-младшего, который, опять же, вопреки обыкновению, ни словом,
ни жестом не возразил против такого надругательства, и, взяв отпрыска за руку,
отбыла в неизвестном направлении, сказав, что идет гулять с ребенком. Такое
заявление в ее устах выглядело совершенно дико, но Константин Андреевич не стал
вникать в детали, обрадованный тем, что квартира остается в его полном
распоряжении. Провожая свое семейство до дверей, он уже шарил по стенам и мебели
нетерпеливым взглядом золотоискателя, точно знающего, что прямо у него под
ногами
золотая жила.
Выглянув в окно и убедившись, что жена и сын скрылись за углом, Константин
Андреевич собрался было приступить к поискам, но тут зазвонил телефон. Лопатин
вздрогнул. Он все утро ждал этого звонка, но тот все равно застал его врасплох.
С
ужасом он обнаружил, что весь вчерашний вечер и все сегодняшнее утро думал вовсе
не о том, о чем следовало бы, и теперь просто не знает, что же все-таки сказать
шантажисту. Нетвердой рукой подняв трубку и втайне надеясь, что кто-то ошибся
номером, он непослушными губами сказал в микрофон:
- Слушаю.
- Это я тебя слушаю, Лопатин, - ответил знакомый голос. - Ты что-нибудь
решил?
- Решил, - сказал Константин Андреевич. Сытая насмешка, звучавшая в этом
голосе, внезапно взбесила его, всколыхнув остатки мужества, и он действительно
принял решение. Тем более что теперь у него вроде бы был шанс выйти из этого
поединка победителем.
- Молодец, - все с той же вызывающей бессильную ярость интонацией
похвалил телефонный голос. - Люблю решительных. Так я тебя слушаю, излагай.
- Я решил, - медленно и раздельно произнес он, - что ваше предложение мне
не подходит.
- Чего? - словно не поверив услышанному, переспросил голос. - Наше
предложение.., что?
- Оно меня не интересует, - твердо сказал Константин Андреевич, ощущая
противный холодок в районе диафрагмы. Впрочем, это ощущение быстро прошло.
Начав говорить, он отрезал себе путь к отступлению и теперь пер напролом, не
оглядываясь на последствия. Это было как прыжок в воду с трамплина: страшно,
пока
не прыгнешь. И теперь Константин Андреевич был уже рад, что отважился и все-таки
прыгнул. - Я не желаю с вами договариваться и не желаю больше вас слышать. Не
звоните мне больше. Можете действовать как угодно, но я советовал бы вам бежать
из
Москвы со всех ног.
- Ой, - без малейшего испуга произнес голос. - Кошмар какой... Ты хорошо
подумал, дружок?
- Гораздо лучше, чем ты, когда затевал всю эту ерунду, - отрезал Лопатин. -
Не оставишь меня в покое - засажу на всю катушку, понял?
- Да понял, понял, - лениво отозвался голос. - Как знаешь. Хозяин - барин,
так сказать. Я тебе ближе к вечеру позвоню - а вдруг передумаешь?
- Да пошел ты, - сказал Константин Андреевич и бросил трубку. У него было не
так много времени, чтобы тратить его на пустую болтовню.
Выкурив на кухне сигарету, он приступил к методичному осмотру квартиры, не
сомневаясь, что найдет спрятанные деньги: как-никак, он профессионал и об
обысках
знает все. Дело упрощалось тем, что это была его квартира, знакомая вдоль и
поперек,
и тем, что рыжая шлюха наверняка действовала впопыхах и не могла запрятать
доллары глубоко. Сто тысяч - сумма не маленькая, в том числе и по объему, так
что
найти их будет проще пареной репы. Константин Андреевич мысленно разбил
квартиру на квадраты и начал без лишней спешки, но проворно осматривать их один
за другим.
Через час его уверенность стала понемногу уступать место глухому
раздражению,
а еще через двадцать минут он познал всю глубину отчаяния. Поначалу, заметив,
что
закрывавшую вентиляционную решетку в санузле кто-то снимал (на побелке
отпечатались следы пальцев), он возликовал, решив, что его миссия увенчалась
успехом.
Встав на край ванны обеими ногами, Лопатин снял решетку и запустил ищущую
руку в черное отверстие. Пальцы ощутили бугристый бетон, мохнатую пыль, липкую
паутину и какой-то мусор.
Больше в отдушине ничего не было.
Стараясь не впадать в панику, Константин Андреевич поставил решетку на место
и слез с ванны. Подумаешь, отпечатки пальцев... Может быть, это жена травила
тараканов или отпрыск развлекался: никогда не угадаешь, что ему придет в голову
в
следующий момент. Сигареты, например, прятал или иную какую-нибудь
контрабанду - дело молодое, сами такими были.
Он пошарил под ванной и заглянул в смывной бачок унитаза, не обнаружив там
ничего, кроме осевшего на стенках толстого, скользкого налета ржавчины.
Непроверенной оставалась только кухня - несчастных шесть квадратных метров
дощатого пола, пятнадцать тесных кубометров навеки пропахшего кислыми щами
пространства. Опустившись на корточки, чтобы заглянуть под холодильник,
Константин Андреевич внезапно замер в нелепой позе, а потом медленно сел на пол,
обхватив голову руками и спрятав лицо в сдвинутые локти.
Он внезапно понял все и едва сдержал готовый вырваться из глотки звериный
вой.
Теперь ему стала ясна причина странного поведения жены. Каким-то образом эта
сука ухитрилась обнаружить деньги и, конечно же, недолго думая наложила на них
свою жирную лапу. Сын, наверное, при сем присутствовал, потому и помалкивает и
ведет себя так, что хоть ты к ране его прикладывай... Интересно, что она ему
пообещала? Наверняка компьютер, меньшим его теперь не купишь... Что за жизнь,
подумал он с горечью. Мало мне было всех этих сволочей, так еще и родной сын
туда
же...
Это она, с внезапной вспышкой ярости подумал он.
Это она превратила моего сына в моего врага - с первого дня, с первой
минуты.
Что же делать-то теперь?
Вопрос был риторическим: он прекрасно знал, что ему следует делать. До
двенадцати она, конечно, не вернется, и значит, снова придется унижаться и
просить
об отсрочке. Часть денег она обязательно потратит, но на фоне ста тысяч эта
трата
будет не такой уж заметной.., в конце концов остаток можно будет вернуть потом.
Но
то, что она не успеет потратить, он из нее выбьет - если понадобится, то и
кулаками.
Потому что "либо это, либо пропадать...
Чертова дура!
Лопатин посмотрел на часы и заторопился; было уже без десяти одиннадцать, а
до
ГУМа путь не близкий. Он оделся, в сотый раз придирчиво проверив, не осталось ли
где-нибудь на одежде следов губной помады, запер дверь и почти бегом спустился
по
лестнице, моля Бога о том, чтобы на выходе из подъезда не столкнуться с женой.
Он
подозревал, что она вряд ли скажет ему хоть что-нибудь, но предпочитал не
рисковать. Вякни она что-нибудь, когда он находился в таком состоянии, и он,
пожалуй, мог бы придушить ее голыми руками на виду у всего микрорайона.
Ни у подъезда, ни по дороге к станции метро, ни на самой станции мадам
Лопатина ему не встретилась, что было неудивительно: у жены следователя к этому
времени уже хватало собственных неприятностей. Константин Андреевич этого еще
не знал и потому, выходя из метро, продолжал нервно оглядываться по сторонам,
словно ожидая, что жена вот-вот выскочит из-за угла с пачкой долларов в руке.
К знаменитому ГУМовскому фонтану он подошел, когда стрелки его часов
показывали без двух минут двенадцать, Его вчерашнего собеседника видно не было.
Константин Андреевич, присев на край фонтана, стал ждать, нетерпеливо озираясь и
то и дело посматривая на часы. Через десять минут он нервно вскочил и принялся
расхаживать взад-вперед, покусывая нижнюю губу и шепча невнятные проклятия. В
половине второго он понял, что ждать больше нечего, и покинул ГУМ, пребывая в
самом дурном расположении духа. Человек, назначивший ему встречу, так и не
появился. Либо его задержали какие-то дела, либо все это было очередной
провокацией, совершенно бессмысленной и оттого еще более обидной. Мысль о том,
что обладателя пресловутой видеокассеты могли вычислить и призвать к ответу его
коллеги, Константин Андреевич старательно гнал прочь. Это был бы полный крах,
особенно после того, что он наговорил по телефону сегодня утром.
В поезде метро опять была несусветная давка. Когда помятый и вспотевший,
насквозь пропитавшийся запахами чужого пота и женских духов Константин
Андреевич доехал до своей станции и вырвался наконец из этой душегубки, он почти
сразу разглядел в заполонившей перрон толпе знакомое волчье лицо с острыми, туго
обтянутыми нездорового цвета кожей скулами и глубоко запавшими недобрыми
глазами. Константин Андреевич обмер. Лицо медленно улыбнулось ему, показав ряд
сверкающих стальных коронок, и, заговорщицки подмигнув, исчезло, словно
растворившись в толпе. Лопатин был вынужден схватиться рукой за сердце. Оно
колотилось так, словно готово было вот-вот вырваться из грудной клетки, проломив
ребра.
Какая-то немолодая женщина остановилась рядом и участливо заглянула в его
побледневшее лицо.
- Вам плохо? - с искренним беспокойством спросила она.
- Ничего, ничего, - невпопад ответил Константин Андреевич. - Проходит..,
уже прошло. Не волнуйтесь, все в порядке. Спасибо.
- Не за что, - с некоторым сомнением в голосе ответила женщина и ушла, пару
раз оглянувшись через плечо.
"Странно, - подумал Лопатин. - Оказывается, на свете еще бывают нормальные
люди. Странно."
Почувствовав, что может идти, Константин Андреевич двинулся к эскалатору и
через пару минут из относительной прохлады метро попал в удушающую жару
раскаленной послеполуденным солнцем улицы. Воздуха, казалось, не было совсем.
Вонь нагретого асфальта, смешиваясь с выхлопными газами, создавала неповторимый
коктейль, густой, как гороховый суп, и такой же пригодный для дыхания, как, к
примеру, фосген или слезоточивый газ. С запада опять надвигалась гроза. Небо в
той
стороне на глазах темнело, словно его край ненароком опустили в огромную
чернильницу и теперь оно впитывало ее содержимое, стремительно меняя цвет с
голубого на темно-фиолетовый. Грома еще не было слышно, но по асфальту уже
гуляли пыльные смерчи, а высаженные вдоль дороги клены пугливо перешептывались,
задирая к небу изнанку своих узорчатых листьев.
Когда Лопатин дошел до своего подъезда, он с удивлением обнаружил на
скамеечке у крыльца своего сына.
Вопреки обыкновению, Лопатин-младший не носился с воплями по двору, не
задирал сверстников, не играл в футбол, не отбирал у девочек и дошкольников
конфеты и вообще никак не самовыражался, а просто сидел на скамейке уныло свесив
голову и задрав плечи, как нахохлившийся попугай.
- Привет, - на время забыв о собственных неприятностях перед лицом такого
совершенно нетипичного поведения, сказал Лопатин. - Ты что, заболел?
Юрий Константинович, не поднимая глаз на отца, отрицательно помотал головой.
Он снова был растрепан, и это было пусть и слабое, но все-таки утешение: хоть
что-то
в этом свихнувшемся мире, будучи раз измененным, вернулось к первоначальному
состоянию.
- Тебя, часом, не обидели? - продолжал Константин Андреевич свой допрос, но
юный Лопатин снова помотал своей лохматой головой, по-прежнему не говоря ни
слова.
- А мама где? - задал Константин Андреевич вопрос, ответ на который
интересовал его, пожалуй, в последнюю очередь.
Вопрос этот, однако же, оказался ключевым. Отпрыск поднял голову, и Лопатин
с
ужасом увидел то, чего не видел уже, наверное, лет пять, - сын плакал, плакал
молча
и обильно.
- В ми.., ли.., ции, - заикаясь, произнес он.
Так следователь городской прокуратуры Константин Андреевич Лопатин узнал,
что его неприятности продолжаются.
Дело было так.
Мадам Лопатина покинула родовое гнездо, прихватив с собой на всякий случай
сына. Парень, конечно, изо всех сил старался соблюсти условия их вчерашней
договоренности, но она-то знала его наизусть, видела насквозь и потому не могла
не
заметить, что Лопатина-младшего так и распирает от желания поделиться секретом с
первым же встречным Она не сомневалась, что терпеть сколько-нибудь
продолжительное время ее отпрыск не сможет (как же, ведь ему обещали
персональный компьютер!), и потому решила взять его с собой от греха подальше.
Первым встречным мог оказаться и Лопатин-старший, а такая перспектива мадам
Лопатиной совсем не улыбалась.
Вера Степановна шла по улице, чувствуя себя чем-то наподобие банковского
бронеавтомобиля, на который вот-вот должно быть совершено нападение. Деньги,
казалось, жгли ее бок сквозь искусственную кожу сумки и ткань платья и
комбинации. Она нисколько не удивилась бы, если бы эти чертовы баксы, от которых
пока что не было никакой пользы, кроме сплошной нервотрепки, прожгли сумку
насквозь и выпали прямо на тротуар. Кроме того, Лопатин-младший, не отойдя от
дома и на квартал, принялся нудно канючить, выцыганивая мороженое, компьютер,
велосипед и маску Кинг-Конга. Все вышеперечисленное и еще многое другое было
ему необходимо все сразу и сию минуту, и мадам Лопатиной пришлось железным
голосом напомнить своему отпрыску о том, что тот, кто хочет слишком много, не
получает, как правило, ничего. Юрий Константинович притих, и мадам Лопатина в
утешение купила ему банан, который тот принялся жевать без всякого аппетита.
Ходу от дома Лопатиных до метро было добрых двадцать пять минут. По дороге
Вера Степановна мучительно размышляла над животрепещущей проблемой: что
делать с деньгами? В конце концов она решила обменять их на пластиковую
кредитную карту - это был шик, о котором еще в начале вчерашнего дня она не
могла
и мечтать. Она не очень доверяла отечественным банкам, но вчерашнее происшествие
со всей ясностью доказало ей, что хранить такие огромные деньги в квартире
небезопасно: в конце концов, у грабителя в кармане мог оказаться пистолет... и у
того,
кто придет за ее деньгами в следующий раз, он обязательно окажется.
С покупкой компьютера она собиралась тянуть до последнего. Муж мог не
хватиться денег еще очень долго, и ей не хотелось сокращать этот срок
необдуманными покупками. Бояться она его не боялась, но сумма все-таки была не
маленькая, а за такие деньги даже такая баба в штанах, какой был ее муженек,
могла
попытаться свернуть ей шею. Вера Степановна воинственно вздернула голову - пусть
попробует! Она посмотрит, чьей шее не поздоровится в первую очередь. А сын...
Что
ж, он еще ребенок, а дети очень быстро забывают о том, что не маячит у них перед
глазами каждую минуту.
Войдя в вагон метро, она устремилась к высмотренному заранее свободному
месту
в углу и плюхнулась на него, потеснив какого-то плешивого инвалида в соломенной
шляпе. Инвалид послушно подвинулся. Вера Степановна утвердилась на сиденье,
прижав сумку обеими руками к животу и поставив перед собой сына, чтобы
максимально затруднить вагонному вору доступ к деньгам.
Всю дорогу она озиралась по сторонам, подозрительно рассматривая попутчиков.
Один из них как нельзя лучше подходил на роль карманника. Длинный, мосластый,
коротко остриженный и неимоверно худой тип с состоявшей, казалось, из одних
острых костей совершенно бандитской физиономией стоял поодаль, придерживаясь за
поручень похожей на конечность скелета рукой, и все время украдкой пялился на
мадам Лопатину. Вера Степановна заметила, что с ее места можно наблюдать за этим
подозрительным типом, глядя на его отражение в темном оконном стекле. Ее
подозрения подтвердились: стоило ей отвернуться, как тип уставился прямо на нее
своими глубоко запавшими, как у узника фашизма, глазами. Этот человек на вид был
пострашнее десятка Лопатиных, вместе взятых, и Вера Степановна почувствовала
себя
напуганной всерьез. Ей вспомнился фрагмент какого-то древнего, еще
доперестроечных времен детектива, в котором пожилой, но очень симпатичный
следователь втолковывал молоденькой свидетельнице, что людям, у которых украли
наворованное, некуда даже пожаловаться, и потому они вынуждены жить в
постоянном страхе. Умом Вера Степановна понимала это всегда, но теперь это
понимание ледяным ножом вошло в самую душу, доставая до кишок и даже глубже...
Жить в страхе она не привыкла и потому резко развернулась, с вызовом
посмотрев
подозрительному типу прямо в глаза. Подозрительный нехорошо осклабился,
устрашающе сверкнув двумя рядами стальных зубов, и отвернулся с таким видом,
словно знать ничего не знает и знать не желает. "Зарежет, - подумала Вера
Степановна. - Надо будет - зарежет и глазом не моргнет."
Ее испуг усилился до неимоверных пределов, когда, выйдя из метро, она
увидела
человека с железными зубами позади себя. Он шел в одном с ней направлении,
держась метрах в десяти от нее, и раскуривал сигарету, с самым беспечным видом
считая ворон. Отпрыск с недовольным видом волочился рядом с ней, оттягивая руку,
за которую был вынужден держаться, как какой-то мертвый груз: поскольку
торопились они явно не за компьютером, он не хотел утруждать себя спешкой.
Мадам Лопатина широко шагала по людной улице и, несмотря на жару,
обливалась холодным потом, боясь обернуться. Она видела достаточно кровавых
фильмов и слышала от мужа и приятельниц массу страшных историй, многие из
которых сейчас всплывали в ее памяти, как дохлые рыбы из черной глубины
отравленного пруда.
Она хорошо знала цену кажущейся безопасности, которую щедро сулили ей
солнечный день и переполненные народом тротуары. На то, чтобы пырнуть человека
ножом, много времени не требуется, а на то, чтобы вырвать из холодеющей руки
сумку с деньгами и нырнуть в толпу, его нужно еще меньше. Когда ощущение
направленного под левую лопатку голубоватого сточенного лезвия сделалось
нестерпимым, она собрала в кулак все свое мужество и обернулась.
И, конечно же, позади никого не оказалось. То есть, улица, конечно, попрежнему
была полна народа, но вот долговязый тип с волчьей лагерной физиономией исчез,
словно его и не было. На мгновение ей показалось, что в отдалении тускло
сверкнула
нержавеющей сталью его пугающая улыбка, но в следующий миг оказалось, что это
блеснул облупившимся хромом бампер проезжавшего мимо микроавтобуса. Ржавые
потеки, протянувшиеся от круглых, как расширенные от удивления глаза, фар к
бамперу, напоминали слезы, и со стороны казалось, что машина плачет, умоляя
поскорее отправить ее на свалку.
Мадам Лопатина вздохнула с некоторым облегчением, поудобнее перехватила
зажатую в руке вялую детскую ладошку и решительно устремилась к уже маячившей в
отдалении вывеске работавшего без выходных коммерческого банка.
Тем не менее в полной безопасности она себя почувствовала только тогда,
когда
вступила в зеркальные двери банка и оказалась под защитой его крепких стен и
сидевшего у входа человека в камуфляжной форме, который, по идее, должен был
сильно страдать от жары в своем бронежилете, но, судя по его виду, не испытывал
никаких неудобств. Мадам Лопатина, впервые почтившая своим вниманием подобное
заведение, спросила у него, где здесь можно сделать валютный вклад. Охранник
поднял от кроссворда сосредоточенный взгляд и, вникнув в то, чего от него
хотели,
коротко объяснил дорогу.
Вера Степановна вступила в операционный зал банка, прижимая к себе сумку с
долларами и волоча за собой отпрыска. Отпрыск, попав в незнакомую обстановку,
оживился было, но, быстро поняв, что это никакой не магазин, снова увял и
безвольно
тащился за мадам Лопатиной на буксире, как шлюпка за океанским лайнером.
Вежливая девушка за стойкой выразила полную готовность принять у Веры
Степановны любой вклад. Некоторое время у них ушло на то, чтобы выяснить, какой
именно вклад желает сделать мадам Лопатина, и надлежащим образом оформить все
необходимые для этого сложного и ответственного дела бумаги. Наконец наступил
момент, когда осталось только вписать в бумаги сумму и отдать деньги в кассу.
Лопатин-младший, окончательно утратив интерес к происходящему, слонялся вокруг
и всем своим видом выражал готовность снова начать канючить.
- Сейчас, сынок, сейчас, - сказала ему мадам Лопатина. Сказала немного
нервно: расставаться с деньгами было страшновато, и вдобавок она боялась, что
вотвот
кто-то незнакомый и грозный твердо возьмет ее за локоть и спросит, откуда у
нее
такие деньги.
- Скажите, - обратилась она к девушке, - а тайну вклада вы гарантируете?
- Как и всякий банк, - с очаровательной белозубой улыбкой ответила та.
"Что ты скалишься, дура, - с раздражением подумала Вера Степановна. - Нельзя
разве по-человечески ответить: да или нет?" Впрочем, вслух она этого говорить не
стала, подумав с легким смущением, что уж кому-кому, а ей, кассиру, выдающему
зарплату работникам культторга, знать такие вещи сам Бог велел.
- Сколько будете класть? - деловито спросила девушка.
Мадам Лопатина, в последний раз быстро оглянувшись по сторонам, назвала
сумму. Она ожидала, что у сидевшей за стойкой вертихвостки от удивления глаза
выскочат из орбит и закачаются на пружинках, как у персонажа мультфильма, но та
все с тем же профессионально-любезным выражением лица вписала сумму в бумаги
цифрами и прописью, сама заполнила приходный ордер и протянула его Вере
Степановне.
- В кассу, пожалуйста.
Кассирша с неудовольствием посмотрела на груду денежных пачек, часть которых
сохранила на себе банковскую упаковку, а часть - те, что рассыпались от удара
лопатой, - была аккуратно перетянута черными аптекарскими резинками. Что-что, а
этот взгляд был знаком Вере Степановне до мелочей. Это был взгляд человека,
ежедневно пропускающего через свои руки миллионы, которые ему не принадлежат,
и, более того, вынужденного эти миллионы пересчитывать. Этот взгляд она иногда
ловила в зеркале, когда чистила зубы и думала о работе.
Кассирша включила аппарат для проверки подлинности купюр и принялась за
дело. Заглянув в окуляр, она на мгновение оторвалась от него, бросила на Веру
Степановну странный взгляд, который та гордо проигнорировала, нажала какую-то
кнопку на крышке стола и снова уставилась в свой аппарат, словно и впрямь
допускала мысль, что такая во всех отношениях солидная и законопослушная
гражданка, как мадам Лопатина, могла подсунуть ей фальшивые сто долларов. Она
отложила первую бумажку в сторону и принялась за вторую - Так вы до вечера не
управитесь, милочка, - сказала ей мадам Лопатина.
Кассирша снова бросила на нее свой странный взгляд, опустила глаза и с
профессиональной вежливостью сказала:
- Да, придется подождать. Сумма довольно большая.
Мадам Лопатина вынуждена была отдать должное выучке кассирши: на ее месте
она сама ответила бы так, что у нетерпеливого клиента разом отшибло бы желание
не
только торопить ее, но и торопиться самому.
В это время к кассе подошел кто-то еще. Вера Степановна не обратила на
подошедшего клиента никакого внимания. Она наблюдала за кассиршей, чтобы та, не
дай бог, не подменила какую-нибудь купюру. В очередь, милый мой, в очередь,
подумала она с легким злорадством. Придется подождать. Сумма, знаете ли,
довольно
большая.
Она очень удивилась, когда твердые пальцы сомкнулись на ее руке чуть повыше
локтя, и подошедший через ее голову спросил у кассирши:
- Эта?
Та молча кивнула, перестав делать вид, будто изучает принесенные мадам
Лопатиной доллары на предмет обнаружения фальшивок. Безо всякого микроскопа
было видно, что на всех купюрах стоит один и тот же номер. Фальшивка была явная,
рассчитанная на круглого идиота, и было совершенно непонятно, как эту
здоровенную
бабищу в соломенных кудряшках и диком цветастом балахоне, который она, похоже,
считала платьем, угораздило приволочь всю эту груду макулатуры в банк. Чокнутая
она, что ли?
Мадам Лопатина обернулась и обнаружила рядом с собой высокого и стройного
молодого человека в строгом деловом костюме и с не менее строгим и деловым
лицом.
Она дернула локтем, пытаясь высвободиться, но пальцы молодого человека, хоть
и
не могли до конца сомкнуться на окорокоподобной руке мадам Лопатиной, держали
ее крепко и в ответ на ее попытку только сильнее сдавили плечо, причинив боль.
- В чем дело? - с места в карьер переходя на повышенный тон, спросила она.
Несколько человек, стоявших у других окошечек, обернулись на ее голос и
стали с
интересом наблюдать за происходящим.
- Не надо шуметь, - тихо и вежливо сказал молодой человек. - У нашего
руководства возникло к вам несколько вопросов, которые просто необходимо
выяснить, и чем скорее, тем лучше.
- Даже не подумаю никуда идти, пока вы мне не объясните, в чем дело, - еще
громче заявила Вера Степановна. Публика подалась ближе, а вот сын, наоборот,
отошел в сторонку, надул губы и отвернулся: он терпеть не мог, когда мать
затевала
свары в общественных местах, а она затевала их постоянно.
- Вам все объяснят в кабинете, - все так же тихо, но с большой
настойчивостью
сказал молодой человек. - Я попросил бы вас не устраивать скандала, тем более
что
это не в ваших интересах.
- Да в чем дело, вы можете мне сказать? - тоном ниже, но все еще воинственно
спросила мадам Лопатина.
Она все еще не могла сообразить, что происходит. Она была консерватором, и в
ее
мозгу все еще гвоздем сидела память об андроповщине и борьбе с нетрудовыми
доходами, но металл, явственно звучавший в голосе молодого человека, сильно
поколебал ее решимость стоять насмерть.
- Хорошо, - совсем уже тихо, так, что не только заинтересованные зрители, но
и
сама Вера Степановна с трудом могла разобрать его слова, сказал молодой человек,
-
я вам скажу. Дело в том, что доллары, которые вы пытались положить на счет в
нашем
банке, оказались фальшивыми.
- Этого не может быть, - с царственным пренебрежением ответила Вера
Степановна, но вырываться перестала и покорно направилась за молодым человеком к
неприметной двери в глубине помещения, на которой красовалась солидная, как и
все
здесь, черно-золотая табличка с надписью: "Посторонним вход воспрещен".
Публика вздохнула - бесплатное представление закончилось - и вернулась к
своим прерванным занятиям, а через полчаса мадам Лопатина и ее сын Юрий
разъехались из банка в разных направлениях: она - в ближайшее отделение милиции,
а он, на "Мерседесе" начальника службы безопасности банка - домой, на скамеечку
у
подъезда. По дороге водитель "Мерседеса" пытался развлечь его разговором, но
Юрка
молчал и невидящими глазами смотрел в окно. Он понимал, что на него свалились
крупные неприятности, но никак не мог сообразить, что он такого сделал, чтобы
заработать себе такое сомнительное счастье.
Илларион застал своего старинного приятеля за интереснейшим занятием. Марат
Иванович сидел за письменным столом в своем уютном грязноватом кабинетике и
бережно перелистывал хрупкие и пожелтевшие от времени страницы какой-то
инкунабулы. Страницы были неровными по краям, а кожаный переплет с
позеленевшими медными застежками был основательно тронут плесенью и даже, как
показалось Иллариону, погрызен мышами.
На усохшем, как старый пергамент, морщинистом лице Марата Ивановича
застыло выражение жалости и возмущения одновременно, и одного взгляда на него
было достаточно, чтобы понять, что старик готов разразиться гневной речью и ждет
только благодарного слушателя, чтобы начать разговор. У Забродова появилось
малодушное желание тихонько прикрыть дверь и скрыться, но Марат Иванович, краем
глаза заметив какое-то движение, поднял голову и вопросительно взглянул на
Иллариона поверх очков.
- Ага, - сказал он, - явился! - Илларион развел руками, показывая, что да,
явился, но, если не вовремя, то он может уйти. - Ты посмотри, что вытворяют
некоторые наши, с позволения сказать, соотечественники! Да ты проходи, садись...
Илларион вошел, осторожно опустился в стоявшее сбоку от стола антикварное,
ручной работы, неимоверно удобное и располагающее к долгому отдыху и
неторопливым размышлениям кресло, придвинул к себе малахитовую пепельницу,
которую некурящий Марат Иванович держал для гостей, а в отсутствие оных
использовал в качестве пресс-папье, и закурил, деликатно пуская дым в сторонку.
- Вот посмотри, - с жаром толковал ему Марат Иванович, - нет, ты посмотри
только! Рукописная Библия, тринадцатый век! И в каком состоянии!
- Я бы сказал, учитывая ее возраст, что состояние не столь уж плачевное, -
заметил Илларион. - Отреставрировать можно.
- Отреставрировать!" - воскликнул Марат Иванович с таким выражением,
словно раскусил зеленый лимон. - Отреставрировать, конечно, можно... А что ты
скажешь, если я тебе сообщу, что в подобное состояние книга пришла буквально в
последние два года?
- Шутить изволите? - спросил Илларион.
- Какие уж тут шутки... - Марат Иванович бережно закрыл книгу, повозился с
медными застежками и осторожно отложил тяжелый даже на вид том на дальний край
стола, нежно проведя сухой старческой ладонью по изуродованной коже переплета. -
Библия эта хранилась в библиотеке князей Голицыных, в одном из их подмосковных
имений. Как она не пошла в печку сразу после революции - не знаю, но потом
попала она к Арсеньеву, Николаю Аристарховичу...
- К тому самому? - спросил Илларион, с уважением покосившись на книгу. О
коллекционере Арсеньеве по Москве ходили легенды, и множество бесценных
раритетов были обязаны ему спасением от неминуемой гибели.
Если верить этим легендам (а Илларион им верил, делая поправку лишь на
неминуемые при передаче из уст в уста искажения), Николай Аристархович в своих
розысках не раз рисковал жизнью и свободой.
- К тому самому, - подтвердил Марат Иванович, - земля ему пухом... После
его смерти наследники, чтоб им пусто было, как водится, поделить коллекцию не
смогли, распродали по дешевке, а деньги уже разделили - их, сам понимаешь,
делить
легче, да и приятнее, опять же...
- Что ж тут непонятного, - сказал Илларион. - Деньги - движущая сила
экономики, а от книг одна пыль.
- Вот именно, - скривившись, подтвердил Пигулевский. - В общем, попала
наша Библия к случайному человеку. Человек этот за год спился и по пьяному делу
угодил под машину. Жена все его вещи распродала, чтоб духом его не пахло: сильно
она покойника не любила, особенно в последнее время. А все, что продать не
смогла,
снесла с глаз долой в подвал.
- Дальше можно не рассказывать, - сказал Илларион. - В общих чертах все и
так ясно. К вам она сама ее принесла?
- Сын, - ответил Пигулевский. - Предприимчивый юноша. Копит деньги на
компьютерную игровую приставку. Эту, как ее... "Сега".., или "Мега"...
- Ага, - сказал Илларион.. - Ну, вы ему дали на приставку?
- Еще чего, - мгновенно становясь прежним - едким, желчным и хитроватым
держателем антикварной лавки, - сказал Марат Иванович. - За то, в каком
состоянии находится книга, ему следовало все руки оборвать. Меня удержало только
то, что он тут, в сущности, ни при чем.
Илларион рассмеялся, вообразив, как сухонький Марат Иванович обрывает руки
нескладному недорослю, который на полголовы выше его.
- И нечего смеяться, - отдуваясь, проворчал Пигулевский. - Заметь, то, что я
тебе сейчас рассказал, - типично наша, российская история. Как подумаю, сколько
еще таких вот Библий гниет по подвалам, по сараям, - плакать хочется...
- Ну не так уж и много, - тоже грустнея, ответил Илларион.
- Да, - согласился старик, - пожалуй, ты прав.
Уже не много. Уже. Все, что могло сгнить, уже сгнило.
Не понимаю, откуда у нас такое равнодушие к собственной истории?!
- Это просто защитная реакция, - ответил Илларион. - Нас столько жгли и
рубили в капусту, что по-другому, наверное, просто нельзя. Снявши голову, по
волосам не плачут...
- Ой, - саркастически воскликнул Пигулевский, - я вас умоляю! Обыкновенное
свинство, исторически вытекающее из обширности территории. В Европе, которую
великий русский народ свободно может закидать шапками, - и не раз закидывал,
кстати, - говорят: не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Что
отвечает Европе великий русский народ?
- У Бога дней много, - хохоча, ответил Илларион.
Он был доволен: Пигулевский пришел в норму.
- Вот именно! - задиристо воскликнул старик. - Вот именно, и нечего скалить
зубы! Если, к примеру, жители какого-нибудь Лихтенштейна начнут гадить по углам,
то уже через месяц там некуда будет ступить, через два Лихтенштейн переименуют в
Говенштейн, а через год на его месте вырастет гора экскрементов...
Илларион снова рассмеялся.
- Так уж и гора, - сказал он. - К соседям начнут бегать, вот и все...
- Не начнут, потому что - Европа. Им такое и в голову не придет. Да и соседи
не
пустят. А у нас земли немеряно, гадь хоть тысячу лет - все равно до конца не
загадишь. И соседи нам не указ, потому что нас больше...
- Господь с вами, Марат Иванович, - сказал Илларион. - Что вы такое
говорите?
- А что я говорю? - снова вскинулся Пигулевский. - По-твоему, я не прав?
- Прав, конечно, - признал Илларион. - Ты всегда прав, Марат Иванович,
кроме тех случаев, когда ошибаешься. Только уж очень образно у тебя это все
получается. Даже, кажется, запашком потянуло .
Пигулевский насторожился и принюхался, пугливо поводя во все стороны
большим горбатым носом.
- Неужели канализация? - испуганно сказал он. - Ведь совсем же недавно
трубы поменял...
Марат Иванович жил в постоянном страхе перед тем, что однажды
канализационные или водопроводные трубы прорвутся и зальют его расположенные в
подвале запасники, так что Илларион порой не мог удержаться и поддразнивал
старика, хотя и понимал, что поступает нехорошо.
- Полно, Марат Иванович, - с раскаянием сказал он. - Я пошутил. Честное
слово, больше не буду.
Некоторое время Пигулевский молчал, подозрительно глядя на него слезящимися
старческими глазами.
- Негодяй, - сказал он наконец. - Славянский варвар. Подмосковный гунн...
- Да, скифы мы, - со вздохом признался Илларион. - Да, азиаты мы.., с
раскосыми и жадными очами...
- Вот именно, - проворчал Пигулевский. - Чаю хочешь?
- Ну если самогона у вас нет, то придется довольствоваться чаем, - сказал
Забродов. - Или есть?
- Алкоголик, - вставая, покачал головой Марат Иванович. - И как меня
угораздило на старости лет связаться с таким типом?
- Да, - согласился Илларион. - Типичный случай возрастной деградации.
- Тьфу на тебя, - сказал Марат Иванович и пошел заваривать чай.
Пока он колдовал над заварочным чайником, Илларион осторожно придвинул к
себе книгу и провел рукой по шероховатому бугристому переплету, а потом бережно
открыл его. Тонкий, готовый раскрошиться от неосторожного прикосновения
пергамент, выцветшая старославянская вязь писанного от руки текста. Интересно,
подумал Илларион, как его звали, этого монаха, который день за днем старательно
вырисовывал буквы, слепой и глухой ко всему, кроме Книги? За каменными стенами
монастыря с гиком и кошачьими воплями гуляли татары, горели хлеба, и кто знает:
может быть, безымянному писцу тоже приходилось, отложив в сторону перо, брать в
руки меч?
Чаепитие у Марата Ивановича всегда обставлялось с неторопливой
торжественностью, приличествующей важному ритуалу. Чай разливали в редкостной
красоты антикварные чашки кузнецовского фарфорового завода, такие тонкие, что
просвечивали насквозь. К чаю на этот раз было нежно любимое Илларионом
земляничное варенье.
- Красота, - сказал Илларион, поднося чашку к губам и с удовольствием вдыхая
терпкий аромат крепкого чая. - Хорошо иметь дело с культурными людьми.., но,
увы,
не всегда.
- Чем же это тебе не угодили культурные люди? - осведомился Пигулевский.
Блаженно прикрыв глаза, он отхлебнул из своей чашки, и сварливым тоном
процитировал блаженной памяти господина Шикльгрубера:
- Когда я слышу слово "культура", я вызываю мою полицию.
- Вот-вот, - подхватил Илларион. - Культурные люди жутко неудобны хотя бы
тем, что в их присутствии как-то неловко есть земляничное варенье столовой
ложкой.
- А ты не стесняйся, мой славный, - окончательно входя в образ рапорт
фюрера,
провокационным тоном проворковал Пигулевский. - Уполовник тебе принести?
Если вдруг затошнит, у меня есть отличная фарфоровая супница восемнадцатого
века. Будет в самый раз.
- Приятного аппетита, - сказал Илларион. - Кстати, я ведь заскочил к тебе по
делу.
- Ну разумеется. - Пигулевский открыл глаза. - Как же еще? Все-таки ты
варвар. Кто же обсуждает дела за чаем?
- Пардон, - сказал Илларион. - Конечно, за чаем лучше говорить о фарфоровых
супницах.., желательно в связи с проблемами моего пищеварения.
- Дела - это суета, - назидательно сказал Пигулевский, - а проблемы
пищеварения - насущные проблемы. Ты еще слишком молод, чтобы это понять...
- Аминь, - сказал Илларион.
- ..и потому излагай свое дело, - закончил Пигулевский, пропустив ремарку
Забродова мимо ушей.
- Серебряное кольцо, - сказал Илларион. - Витое, с рубином.
- Ты хочешь сказать, что у тебя есть кольцо? - спросил Пигулевский.
- Никогда не мог понять, - сказал Илларион, - каким образом культурный
человек может уживаться с лавочником? И все это - внутри одного-единственного
пожилого лица некоренной национальности.
- Ха, - с довольным видом сказал Пигулевский. - Ты намекаешь на то, что
кольца у тебя нет, но ты хотел бы его иметь?
- Увы, - подтвердил Илларион.
- Очередная пассия, - без вопросительной интонации сказал Марат Иванович.
- И когда ты, наконец, остепенишься?
- Я куплю себе туфли к фраку, - нараспев процитировал Забродов, - буду петь
по утрам псалом. Заведу я себе собаку... Ничего, как-нибудь проживем.
- Не нужна тебе никакая собака, - проворчал Марат Иванович. - Собака в
твоем доме уже живет.
Вернее, кобель.
- Мерси, - сказал Илларион. - Так как насчет колечка, хозяин?
- Ветеринар тебе нужен, а не колечко, - буркнул Марат Иванович. -
Телефончик дать?
Илларион снова рассмеялся.
Вернувшись домой, он часа полтора метал ножи в укрепленный на стене липовый
спил, а потом выбрал себе книгу и до самого вечера провалялся на диване, скользя
глазами по строчкам и ощущая сквозь ткань нагрудного кармана приятное
покалывание серебряных завитков. Его неприятности уже начались, но он пока об
этом не знал.
Воскресенье было похоже на кромешный ад.
В течение этого, показавшегося ей длинным, как геологическая эпоха, дня
мадам
Лопатина узнала о себе и окружающем ее мире столько, сколько не дала ей вся
предыдущая жизнь. Неожиданно вырванная из плавного течения этой жизни и грубо
брошенная на скрипучие нары вместе с содержательницей притона, двумя затеявшими
драку в общественном месте алкоголичками и карманной воровкой, промышлявшей на
Казанском вокзале, Вера Степановна с недоумением, постепенно перешедшим в
смертельный испуг, убедилась в том, что для блюстителей порядка нет никакой
заметной разницы между ней, кассиром культторга и женой следователя городской
прокуратуры, и этими отбросами. Что же касается "отбросов", то они и вовсе
повели
себя странно. Вместо того чтобы склонить головы перед ее несомненным культурным,
интеллектуальным и социальным превосходством, они обращались с мадам
Лопатиной как с грязью, чем довели ее до настоящей истерики, на которую, как это
ни
удивительно, по ту сторону обитой железом двери никто не прореагировал.
В течение этого бесконечно длинного дня Веру Степановну трижды водили на
допрос. Все три раза ее допрашивали новые люди, и ни один из них даже отдаленно
не
напоминал симпатичных оперуполномоченных из отечественного сериала "Менты",
который Вера Степановна смотрела, не пропустив ни единой серии, несмотря на
язвительные замечания дурака-мужа. Теперь она убедилась, что дурак-муж,
оказывается, был не так уж не прав: допрашивавшие ее люди показались ей грубыми,
неотесанными и сильно отставшими в умственном развитии типами. В ее положении
ей было не до нюансов, и она совершенно не заметила, что проводившие допросы
сотрудники ОБЭП остались о ней точно такого же мнения. Не в силах до конца
поверить, что все это происходит наяву, и продолжая слепо верить в то, что все
какнибудь
утрясется, Вера Степановна с тупым упорством настаивала на том, что пакет
с
деньгами она нашла на улице, повергая своих следователей в состояние тихого
бешенства.
Последний из допрашивавших ее следователей был самым старшим по возрасту и
обладал немалым опытом.
Быстро поняв, с кем имеет дело, он глубоко вздохнул, ослабил узел
старомодного
галстука, без удовольствия попил желтоватой воды из графина и устало сказал:
- Вот что, Вера Степановна. Вы, похоже, не вполне понимаете, что с вами
произошло и, в особенности, что может произойти дальше.
Мадам Лопатина горячо и не слишком связно ответила в том смысле, что да, она
этого не понимает и понимать отказывается, что деньги она нашла в кустах (в
предыдущий раз она сказала, что на скамейке возле автобусной остановки) и что
все
они еще пожалеют, потому что ее муж - следователь прокуратуры.
Пожилой обэповец снова вздохнул и дословно процитировал ей статью уголовного
кодекса, имевшую прямое касательство к изготовлению фальшивых денежных знаков,
сделав особый упор на сроки, которые государство склонно давать за такие дела
своим
не в меру предприимчивым подданным. После этого он терпеливо и доходчиво, как
маленькому ребенку, объяснил мадам Лопатиной положение, в которое она
умудрилась попасть: ее взяли не с несчастной какой-нибудь десятидолларовой
бумаженцией на руках - нет, при ней было СТО ТЫСЯЧ поддельных долларов. Он,
старший оперуполномоченный, понимает, конечно, что она не сама их отпечатала, но
ему очень хотелось бы знать, кто - конкретно! - и за что дал ей эти деньги.
Упорство, с которым она отстаивает свою не выдерживающую никакой критики
версию, сказал он, конечно же, похвально, но она, как разумная женщина, не может
не
понимать, что тем самым берет все на себя.
А сто тысяч долларов - это, знаете ли, не просто изготовление и сбыт. Это,
сказал
он, изготовление и сбыт в особо крупных размерах, так что на волю вы выйдете -
если, конечно, доживете, - где-нибудь на втором или третьем десятке третьего
тысячелетия...
Третье тысячелетие добило Веру Степановну окончательно. То, что до сих пор
казалось просто досадной неприятностью, предстало вдруг в совершенно новом и
весьма неутешительном ракурсе. Она внезапно осознала, насколько хрупок ее
маленький мирок и насколько мизерны ее победы над мужем, свекровью,
сослуживцами и соседями.
Вера Степановна разрыдалась. Закончив рыдать, она сделала длинное и путаное
признание, основной упор в котором пришелся на то, что ее недотепа-муж наконецто
отважился взять на лапу, но ухитрился и тут попасть впросак. По ее словам, он
самолично отдал ей деньги и попросил положить их в банк.
- И вы, разумеется, не знали, что это за деньги, - с непонятной интонацией
сказал следователь.
- Разумеется, - с достоинством ответила Вера Степановна. - Он сказал, что
получил наследство.
Старший оперуполномоченный отдела по борьбе с экономической преступностью
капитан Гусев вздохнул и поморщился. Опять дело о коррупции... Бросить все к
чертовой матери, подумал он, и уехать к тетке в деревню, пусть сами разбираются.
Уроды... Ну что им неймется? Нет, пора на пенсию, пока до самого не добрались...
Лопатина он знал - не то, чтобы близко, но встречаться пару раз приходилось
-
и считал его человеком недалеким, но честным. Неподкупность Лопатина, насколько
понимал капитан, происходила оттого, что его до сих пор никто не пытался купить.
Подперев голову ладонью, он с ненавистью смотрел на мадам Лопатину, которая,
махнув на все рукой, увлеченно топила мужа. Дура, брезгливо думал Гусев. Неужели
трудно было придумать что-нибудь? Наследство там получила или кольца фамильные
продала... Ну купилась на фальшивку, ну принесли тебя черти в банк, который тебе
с
этой макулатурой обходить надо было, - так с кем не бывает? Что ж ты, дура, мужу
могилу роешь? Привлечь тебя, что ли, за соучастие?
Замять бы все это, с тоской подумал Гусев. И следак был бы по гроб жизни
обязан,
и вообще... Не получится, решил он. Начальство землю роет, и негоже привлекать к
себе начальственное внимание. Лопатин сам виноват.
Брать надо понемногу и очень, очень осторожно... А это что же? Сто тысяч, и
на
всех - один и тот же номер. Неужели не знал, что жена - дура? Надо было хотя бы
спрятать этот мусор как следует...
Он вздрогнул и стал прислушиваться, но через полминуты снова расслабился.
Боже, ну что за бред! Какой-то взломщик в перчатках и, что характерно, в
галстуке...
Умнее ничего не придумала, корова бестолковая... И главное, в воскресенье!
У-у,
бестолочь!
- Вот что. Вера Степановна, - устало сказал он. - Вот вам бумага и ручка. Вы
все это здесь подробненько мне опишите, как вам это представляется... Только
пишите
не торопясь, обдуманно... Это ведь, знаете ли, как у американцев: все, что вы
напишете, может быть использовано против вас.
- Чего? - переспросила мадам Лопатина, которую сбили с мысли.
- Есть такая штука, - сказал Гусев, не испытывавший никакого желания
помогать этой завравшейся толстухе. - Что-то вроде перечня прав арестованного,
который ему обязаны зачитывать при аресте. Вы пишите, пишите, не буду вам
мешать.
Только подробно пишите.
- Как - подробно? - возмутилась Вера Степановна. - Я уже все рассказала.
Мне домой пора, у меня ребенок некормленый сидит. А вы мне тут про Миранду
какую-то...
Гусев закурил, прикрыл глаза и так, с закрытыми глазами и с сигаретой,
зажатой в
уголке тонкогубого рта, сказал:
- Домой... Домой пойти никак не получится. Так что принимайтесь-ка за дело.
Он встал и вышел в коридор, чтобы не слышать доносившихся из кабинета
воплей.
Поманив к себе пробегавшего мимо сержанта, он сказал ему:
- Ты посиди там.., мне отлучиться надо на полчасика...
Сержант вопросительно взглянул на дверь и перевел взгляд на Гусева.
- Не обращай внимания, - сказал тот. - Это у меня одна мадам с липовыми
баксами засыпалась. Пусть покричит, если хочется. Она там должна показания свои
написать, так ты проследи, пожалуйста.
- Ага, - сказал сержант, вынимая из петли на поясе резиновую дубинку.
Он вошел в кабинет, и доносившиеся оттуда возмущенные вопли стихли раньше,
чем за ним закрылась дверь.
- Тонкая наука - психология, - сообщил капитан Гусев пустому коридору и
побрел в соседний кабинет, чтобы закончить партию в шахматы с лейтенантом
Киреевым.
Утром Гусев отправился в прокуратуру и встретился с Лопатиным. Следователь
Лопатин выглядел не ахти, что, учитывая сложившуюся ситуацию, Гусева ничуть не
удивило.
- Здорово, Андреич, - сказал ему Гусев. - Дело у меня к тебе.., как бы это
выразиться.., деликатное, в общем.
- Выкладывай, - закуривая, сказал Лопатин.
В кабинете с самого утра слоями висел табачный дым, и Гусев между делом
подумал, что все эти самоограничения и разговоры о том, что бросать курить надо
постепенно, просто дерьмо собачье. Или ты куришь, или бросаешь, третьего не
дано.
Да и то... Взять, к примеру, Лопатина - бросал, бросал, а чуть зацепило - и
задымил
как паровоз...
Гусев еще не знал, что зацепило Лопатина вовсе не чуть-чуть.
- Это ты, что ли, мою мадам повязал? - спросил Лопатин, нервно жуя фильтр
сигареты: новая привычка, появившаяся у него за последние сутки. Гусев отвел
глаза и
стал старательно смотреть в угол: эта новая привычка казалась ему
отвратительной.
- Считай, что я, - с неохотой ответил он.
- Так, - сказал Лопатин. - И с чем же?
- А то ты не знаешь! - произнес Гусев.
- Ума не приложу, что эта курица могла сотворить, - сказал Лопатин. Глаза
его
при этом нехорошо бегали, ни на секунду не задерживаясь на месте, и Гусев ему не
поверил.
- Андреич, - проникновенно сказал он, - брось.
Дело и без того - сплошное говно. Давай не будем усугублять.
- Ты эти ментовские штучки брось, - каким-то не своим, скрипучим, будто
несмазанным, голосом сказал Лопатин. - Если есть что сказать, говори, а нету -
не
обессудь. У меня работы выше головы.
Гусев скривился.
- Ну что ты, ей-богу, как маленький, - с обидой протянул он. - Впрочем, как
знаешь. Твою, как ты выразился, мадам взяли вчера в банке при попытке положить
на
именной счет сто тысяч долларов США. Липовых долларов. Чувствуешь, чем дело
пахнет?
Константин Андреевич содрогнулся. Сам того не зная, Гусев нанес удар сразу с
двух сторон. Впрочем, Лопатин быстро собрался в тугой комок и напустил на лицо
совершенно каменное выражение. Раскисать и предаваться отчаянию было некогда.
- Бред какой-то, - сказал он. - Вы там ничего не перепутали? Откуда у моей
Степановны сто штук, да еще липовых? Сама она их, что ли, нарисовала?
- Нет, - тоже закуривая, отозвался Гусев, - не сама, конечно. Говорит, у
тебя
взяла. Наконец-то, говорит, мой пентюх на лапу взял, да и то фальшивыми...
- Совсем свихнулась, - очень правдоподобно имитируя раздражение, проворчал
Лопатин. - Она у вас где, в КПЗ?
- Да, - сказал Гусев. - Только теперь это по-другому называется.
- Дело не в названии, - дернув плечом, сказал Лопатин. - Ее надо было для
начала в трезвяк, чтобы поостыла малость. То-то я смотрю, у тебя физиономия как
у
станового пристава...
- Это ты к тому, что она врет? - уточнил Гусев.
- А к чему же, по-твоему? Сам подумай: кто это мне ни с того ни с сего сто
штук
отвалит? Да еще фальшивых...
- А где она их взяла в таком случае? - кривясь сильнее прежнего, спросил
Гусев.
- Да я-то откуда знаю?! - взорвался Лопатин. - В глаза не видел никаких
долларов! А если бы увидел, то, поверь моему слову, в банк с ними не побежал бы.
Влипла во что-то, курица, а теперь и меня за собой тащит.
- Уф, - сказал Гусев. - Ну, знаешь... Помощи от тебя как от козла молока.
Мнето
что делать прикажешь?
Она, между прочим, требует очной ставки.
- Со мной, что ли? - вызверился Лопатин. - Давай! Давай, блин! И очную
ставку, и дактилоскопическую экспертизу...
- Чего?! - не поверил своим ушам Гусев. - Это с денег, что ли, отпечатки
снимать? Ты в своем уме или совсем охренел с перепугу?
- О! - почти обрадованно подхватил Лопатин. - И психиатрическую
экспертизу тоже! Может, вы все там чокнулись, начиная с нее и кончая тобой.
Может,
у вас там ремонт, и вы все краски нанюхались А?
- X.., на, - огрызнулся Гусев. - Нет у нас никакого ремонта.
- Так вам, бездельникам, и надо, - успокаиваясь, сказал Лопатин. Внутри у
него
все дрожало как овечий хвост. Он понимал, что погиб, и от окончательного
уничтожения его отделяет ровно столько времени, сколько понадобится бандитам
Агапова на то, чтобы отправить этому вот Гусеву анонимку. Им даже не придется
много писать, достаточно просто накорябать: Лопатин, мол, берет, - и номера
купюр... Или у них у всех один номер? Но, пока этого не произошло, он решил идти
напролом в надежде на то, что кривая вывезет. Кроме того, он сгорал от желания
расквитаться наконец с мадам Лопатиной. Вот уж воистину, жадность фрайера
сгубила... - Поработайте, - уже совсем спокойно продолжал он. - Поройтесь,
поищите.
Нечего тут передо мной, понимаешь, пальцами вертеть...
Тем более что в пальцах у тебя, капитан, ничего и нету.
Да ты не надувайся, как жаба, не на что тут обижаться. Ну предположим,
деньги
эти - мои. Предположим даже, что это я их от нечего делать нарисовал... Чем
докажешь-то?
Ее слово против моего - вот и все твои доказательства.
Так не работают, капитан.
- Ты меня еще поучи, как мне работать, - огрызнулся Гусев. - Заключение
дактилоскопической экспертизы будет готово к двенадцати. Приезжай, устроим вам
очную ставку. Только...
Он замялся.
- Ну? - поторопил его Лопатин.
- Жена ведь она тебе, - тихо сказал Гусев.
- Тебе бы такую, - еще тише ответил Лопатин.
Очная ставка состоялась точно в двенадцать ноль-ноль. Константин Андреевич
мог гордиться собой: впервые в жизни он, не дрогнув, выдержал бешеный напор
своей
супруги и твердо стоял на своем: никаких денег он в глаза не видел и понятия не
имеет, откуда они взялись у гражданки Лопатиной Веры Степановны. Акт экспертизы
подтвердил его слова. На самих долларах, разумеется, ничего достойного внимания
обнаружить не удалось, но зато на черном пластиковом пакете, в котором эти
доллары
лежали, было полно отпечатков, и все они до единого принадлежали гражданке
Лопатиной.
Держа акт перед глазами, Гусев еще раз спросил у мадам Лопатиной, где и при
каких обстоятельствах она впервые увидела эти деньги. Вера Степановна, успевшая
за
ночь выработать новую версию событий, которая, по ее мнению, должна была с
наибольшей вероятностью утопить мужа, ответила, что деньги ей передал сам
Лопатин.
- Из рук в руки? - уточнил Гусев.
- Да, - ответила мадам Лопатина, старательно роя себе яму.
Лопатин, догадавшийся, что за, бумагу держит в руке капитан, криво
усмехнулся.
- Деньги были в пакете? - спросил Гусев.
- Да, в черном таком пакете, полиэтиленовом, с ручками...
- Вот в этом? - спросил Гусев, доставая из ящика стола пакет - не тот, но
очень похожий.
- Д-да.., нет, в другом. Рисунок был другой, - заявила мадам Лопатина.
- Этот? - спросил Гусев, показывая ей тот самый пакет.
- Этот, - присмотревшись, твердо ответила Вера Степановна. - Точно, этот.
- Как при этом был одет ваш муж? - спросил Гусев.
- Обыкновенно, - пожала плечами Лопатина. - Брюки, рубашка, тапочки...
- Кепка, перчатки, шарф на нем были? - скороговоркой спросил Гусев.
Ему все это уже надоело. Он видел, что врут оба, но Лопатин, по крайней
мере,
был последователен в своем вранье и потому имел шанс выкрутиться. Мадам же
Лопатина уже успела довести капитана до белого каления.
- Какая кепка? - возмутилась Вера Степановна. - Дома, на кухне...
- Значит, так и запишем: кепки, перчаток и шарфа на гражданине Лопатине в
момент передачи денег не было, - суконным голосом уточнил Гусев, барабаня двумя
пальцами по клавишам пишущей машинки.
- Пишите, пишите, - проворчала мадам Лопатина. - Ерундой занимаетесь, а он
- вот он, сидит себе, улыбается...
- Ознакомьтесь, - сухо сказал Гусев, протягивая ей акт экспертизы.
- Чего это? - в своей неподражаемой манере отреагировала мадам Лопатина.
- Это акт дактилоскопической экспертизы, - все так же сухо пояснил Гусев.
Вера Степановна взяла бумагу в руки и стала читать, еще не слыша отчетливого
скрипа, с которым сходились за ее спиной тяжелые створки ворот ада.
Вернувшись с зарядки и приняв душ, Илларион Забродов приготовил себе завтрак
и уселся с ним за кухонный стол, отдавая должное пище и неторопливо размышляя.
Он всегда поступал так со сложными вопросами, которые не требовали немедленного
решения: поразмыслив над ними некоторое время, он откладывал их в сторону на
несколько дней, после чего, снова приступив к обдумыванию проблемы, обнаруживал,
что шустрые ребята, живущие где-то в подвальных помещениях мозга, уже сделали
все
за него - вопрос оказывался в общих чертах решенным. Оставалось только придать
решению окончательный вид, зачистить его мелкой наждачной бумагой и потянуть
лаком, чтобы оно превратилось в законченное произведение искусства.
Беда была в том, что в области отношений между людьми полная законченность
означала, как правило, невысокий земляной холмик за скромной оградкой и парочку
украшенных траурными лентами венков. В остальном же, когда речь шла о людях,
принять окончательное решение, не отягощенное разнообразными "но" и "если", было
трудновато. Сегодня нужно было звонить Балашихину, и Илларион, задумчиво
прожевывая пищу, пытался понять, что же все-таки ему сказать. Ответ требовался
вполне определенный - да или нет, а у него было столько вопросов к отставному
майору, что говорить об ответе, пожалуй, было рановато. Сколько бы ни кричал
Балашихин о глупом идеализме Забродова, Илларион при всем при том оставался
приземленным прагматиком, давно убедившимся, что оптимизм хорош только в
строго отмеренных дозах - так же, впрочем, как и пессимизм. Он как раз и
занимался
этим взвешиванием, тщательно, как рекомендуют врачи, пережевывая пищу и запивая
ее крепким кофе из большой фаянсовой кружки, которой пользовался, когда хотел
растянуть завтрак подольше.
С одной стороны, Балашихин предлагал хорошо оплачиваемую работу более или
менее по специальности, но зато с другой... Тут все дело в специфике профессии,
подумал Илларион. Охрана, защита - это все хорошо, но я-то натренирован
защищать, не просто подставляя грудь под пули вместо босса, - для этого
существуют шкафы с каменными затылками. Моя работа перехватить и обезвредить..,
совсем обезвредить. Вся беда в том, решил он, что невозможно сделать доброе
дело, не
причинив при этом никому зла. Особенно, когда доброе дело заключается в том,
чтобы отправить кого-нибудь на тот свет.
Эмоции, подумал Илларион. Это все эмоции, происходящие от недостатка
информации. У Балашихина есть информация, но он почему-то не захотел поделиться.
Подозревал, надо думать, что мне она не понравится.
Он неторопливо закончил завтрак, вымыл посуду и отыскал в записной книжке
страницу, на которой был записан телефон Балашихина. Только теперь он заметил,
что телефон Оли записан здесь же, прямо под балашихинским. Листок, с которого он
переписал номер, тоже лежал здесь. Забродов в последний раз скользнул глазами по
угловатым, с наклоном влево строчкам и, скомкав листок, положил его в карман,
чтобы позже выбросить. Он давно заметил, что мусор имеет тенденцию размножаться,
как бактерии, в геометрической прогрессии, и всегда старался пресекать этот
процесс
в зародыше.
Поддавшись внезапному порыву, он набрал номер Оли, не имея ни малейшего
понятия о том, что будет говорить, если та возьмет трубку, и нисколько не
волнуясь по
этому поводу: он знал, что главное - это вовремя открыть рот, а уж слова
найдутся
сами собой.
Оля не отвечала. Илларион с философским видом пожал плечами и позвонил
Балашихину. Следовало условиться о времени встречи и поговорить обо всем
серьезно
- подробно и без бутылки. Уже набрав номер, он подумал о том, что Балашихин,
должно быть, на работе, но тут трубку сняли, и Балашихин каким-то не своим
голосом
сказал:
- Слушаю.
Илларион решил, что не туда попал. Голос был вроде бы балашихинский, а вроде
бы и не его. Что за черт, подумал он с легким недоумением.
- Простите, - сказал он, - боюсь, я не туда попал...
Мне нужен Николай Викторович.
- Туда, туда ты попал, - проворчала трубка. - Ты что, Забродов, своих не
узнаешь?
- Это ты, Балашихин? - удивился Илларион. - Что это у тебя с голосом?
- Ну что, как ты думаешь, может быть у меня с голосом? - недовольно спросил
Балашихин.
- Ну да, - сказал Илларион, - конечно. С твоим голосом может быть все, что
угодно - от самогона до армянского коньяка...
- Спирт, - сипловато уточнил Балашихин. - Медицинский спирт. Ты чего
звонишь?
- Да, брат, - сказал Илларион. - Ну и погулял же ты! Мы же договаривались.
Ты что, не помнишь?
- Почему не помню? Помню. Так мы же на понедельник договаривались. Или
случилось что?
- Так, - произнес Забродов голосом врача, констатирующего летальный исход.
- Очень мило. Скажи, пожалуйста: какой, по-твоему, сегодня день недели?
- Воскре... Погоди, погоди... М-мать! - в сердцах воскликнул Балашихин. - Я
же на работу проспал!
- Поздравляю, - сказал Илларион. - Добро пожаловать в армию безработных
пенсионеров-спецслужбистов.
- Да ну, глупости какие, - небрежно отозвался Балашихин и закашлялся, словно
поперхнувшись. - Это все мелочи жизни. Сейчас я туда позвоню, скажу, что буду
после обеда.., а можно и отгул взять. Ты как насчет этого дела?
- Гран мерси, - ответил Забродов, - я воздержусь.
- Ну и хрен с тобой, - буркнул Балашихин. - Но ты ведь приедешь?
- Была у меня такая мысль, - не стал отрицать Илларион.
- Давай, жду, - скомандовал Балашихин. - И, если не трудно, прихвати по
дороге пивка...
- Заметано, - сказал Илларион.
- Тундра ты, Забродов, - вздохнул Балашихин. - Надо говорить "замазано".
Понял - нет, в натуре?
- I'll be goddamned, - с надрывом пообещал Илларион.
- Чего? - не понял Балашихин. Его недоумение позабавило Иллариона: майор
отлично владел английским.
- Бля буду, - перевел Забродов, подумав мимоходом, что такое выпадение
памяти вкупе с изменившимся голосом выглядит, по меньшей мере, странно. С другой
стороны, узнал же Балашихин его.., нет, вряд ли дома у майора сидит кто-то
другой и
разговаривает его голосом. Ну вот, огорчился Илларион. Стоило только подумать о
том, чтобы вернуться к активной профессиональной жизни, как паранойя уже тут как
тут...
- А, - сказал Балашихин, - ясно. Это уже деловой базар. Короче, я жду.
Илларион положил трубку, энергично почесал затылок и пошел одеваться.
- Уф, - сказал Гуня, возвращая микрофон в гнездо и утирая с прыщавого лба
обильный трудовой пот. - Кажется, пронесло.
Он с трудом умещался в тесном пространстве микроавтобуса, до отказа набитом
аппаратурой. Сидевший в соседнем кресле Званцев задумчиво подергал себя за мочку
уха и произнес:
- Может быть, пронесло. А может, и нет. Забродов - парень непростой, имей
это
в виду.
Гуня развел мосластыми руками, давая понять, что сделал все возможное, а
остальное не в его власти. От него так разило застарелым потом и грязными
носками,
что в салоне было нечем дышать. Званцев повернулся к нему спиной, чтобы не
видеть
его прыщавой физиономии, взял микрофон и набрал на пульте номер.
- Везите, - сказал он, когда ему ответили, и отключился.
С облегчением покинув провонявший Гуней микроавтобус, Званцев пересел в
поджидавший его "Мерседес".
Запустив двигатель, он ненадолго задумался, теребя мочку уха, потом
решительно
тряхнул головой и тронул машину с места.
...Спустя сорок минут Илларион Забродов загнал "Лендровер" на
асфальтированную площадку перед высотным зданием недавней постройки. Быстрым
взглядом оценив расстояния между окнами, красный облицовочный кирпич, обилие
стеклопакетов, зеленой металлочерепицы и архитектурных излишеств, придававших
шестнадцатиэтажной коробке некий готический акцент, Забродов покачал головой и
вслух произнес:
- Кучеряво.
Он не стал прикидывать, сколько может стоить квартира в таком доме: и без
того
было ясно, что много. Что же это за работа такая, подумал он, за которую столько
платят?
Площадка была заставлена автомобилями, ни один из которых, насколько мог
судить Илларион, не был старше четырех-пяти лет. Если все эти машины
принадлежали жильцам, то Иллариону оставалось только пожалеть о том, что он не
был домушником.
Запирая дверцу своего "Лендровера", который в таком окружении смотрелся как
паровоз на гоночном треке, Илларион заметил отъезжавший со стоянки ярко-красный
джип "Мицубиси", автоматически запомнив номер.
Провожая джип глазами, он усмехнулся, подумав, что его паранойя продолжает
развиваться, однако не стал спорить с собственным подсознанием. Он мог сколько
угодно игнорировать странности, имевшие место в состоявшемся недавно телефонном
разговоре, но внутренний сторож, который никогда не засыпал, уже развил
лихорадочную деятельность внутри его черепной коробки, и Илларион ему не
препятствовал: этот не в меру осторожный субъект уже много раз спасал ему жизнь,
начиная вопить и звонить во все колокола, когда, казалось, ничто не предвещало
опасности.
Оснащенная домофоном дверь подъезда оказалась открытой. Илларион на всякий
случай потыкал пальцем в кнопки, но домофон молчал, не подавая признаков жизни.
Илларион подумал: уж не Балашихин ли это, накачавшись медицинским спиртом,
демонстрировал широту славянской натуры, которой, как известно, чужды
всевозможные замки, засовы и прочие ограничители свободы передвижения, особенно
такие самодовольно-импортные, лезущие в глаза да еще и говорящие вдобавок, как,
например, вот этот домофон. Балашихин, сколько его помнил Илларион, всегда был
хулиганом - не злым, конечно, но кто знает, что может показаться веселым пьяному
человеку?
Подъезд, как с удовлетворением отметил Илларион, сверкал чистотой. На всем
этом почти не правдоподобном блеске темнело одно-единственное неопрятное пятно
- возле дверей лифта, дымясь, как бикфордов шнур, лежал окурок американской
сигареты. Он тлел уже несколько минут. - на полу рядом с ним Забродов увидел
беловатый цилиндрик пепла.
Дверь лифта открылась сразу: кабина стояла на первом этаже, и в ней
отчетливо
пахло табачным дымом, видимо, той самой сигареты, что дотлевала на полу в
подъезде. Илларион нажал кнопку двенадцатого этажа, и лифт плавно пошел вверх.
Лифт был роскошный, с зеркалом во всю заднюю стенку, и Илларион по дороге
развлекался тем, что корчил рожи своему отражению, - благо, никто не видел, как
взрослый дядя валяет дурака, словно первоклассник, сбежавший с уроков.
Подъем не отнял много времени. Лифт, помимо чисто внешних данных, оказался
еще и скоростным, и вскоре створки двери, разойдясь, выпустили Иллариона на
площадку двенадцатого этажа. Едва уловимый запах табачного дыма витал и здесь, и
Забродов приподнял брови в немом удивлении. Неизвестный курильщик, похоже,
проделал его собственный путь, только в обратном направлении. "Наверное, те
ребята
в джипе", - подумал Илларион, всматриваясь в таблички с номерами квартир. Найдя
нужную, он подошел к двери и утопил клавишу дверного звонка.
Он отчетливо слышал, как звонок заливается трелями в тишине прихожей, но
Балашихин не откликался и не спешил открыть дверь. Поудобнее пристроив под
мышкой принесенные с собой четыре бутылки пива, Илларион тронул дверную ручку,
и дверь открылась, словно только того и дожидалась, Внутренний сторож
среагировал
раньше, чем Забродов сообразил, что, собственно, происходит. Дверное полотно еще
описывало бесшумный полукруг на хорошо смазанных петлях, а Илларион уже стоял
под прикрытием стены, плотно прижавшись спиной к шероховатой штукатурке, и
чутко вслушивался в доносившиеся из квартиры звуки.
Дверь с негромким стуком ударилась о стену прихожей. Больше ничего не
происходило, и ничего не было слышно, кроме долетавших с верхнего этажа
неуклюжих фортепианных пассажей да мерного шлепанья сочившейся из неплотно
завернутого крана воды где-то в глубине квартиры. Когда дверь распахнулась, на
лестничной площадке появился новый запах. Он был слишком слабым, чтобы его
можно было с уверенностью идентифицировать, но Илларион готов был дать руку на
отсечение, что запах знакомый. Этот слабый аромат Иллариону совсем не
понравился.
Проклятое пиво мешало сильнее, чем прикованное к ноге чугунное ядро, и
Илларион, стараясь не шуметь, по одной поставил бутылки на пол. Опохмелка
отменяется, ни к селу ни к городу подумал он. По крайней мере, на время.
Дверь стояла нараспашку, и просторная прихожая, наполненная проникавшим
через дверь большой комнаты солнечным светом, просматривалась с лестничной
площадки во всех подробностях. Светлый паркет, отлично отциклеванный и покрытый
прозрачным лаком, сверкал на солнце первозданной чистотой. Идеально ровные
кремовые стены, белоснежные пластины дверей со сверкающими латунными ручками,
незаметный, но, несомненно, очень дорогой светильник под потолком, ничего
лишнего - никаких ковриков, тряпочек и висящих на гвозде пыльных тулупов и
побитых молью платков. Блеск. Чистота. Порядок.
Одним словом, Европа, подумал Забродов, бесшумно вступая в прихожую и зачемто
прикрывая за собой дверь.
Запах табачного дыма здесь был гуще, да и тот, второй, полузнакомый запах
сгустился и приобрел, если можно так выразиться, вполне определенные очертания.
Это был резкий, совершенно неуместный в фешенебельной городской квартире запах
стрельбища, войны и пороха.
Это был запах смерти.
Бесшумно, как камешек по льду, скользя по сверкающему паркету, Илларион
вспомнил слова Балашихина о том, что он со всем справится сам, а если не
справится,
то он, Илларион Забродов, ему поможет. Илларион тогда ответил, что, конечно же,
поможет, если успеет. Не успел. Не успел, будь оно все проклято.
По дороге он открывал двери и заглядывал в них - скорее по укоренившейся
привычке действовать в определенных обстоятельствах определенным образом, чем в
надежде действительно обнаружить за дверями что-нибудь достойное внимания.
Квартира была пуста, он чувствовал это, знал наверняка, как знал наверняка и то,
что
интересующий его объект находится там, где размеренно капала вода. Это было не в
ванной и не на кухне. Звук, похоже, доносился из большой комнаты.., и вода ли
это
была?
Он распахивал двери.
Полупустая кладовая. Два чемодана на полках, ящик с инструментами -
сентиментальная дань провинциальному прошлому...
Туалет. Интересно, какой идиот додумался придать унитазу форму тюльпана?
Гадить в тюльпан - н-да... Балашихину это должно было казаться забавным. Узнаю
брата Колю...
Ванная. Вот это, что ли, называется "джаккузи"?
Кучеряво, кучеряво... Помнится, майор, мы с тобой мылись, поливая друг другу
из
фляжки, и были вполне счастливы. Я не противник прогресса в домашнем хозяйстве,
но разве вот это фаянсовое корыто стоит того, чтобы из-за него рисковать жизнью?
Я
знавал людей, которые полагали, что стоит, но всех их хоронили не в джаккузи, а
в
обыкновенных гробах - сосновых или там дубовых, а некоторых и вовсе не нашли...
Он мимоходом заглянул в спальню, представлявшую собой странную смесь
картинки из модного журнала и - почему-то - солдатской казармы. Уже не
слишком осторожничая, сходил на кухню, высоко оценив царивший там порядок, и,
окончательно расслабившись, тяжело ступая, с большой неохотой прошел в гостиную,
откуда и доносились капающие звуки.
Горизонтальные жалюзи были подняты до самого верха, и в комнате царили
солнце и беспрепятственно залетавший в открытую балконную дверь теплый ветер.
Благодаря ветру смрад жженого пороха здесь почти не ощущался.
Илларион огляделся.
Голые стены, кожаная мебель на блестящем паркете, какие-то вазочки на
горизонтальных плоскостях, идеально вписывающиеся в интерьер, но явно не
имеющие ничего общего со вкусами и пристрастиями хозяина, - не комната, а
витрина мебельного магазина. Или, скажем, офис.
Техника, конечно, вся импортная и, конечно, вся стоит на своих местах, даже
видеокамеру не тронули...
Звякнув, откатилась в сторону задетая ногой стреляная гильза. Эх, майор,
майор...
Балашихин, отныне и навеки ставший неодушевленным предметом, кособоко
полулежал в глубоком кожаном кресле, неудобно свесив голову через подлокотник. С
головы капало на паркет, где уже собралась темная, продолжавшая на глазах
расползаться лужа. На белой рубашке цвели красные маки с черными рваными
сердцевинами - росли, увеличивались в размерах, стремясь слиться в единое алое
пятно. Во лбу бывшего майора чернела дыра, и такая же дыра чернела в спинке
кресла,
в самом центре неприятного мокрого пятна с какими-то прилипшими комками, и
широкая влажная полоса неопределенного на темном фоне кожаной обивки цвета косо
протянулась от этой дыры вниз и влево - туда, где лежала превратившаяся в
прохудившийся кран голова Балашихина...
На полу яростным медным блеском горели в пятне солнечного света стреляные
гильзы. Илларион насчитал шесть штук и решил, что стреляли из револьвера.
"А ведь я вас найду, ребята, - подумал он о парнях, укативших в красном
"Мицубиси". - Поубиваю голыми руками... Переловлю и поубиваю, как крыс. Ну-ну,
сказал он себе, тихо, ты... Давай-ка без истерик. Что такое произошло за те
сорок
минут, что я сюда добирался? И с кем я говорил по телефону?"
Он подошел к креслу и дотронулся до щеки Балашихина.
Щека была теплая, и Илларион вопреки всякой логике переместил пальцы на шею
под челюстью бывшего майора - глупо, конечно, но он видывал чудеса и похлеще...
Балашихин еще не успел остыть, но был, несомненно, мертв - "мертвее не бывает",
как любил говорить когда-то давно один их общий знакомый. Иллариону захотелось
вытереть пальцы о штанину, но он не стал этого делать, как будто Балашихин мог
его
видеть.
Илларион наклонился и зачем-то поднял одну из гильз, поймав себя на том, что
тихо насвистывает сквозь зубы. Извини, майор, мысленно сказал он, задумчиво
вертя в
пальцах медный цилиндрик. Никаких истерик. С кем не бывает?
"Привыкнуть к смерти нельзя, - думал он, разглядывая гильзу. - Можно только
научиться делать вид, что ты к ней притерпелся. Можно научиться не
отворачиваться,
когда видишь, как твой товарищ в один миг превращается в кусок мяса, но понастоящему
привыкнуть к этому нельзя.
А гильза интересная. У меня дома таких целая коробка - точь-в-точь. У нас
такие
не выпускают. Выходит, не один я тут такой умный, есть еще люди в Москве,
которым
нравятся бельгийские револьверы..."
Он перестал насвистывать. Вот эта треугольная насечка на капсюле, сделанная
бойком.., ему кажется, или она действительно немного смещена, словно кто-то
повернул боек вдоль продольной оси? Очень знакомое смещение... Помнится, он
взволновался было, обнаружив этот дефект, но револьвер работал как часы, и он
успокоился...
- Ну, знаешь, - сказал Илларион Балашихину, смотревшему куда-то мимо него
широко открытыми удивленными глазами, - тебе не кажется, что это уж слишком? Я
что вам, нанялся лбом орехи щелкать?
Он бросил гильзу на пол. Собирать гильзы бессмысленно: есть ведь еще и пули,
выковыривать которые нет ни времени, ни желания. И раз уж на то пошло, то
обязательно найдется парочка свидетелей, которые своими ушами слышали, как
покойный договаривался со своим знакомым Илларионом Забродовым о встрече как
раз на это время...
Через открытую балконную дверь со дна двенадцатиэтажной пропасти до него
донеслось пронзительное мяуканье сирены. Забродов выпятил нижнюю губу и
задумчиво огляделся. Пытаться уйти через дверь, пожалуй, не стоило: на лестнице
его
загнали бы, как оленя, и пришлось бы выходить из окружения прямо по головам.
Не то чтобы ему было очень жаль этих голов, но усугублять ситуацию не
хотелось.. Пока что, уточнил про себя Илларион. До выяснения некоторых
обстоятельств.
Он вышел в лоджию, осторожно подошел к перилам и посмотрел вниз, готовый в
любую секунду отпрянуть назад. "Лунохода" внизу видно не было: подъезды
располагались с другой стороны здания, но высота впечатляла.
- Чому я нэ сокил? - сказал Забродов, перекидывая ногу через перила, - чому
нэ литаю?
Он чуть не погиб тут же, не успев преодолеть разделявшее две лоджии
кирпичное
ребро. Из соседней лоджии вдруг рывком высунулась черная, страшная, как ночной
кошмар, и огромная, как дорожный чемодан, морда и басисто гавкнула на Забродова,
продемонстрировав острые белые клыки, которые могли бы быть и поменьше.
От неожиданности Илларион вздрогнул, пальцы скользнули по гладкому
облицовочному кирпичу, и в течение какого-то, показавшегося ему бесконечным,
мгновения он был уверен, что падает.., уже упал и летит спиной вперед в
двенадцатиэтажную голубую пустоту, но в следующий миг пальцы мертвой хваткой
вцепились в швы между кирпичами, равновесие восстановилось, и Илларион тихо, но
очень убедительно сказал мастифу Лелику:
- Уйди, дурак!
Лелик, который на самом деле вовсе не был дураком, каким-то образом понял,
что
с этим типом лучше не связываться, нервно зевнул, понурил голову и тихо пошел из
лоджии в квартиру.
Миновав владения Лелика, Илларион пересек еще три лоджии и оказался перед
пятнадцатиметровым участком голой кирпичной стены, отделявшим его от лоджий
соседнего подъезда. Лезть вверх или вниз было бессмысленно: пришлось бы
отсиживаться в чужой лоджии с риском быть обнаруженным и сданным на руки
шарящим по всем этажам ментам, что вовсе не входило в планы бывшего инструктора
спецназа.
Нужно было как-то добираться до следующей секции лоджий, чтобы выйти из
дома через другой подъезд. Илларион мысленно поблагодарил архитекторов,
постаравшихся максимально разнообразить скучный кирпичный фасад жилого дома.
Вдоль стены тянулся узкий, на полкирпича, декоративный выступ, который должен
был что-то там подчеркнуть или, наоборот, скрыть, - Забродову сейчас было не до
этих тонкостей. Главное, что на этот выступ можно было поставить ногу.
Илларион в последний раз мысленно провел ревизию выступа. На такую прогулку
решился бы далеко не каждый альпинист. Но выступ выглядел вполне надежным: хоть
и узкий, но прямой и ровный, не чета тем своенравным покатым, а порой и
обледеневшим уступам, по которым Иллариону приходилось хаживать с полной
солдатской выкладкой, когда он был моложе.
"Старый дурак, - сказал себе Забродов, - когда ты угомонишься?"
Труднее всего оказалось перебраться с лоджии на карниз и оторвать правую
руку
от спасительного выступа стены. Дальше дело пошло веселее, поскольку отступать
было некуда и оставалось только осторожно двигаться на носочках приставными
шагами влево, прижимаясь щекой и всем телом к шероховатой поверхности стены,
цепляясь раскинутыми в стороны руками за швы между кирпичами и стараясь не
смотреть вниз. Добравшись до первой из трех расположенных у него на пути оконных
ниш, Илларион немного постоял, отдыхая и раздумывая, не отказаться ли ему от
своей
затеи. Форточка была открыта, словно приглашая его забраться в квартиру, но он
преодолел искушение и двинулся дальше. Расслабляться было некогда.
По пути Илларион с удивлением обнаружил, что стена, оказывается, не такая уж
и
ровная - на ней были волнообразные вздутия и впадины. Вздутия осложняли жизнь,
впадины облегчали, но в целом все шло без приключений, за исключением эпизода с
открытым окном.
Окно было распахнуто настежь, и Забродов снова вознамерился было прервать
свой смертельно опасный вояж, но оказалось, что комната не пуста. Лежавший на
кровати мужчина не заметил Иллариона (он был слишком занят, чтобы отвлекаться на
что бы то ни было), зато женщина округлила глаза и широко открыла рот, явно
собираясь завизжать. Илларион придал лицу умоляющее выражение и приложил
палец к губам, едва не сорвавшись при этом с карниза, после чего поспешно
двинулся
дальше.
Третье окно оказалось запертым наглухо, и через пару минут Забродов с шумом
перевалился через перила лоджии и плюхнулся на цементный пол, переводя дыхание
и чувствуя противную мелкую дрожь во всем теле.
Вот еще, подумал он, вставая. Это что же у нас - страх высоты? Интересно,
откуда?
Внезапно его осенило, и он с тоской посмотрел на только что пройденный путь.
"Мать твою, - в несвойственной ему манере подумал Илларион. - Пиво-то!.."
Четыре бутылки пива, на которых было полным-полно его отпечатков, так и
остались стоять под дверью балашихинской квартиры.
Не делает погоды, криво улыбаясь, подумал Забродов. Уликой больше, уликой
меньше - какая теперь разница? Там везде мои отпечатки - на всех дверных ручках,
на звонке, на выключателях... И гильзы. Вот о чем надо думать - откуда там эти
гильзы?
То есть гильзы, конечно, из револьвера, думал он, толкая приоткрытую
балконную
дверь. Из того самого, из которого застрелили Балашихина. Из того самого,
который,
по идее, должен сейчас лежать у меня дома, в тумбе письменного стола...
Сидевшая в кресле перед телевизором сухонькая старушенция взглянула на него
безо всякого испуга и замахнулась тяжелой черной тростью.
- Извините, - сказал Илларион, - я, кажется, не туда попал. Вы позволите мне
выйти через дверь?
- Ке дьябль? - неожиданным басом сказала старуха, опустила трость и извлекла
из-под клетчатого пледа, в который куталась, сразу два предмета - папиросу с
длинным мундштуком и огромный газовый пистолет. Папиросу она вставила в уголок
своих морщинистых синеватых губ, а пистолет навела точно в лоб Забродову.
Илларион заметил, что дуло ни капельки не дрожит, и восхитился. - Это вы там
палили несколько минут назад?
- Нет, - сказал Илларион, - не я. Но гонятся все равно за мной, так что я,
пожалуй, все-таки пойду.
- А если я выстрелю? - спросила старуха. Длинная папироса двигалась в такт
ее
словам, и Иллариона разобрал совершенно неуместный смех.
- Задохнемся оба, - улыбаясь, ответил он. - Газовое оружие не рекомендуется
использовать в закрытых помещениях, особенно когда на вас нет противогаза.
- То же самое я говорила своему бестолковому внуку, - с горечью произнесла
старуха, опуская пистолет. - Когда-нибудь меня ограбят и зарежут в собственной
квартире только потому, что этому балбесу, видите ли, пистолет нужнее, чем
мне...
Послушайте, дайте прикурить, у меня спички кончились. Или вы некурящий?
- Курящий, - с улыбкой ответил Илларион, давая старухе прикурить и кладя
зажигалку рядом с ней на заставленный пузырьками с лекарствами столик. - А
можно спросить, кем вы были в молодости?
- Институткой, - окутываясь непрозрачным дымным облаком, невнятно
ответила старуха. - Закончила Смольный перед самой революцией. Еще вопросы
есть?
- Масса, - сказал Илларион. - Но, увы, я должен спешить.
- Жаль, - откликнулась из глубины дымного облака старуха. - Совершенно не
с кем поболтать.
- Мне тоже жаль, - искренне сказал Илларион, откланялся - именно
откланялся - и вышел из квартиры через дверь.
"Потрясающая бабка, - думал он, спускаясь в лифте. - Будь она помоложе или я
постарше... Но наследил я, как корова в валенках."
Он вышел на улицу как раз вовремя, чтобы увидеть, как из соседнего подъезда
выносят накрытые простыней носилки. На простыне местами проступили красные
пятна, на которые жадно глазела немногочисленная по случаю разгара рабочего дня
толпа. Чуть поодаль стоял "луноход", возле которого люди в погонах внимательно
слушали какую-то полную даму в домашнем халате. Дама что-то говорила высоким
неприятным голосом и размахивала руками, как флотский сигнальщик, - видимо,
давала показания. Илларион придал лицу индифферентное выражение, вразвалочку
миновал сборище, удостоив его скучающим взглядом, не спеша уселся за руль
"Лендровера" и медленно вырулил со стоянки.
На него так никто и не обратил внимания, и, выезжая на шумный проспект,
Илларион подумал, что профессиональным киллерам все-таки незаслуженно много
платят: на поверку труд их оказывался не таким уж тяжелым и опасным.
Дома он первым делом полез в правую тумбу стола.
Простая деревянная коробка, покрытая светлым лаком и оснащенная двумя
латунными крючочками - точь-в-точь как шахматная доска, - была на месте. На
крышке красовалась сделанная строгим шрифтом черная надпись по-французски,
ниже стояло фабричное клеймо. Все было в точности так, как в последний раз,
когда
он, вычистив револьвер, положил коробку в стол. У коробки был такой солидный и
уверенный вид, что у Забродова немного отлегло от сердца - до тех пор, пока он
не
взял коробку в руки.
Коробка весила ровно столько, сколько должна весить пустая деревянная
коробка,
- не больше и не меньше, Он все-таки открыл ее и заглянул внутрь, в пустое,
выстеленное красным бархатом гнездо, в точности повторявшее форму револьвера. У
него возникло острое желание с размаха швырнуть коробку через всю комнату - так,
чтобы во все стороны брызнули лакированные дощечки, но он поборол свой порыв,
аккуратно поставил коробку на пол и снова полез в стол.
Патроны были на месте - обе картонные коробки, небольшие, но увесистые, как
кирпичи. Ясное дело, подумал Илларион. Револьвер-то был заряжен... Зачем таскать
на себе лишние тяжести? Балашихину вполне хватило бы одной пули, но в него
выпустили все шесть. Это, между прочим, говорит о том, что револьвер взяли для
одноразового использования - для Балашихина персонально. Практично и удобно:
замочили, кого надо, и козел отпущения тут как тут. Чисто сработано, на высоком
профессиональном уровне.
Он спрятал пустую коробку в стол, закрыл дверцу, запер ее на ключ и пошел в
кухню. Пока в медной джезве закипал кофе, он сноровисто переоделся в свой
выгоревший камуфляжный костюм и зашнуровал высокие армейские ботинки. Делал
он это, как всегда, быстро, так что у него еще осталось время на то, чтобы
вернуться в
комнату и проверить другие ящики стола.
Деньги были на месте, так же как и его метательные ножи. Деньги он рассовал
по
карманам, а ножи оставил - ему было не до игр в индейцев.
Искать револьвер в квартире было бессмысленно: он не имел привычки
разбрасывать вещи по углам и не страдал забывчивостью.
Илларион выключил газ под джезвой и перелил кофе в кружку, добавив туда
чайную ложку коньяку. Он хмурился: вся эта история ему активно не нравилась. Как
человек военный, он всегда предпочитал открытую схватку.
Как все было просто когда-то! Ночной прыжок на невидимые в темноте скалы,
изматывающий марш-бросок по горным тропам и огненный ад в конце пути...
"Размечтался, старый осел, - сказал он себе. - Здесь тебе не горы, или, как
выражался прапорщик Агеев, здесь вам не тут."
Не спеши, подумал он. Почему это обязательно должна быть она? Давай
рассуждать логически.
Ну давай, с легкой иронией сказал он себе, скупыми глотками отпивая кофе из
кружки. Давай порассуждаем, если тебе не лень. Только помни, что времени в
обрез.
Домработница приходила в среду. Револьвер я чистил в четверг и с тех пор в
стол
не заглядывал. Кто успел побывать в квартире с четверга? Два человека. Конечно,
теоретически револьвер мог взять и Балашихин, но только я ведь с него глаз не
спускал, мы все время были вместе. Тогда что же?
А вот то самое, сказал он себе. То самое и получается, что старый ты ишак.
Купился на голосок... Колечко приобрел, что характерно. Позвонить Пигулевскому?
Что-то он там говорил про знакомого ветеринара...
Итак, подумал он, закуривая, что мы имеем? Кто-то хотел убрать Балашихина, а
заодно и меня - кто-то, кто знает нас обоих. Кто-то, кому было известно о том,
что у
меня есть оружие, и о нашей встрече с майором. Слишком много кому-то известно, с
неудовольствием подумал он и недоверчиво покосился на трубку сотового телефона,
с
самым невинным видом лежавшую на столе. Н-да... Современная аппаратура
прослушивания не каждому по карману, между прочим. Особенно если слушаешь ты
сотовую связь. Интересно, можно ли вклиниться в разговор? Черт его знает, честно
говоря. Никогда не интересовался всем этим шпионским добром - не мой профиль.
Мы люди простые, нам бы только морды ломать да стрелять из чего-нибудь
посолиднее...
Перестань кривляться, одернул он себя. Время уходит.
Давай-ка подытожим. Что у нас в активе? Телефонный номерок, по которому мне
никто уже, конечно, не ответит. Номер темно-серого "гольфа" - ну-ка, ну-ка, где
он у
нас? Номер послушно всплыл из памяти и словно наяву завис перед внутренним
взором. Ага, это есть, хотя, боюсь, толку с этого мало. Что еще? Номер красного
джипа. Не так уж мало, если разобраться.
Илларион поймал себя на странной уверенности в том, что все это организовано
сотрудниками того самого охранного агентства, в которое так стремился сосватать
его
Балашихин. Встречное предположение о том, что все это - месть мафии, которой
Балашихин как-то наступил на хвост, почему-то не вызывало у Забродова
энтузиазма.
Слишком сложно это было для мафии, и потом, какое дело мафии до Иллариона
Забродова? И наоборот.
К черту, решил он. К черту гадание на кофейной гуще. У тебя есть цифры.
Разберись с ними, и все станет ясно.., или почти все.
Он одним глотком допил кофе и встал. Сполоснув чашку, поставил ее в сушилку
и
с сомнением посмотрел на сотовую трубку. Такая компактная, удобная во всех
отношениях штуковина... Взяв телефон в руку, Илларион взвесил его на ладони.
Потяжелела трубка или это ему кажется? Вот уж, действительно, паранойя...
Сколько
может весить "жучок"? Несколько миллиграммов, от силы - грамм. Вскрыть трубку?
Илларион не был уверен, что от этого будет какой-нибудь толк: в электронике он
не
был силен, да вдобавок к этому подозревал, что для того, чтобы перехватить
разговор с
сотового аппарата и принять в нем участие, нужен "жучок" размером с автобус. Ну
его
к дьяволу, решил он. В горах я прекрасно обходился без этой хреновины, и ничего
-
жив и здоров.
Одеваясь, он тщательно прощупал все швы одежды - нигде не было ничего, кроме
честного и бесхитростного х/б, пуговиц, "молний" и "липучек", но перед уходом
еще
раз огладил себя со всех сторон, невесело усмехнувшись при мысли, что ведет себя
как
человек, только что миновавший участок леса, зараженный энцефалитным клещом. В
одежде "жучков" не было. Оставалась еще машина, но с ней и так пришлось бы на
время расстаться: она была слишком заметной. Илларион надеялся, что разлука не
будет слишком продолжительной. Надеялся он также и на то, что после того, как
эта
история завершится, будет совершенно безразлично, сколько "левой" электронной
начинки таскает на себе его "Лендровер": слушать трансляции из забродовской
машины тогда будет некому...
- Ну все, - сказал он вслух, стоя на пороге и окидывая прощальным взглядом
квартиру, казавшуюся ему сейчас какой-то разом почужевшей и холодной: его
твердыня пала и больше не могла его защитить. - Хватит тянуть время. Если меня
сейчас кто-нибудь слушает, я советую ему пойти и застрелиться.
Спускаясь по лестнице, он закурил еще одну сигарету, чувствуя себя, вопреки
ожиданиям, помолодевшим лет на десять. На ум ему пришло услышанное где-то
выражение "экстремальный тип" - похоже, что сказано это было про него.
Он сел в машину, отъехал от дома на три квартала и остановился напротив
телефона-автомата. Перейдя улицу, он вошел в кабинку и уже снял с рычага трубку,
когда раздавшийся позади визг тормозов заставил его резко обернуться.
Перед его машиной наискосок, наглухо заблокировав "Лендроверу" выезд с места
парковки, остановился черно-белый милицейский "уазик". Сирена молчала, но
казавшиеся бледными в дневном свете красно-сине-белые огни на его крыше
ритмично мигали, словно блюстители порядка возвращались с дискотеки или с
карнавала. Два автоматчика в бронежилетах, осторожно вытягивая шеи, заглядывали
в
окна "Лендровера", держа оружие наготове.
- Ла палома, адье, - тихо сказал Илларион Забродов, повесил трубку на рычаг
и
неторопливо, но и без лишней медлительности покинул место событий.
Он позвонил из автомата, расположенного в вестибюле нового, с иголочки,
торгового центра, расположенного на параллельной улице. Честно говоря, он
предпочел бы местечко поуединеннее, но все встречавшиеся ему по пути уличные
таксофоны были, как принято выражаться, разукомплектованы, то есть выглядели
примерно так же, как рейхстаг после победного штурма Красной Армии.
Отгородившись спиной от сновавшей вокруг публики, наполнявшей просторный
вестибюль похожим на морской прибой гулом голосов, Илларион набрал номер, не
значившийся ни в одном телефонном справочнике, доступном широким народным
массам. Ждать ответа пришлось долго. Илларион уже решил, что ему не повезло, и
собрался повесить трубку, когда на том конце провода раздался щелчок, и знакомый
голос отрывисто произнес:
- Да?
Ох, подумал Забродов, плохи мои дела... Друг Андрюша, похоже, не в
настроении.
- Здравия желаю, товарищ генерал, - сказал он деревянным уставным голосом.
- Вы не туда по... А, это ты. - В голосе полковника Мещерякова не слышалось
радости. - Перезвони позже, у меня совещание.
- Стоп, - сказал Илларион, - так не пойдет. Никакого "позже" может не быть.
- Опять? - обреченно спросил Мещеряков. - О господи... Это срочно?
- Срочнее не бывает, - виновато сказал Илларион. - Прижали нас к Дону
красные банды... Учти, я звоню из автомата, так что разгоняй своих бездельников
побыстрее.
- Не командуй, - понизив голос, огрызнулся Мещеряков.
Иллариону было слышно, как он сказал кому-то: "Докладывайте, докладывайте,
майор! Я слушаю", - сказал резко, так, что Забродов искренне посочувствовал
майору, которого наверняка хорошо знал. - Говори, - еще тише сказал Мещеряков в
трубку.
- Кого это ты там так чубишь? - поинтересовался Илларион.
- Не твое дело. Ты ведь, по-моему, спешил?
- Не я спешу - меня торопят, - вздохнул Илларион. - У тебя есть чем писать?
Запиши...
Он продиктовал свои цифры: номера "гольфа" и "Мицубиси" и номер Олиного
телефона.
- Все? - спросил Мещеряков.
- Размечтался... - ответил Илларион. - Ты Балашихина помнишь?
- Ну?
- Вот тебе и ну...
- Не может быть... Ч-ч-черт... - растерянно сказал Мещеряков.
- Он недавно переехал в Москву, - скороговоркой продолжал Илларион. Его
вдруг охватила нервозность.
Ему казалось, что он слишком долго стоит на одном месте, привлекая всеобщее
внимание. - Приткнулся в каком-то частном охранном агентстве. Надо бы узнать, в
каком именно.., если, конечно, это возможно.
- Это сложнее, - после паузы сказал Мещеряков. - Позвони через пару часов.
Хотя что это я... Давай встретимся в...
- Там, где тебе разбили нос, - перебил его Илларион. - Через два часа..,
нет,
через три.
- Ты что, занят? - удивился Мещеряков.
- Ты занят, - сказал Илларион. - Точнее, будешь занят. Пока доберешься до
гаража, пока возьмешь машину жены...
- Знаешь что, Забродов... - неожиданно громко, словно его кольнули шилом в
зад, заговорил Мещеряков.
В трубке послышался оживленный шум множества голосов. Илларион отчетливо
разобрал чей-то выкрик: "Привет передайте, товарищ полковник!".
Дармоеды, с нежностью подумал он. На душе стало немного теплее.
- Тише, Андрей, - сказал он. - У тебя же совещание.
- Ты его уже сорвал, - с досадой ответил полковник. - Ты хотя бы подумал,
что
я скажу жене? В прошлый раз...
- Я больше не буду ходить сквозь стены, - быстро пообещал Забродов. - И
потом, в прошлый раз я все починил. Даже кардан, который стучал вовсе не по моей
вине.
- Шантажист, - вздохнул Мещеряков. - Черт с тобой... Скажи хотя бы,
насколько это серьезно.
- Балашихина застрелили из моего револьвера, - покосившись через плечо,
чтобы убедиться, что его никто не слышит, сказал Илларион. - Я, в общем-то, и не
знаю, серьезно это или нет...
- Да, - неопределенным тоном сказал Мещеряков. - Ладно, жди.
Илларион повесил трубку и посмотрел на часы, чтобы засечь время. Если верить
его хронометру, то пора было чем-нибудь подкрепить свои силы. Илларион
прислушался к своему желудку и понял, что хронометр не врет.
Он поднялся на второй этаж торгового центра и нанес краткий, но
содержательный визит в здешний кафетерий. Готовили здесь на импортном
оборудовании и исключительно из замороженных импортных продуктов.
Илларион искренне удивился тому обстоятельству, что пища, выглядевшая
аппетитной и свежей - точь-в-точь, как на картинке! - на вкус напоминала вареный
картон.
Висевшее на стене за стойкой неброское объявление без ложной скромности
утверждало, что здесь подают только экологически чистые продукты, и Илларион
подумал, что вкус еде, похоже, придает именно экологическая грязь.
С трудом проглатывая безвкусную пиццу, он думал о чем угодно, кроме
предстоявшей тяжелой и грязной работы. Первый шаг был сделан, и теперь следовало
поберечь нервные клетки: все равно без информации, которую мог выдать, а мог и
не
выдать компьютер Мещерякова, Илларион был слеп как крот. Кроме всего прочего,
думать о деле не хотелось. Мысли о нем были тяжелыми, холодными, вязкими, как
глина, и неприятно пахли. Гораздо приятнее было глазеть на девушек. Илларион
даже
состроил глазки хорошенькой продавщице, которая отвернулась, независимо вздернув
плечико, но в конце концов не выдержала и рассмеялась.
"Проще, - с удовольствием глядя на ее улыбку, думал Илларион. - Проще надо
быть, дорогой товарищ.
Вот эта девчоночка, к примеру, способна вытащить у спящего кавалера деньги,
но
уж никак не пистолет. А может, и деньги не стала бы брать - вон как смеется, это
ж
загляденье... А тебе понадобилась королева. Вот и сиди теперь в дерьме по уши,
жуй
картонную пиццу и жди Мещерякова, на которого сейчас вся надежда..."
Закончив свою одинокую трапезу, он встал, помахал продавщице рукой и вышел,
осененный новой идеей. Он решил поехать в зоопарк: во-первых, потому, что место
их
с Мещеряковым рандеву располагалось в двух шагах оттуда, а во-вторых, ему вдруг
захотелось посмотреть на зверей. Они, в отличие от людей, не крали друг у друга
револьверов и совершенно не умели врать.
Возвращаясь домой с очной ставки, следователь городской прокуратуры
Константин Андреевич Лопатин с горечью размышлял о том, какими хрупкими и
ненадежными оказываются на поверку такие, казалось бы, фундаментальные вещи,
как покой - пусть очень относительный, уют - даже если он достается тебе ценой
постоянных унижений, и благополучие - пускай и далеко не высшей пробы. Еще в
конце предыдущей недели он был вполне добропорядочным гражданином, медленно и
упорно делавшим свою не блестящую, но вполне надежную карьеру и даже
ожидавшим в ближайшее время ее взлета. Видимо, решил Константин Андреевич, это
меня и подкосило. Не заносись, не клей себе крыльев из бумаги - не придется
землю
носом пахать...
По дороге от метро он заглянул в гастроном и приобрел бутылку водки. Стоя в
очереди в кассу, он попытался вспомнить, есть ли в доме хлеб, не вспомнил и
махнул
рукой - плевать. В случае чего Юрка сбегает, у него ноги молодые...
Он не мучился переживаниями по поводу того, как будет воспитывать сына без
женского присмотра. Уж кто-кто, а он-то знал наверняка, что дражайшая Вера
Степановна не задержится в кутузке надолго. Надо быть последним идиотом, чтобы
пытаться пришить ей изготовление и сбыт фальшивых дензнаков, а Гусев идиотом не
был. Да если бы и был - он ведь не Господь Бог. Ни один следователь на основании
такого материала не выдаст ордера на арест. Да и то сказать, разве это материал?
Пришла бабища в ситцевом сарафане в коммерческий банк и принесла два кило
липовых баксов - смех и грех, честное слово... Отпечатки на пакете - чушь и
бред.
Она будет менять показания до тех пор, пока случайно не попадет пальцем в небо и
не
скажет то, что будет более или менее соответствовать выработанной следствием
версии.
"Вот интересно, - вяло подумал он, - какая у Гусева версия? Я бы на его
месте,
наверное, рехнулся. Не дело, а водевиль."
Впрочем, он догадывался, что версии у Гусева есть и что все эти версии, как
меридианы на полюсе, сходятся на нем, следователе Лопатине. Пока что Гусев
молчит, но рано или поздно мадам Лопатина выйдет из-за решетки, а он,
следователь
Лопатин, сядет на ее место, и сядет надолго. Ее выпустят, самое позднее завтра,
предварительно выжав из нее все, что можно, а уж потом возьмутся за него. Папка,
подумал он. Папка с документами по делу Агапова. Ее теперь надо беречь как
зеницу
ока, она мой последний шанс.
Кассеты всякие - это уже не актуально, это вчерашний день. По мне, так пусть
хоть тиражируют и в киосках продают - семейная жизнь все равно закончилась..,
вот
только что, на этой самой очной ставке. Эта очная ставка была похлеще любой
порнографии, так что в этом смысле волноваться больше не о чем. Главный поймет,
что шантаж - это шантаж, он у нас не совсем дурак, наш Главный... А папочка -
доказательство того, что шантаж имел место.
Без нее - ну кто я такой, чтобы меня шантажировать?
Все так же вяло он вдруг вспомнил о том, что рабочий день еще не закончился
и
ему следовало бы сейчас находиться на своем рабочем месте в прокуратуре, а не
брести через буйно зеленеющие дворы с поллитровкой в руке.
Он даже остановился, колеблясь и не зная, на что решиться, но в конце концов
плюнул и пошел домой: семь бед - один ответ.
Дома было тихо, даже соседи сверху почему-то не топали, и воняло щами. "Черт
побери, - с раздражением распахивая форточку, подумал он, - неужели это дерьмо
никогда не выветрится?"
Он сунулся в холодильник - закусывать было нечем, кроме все тех же щей,
которых опять, словно по волшебству, там стояла полная пятилитровая кастрюля.
"Когда она успела-то? - с тупым недоумением подумал Лопатин о жене. - Ночью,
что ли, варила? Или они уже сами собой заводятся, как плесень?" У него возникло
искушение проверить эту гипотезу, вылив щи к чертовой матери в унитаз - всю
трахнутую кастрюлю! - но он удержался, потому что отпрыска нужно было все-таки
чем-то кормить. Он ведь не виноват, что родился.
"Кстати, где отпрыск-то? - подумал он. - Во дворе я его не видел... Бегает
гдето.
Интересно, что я ему скажу?"
Говоря по совести, это его не интересовало. В глубине души он очень
сомневался,
что отпрыск его о чем-нибудь спросит.
В морозилке обнаружился желтоватый кусочек сала, а в хлебнице - лежалая
горбушка, уже слегка тронутая беловатым налетом плесени. Лопатин сунулся в
кладовку, запустил руку в стоявшее на полке пластмассовое ведро и, пошарив среди
шелухи и прочего мусора, выудил оттуда проросшую луковицу. Очистив, он разрезал
луковицу пополам и присоединил к образовавшемуся на столе натюрморту.
Создав, таким образом, видимость наличия закуски, Лопатин сел за стол с
твердым намерением надраться до розовых слонов. Он подумал, что было бы очень
недурственно уйти в длительный запой и выйти из него, когда все уже кончится -
так
или иначе. Проснуться в канаве с разбитой мордой и гудящей от термоядерного
похмелья головой, ничего не помня и не зная, на каком ты свете, и начать жизнь с
нуля, и даже не с нуля - с глубокого минуса...
Между делом ему подумалось, что можно было бы, наверное, попытаться хоть
что-нибудь сделать - нажать на какие-то рычаги, обратиться за помощью. Вообще
контрмеры какие-нибудь предпринять, обходные маневры, но он точно знал, что
делать ничего не станет. Им внезапно овладела полная апатия и желание плыть по
течению, совершая лишь вялые рефлекторные движения.
"Так не пойдет, - сказал он себе, свинчивая с бутылки колпачок. - Утону.
Утопят. Они ведь тоже меня боятся, недаром все это затеяли. Да ладно, чего там.
Они
свою обойму, похоже, уже расстреляли. Теперь мой ход. Вот оклемаюсь немного и
начну. Дела-то осталось на одну понюшку. Еще пара бумажек, и господина Агапова
можно с чистой совестью грузить в "воронок". Выходные они у меня украли, вот
что.
Законные мои выходные пустили рыжей козе под хвост, сволочи. Ну ничего. Отдохну
сегодня, пока моя мадам под замком, а завтра - шашки наголо и марш-марш. Я им
покажу кузькину мать!"
Эти размышления, вначале довольно натужные, под конец приободрили-таки
Константина Андреевича.
Взгляд его просветлел, плечи развернулись, и рука, которой он наполнил
первую
рюмку, не дрожала. Пережив контузию, он снова был готов действовать... Только не
сейчас, а, скажем, завтра. В чем-то он был даже благодарен шантажистам. Не
достигнув своей основной цели, они заставили его по-другому взглянуть на жизнь,
а
главное - разрубили гордиев узел окончательно запутавшихся отношений с мадам
Лопатиной. Хватит, сказал он себе, твердой рукой поднося рюмку ко рту. Хватит.
Квартира записана на мое имя, значит, хозяин здесь я. Кто не согласен, может
выметаться к чертовой матери или отсуживать себе часть жилплощади. На здоровье.
Найду какого-нибудь алкаша и продам свою комнату ему - пусть-ка поживут
вместе... А эту мразь, Агапова этого, я все равно ущучу. Однозначно.
Он резко выдохнул и уже собрался выплеснуть содержимое рюмки в широко
открытый рот, но тут в прихожей пронзительно заверещал телефон.
- Ага, - воинственным тоном сказал Константин Андреевич, - очень вовремя.
Очень.
Он аккуратно, чтобы не расплескать, поставил полную рюмку обратно на стол и
твердым шагом направился к телефону. В ушах его трубили трубы и били большие
барабаны войны. Сейчас, сидя дома с глазу на глаз с бутылкой водки, он ощущал
себя
героем. Орлом, блин.
Четким движением поднеся трубку к уху, он сухо сказал в нее:
- Лопатин слушает.
- О, - с веселым удивлением произнес в трубке знакомый до отвращения голос,
- я слышу речь не мальчика, но мужа. Послушай-ка...
- Нет, это ты послушай, - почти пролаял Константин Андреевич. - Говорить
мне с тобой, рожа протокольная, не о чем - по крайней мере, по телефону. Когда
тебя
возьмут, я постараюсь присутствовать при допросе - тогда и наговоримся вдоволь.
Понял, козел? Кассету свою можешь засунуть куда подальше - плевать я на нее
хотел. А с долларами твоими знаешь что вышло?
- Знаю, - перебил его голос. - С долларами вышло полное говно, тут ты прав.
Слушай, как ты с ней живешь?
Но я вообще-то не об этом.
- а о чем же? - презрительно спросил Константин Андреевич.
Спокойная издевка, звучавшая в голосе шантажиста, ему не понравилась, но он
решил пока что игнорировать это обстоятельство: в конце концов, как еще
разговаривать, когда занимаешься шантажом? Голос - тоже оружие, когда имеешь
дело с безоружным, раздавленным в лепешку человеком. Но он-то не безоружен! Черт
возьми, подумал он, о чем я до сих пор думал? Ведь эту сволочь легко засечь!
Завтра
же пойду к Главному - пусть выделяет людей, ставит аппаратуру...
- Я о кассете, - лениво продолжал голос.
- Насчет кассеты я тебе уже все сказал, - отрезал Лопатин. - Начхать мне на
твою кассету. С кем хочу, с тем и трахаюсь. Законом это не запрещено. Законом
запрещено совсем другое - видеокамеры у людей в квартирах тайком монтировать в
целях шантажа. Вот это запрещено, и за это ты у меня сядешь...
- Не спеши, - сказал голос. - Я совсем забыл тебя предупредить... Ты в
субботу
утром где был?
- Спал я в субботу утром, - слегка потерявшись, ответил Константин
Андреевич. - А потом с тобой по телефону разговаривал.
Вспомнив о том разговоре, он поморщился: это ж надо было так перепугаться...
- А вот у меня есть другие сведения, - промурлыкал голос. - Некоторые
свидетели готовы дать показания, что ты в субботу утром развлекался со своей
рыжей...
- Во-первых, это вранье, - сказал Константин Андреевич, - а во-вторых, в
этом
нет никакого криминала.
- Так уж и нет. - Голос в трубке рассмеялся. - Рыжая-то до сих пор,
наверное,
у себя на кухне лежит.
Кто-то ей в голове лишнюю дырку просверлил - как раз в субботу утром.
Говорят, что это был ты. Зачем же ты так грубо с девушкой обошелся, Лопатин? А
еще
следак...
- Дешевка, - сказал Константин Андреевич. - Топорная работа. Такие вещи
принято доказывать, а доказать то, чего не было, бывает очень трудно.
Он говорил уверенно, но во рту у него вдруг стало сухо и мерзко, как после
недельного запоя: он-то знал, что при желании можно доказать все, что в голову
взбредет. Нет, решил он, пьянка отменяется - по крайней мере, до позднего
вечера.
Надо срочно гнать на работу и начинать что-то делать, пока они еще чего-нибудь
не
выдумали...
- Никому ничего на придется доказывать, если ты перестанешь валять дурака и
отдашь папку, - сказал шантажист. - Ведь ты же все равно это дело запорешь, ты
же
бестолочь. Ты даже в собственной семье не можешь разобраться... Вот где, к
примеру,
сейчас твой пацан?
- Не твое дело, - огрызнулся Константин Андреевич.
- Вот видишь, не знаешь... А я знаю.
- Только попробуй его тронуть, мразь, - сказал Лопатин, чувствуя, как
зарождается где-то под диафрагмой и стремительной волной растекается по всему
телу ледяной холод. - Только попробуй...
- Не шуми, - посоветовал голос. - Мы же мирные, мухи не обидим, а ты
обзываешься, как босяк. Следить надо за детьми, Лопатин! Проезжая часть - не
место
для игр и прогулок. Он же у тебя чуть под машину не попал, папаша ты хренов.
Если
бы не мы, уж не знаю, что и было бы...
- Где он? - с трудом ворочая непослушным языком, спросил Константин
Андреевич. Ледяной, нечеловеческий, какой-то космический холод заполнил его
целиком, без остатка, словно следователя прокуратуры Лопатина по самую макушку
накачали жидким азотом.
- Не твое дело, - передразнил его голос. - Не волнуйся, ничего с ним не
случится. Жив, здоров и невредим мальчик Вася Бородин. Так как насчет папочки?
- Ну, мра...
- Не хами, - перебил его голос. - Папку неси, Лопатин. И так уже третий день
нас за нос водишь, надоело.
Отдашь папку - получишь мальчишку. Не отдашь, будем пересылать его тебе по
частям. В оригинальной упаковке.
Я думаю начать с его пухленького крантика... Кстати, о крантиках. Думай
побыстрее, а то у нас тут есть один... рм.., любитель нетрадиционного секса.
Боюсь, не
услежу.
Да и какое я имею право? Я ему: нельзя, мол, а он мне: с кем, говорит, хочу,
с тем
и трахаюсь... Совсем как ты.
"Приплыли, - подумал Лопатин. - Полный абзац."
Замороженный мозг невесомо плавал в жидком азоте, и мысль двигалась еле-еле,
с
трудом проползая по забитым инеем, окостеневшим от холода извилинам. "Какие, к
черту, могут быть мысли, - вяло подумал он. - В такой ситуации люди -
нормальные люди - действуют чисто рефлекторно. Плевать я хотел и на Агапова, и
на этого козла в телефонной трубке, и на все на свете. Мальчишка не виноват, что
мы
его родили. Родили, не подумав, родили без любви и без радости: она - чтобы
связать
меня по рукам и ногам, а я так и вовсе ничего не знал, пока не стало слишком
поздно...
Кто это сказал, что дети не отвечают за родителей? Отвечают. Еще как
отвечают..."
- Все ясно, - бесцветным голосом проговорил он в трубку, не вполне отдавая
себе отчет в том, что говорит. - Все, можете успокоиться. Я выхожу из игры. Все.
Не трогайте его. Куда привезти папку?
"Бросить все, - подумал он. - Все бросить, забрать мальчишку и уехать куданибудь
за Урал, в глушь, на Енисей, на Амур, к черту на рога, лишь бы подальше
от
этого проклятого города и от этой проклятой работы, для которой я оказался
жидковат. Тут нужны люди из камня - каменные снаружи и внутри, как истуканы с
острова Пасхи. А я - за Урал. Лес валить, золото мыть, рыбу ловить в Амуре этом
самом...
Верку можно с собой прихватить, великодушно подумал он. Все-таки полжизни
вместе. Она там подобреет.
Это она здесь от безделья на стенку лезет, от толкотни этой бестолковой. А
там
будет коров доить, в огороде ковыряться.., за грибами ходить, за ягодами - она
это
любит... Соленья, варенья, маринады всякие..."
Он заметил, что прихожая дрожит и расплывается перед глазами, и понял, что
плачет. Лопатин подумал, что это жидкий азот нашел, наконец, дорогу наружу, но
слезы были горячими и жгли, как кислота. Голос в трубке говорил и говорил,
надиктовывая подробную инструкцию - как, когда, куда, что сказать и в какую
сторону уходить, когда все завершится. И он молча кивал, роняя слезы на рубашку,
словно собеседник мог его видеть.
Случайно подняв мокрые глаза, он увидел в висевшем на стене большом зеркале
свое отражение и содрогнулся от отвращения - на орла он сейчас походил меньше,
чем когда-либо в жизни.
Подъехав к условленному месту, полковник Мещеряков втиснул белую "шестерку"
своей жены на только что освободившееся местечко у бровки тротуара, выключил
зажигание, затянул ручной тормоз и огляделся.
Места были знакомые.
Время, конечно, поработало и здесь: везде виднелись оставленные его
беспощадной рукой следы. Но этот уголок Москвы почему-то изменился меньше, чем
можно было ожидать. Мещеряков не был здесь сто лет и теперь к его тревоге и
озабоченности примешивалась еще робкая радость узнавания. Вот пивная - она была
здесь тогда и стоит сейчас. Витрина оформлена по-другому, и вывеска, конечно,
тоже
другая - вместо скромного "Пиво-воды" над дверью красуется громадная
стилизованная подкова, на которой для недогадливых выведено:
"Пивной бар "Подкова"". Кроме того, появились вынесенные прямо на тротуар
легкие пластмассовые столики под полосатыми красно-белыми зонтиками. В
остальном все осталось как было. Будто только вчера два молодых и нахальных
лейтенанта, приехав в отпуск, пили здесь пиво и, как водится, ввязались в
потасовку
- разумеется, ради прекрасных глаз. Мещерякову тогда расквасили нос, и он
отправился домой стирать рубашку и прикладывать лед, а Забродов, конечно же,
увел
девушку. Его-то даже не зацепило: уже тогда его мог зацепить далеко не каждый...
Вон он, сидит, развалившись за столиком с видом хозяина жизни, нимало не
смущенный тем обстоятельством, что здесь, под полосатым легкомысленным
зонтиком он в своем камуфляжном балахоне и тяжелых джамп-бутсах смотрится,
мягко говоря, странновато. С блаженным видом потягивает пиво. Курит. Смотрит
сюда. Ох, Забродов, мать твою, во что же ты опять влип?
Мещеряков неловко выбрался из машины (дверца в "жигуленке" была поуже, а
крыша пониже, чем в служебной "Волге"), запер дверцу и, разминая затекшие ноги,
двинулся через дорогу к столику, за которым в позе богатого курортника сидел
Илларион. Заметив этот его маневр, Забродов небрежно поднял вверх руку с зажатой
в
пальцах сигаретой. Полковник подумал, что это у него образовалась такая манера
приветствовать старых друзей, но тот, оказывается, просто подзывал официанта -
здесь, оказывается, уже завелись официанты! - и официант немедленно возник возле
его левого плеча, почтительно склоненный и весь внимание. Вот же черт, с
привычным уколом зависти подумал о Забродове полковник. Все у него как в кино.
Как в голливудском боевике про супермена...
К тому моменту, когда Мещеряков опустился на пластиковое сиденье стула,
перед
ним уже стояла запотевшая кружка, накрытая шапкой пузырящейся желтоватой пены.
Он вдруг понял, что, оказывается, до смерти хочет пить, и не просто пить, а
именно
пиво, схватил кружку и дунул на пенную шапку.
- Ждите отстоя пены, - сварливо проворчал Забродов, стряхивая с груди пенные
брызги.
- Стиральный порошок они туда добавляют, что ли? - пробормотал Мещеряков
и сделал первый глоток.
Пиво было отменным, и он удовлетворенно кивнул Забродову, который наблюдал
за ним с живым интересом.
Илларион улыбнулся, затянулся сигаретой и тоже глотнул из кружки.
"Истукан непробиваемый, - подумал Мещеряков. - Все ему как с гуся вода."
- Так и будем молчать? - спросил он.
- Я думал, ты хочешь попить пива, - невозмутимо ответил Забродов. - Кстати,
спасибо за машину.
- Не за что, - буркнул полковник, отдавая ключи от "шестерки".
- Жена-то в курсе? - поинтересовался Илларион.
- А то как же, - полковник невольно ухмыльнулся. - Она после прошлого раза
все ключи на себе таскает - и основные, и запасные. И от машины, и от гаража.
Очень она тогда впечатлилась. Так что пришлось, сам понимаешь, идти на
поклон.
- Могу себе представить, - с фальшивым сочувствием сказал Забродов.
- А вот и не можешь, - вдруг рассмеялся полковник. - Знаешь, как было? Я ей
говорю: нужна, мол, машина. Она мне говорит.., ну, это неважно, ты все равно не
поверишь, что она такие слова знает.
- Конечно, не поверю, - кивнул Илларион. - Она у тебя воспитанная дама, не
то что ты. Полковница.
- Вот, вот, - Мещеряков горько покивал головой. - Полковница...
Генералиссимус в юбке. Так вот, я ей говорю: это, говорю, все, конечно, очень
хорошо, но машина нужна до зарезу. Кому, спрашивает, нужна? Ну, я поджался,
помялся и говорю: Забродову. Сейчас, думаю, убьет она меня. Что под руку
подвернется, тем и убьет...
А она... Вот спорим, не угадаешь, что она сказала?
- На что спорим? - быстро спросил Илларион.
Мещеряков подозрительно посмотрел на него и так, не сводя с Забродова
скошенных глаз, отхлебнул из кружки.
- Пошел ты к черту, сатана, - сказал он. - Доведете вы меня, намажусь
сапожным кремом и пойду всех душить направо и налево...
- А все-таки, - настаивал Илларион, - что сказала госпожа полковница?
Мещеряков пожал плечами и снова отхлебнул из кружки.
- Иллариону? - удивленно сказал он, удачно имитируя глубокое грудное
контральто жены. - Что же ты молчал? Возьми ключи в сумочке! Ну, каково это
тебе?
Забродов расхохотался.
- Нет, Андрей, - сказал он сквозь смех, - твоя жена все-таки разбирается в
людях лучше, чем ты!
Мещеряков в три больших глотка допил пиво и проворчал, утирая пенные усы
тыльной стороной ладони:
- Если бы я разбирался в людях хуже своей жены, давно послал бы тебя к
черту.
От тебя же одни неприятности.
- Знаю, - сразу становясь серьезным, сказал Илларион. - Знаю и ценю. Не
знаю, что бы я без тебя делал.
- Ладно, - глядя в сторону, буркнул Мещеряков. - О деле мы говорить будем
или нет?
- Обязательно, - сказал Илларион. - Вот только пивка еще возьмем.
Он помахал официанту, и через минуту прибыло пиво.
- Итак, - поднимая кружку, сказал Забродов, - чем порадуешь?
Полковник сделал неопределенное движение нижней челюстью, полез в
нагрудный карман своей белоснежной рубашки и развернул на столике одинокий
листок компьютерной распечатки.
- Так, - сказал он. - Давай по порядку... Значит, так. Номерочек сотового
телефона, который ты мне дал, числится за неким Медвякиным Юрием Георгиевичем,
одним из учредителей коммерческого банка "Стрела"...
- Интересное кино, - сказал Илларион. - Еще и банк какой-то... Сроду про
такой не слышал, И при чем тут какой-то Медвякин? Это телефон.., гм.., одной
интересной дамы.
- Не перебивай, - сказал Мещеряков. - Я навел справки. Один из лидеров
люберецкой группировки Медвякин по кличке Бяка был убит три года назад, а банк
"Стрела" лопнул буквально через месяц после этого печального события.
Абонентскую плату за трубочку кто-то аккуратно вносил все это время, так что
связисты и ухом не вели - им-то, сам понимаешь, глубоко плевать, жив этот
Медвякин или помер, лишь бы денежки шли. Так что телефон - это пустой номер.
- Похоже, - вздохнул Илларион. - Валяй дальше!
- Дальше будет так, - сказал Мещеряков. - Темно-серый "Фольксваген-гольф"
с указанным тобой номером был угнан со стоянки перед домом утром в субботу, а
вчера вечером обнаружен где-то у черта на рогах, в Бутово, что ли... Хозяин -
торгаш
с Рижского рынка.
- Мимо, - сказал Илларион, словно они играли в морской бой. Он закурил
новую сигарету и с силой выпустил дым через ноздри.
- Не расстраивайся, - утешил его Мещеряков, - дальше будет гораздо
интереснее. Насчет красного джипа...
- Ну-ну, - разглядывая прохожих, сказал Забродов. - Что там насчет джипа?
- Джип принадлежит интересной личности, - сказал Мещеряков - Некто
Александр Сивцов, в прошлом году условно-досрочно освобожден из мест лишения
свободы. Джип купил в начале этого года.
- Головокружительная карьера, - заметил Илларион.
- Ага... А знаешь, где он сделал эту карьеру? - спросил Мещеряков.
- Не может быть! - выдохнул Илларион.
- Еще как может, - уверил его полковник. - Частное охранное агентство
"Борей", лицензия номер такой-то от такого-то дерьмового числа... Я посмотрел,
что у
нас есть по этому агентству, и обнаружил любопытные вещи.
Во-первых, обслуживает оно в основном господина Агапова - личность, как ты
знаешь, весьма известную и, я бы сказал, одиозную...
- Не знаю и знать не хочу, - вставил Илларион.
- Ну и дурак, - спокойно заметил Мещеряков. - Учение - свет...
- А неученых тьма, - закончил за него Забродов. - Все, молчу. Продолжай.
- Да продолжать-то, собственно, нечего... Балашихин работал как раз в этом
"Борее", так что тут у нас, похоже, попадание в самую десятку...
- Похоже, - повторил Илларион.
Лицо у него вдруг сделалось совершенно безмятежным, как у спящего ребенка -
он даже глаза прикрыл, словно готов был вот-вот уснуть. Мещеряков очень хорошо
знал это выражение лица и всерьез задумался о том, не стоит ли ему попытаться
засадить Забродова под замок во избежание человеческих жертв и крупных
повреждений муниципальной собственности города Москвы. К черту муниципальную
собственность, подумал он. Собственность как-нибудь переживет. И потом, это ведь
еще не все...
- Это еще не все, - морщась так, словно в пиво ему подсыпали хины, сказал
он.
- Ты знаешь, кто заправляет этим "Бореем"?
Забродов открыл глаза и в упор посмотрел на своего бывшего начальника. Это
была даже не двустволка: больше всего этот взгляд напоминал жерла спаренной
орудийной башни какого-нибудь старого линкора. Несмотря на жару, Мещерякова
прошиб холодный пот. Успокойся, сказал он себе. Ты ведь не мальчик и знал, как
он
это воспримет. Более того, именно на такую реакцию ты и рассчитывал, так что
нечего пугаться.
- Кто? - кротко спросил Забродов.
- Званцев, - так же кротко сказал полковник.
- Тот самый?
- Тот самый.
Некоторое время оба молчали. Забродов переваривал полученную информацию, а
Мещеряков, уже успевший успокоиться, просто курил и ждал. Он опаздывал на два
совещания одновременно, но решил, что совещания могут подождать и вообще
обойтись без него. То, что сейчас затевалось, казалось ему поважнее. Илларион
мог
позволить себе не интересоваться политикой, но полковник отлично понимал, что
удар по Званцеву - это удар по Агапову, а по Агапову, считал полковник
Мещеряков,
давно пора ударить, да так, чтобы брызги полетели.
Так, как умел бить только отставной капитан спецназа, прозванный коллегами
Асом.
Спустя некоторое время полковнику стало казаться, что Забродов все-таки
заснул.
От него этого вполне можно было ожидать, такие фокусы были в его стиле. Но тут
Илларион открыл глаза и остро взглянул на своего бывшего начальника.
- Ладно, - сказал он. - Какой расклад?
- Расклад обычный, - не дрогнув ни единым мускулом лица, ответил
Мещеряков.
"Голова, - с уважением подумал он об Илларионе. - Все понимает, старый
черт..."
- Все ловят, ты убегаешь. Ты ловишь - все лежат.
- Хотя бы ментов придержали, - проворчал Илларион.
- Нельзя, - вздохнул Мещеряков. - Нам в этом деле светиться никак нельзя.
- Все, кто вершит темные дела, боятся света, - печально произнес Илларион. -
Как тебе фразочка, полковник? Дарю. Напиши транспарант и повесь у себя над
столом.
- Болван, - сказал Мещеряков. - Я на совещание опаздываю, а ты мне морали
читаешь.
- Грубо, - еще печальнее ответил Забродов. - Ты грубый и неотесанный
солдафон, Мещеряков, Не понимаю, как тебя терпит госпожа полковница. Кроме того,
ты бездельник, убивающий оплаченное государством время на бесполезных
совещаниях. Таких, как ты, надо в принудительном порядке отправлять на
сельхозработы и кормить супчиком из крапивы пополам с картофельной ботвой. Надо
написать на эту тему анонимную докладную и послать генералу Федотову.
- А почему анонимную? - с интересом спросил Мещеряков. У него отлегло от
сердца: главные слова были сказаны, и теперь опять пошла пустопорожняя
забродовская болтовня, ничего не менявшая и ни к чему не обязывающая.
- Так ведь если я подпишусь своим именем, Федотов читать не станет, - со
вздохом признался Забродов.
Он допил пиво и встал. Мещеряков тоже поднялся, отодвинув стул. Официант
объявился рядом, получил по счету, пожаловался на отсутствие сдачи и был
милостиво отпущен небрежным взмахом Илларионовой руки. Они неторопливо
двинулись через дорогу к белой "шестерке" госпожи полковницы.
- Да, Андрей, - сказал Забродов. - Хорошо, что я не забыл.. Мою машину,
наверное, отволокут на штрафную стоянку... Ты не мог бы проследить, чтобы с ней
все
было в порядке?
- Поставлю в караул взвод спецназа, - язвительно пообещал Мещеряков. - Не
волнуйся, сберегу твою телегу. Где офис этого "Борея", знаешь?
- Откуда? - пожал плечами Илларион.
- Ну, мало ли...
Мещеряков назвал адрес. Потом, подумав, добавил кое-что еще. Илларион
выслушал его, задумчиво склонив голову, и снова пожал плечами.
- Даже и не знаю, - сказал он. - Нет, за первое, конечно, спасибо, но вот
второе.., не знаю. Непривычно как-то. Впрочем, все равно спасибо.
Они уже стояли возле машины. Илларион отпер дверцу и оглянулся на
Мещерякова.
- Подвезти?
- Не надо, - сказал полковник. - Не могу я видеть, как ты на ней ездишь,
сердце кровью обливается. На такси доберусь.
- Как знаешь. Будь здоров.., и спасибо.
- Не за что, - отмахнулся Мещеряков. - Удачи.
Свернув за угол, Илларион сбавил ход и, дотянувшись, открыл бардачок. В
бардачке лежала тяжелая черная "беретта" с двумя запасными обоймами - это было
"первое". "Второе" лежало в глубине бардачка, за пистолетом и обоймами,
завернутое
в шуршащий целлофан.
Илларион не стал пока разворачивать пакет - просто посмотрел на него, пожал
плечами и бросил обратно в бардачок.
Он ехал на Крымский Вал.
"Нет ничего нового под луной, - думал Илларион Забродов, гоня визжащую
покрышками на слишком крутых виражах "шестерку" по московским улицам. -
Большинство философов сходятся на том, что жизнь развивается по спирали.
Возможно, но, когда тебе приходится всю жизнь ползти по одному и тому же витку
этой спирали, она превращается для тебя в прямую, в лучшем случае - в дугу или
круг...
Круг. Все-таки вблизи спираль больше всего похожа на круг. Ползешь-ползешь,
а
потом вдруг оказывается, что ты только что прополз по здоровенной куче дерьма.
Очистился, пополз дальше. Ползешь-ползешь - долго ползешь, десять лет,
двадцать лет, - глядь, а ты опять в дерьме. Присмотрелся - та же самая куча. И
запах
тот же, и цвет, и даже отпечатки твоих ладоней имеются.
Это, что ли, ваша хваленая спираль? Круг - он и есть круг, по крайней мере,
с
точки зрения человека, который вторично вляпался в одну и ту же кучу
"переработанного продукта"".
Званцев был тогда молодым, красивым и бесшабашно храбрым - как, впрочем, и
все они. Для солидности носил усы, - не усы даже, а так, усишки, поскольку
ничего
лучшего по малолетству взрастить не мог, да и плохо они у него росли: гены
пальцем
не раздавишь, как авторитетно утверждал один подкованный в этих вопросах
прапорщик. Обувался в кроссовки, на руках зачем-то носил тонкие кожаные перчатки
с обрезанными пальцами. Говорил, что для того, чтобы руки не скользили, а на
самом
деле насмотрелся дурацких фильмов, что в тогдашнем его возрасте было вполне
простительно. Им тогда многое прощалось - не только нарушения формы одежды, -
поскольку были они воинской элитой и занимались тем, к чему их готовили не один
год, натаскивая, как псов. Пожалуй, они одни только чего-то и стоили там - во
всяком случае, тогда, когда противника невозможно было просто закидать шапками
или расстрелять с воздуха.
Что еще? Зеленый потник на голове, легкий трофейный бронежилет на голое
тело,
неизменная вязанка гранат через плечо, ослепительная улыбка и безотказный АКМ ну
и, конечно, острый, отлично сбалансированный нож на поясе - этакий
отечественный Рэмбо, любимец публики и гроза духов. Анекдоты рассказывал так,
что
все по земле катались, на гитаре играл, как профессионал, пел соответственно -
причем без всей этой приблатненно-инфантильной мути. Поэтом не был и не рвался,
текстов собственных не писал, а репертуар выбирал из старого и проверенного
временем - Высоцкий, Окуджава, Галич, Ким... Классный был парень - лихой,
стильный, фартовый и при всем при том далеко не дурак. Любил жизнь, и жизнь его
любила: не раз и не два выходил он сам и людей выводил из таких переделок, что
даже
капитан Забродов, которому уже тогда кто-то приклеил кличку Ас, порой только
руками разводил - ну вы, ребята, и даете...
Пили медицинский спирт и молодое местное вино. Баб местных трогать избегали
- все тот же подкованный прапорщик громогласно утверждал, что противник не
дремлет и использует все виды вооружения - до бактериологического включительно.
Хохотали, но такая пропаганда действовала лучше любого брома. Ходили в рейды -
взрывали, жгли - и уходили, отстреливаясь, по злым незнакомым горам. Как-то раз
веселого молодого старлея - того самого, о котором речь, - представили к ордену.
Он тогда раньше духов отыскал в ущелье подбитую "стингером" "вертушку" и вывел
двоих оставшихся в живых членов экипажа, в одиночку натянув духам здоровенный
нос.
Это спорт у них был такой - духам нос натягивать...
Случались зачистки. Впрочем, "случались" - это не то слово. Про то, что
случается регулярно, говорят "планомерно проводились". Ходили повзводно, в
очередь, как" в наряд. Зачистка - она и есть зачистка, и что солдатский нужник
чистить, что кишлак - удовольствие ниже среднего. Хотя нужник, пожалуй, все-таки
приятнее.
А потом вдруг выяснилось, что, оказывается, не все так просто. И вот когда
это
выяснилось, молодой веселый старлей лишился и ордена, который так и не успел
получить, и звания, и вообще всего. Мог бы и сесть, конечно, но генерал-майор
Федотов - тогда еще молодой и энергичный полковник спецназа, моложе нынешнего
Мещерякова, - сказал, брезгливо кривя рот: "Спецназ позорить не дам", - и
капитан
Забродов склонил голову перед мудростью начальства, ибо сказано, что начальник
всегда прав.
Что, впрочем, не помешало капитану Забродову остаться при своем мнении. Он
этим никого не удивил: все знали за ним такую слабость, в том числе и будущий
генерал Федотов.
"Пришить надо было дерьмеца, - подумал Забродов, ведя машину по набережной
Москвы-реки. - А потом сказать, что так и было."
К нему тогда пришел мальчишка-срочник с рапортом.
Пришел не по уставу - в обход своего непосредственного начальника - и
попросился в другую группу. Не в какую-нибудь конкретную, а просто в другую. Не
в
ту, которой командовал старший лейтенант Званцев.
Командир роты капитан Забродов почесал в затылке и не слишком приветливо
поинтересовался, а что, собственно, не устраивает рядового такого-сякого в
старшем
лейтенанте Званцеве. Рядовой стал мяться и бесталанно врать что-то про
несходство
характеров, словно Забродов был ему не ротный, а народный заседатель, а Званцев
-
не командир группы, а гулящая жена. Капитан Забродов закурил сигаретку и стал
внимательно присматриваться к рядовому.
Под этим отеческим взглядом рядовой увял, смешался, начал спотыкаться,
повторяться и нести уже совершеннейшую бессвязицу и нелепицу. Послушав еще
минуты две, Забродов потушил сигарету в консервной банке, заменявшей ему
пепельницу, аккуратно отложил в сторонку книгу, которую почитывал на сон
грядущий и, не меняя выражения лица, со всего размаха ахнул кулаком по столу -
очень неудачно, поскольку стол был вовсе не стол, а просто лист фанеры,
положенный
на деревянные козлы, так что звука никакого не получилось, а получилось черт
знает
что - книга полетела в одну сторону, фонарь в другую, пепельница взлетела к
брезентовой крыше палатки, запорошив пеплом все вокруг, как какой-нибудь
недоделанный Везувий, а проклятая фанера косо свалилась на земляной пол.
Впрочем,
рядовому такому-сякому звук уже не требовался - ему хватило того, что он увидел,
и
он раскололся. Правда, сначала Забродов заставил его помочь навести в палатке
относительный порядок.
Рядовой поведал Забродову, что плановые зачистки не нравились, оказывается,
далеко не всем. Один веселый старлей, к примеру, отправил в Союз чуть ли не
тонну
разного барахла: ковры, магнитофоны, видики-шмидики, тряпки, чеканную посуду
ручной работы и прочий мелкий мусор, в том числе золотишко и кое-какое оружие -
коллекционное и не очень. Упереть все это на своем горбу он, само собой, был не
в
состоянии и потому понемногу пригружал своих солдатушек, чтоб не ходили
порожняком.
А дальше? - спросил капитан Забродов, ощущая, как немеет лобная кость,
словно
он в жаркий день хватанул ледяной, только что из колодца, воды.
А что - дальше? - пожал плечами рядовой. Отстегиваешь "крылышкам",
пакуешь барахло в цинковый гроб, грузишь это дело в "черный тюльпан" - и тю-тю.
Подробностей рядовой, конечно, не знал, но нетрудно было догадаться о том,
что
происходило с гробом дальше: на территории Союза его встречали "безутешные
родственники" и увозили - куда там увозят такие вещи.., домой, что ли.
- Ты почему с автоматом, спросил Забродов, - в карауле, что ли? Ну и иди
себе,
карауль...
- А мой рапорт? - спросил этот мальчишка.
- Ты что, - удивился Забродов, - дурак? Зачем тебе переводиться? Служи
спокойно. Спасибо, солдат...
Рядового звали Костей, Костей Славиным. Вот он-то как раз мог бы стать
поэтом,
если бы той ночью в карауле ему не перерезали горло. Караулы после этого
происшествия удвоили - духи совсем обнаглели, раз начали нападать на часовых, -
а особое мнение капитана Забродова так и осталось только его личным мнением,
ничем не доказанным и потому пустопорожним. Старший лейтенант Званцев с
треском вылетел из армии вообще и из спецназа в частности. Он мог бы вылететь и
из
жизни, если бы набежавшие на шум офицеры под предводительством Мещерякова не
отняли его у Забродова. Это, кстати, получилось у них далеко не сразу, и
Мещерякову
тогда вторично разбили его благородный нос - тогда уже майорский...
Где был в это время Балашихин, Илларион не помнил: не то перевели его кудато,
не то как раз тогда валялся он в госпитале со своей простреленной ногой, но при
событиях не присутствовал и подробностей не знал. Федотов с Мещеряковым тогда
приложили максимум усилий к тому, чтобы погасить скандал в самом зародыше.
Народ в спецназе тертый, бывалый, рты у всех устроены так, что ни одной отмычкой
не отопрешь, а гласность для них и в нынешнее время - пустой звук, не говоря уже
о
временах тогдашних, так что все стихло очень быстро. Забродов ушел в очередной
рейд, а когда вернулся, то обнаружил, что никакого Званцева в части словно бы
никогда и не было - в списках, так сказать, не значился... Он тогда махнул
рукой, а
теперь вот оказалось, что зря...
Он остановил машину и вышел. Прислонился к гранитному парапету, закурил,
чувствуя, как налетающий с реки ветерок треплет волосы и забирается под
пятнистую
ткань куртки, и стал смотреть на закопченные приземистые корпуса МоГЭС на
другом берегу реки. Мимо проплыл речной трамвай - яркое пятно цвета и звука,
бьющее в глаза пестротой летней одежды, шевелящее мажущими руками туристов,
поющее голосом какого-то очередного певца-однодневки... Илларион почти не увидел
его: речной трамвай был из совершенно иного временного потока, нежели тот, в
котором пребывал сейчас бывший инструктор спецназа. Они одновременно
находились рядом и за миллион километров друг от друга, разделенные невидимой,
но
неразрушимой пленкой - той самой, которая разделяет дневную и ночную сторону
жизни. Забродов был занят: он обживался на ночной стороне, входил в нее, врастал
нервными окончаниями, расконсервируя Органы чувств, которые на дневной стороне
не имеют ни названия, ни употребления, а потому принято считать, что они у
человека отсутствуют.
"Ведь вот что странно, - подумал он. - Всю жизнь из меня делали зверя:
пришел, разорвал противнику глотку и тихо ушел. А что получилось? Получился,
смею надеяться, неплохой охотник. Деньги, что ли, начать с Мещерякова брать? Что
я
на него бесплатно вкалываю?
Только что с него, с полковника, возьмешь? Вот Агапов - это да. У него бабок
немеряно, он бы не поскупился...
Вот так же рассуждал и Балашихин. Как только ты ставишь деньги во главу
угла,
можешь считать себя покойником, потому что, как бы ты за них ни дрался, всегда
найдется кто-то, кто любит деньги сильнее тебя и дерется за них злее. Вот и
разрешился наш спор, Балашихин.
Не пойму только, кто из нас что и кому доказал. Собственно, так обычно и
бывает
со спорами. Ничегошеньки в них не рождается, кроме новых споров.
Зачем спорить? Позади тебя стоит машина. "Беретта" в бардачке. На этот раз я
не
буду валять дурака и размахивать руками. Один выстрел - и эта куча дерьма навеки
уберется с моей дороги независимо от того, двигаюсь я по кругу или по спирали.
Ну,
пусть не один - их там много, и, как минимум, половина из них лояльна по
отношению к своему работодателю: Званцев во все времена был настоящим
очаровашкой, да и платит он им, в конце концов, неплохо... Это все дела не
меняет -
один выстрел или двадцать один. Просто это было бы как раз то, чего я всю жизнь
старательно избегал - тайная расправа без суда и следствия.
Кажется, все. Я уже рассуждаю, как киллер.
Пожалуй, на этом психологическую настройку пора закончить, а то как бы мне
все
это не начало нравиться...
А что? Как сказал бы Балашихин, это, по крайней мере, живое дело."
Он вернулся за руль "Жигулей", вынул из бардачка пистолет, засунул его за
пояс.
Рассовал по карманам запасные обоймы. Некоторое время он с сомнением
разглядывал оставшийся в бардачке шуршащий целлофановый пакет, потом достал
его, развернул и проделал с его содержимым манипуляции, необходимые для того,
чтобы подготовить его к использованию.
В бардачке лежало еще что-то. Илларион залез поглубже, нащупал гладкий
продолговатый брусок сигаретной пачки и выволок его наружу. Это и впрямь были
сигареты - початая синяя пачка облегченных "Пэлл-мэлл", забытая, как видно,
госпожой полковницей. Илларион усмехнулся, вспомнив Мещерякова, как он в лицах
изображал разговор с женой. Улыбка вышла мимолетной и не очень веселой.
Илларион приоткрыл пачку, понюхал, вынул из нее сигарету и закурил. Некоторое
время он сосредоточенно дымил с видом профессионального дегустатора, потом
выбросил сигарету в окно.
- Трава, - сказал он вслух и запустил двигатель.
После "Лендровера" он чувствовал себя за рулем "Жигулей" неловко, словно
ненароком взгромоздился на трехколесный велосипед. Все здесь было какое-то
игрушечное, и, кроме того, Илларион, привыкший очеловечивать технику, никак не
мог отделаться от ощущения, что машина его боится. Говоря по чести, у "шестерки"
были на то веские причины: последняя их поездка закончилась для машины весьма
плачевно.
- Ну брось, малышка, - ласково сказал Илларион машине. - Обещаю, что мы
больше не будем штурмовать генеральские дачи.
Самое смешное заключалось в том, что он сам в это не верил.
Директор частного охранного агентства Андрей Игоревич Званцев сосредоточенно
грыз ногти.
Эта нехорошая привычка, в общем-то несвойственная его утонченной натуре,
появилась у него довольно давно - еще в те, успевшие подернуться тонким флером
забвения времена, когда он со скандалом ушел из армии.
Тогда он сильно нервничал, давал себе глупые клятвы и вообще был дураком -
правда, не таким все-таки, как Забродов. Вскоре после его увольнения оказалось,
что
этот бешеный идеалист действовал Званцеву во благо: на гражданке тоже можно было
жить, и жить весьма непыльно. Так что его невроз очень быстро прошел, равно как
и
сопровождавшая его привычка обгрызать ногти до самого мяса.
Теперь привычка вернулась - вдруг, скачком, без предупреждения. Дураком
Званцев перестал быть давно и потому немедленно распознал забытый, казалось бы,
симптом и верно угадал его причину.
Причин было несколько.
С некоторых пор все вдруг пошло кувырком, запутавшись в какой-то непонятный
ком, который катился не туда, куда направлял его Званцев, а куда
заблагорассудится,
наматывая на себя все новые нелепости. Званцеву было не впервой преступать
закон.
Уголовный кодекс был просто одним из препятствий на пути к успеху, дырявым
забором, через и сквозь который лазили все, кому не лень. Как поется в
популярной у
народа песенке: созрели вишни в саду у дяди Вани. А дядя Ваня с тетей Груней
нынче
в бане... И кто посмел бы бросить в него за это камень?
Если вы тратите годы на то, чтобы натаскать породистого пса, целенаправленно
делаете из него зверя наподобие собаки Баскервилей, а потом вдруг выгоняете его
на
улицу, - как вы думаете, что он станет делать? Может быть, пойдет на помойку -
рыться в отбросах и харчиться объедками? Конечно, мечтать не вредно.
Но теперь все шло не так. Начиналось все вроде бы за здравие: Лопатин был у
них,
можно сказать, в кармане, и Агапов, казалось, был доволен, только очень торопил.
Наверное, из-за этой чертовой спешки все и пошло наперекосяк. Теперь не
Званцев выбирал жертвы, они сами выскакивали на него, как кабаны из кустов, и
ему
приходилось стрелять навскидку, надеясь, что рука не подведет. Пока что рука не
подводила, но он был профессионалом и понимал, что вечно так продолжаться не
может.
Когда разработанный тобой план рушится и ты начинаешь драться вслепую - жди
беды.
Собственно, все было не так уж плохо: никакого Апокалипсиса пока не
наблюдалось, а его подчиненные были уверены, что все на мази, но он уже угадал
надлом безошибочным чутьем профессионала и теперь с бессильной яростью
наблюдал, как надлом этот растет, превращаясь в трещину, в пропасть, в какой-то
чертов Гранд Каньон, куда грозило вот-вот рухнуть все его годами возводившееся
благополучие.
Сначала карты спутал этот идиот Балашихин, совершенно потерявший над собой
контроль, стоило запахнуть шальными деньгами. Потом влезла эта бабища, жена
Лопатина, со своей жадностью. Кстати, подумал Званцев, я ведь еще не решил, что
делать с этим придурком Васильком...
Вообще, подумал он, это был не самый лучший ход - все эти кассеты и
фальшивые деньги. Слишком поспешный, слишком лежащий на поверхности,
слишком грубый... Следовало, конечно, работать тоньше - это было бы гораздо
дольше, но зато наверняка. Но Агапов! Агапов торопил, Агапов требовал, Агапов,
черт
возьми, орал, брызгая слюной, как будто это он, Званцев, был виноват в том, что
у
уважаемого всеми без пяти минут депутата рыльце в пушку. Нужен был ему этот
Иргер... Компромат собирал? Да леший с ним, кто в наше время не собирает
компромат? У меня его, между прочим, на дорогого Григория Егоровича столько же,
сколько было у Иргера, если не больше, и что теперь? Ну убрали Иргера. Санек,
сволочь безрукая, подумал Званцев. Ведь просил же: аккуратно... Вся беда в том,
что
работать приходится с любителями. Самому повсюду не успеть, да и положение не
то.
А любители вечно все портят, как бы ни старались. Отсюда - Лопатин и все
прочее: убийство Балашихина, убийство этой рыжей шлюхи, а теперь вот, на десерт
так сказать, похищение этого лопатинского ублюдка. Что с ним делать-то теперь?
Хуже всего было то, что где-то там, на заднем плане, все время путался
Забродов.
Он не мешал, нет, и вряд ли теперь сможет помешать: Санек с ребятами на этот раз
вроде бы сработали как надо, но его присутствие нервировало Званцева, заставляя
грызть ногти. То, что Забродова нейтрализовали, списав на него Балашихина, это
было, конечно, хорошо.., пожалуй, слишком хорошо, чтобы Званцев мог в это
безоговорочно поверить. Именно поэтому он до сих пор не снял пост прослушивания
забродовского телефона. Гуня до сих пор сидел в фургоне, вонял носками, курил
"Беломор" и слушал. Полчаса назад он позвонил в офис и доложил, что Забродов не
подает признаков жизни: его телефон молчит с тех пор, как он, Гуня, разговаривал
с
Забродовым, выдавая себя за Балашихина. Это было очень хорошо, но, в сущности,
ничего не доказывало, и Званцев велел Гуне сидеть на месте до особого
распоряжения
и нести службу: на улицу не выходить, водки не пить, баб не трахать и вообще не
пускать в фургон посторонних, а просто сидеть на месте и слушать.
Званцев закурил и посмотрел на часы. Идти никуда не хотелось. Хотелось,
наоборот, сидеть в удобном кресле, курить, грызть ногти и ждать развития
событий.
Пока он сидел здесь, казалось, шли более или менее по намеченному им плану.
Здесь,
в этом кабинете, располагался некий нервный узел, из которого паутиной
разбегались
во все стороны невидимые нити причин и следствий, и он, Званцев, был той силой,
которая дергала за ниточки, заставляя события происходить в нужной
последовательности.
"Может, Саню послать? - подумал он. - Нет уж, хватит, научили. Не довезет он
папку - тогда можно прямо сразу стреляться, не дожидаясь руководящих указаний."
Как будто уловив начальственные мысли, в кабинет вошел Санек - легок на
помине. Конечно, не просто так вошел, а после соответствующей церемонии: звонок
по внутреннему телефону от Оли, начальственное "Пусть войдет", осторожный стук в
дверную филенку и только потом уже - собственно Санек, в натуральную величину и
заметно вспотевший от непривычных процедур.
Он остановился у дверей, посверкивая оттуда недобрыми волчьими глазами,
откашлялся в костлявый кулак, переступил ногами в вечно нечищенных туфлях и
хрипло спросил:
- С пацаном чего делать, Андрей Игорич?
- Игоревич, - автоматически поправил его Званцев.
Санька, конечно, не переделаешь, но стоит позволить этим уродам коверкать
твое
отчество, как они через неделю вообще забудут, что оно у тебя есть, а через две
станешь ты у них просто Андрюхой, которого можно хлопнуть по плечу и между
делом послать подальше, чтобы не лез со своими поручениями, не мешал в карты
шлепать...
То есть все, конечно, не так легко и просто, но все равно гораздо проще и
легче,
чем обратный процесс.
- Игоревич, - послушно поправился Санек. - Извините. Я говорю, с пацаном
чего делать будем?
Куда его?
- Я тебя слышал, - проворчал Званцев. - Хрен его знает куда его девать.
- Что, папашке пока отдавать не будем? - спросил Санек и ухмыльнулся,
сверкнув своим складом металлоизделий.
- А сам как думаешь? - откидываясь на спинку кресла и с интересом глядя на
Санька, спросил Званцев.
Вопрос был не праздный: Санек, хоть и не был профессионалом, обладал
совершенно звериной хитростью и порой удивлял Званцева, подавая очень дельные
советы.
- Отдавать, конечно, нельзя, - рассудительно сказал Санек. - Рано отдавать.
Надо этого следака еще немного за салом поводить, чтобы уж наверняка...
Только...
это.., прибрать бы куда байстрючонка этого. Плохо, что он на хате у меня сидит.
Опасно. Соседи там, да и участковый меня пасет.
- Ч-ч-черт, - сказал Званцев. - Вот так всегда, - пожаловался он Саньку, -
когда торопишься: сядешь по-большому, а штаны-то снять и забудешь.
Санек, блюдя свое мелкоуголовное достоинство, сдержанно кивнул. Впрочем,
Званцеву на его достоинство было глубоко начхать. Если бы Санек вместо солидного
кивка разразился подобострастным хихиканьем, для Андрея Игоревича это не имело
бы никакого значения: Санек был и оставался шестеркой независимо от того, как он
пытался себя вести. Нравится ему строить из себя крутого мафиози - на здоровье,
лишь бы работал и поменьше есть просил.
- Отвези его ко мне на дачу, что ли, - проворчал Званцев. - Только не в дом,
на
черта он мне там нужен, ублюдок... Весь фарфор мне перебьет. В старой бане его
запри, понял? Кто у тебя там с ним сидит?
- Да полудурок этот, - махнув рукой, сказал Санек.
- Какой еще полудурок?
- Да Василек же, - пояснил Саня. - Трясется весь, как этот...
- Это правильно, - одобрил Званцев. - Все-таки знакомое лицо. Он его уже у
себя дома видел, вот пусть и запомнит покрепче... Ты все понял?
- Чего ж тут не понять, - сказал Санек. - Волыну ему дать?
Званцев пожал плечами: на мелочи он отвлекаться не любил.
- Нет, не дам, - подумав, сказал Санек. - Отстрелит он себе яйца, чернильная
душа, вот и все. Ну так что, ехать?
- Да, - сказал Званцев. - Действуй, Санек.
- Ага, - сказал Санек. - А за папкой когда?
- За папкой я как-нибудь сам, - ответил Званцев. - Этой папке цены нет, так
что я уж лучше сам...
- Не доверяете? - набычился Санек.
- При чем тут доверие? - пожал плечами Званцев. - У тебя есть занятие - вот
и занимайся. И потом, есть вещи, которые лучше не передоверять никому, если
хочешь спать спокойно. Все, вперед.
Санек ушел. Званцев позвонил Оле и потребовал кофе. Время на то, чтобы не
торопясь выпить чашечку, у него было. Он потягивал крепкую смесь, откинувшись в
своем глубоком кресле и хмуря брови.
Званцев был недоволен. Вся эта свистопляска с киднеппингом была ему нужна
как
прострел в пояснице. Лопатина можно было бы дожать и без этого. Куда,
спрашивается, торопится Агапов? Сам вызвал джина из бутылки, а теперь он,
Званцев,
должен этого джина заталкивать обратно. Нашел себе царя Соломона на твердой
ставке...
Ну вот куда, спрашивается, девать этого мальчишку?
Мальчишка-то не маленький, все сечет, все запоминает: места, машины, лица...
Званцев даже закряхтел с досады. Саньку, видите ли, неудобно держать пацана
у
себя: соседи у него, участковый... Званцеву, конечно, удобнее.., мать твою! А
ведь
мальчишку придется убрать, с внезапной холодной ясностью понял он. Никогда этим
не занимался и думал, что не придется. Солдат ребенка не обидит.., кто сказал?
Забродов.
Опять Забродов, черт бы его побрал со всеми потрохами!
А если убирать пацана, то надо убирать и папашу.
Папаше туда и дорога, пусть только папочку отдаст. Расследованием своим он,
похоже, занимался в порядке художественной самодеятельности: не то выдвинуться
захотел, не то продать свою папочку Агапову. Ну и купил бы, с привычным уже
раздражением подумал он об Агапове.
Лопатин много не попросил бы, да и жалко все-таки - работал человек...
Он немного успокоился. После того как материалы лопатинского расследования
окажутся у него в руках, а сам Лопатин навеки исчезнет с горизонта, не останется
ничего, что указывало бы на связь "Борея" со смертью следователя прокуратуры
Лопатина и его сына. Правда, эту корову, мадам Лопатину, должны скоро выпустить
из тюрьмы, а она видела Василька.., и вообще...
А, семь бед - один ответ, решил Званцев. Если списывать, так уж всех разом.
Если бы царь-батюшка в свое время не постеснялся списать Владимира Ильича и
некоторых прочих деятелей, жили бы мы сейчас как у Христа за пазухой. Умный
человек тем и отличается от дурака, что учится не на своих, а на чужих ошибках.
А то,
что все это будет сильно смахивать на какую-то резню, нам не привыкать.
И вот еще что, подумал он. Надо обязательно получить на все это санкцию
Агапова. Лучше, конечно, в письменном виде, но на крайний случай сгодится и
устное
распоряжение: уж чего-чего, а записывающей аппаратуры у нас хватает, спасибо
тому
же Агапову. Он-то рад до смерти, что я у него на службе по уши в дерьме
извозился -
связал, мол, Званцева по рукам и ногам. А мы ему тогда - пленочку... Да и
вообще,
такие вещи в хозяйстве не помешают. Я ему не Иргер...
Он допил кофе и потушил сигарету в чашке. Оля этого не любила, и он это
знал,
но действовал сознательно.
Секретарша успешно справилась с двумя последними заданиями. Он похвалил ее,
щедрой рукой отсыпал зелени и считал, что поступил правильно. Теперь же, просто
для равновесия, ее следовало слегка ткнуть во что-нибудь ее безупречным носиком,
например в остатки кофейной гущи с промокшим вонючим бычком посередке, -
просто чтобы не заносилась. Это была его обычная практика, с помощью которой он
успешно содержал своих сотрудников в страхе, постоянно давая им понять, что их
хорошая работа подразумевается сама собой, точно так же как и то, что он, Андрей
Игоревич Званцев, для них не просто начальник, но хозяин, царь и Бог.
Он снова позвонил в приемную и велел Оле забрать чашку. Она пришла тотчас же
и, увидев поджидавший ее свинский сюрприз, даже бровью не повела, словно ничего
не заметила. Званцев при этом испытал законную гордость маститого укротителя
хищных зверей. Ему даже захотелось встать, повернуться к Оле спиной и, широко
раскинув руки, воскликнуть: "Алле-гоп!". Впрочем, такая выходка свела бы на нет
все
результаты его работы - Оля все-таки не была тигром. Она была гораздо, гораздо
опаснее.
Он покинул офис, пребывая в отличном расположении духа. Званцев понимал, что
его радует. Ему было наплевать на солнечный летний день и на Олины ножки,
которые сегодня были одеты в мини и представляли собой воистину захватывающее
зрелище, - его радовало только что принятое решение, простое и окончательное. Он
был согласен с Александром Македонским: всякие заумные узлы надо рубить к
чертовой матери, даже если ты сам их ненароком завязал. В мире такое количество
шнурков и веревок, что узлов можно не жалеть: их все равно хватит на три жизни.
Когда Илларион отыскал на Крымском Валу офис охранного агентства "Борей",
день уже клонился к вечеру.
Солнечный свет приобрел тот неповторимый красноватый, очень теплый оттенок,
который можно увидеть только перед закатом. С недалекой реки тянуло прохладой, а
нагретый асфальт источал приятное тепло, не имеющее ничего общего с дневным
сумасшедшим пеклом. Наступал вечер - время отдыха и развлечений, время вести
девушек в кино, театры и рестораны, время мирных бесед за бутылочкой портвейна
на
скамейках в тенистых московских дворах, золотое время покоя и релаксации. Время
насиловать девушек, бить друг другу морды в ресторанах и насмерть резаться
зазубренными осколками бутылок из-под портвейна в темных дворах и не менее
темных подъездах наступит немного позднее, когда солнце окончательно скроется за
горизонтом, - время гоп-стопов, угонов автотранспорта и кровавых разборок между
супругами и бандитскими группировками, кровавые часы, когда милиция, "скорая
помощь" и спасатели сбиваются с ног, мечась по сумасшедшему, пьяному городу, не
успевая собирать тела - еще живые и уже мертвые, а обыватели сидят за запертыми
на все замки железными дверями и смотрят телевизор.
Попав под очарование предшествующих этому рутинному кошмару золотых
минут, Илларион чуть не проглядел скромную вывеску "Борея". Он все-таки заметил
ее и аккуратно припарковал машину как раз напротив входа в агентство. Стекла у
"шестерки" были тонированные.
Илларион лично заказывал их взамен тех, что были выбиты пулями во время
штурма генеральской дачи, так что он не боялся быть случайно узнанным. Вряд ли
Званцев ждал его визита: все-таки он не был ни колдуном, ни телепатом, ни даже
профессором Мориарти, а Иллариону в это время полагалось сидеть на дощатых нарах
и ковырять ногтем стену. Илларион не хотел, чтобы их встреча была случайной,
неподготовленной. Он понимал, что имеет дело с профессионалом, но утешался тем,
что на его стороне преимущество внезапности, не говоря уже об иных прочих
преимуществах.
Вдоль тротуара у дверей "Борея", как нарочно, были расставлены машины:
блестящий "Мерседес" (Забродов предположил, что этот автомобиль принадлежит его
старинному знакомому), каплевидная спортивная "Мазда", на каких любят ездить
богатые жены и любовницы, и уже знакомый Иллариону красный джип "Мицубиси".
Номерные знаки джипа были Иллариону не видны, но он решил, что джип,
несомненно, тот - просто потому, что это было вероятнее всего.
Оглядев эту выставку, Илларион с удовлетворением отметил, что все птички, по
всей видимости, еще в клетке.
Он посмотрел на часы и покачал головой: вообще-то, рядовым служащим пора бы
расходиться по домам.
Или здесь служат только нерядовые? Илларион снова покачал головой: это вряд
ли. Слишком топорно работают, хотя в результатах их работы и чувствуется рука
неплохого мастера, как в выстроенном нерадивыми каменщиками доме, который готов
в любой момент рухнуть вам на голову, можно разглядеть замысел грамотного
архитектора. Архитектором был, конечно же, Званцев, только вот что же это за
здание,
которое он строит?
Илларион поерзал на сиденье, устраиваясь поудобнее, и подумал, что на самом
деле у него нет ни малейшего желания узнавать ответ на этот вопрос. Он вспомнил
слова Мещерякова о том, что Званцев работает на Агапова, который, кстати,
возглавляет строительную фирму...
"форт" - так, кажется, она называется... А еще Агапов - политикан, и значит,
в
деле наверняка замешаны большие деньги. А там, где встречаются большие деньги и
Званцев, непременно появляется кровь. Это что-то вроде сложной химической
реакции.
Если, конечно, Званцев за эти годы не переменился.
Судя по тому, что знал о нем Илларион, переменился бывший старлей мало, и
если
переменился, то далеко не в лучшую сторону. Илларион подумал, что ему придетсятаки
лезть в политику.., черт, он уже залез в политику обеими ногами, его
буквально
вдернули за шиворот в события, густо замешанные на политике...
А какие события в нашей великой стране не связаны с политикой, с горечью
подумал он. Приведите, пожалуйста, пример...
Тяжелая дверь агентства распахнулась, и на тротуар развинченной шаркающей
походкой вышел человек, одного взгляда на которого было достаточно, чтобы
понять:
вот этот тип и есть тот самый условно-досрочно освобожденный Александр Сивцов,
счастливый обладатель красного джипа и высокооплачиваемой работы бодигарда.
"Интересно, - подумал Илларион, - что же это делается на белом свете, если
таких людей освобождают досрочно? Кормить их, что ли, в зонах нечем? Каков
красавец!
Телохранитель, профессионал... Ну, Званцев, ну, артист!
Этого Шурика надо над дверью повесить вместо вывески.
Посмотришь на его рожу, и сразу станет ясно, куда пришел и с кем придется
иметь
дело..." "Красавец" тем временем подошел к джипу, уселся за руль, мягко хлопнул
дверцей и укатил, рванув с места так, что резина задымилась, а на асфальте
остались
черные следы.
- Ого, - уважительно воскликнул Илларион, проводив джип недоумевающим
взглядом. - Куда же это ты так торопишься, милый?
Он завел двигатель "Жигулей" и, резко развернув машину посреди проезжей
части,
направился по пятам за красным джипом. У него вдруг возникло острое желание
поближе познакомиться с его владельцем. В том, что знакомство будет
плодотворным,
Забродов не сомневался: он еще не забыл технику допроса военнопленных и, хотя
никогда не был любителем таких неприятных дел, умел среди всего прочего и это -
просто потому, что этого требовала его профессия.
Гнаться на стареньком и от природы не чересчур резвом "жигуленке" за летящим
во весь опор звероподобным джипом было трудновато. Иллариону приходилось
прилагать большие усилия к тому, чтобы не потерять из вида высокую красную корму
с укрепленной на ней запаской в чехле, украшенном изображением орлиной головы.
Вписываясь в очередной крутой поворот, Забродов порадовался тому, что
Сивцов,
похоже, держал путь подальше от центра - в один из окраинных микрорайонов, а то
и вовсе за город.
Вскоре ему со всей очевидностью стало ясно, что Сивцов заметил слежку:
красный "Мицубиси" принялся совершать странные маневры, которые должны были,
по всей видимости, означать попытку избавиться от "хвоста". Забродов мрачно
улыбнулся: условно-досрочно освобожденный явно нервничал и сторонился
компании.
Похоже было на то, что Илларион со своей "шестеркой" сильно мешал ему в
каком-то важном деле.., что и требовалось доказать, подумал Забродов. Я тебе,
дружок, еще не так помешаю-то, что его заметили, Иллариона ничуть не огорчило:
он
и не думал особенно скрываться. У него и в мыслях не было разыгрывать из себя
частного детектива. Ему хотелось побыстрее разделаться со всей этой скучной
ерундой и получить возможность вернуться домой, к своим книгам и метательным
ножам. Сидевший за красным джипом человек убил его друга из его же револьвера -
это было все, что требовалось знать Иллариону об этом типе. Оставалось только
"попросить" господина Сивцова просветить на этот счет работников милиции, чтобы
те оставили в покое Забродова и занялись наконец чем-нибудь стоящим...
Илларион пошевелил пальцами на руле "шестерки" и снова улыбнулся. Он давно
не ощущал такого жгучего желания кого-нибудь в чем-нибудь убедить. "Это будет
увлекательный диспут, - подумал он. - Главное, не переборщить с аргументами..."
Ему удалось наконец приблизиться к джипу почти вплотную. Движение на улицах
было весьма оживленным, и Сивцов явно не справлялся с заданным им самим темпом
гонки. Илларион спокойно пристроился джипу в кильватер и мертво завис у него на
хвосте, не давая оторваться и не позволяя другим машинам вклиниваться между
передним бампером "Жигулей" и задним бортом джипа. Поняв, как видно, что
избавиться от надоедливого преследователя не удастся, еще больше снизил скорость
и
перестал метаться по всей ширине дороги, как летучая мышь. Теперь он мчался
прочь
из города, и Илларион рассмеялся, вдруг поняв, зачем он это делает. Очевидно,
догадался Илларион, Сивцову удалось разглядеть, что В преследующей его машине
сидит всего один человек, и он решил уладить этот вопрос самым простым и легким
способом, вполне в духе своего шефа.
Продолжая улыбаться, Илларион ловко прикурил одной рукой и позволил себе
немного расслабиться, следуя за красным джипом как пришитый, на расстоянии трех
метров. Свободной рукой он включил радио и повертел ручку настройки, слушая
сменяющие друг друга бодрые голоса дикторов, позывные разных станций, музыку и
треск радиопомех. Это развлечение вскоре ему надоело, и он выключил приемник. С
годами его стал раздражать посторонний шум, и Илларион в который раз подумал о
том, что, наверное, начинает стареть Впрочем, на этот раз мысль была мимолетной
и
не оставила после себя привычного горького осадка Это была мысль из другого
мира, в
котором были книги и вазы китайского фарфора, удобное кресло и липовый спил на
стене с торчащим из центра ножом, на который Мещеряков любил вешать шляпу.
Миновав пост ГАИ на выезде из города, красный джип резко увеличил скорость.
Илларион выбросил окурок в приоткрытое окно и утопил педаль газа, разгоняя
машину и четко понимая, что на прямой ровной дороге его старушке не угнаться за
этим заграничным зверем. Впрочем, Сивцов не стал выжимать из своего автомобиля
все, что было возможно. Увеличение скорости, как понял Илларион, было последней
предоставленной ему возможностью избежать уготованной участи.
- Ну спасибо, милый, - вслух сказал он, - ценю.
Гонка была недолгой: меньше чем через десять километров джип, завизжав
покрышками, резко свернул на боковую дорогу, а оттуда - на идущую через лес
ухабистую грунтовку. Илларион понял, что развязка близка, и, вынув из-за пояса
пистолет, положил его на соседнее сиденье. Он резко вывернул руль влево, вслед
за
скрывшимся в лесу джипом съезжая с асфальта в разбитую колею, которая только в
России могла именоваться дорогой, и немедленно на своей шкуре ощутил разницу
между "Жигулями" и "Лендровером": машина тяжело ухнула в яму, проскрежетав
глушителем по каким-то неизвестно откуда взявшимся камням, с ревом выбралась из
нее, накренилась влево, потом вправо, с плеском пересекла неглубокую лужу и
запрыгала по кочкам под дребезжание хлама в багажнике и протестующие стоны
амортизаторов.
Илларион бешено орудовал рулевым колесом и педалями, плотно сцепив зубы,
чтобы ненароком не прикусить язык, и не сводя глаз с неторопливо ехавшего
впереди
джипа.
"Чего он тянет? - думал Забродов, морщась от неприятных звуков, издаваемых
машиной. По этим звукам можно было хоть сейчас составлять подробную карту
неисправностей - как уже имеющих место, так и тех, что должны были появиться в
ближайшее время. - Меня же Мещеряков за машину убьет. Выстроит взвод спецназа,
наденет парадную форму и даст команду "огонь!". И главное, сказать-то нечего в
свое
оправдание. Обещал беречь машину? Обещал."
Джип с ходу проскочил страховидную яму, наполненную черной водой, подняв
залившие обочину грязные волны. Илларион быстро оценил ситуацию - ни справа,
ни слева объехать этот водоем нельзя - и, положившись на удачу, направил
"шестерку" прямо в лужу, стараясь держаться поближе к обочине в надежде на то,
что
там окажется помельче. Там и в самом деле оказалось помельче, но не настолько,
чтобы смогли проехать "Жигули". Добравшись до середины лужи, "шестерка" увязла,
немного поерзала вперед-назад, окончательно села на брюхо и с усталым вздохом
заглохла.
- Вот тебе и на, - обескураженно сказал Илларион. - Что же это ты,
голубушка?
Ответом ему было только потрескивание остывающего двигателя да тихое
журчание - из-под нижнего края дверцы в салон затекала грязная вода. Внезапно
раздался новый звук - натужный, быстро приближающийся рев, - и Забродов
вскинул глаза - Мать твою! - воскликнул он и, распахнув дверцу, кулем выпал из
машины прямо в лужу.
В следующее мгновение двигавшийся задним ходом джип с лязгом и хрустом
вломился задним бампером в радиатор "Жигулей" госпожи полковницы, подмяв нос
многострадальной тележки под себя.
- Что ж ты делаешь-то, морда? - с искренним огорчением спросил Илларион,
сидя в луже.
Джип отъехал вперед, и Забродов испугался было, что тот сейчас уедет совсем,
оставив его принимать грязевую ванну, но джип остановился, сверкнув красными
тормозными огнями, и снова с надсадным ревом устремился назад. Илларион
зажмурил глаза и сморщился - второй удар превратил капот "Жигулей" в
неаппетитное стальное месиво, со звоном посыпалось стекло.
"Вот теперь точно уедет", - подумал Илларион, тяжело поднимаясь на ноги.
Грязная вода с плеском потекла с его одежды обратно в лужу. Иллариону захотелось
хрюкнуть, но в следующее мгновение это желание у него пропало, уступив место
безмерному удивлению. Воистину, подумал он, нет пределов человеческой глупости и
нахальству!
Досрочно освобожденный бодигард не удовлетворился тем, что привел в полную
негодность средство передвижения своего преследователя. Теперь он, похоже, горел
желанием привести в негодность водителя этого надоевшего ему транспортного
средства. Дверца джипа распахнулась, и Санек, стараясь не угодить в лужу,
неловко
спрыгнул на землю.
- Ну, - сказал он лениво, - ты, козел, вылезай оттуда. Если мне придется
тебя
выуживать, пеняй на себя.
- Да ты что, мужик, - трусливым тоном обывателя, к которому пристали
хулиганы, заныл Забродов, - ты чего делаешь? Ты посмотри, во что машину
превратил!
- Вылезай, пидор, - почти ласково сказал Санек, - щас ты у меня еще красивше
будешь, чем твоя телега!
- Ты правда хочешь, чтобы я вылез? - внезапно переходя на деловой
озабоченный тон, спросил Забродов. - Смотри, парень, пожалеешь.
- Че-го?! - Санек даже задохнулся от возмущения. - Ах ты, шмонок...
Что-то щелкнуло, и в его правой руке, словно по волшебству, возникло тускло
блеснувшее лезвие. Илларион вздохнул свободнее: он боялся, что придется иметь
дело
с пистолетом.
- Ладно, - целеустремленно шлепая по луже прямо к пригнувшемуся, словно
перед прыжком, бандиту, сказал он, - пошутили, и будет. Сейчас мы проведем
собеседование на тему: "Как я провел эти выходные". Ты мне все подробненько
расскажешь, а потом мы поедем в милицию, и там ты все это расскажешь еще раз, а
дяди милиционеры послушают...
- Ты... - не в силах поверить в такую наглость перед лицом своего
подавляющего превосходства, выражавшегося в сухой одежде, пружинном ноже и
огромном красном джипе, растерялся Санек. - Ах ты...
Он рванулся вперед и нанес свистящий горизонтальный удар ножом слева
направо, целясь Иллариону в глаза. Забродов отдернул голову и слегка толкнул
противника в плечо, заставляя его продолжить начатое движение, а когда того
закрутило вокруг собственной оси и пронесло мимо, быстро выбросил вперед ногу,
подцепив Санька за голень носком ботинка. Санек с матерным воплем полетел
головой вперед в лужу, не выпустив, однако, ножа.
- Экий ты, право, неловкий, - сказал Илларион, с неохотой возвращаясь в
водную стихию. - На ногах не стоишь, а драться лезешь. И словарный запас у тебя
бедноват. Ну ничего, это мы поправим...
Он замолчал, несколько озадаченный тем фактом, что его собеседник продолжает
плавать в луже лицом вниз, словно мальчишка, которому только что купили маску
для
подводного плавания, завороженно разглядывающий красоты морского дна.
- Эй, - позвал Илларион, - хватит играть в капитана Немо!
Санек не отвечал. "Похоже, я все-таки переборщил с аргументацией", - подумал
Илларион, подходя к нему вплотную и нагибаясь.
Он ухватил Санька за коротко стриженные волосы и приподнял его голову из
лужи. По лицу условно-досрочно освобожденного телохранителя текла грязная вода.
Жидкая грязь сползала по впалым щекам вниз от широко открытых глаз - казалось,
Санек плачет грязью.
Илларион заглянул в эти глаза и разжал ладонь, сжимавшую волосы Санька.
Голова убитого с плеском упала обратно в лужу.
- Что за черт? - растерянно сказал Илларион и оглянулся вокруг, словно ища
кого-нибудь, кто мог бы объяснить ему, что произошло. Вокруг никого не было,
кроме
молчаливых деревьев, быстро терявших свои очертания в надвигавшихся сумерках.
Илларион перевернул тело и увидел вонзившийся в грудь пружинный нож.
Двенадцатисантиметровое лезвие вошло по самую рукоятку и застряло между
ребрами.
Илларион не стал его оттуда извлекать - зачем?
- Эх ты, - грустно сказал он убитому, - недотыкомка безрукая...
Он сноровисто обшарил карманы Санька, но обнаружил только связку из трех
ключей - по всей видимости, от квартиры.
- На войне как на войне, приятель, - сказал Илларион Забродов Александру
Сивцову, лежавшему на спине с собственным ножом в груди и смотревшему в
темнеющее небо глазами, в которых собралась грязная вода.
Званцев оставил свой "Мерседес" на людной улице, а сам, нырнув в неприметную
щель между двумя строениями, двинулся наискосок через казавшиеся бесконечными
дворы, обходя детские площадки и скопления ржавых, милосердно скрытых
разросшейся зеленью металлических гаражей, пролезая сквозь дыры в каких-то,
неизвестно кем, когда и с какой целью поставленных проволочных заборах и
внимательно глядя под ноги то, что он находился в центре громадного мегаполиса,
не
гарантировало его от неприятной возможности наступить на дерьмо.
Вскоре он оказался на параллельной улице, подойдя с тыла к обветшалому
пятиэтажному дому, построенному в середине прошлого века каким-то оборотистым
купцом.
Дом, казалось, дрожал от старости и готов был обвалиться без участия
строителей,
которые уже положили на него глаз, обнесли его забором и даже успели разобрать
кровлю. Собственно, это был уже не дом, а только его остов, окостеневший труп,
тупо
пялившийся на приближавшегося Званцева пустыми глазницами окон. Возле дома
скучал покинутый гусеничный механизм с увесистой чугунной бабой на цепи. Стрела
механизма была опущена вниз, и баба лежала на земле, тяжело завалившись набок в
куче щебня и строительного мусора. Подойдя поближе, Званцев заметил, что часть
дома уже снесена - на ее месте громоздились неопрятные груды битого кирпича,
гнилых досок и занозистой дранки.
"Еще немного, и пришлось бы искать другое место", - подумал Званцев, легко
проскальзывая между неплотно прикрытыми створками ворот, закрытых на огромный
висячий замок.
Легким шагом он пересек захламленную стройплощадку и вошел в средний из
трех уцелевших подъездов. Внутри было полутемно и неприятно пахло старым
жильем. Это был сложный букет запахов съеденные много лет навадщи, такие
ядовитые, что их вонь намертво въелась в стены, давным-давно издохшие кошки,
плесень, подвальная сырость и, конечно же, свежий, победительный смрад
человеческих экскрементов, перекрывающий все остальное.
Осторожно ступая, он поднялся на третий этаж по скрипучей и шаткой
деревянной лестнице, в которой местами не хватало ступенек - кое-где по одной, а
между первым и вторым этажом - сразу трех подряд.
До назначенной им встречи оставалось полчаса.
Для верности следовало бы, конечно, явиться еще раньше - как минимум за час,
но Званцев не верил в то, что Лопатин способен на активные действия: по телефону
следователь показался ему совершенно деморализованным. Тем не менее, войдя в
выбранную квартиру, он сразу же направился к ближайшему окну и осторожно
выглянул наружу. Все было спокойно: вокруг не было ни скопления милицейских
машин, ни засевших на крышах снайперов, ни переодетых оперативников, которых
Званцев давно научился распознавать с первого взгляда, - и он немного
расслабился
и разжал сжимавшую рукоять пистолета ладонь, оставив оружие в кармане брюк.
Он неторопливо покуривал, вполглаза наблюдая за улицей и уже начиная вчерне
набрасывать план очередной операции: дело Лопатина можно было считать закрытым.
Оставались чисто технические мелочи, которые можно было со спокойной душой
передоверить исполнителям.
В конце концов, он платит этим людям именно за то, чтобы они выполняли
грязную работу, и платит неплохо.
Докурив, он посмотрел на часы и перешел к окну, выходившему во двор, ставший
теперь строительной площадкой. Небольшая квадратная комната когда-то была, повидимому,
спальней или детской. Скорее всего детской, равнодушно подумал
Званцев,
скользя безучастным взглядом по выцветшим, вспучившимся, а кое-где и вовсе
обвалившимся обоям с рисунком из полевых цветов. Доски пола пронзительно
скрипели и опасно прогибались под ногами, на них было полно битого стекла и
обвалившейся с потолка штукатурки. Подняв голову, Званцев увидел косые
квадратики почерневшей от времени и сырости дранки и по достоинству оценил
опасный прогиб провисшего потолка. В центре комнаты на витом шнуре болталась
ставшая совершенно непрозрачной от пыли лампочка. Званцев зачем-то привстал на
цыпочки и толкнул ее рукой. Лампочка закачалась, как маятник, шнур слегка
заскрипел.
Он подошел к окну и посмотрел вниз - как раз вовремя, чтобы увидеть, как
между створками ворот протискивается невзрачный, лысоватый, заметно косолапящий
человечишка в серых брюках и клетчатой рубашке с коротким рукавом - следователь
прокуратуры Лопатин собственной персоной. Левой рукой он придерживал зажатую
под мышкой картонную папку противного грязно-фиолетового цвета, а в правой руке
у него был большой сине-белый носовой платок, которым Константин Андреевич все
время утирал лицо, шею, лысину и даже грудь, хотя дневная жара уже спала,
уступив
место мягкому вечернему теплу.
Званцев еще раз окинул эту нелепую фигуру внимательным взглядом и,
убедившись, что папка при Лопатине имеется, а оружия, наоборот, не видно, отошел
от окна.
Заняв заранее выбранную позицию, он стал ждать.
Долго ждать не пришлось. Вскоре с лестницы донесся скрип ступенек и
неуверенные, осторожные шаги. Лопатин не опоздал, но он и не спешил, прекрасно,
по всей видимости, понимая, что сует голову прямиком в пасть тигру. Теперь,
когда
он в одиночку принес свою драгоценную папку в этот покинутый дом, его жизнь не
стоила ломаного гроша, и он не мог об этом не знать. "Страшная сила - давление
обстоятельств, над которыми ты не властен, - без тени сочувствия подумал
Званцев,
стоя за дверью кухни с пистолетом в руке. - Он ведь следователь, он отлично
видит,
что пропал сам и утянул за собой на тот свет мальчишку, но все равно безропотно
подчиняется и делает все, что ему велят. Прикажи я ему сейчас взять папку в зубы
и
идти на руках - пойдет. Вернее, попытается: он и на ногах-то держится не слишком
твердо, какие уж тут руки..."
Из глубины подсознания опять вынырнула заманчивая идея: шлепнуть Лопатина
прямо здесь, не вступая в переговоры. Рубить узлы - значит, рубить. Почему бы не
начать сейчас?
Причин для отрицательного ответа на этот вопрос было несколько. Во-первых,
следовало все же подстраховаться: Лопатин мог свалять дурака и принести не все
или
вовсе не то, что от него требовалось. Он мог рассказать кому-нибудь о том, что
происходит. Он мог, черт его возьми, все-таки рискнуть и подстраховаться сотней
различных способов, среди которых могла оказаться парочка действенных. Званцев,
конечно, вовсе не ждал от него такой прыти, но проверить все-таки не мешало.
И потом, Званцеву очень не хотелось марать руки о мокрое дело. Пусть это
сделает кто-нибудь из его подчиненных - плевать, что по его приказу, но не сам.
Тот,
кто это сделает, не станет болтать языком хотя бы из соображений личной
безопасности. Если бы Званцев, поддавшись искушению, спустил курок самолично, то
все, кто знал о его предстоящей встрече с Лопатиным, получили бы над ним некую,
пусть призрачную, эфемерную, но власть. Например, Санек. Дать ему конец петли,
наброшенной на свою шею, - это же подумать страшно!
Вякнуть не успеешь, как от тебя мокрого места не останется, а в твоем кресле
будет сидеть этот железнозубый урод. А то, что он там надолго не задержится,
утешает слабо - ему, Званцеву, будет уже все равно.
Лопатин наконец добрался до третьего этажа, потоптался на площадке, решая,
по
всей видимости, в какую дверь сунуться, и нерешительно вступил в прихожую -
Званцев услышал, как завизжали под его ногами шальные половицы.
- ..Твою мать, - сказал Лопатин. - Берлога.
- Стоять, - сказал из кухни Званцев. Половицы мгновенно перестали скрипеть.
- Повернитесь лицом к выходу.
Половицы скрипнули и замолчали опять. Званцев осторожно выглянул из кухни и
убедился в том, что Лопатин послушно стоит, повернувшись лицом к двери, и даже
перестал вытираться. Званцеву почудилось даже, что он и дышать перестал, но это
было не настолько важно, чтобы проверять.
- Положите папку на пол, - скомандовал он.
- Где мой сын? - не оборачиваясь, спросил Лопатин.
- Положи папку на пол, мудак, - железным голосом повторил Званцев и
передернул затвор пистолета.
Лопатин заметно вздрогнул и, медленно согнувшись, положил папку на грязный
пол. Для этого ему пришлось почти присесть. Было невооруженным глазом видно, что
физическими упражнениями следователь Лопатин себя не изнуряет.
- Где мой сын? - разогнувшись, повторил он с тупым упорством заевшей
пластинки.
- Что ты заладил как попугай: где мой сын, где мой сын? - раздраженно
ответил
Званцев. - Ну-ка, сделай пять шагов вперед! До пяти считать умеешь? Пошел!
Лопатин неохотно отошел от папки, ожидая, как видно, пули в затылок.
- Если с ним что-нибудь случится, я вас уничтожу, - сухим ломким голосом
сказал он.
- Что-то не верится, - рассеянно сказал Званцев, быстро подходя к папке и
беря
ее в свободную руку. - Впрочем, кто тебя знает...
Пятясь, он вернулся к дверям кухни, прислонился спиной к косяку, задрал
кверху
левое колено и, неловко орудуя одной рукой, раскрыл на нем папку.
- Так, - сказал он, - ага.., ага... Черт, и вот это ты называешь материалами
следствия? Милый, да если бы ты мне как следует заплатил, я бы снабдил тебя
такими
материалами... А это - пшик, и больше ничего. Хотя при умелом использовании лет
пять-семь строгого режима из этой макулатуры выжать можно... Честно говоря, я и
этого от тебя не ожидал. Хвалю, удивил. Да здесь все ли?
- Все, - сказал Лопатин. - Отдай ребенка.
- Лопатин, - проникновенно сказал Званцев, - не строй из себя идиота,
Лопатин. Ты ведь знал, на что шел.
Не надоедай мне, Лопатин, иначе я вышибу из тебя твои вонючие прокурорские
мозги. Ты меня понял?
- У нас была договоренность, - не сдавался следователь. - Я свою часть
уговора выполнил. Ваш Агапов может продолжать красть и торговать страной сколько
влезет. Теперь ваша очередь. Где ребенок?
- Ребенок твой в полной безопасности, - уверил его Званцев. - Более того, он
сейчас находится в гораздо более цивилизованных и комфортабельных условиях, чем
в
твоей норе. С ним все будет хорошо, если ты не станешь рыпаться и немного
потерпишь. Считай, что он в пионерском лагере - воздух, солнце, река.., чем
плохо?
Или, к примеру, у бабушки... Отдохнет, окрепнет, да и ты оклемаешься маленько. А
мы тем временем убедимся, что папочка эта - не фуфло, посмотрим, что да как... В
общем, рассчитывай недельки на две, а то и на все три. И не вздумай валять
дурака,
Лопатин! За тобой будут наблюдать, и не дай тебе бог хоть словом обмолвиться...
Ты
меня понял?
- Понял, - сказал Лопатин. - Какая же ты сволочь... А что я скажу, если меня
о
нем спросят?
- Ну, дружок, - рассмеялся Званцев, - это уже твои проблемы. Сообразишь чтонибудь.
У тебя же высшее юридическое образование!
- Я должен поговорить с сыном, - по-прежнему стоя спиной, сказал Лопатин.
- Законное желание, - согласился Званцев. - Иди домой и жди звонка. Все,
будь здоров. Шагай.
Лопатин шагнул вперед и сделал наконец то, на что по крупицам собирал
мужество на протяжении всего разговора, - резко обернулся, чтобы увидеть лицо
своего мучителя. Но длинная, полуразрушенная прихожая с голыми дверными
проемами и покоробившимися полами была пуста, даже грязно-фиолетовой
картонной папки не было в ней, словно следователь прокуратуры Лопатин видел сны
наяву, а проще говоря - галлюцинировал. А что, подумал он, вполне возможно. Шел
человек по улице, стало ему плохо - перегрелся там, или на нервной почве -
забрел
в заброшенный дом и увидел глюки... А теперь вот очухался. И хорошо. И ладно.
Очухался - можно и домой. Потихоньку, полегоньку...
Сейчас пойду, сказал он себе. Вот только в кухню загляну - интересно всетаки,
как люди жили.
- Но-но, - с угрозой сказал знакомый голос, - не подглядывать! Я сказал -
иди
домой! Жить надоело?
Константин Андреевич вздохнул, опустил плечи и вышел из квартиры, косолапя
сильнее обычного: галлюцинациями тут, похоже, и не пахло.
Званцев послушал, как он спускается по лестнице, тяжело скрипя ступенями, и
подошел к окну. Лопатин долго не выходил, и Званцев уже начал было нервничать,
не
в силах понять, как следователю удалось проскочить незамеченным, но тут Лопатин
появился, бредя не то чтобы как пьяный, но и не совсем как трезвый. Ни разу не
оглянувшись, он пересек стройплощадку, со второй попытки протиснулся между
створками ворот и скрылся из вида. Его клетчатая рубашка еще два или три раза
мелькнула в просветах между кронами деревьев, прежде чем исчезнуть совсем.
Званцев задумался: что он там делал, в подъезде?
Нужду справлял? Плакал? Или, может быть, мину закладывал? Ступеньки
подпиливал, ямы-ловушки рыл? Да нет, решил Званцев. Все-таки, наверное, плакал.
Есть такие мужики, случаются изредка: хлебом их не корми, дай уронить скупую
мужскую слезу. Начинают с малого - раз в десять лет приложит платочек к глазам
на
похоронах какого-нибудь безвременно усопшего, а потом, глядишь, пошло и
поехало...
Не люди, а слизь, или, выражаясь по-русски, сопли. Выродившаяся материя, гной.
Ненавижу.
Он плюнул - по-настоящему плюнул на пол, - закурил и, пристроившись на
подоконнике, еще раз перелистал содержимое папки. Да, подумал он. Да. Это мы
вовремя за него взялись. Еще немного, и остался бы я без спонсора и
работодателя, а
то и пошел бы с ним по одному делу... Где это оно? Ага, вот: страница дела номер
семнадцать.., а также номер двадцать два, двадцать пять и сорок три. Много он
про
меня накопал, стервец! Ну с этим, кажется, все. Можно звонить Саньку, пусть
кончает
пацана по-тихому. А там и до папаши доберемся.
Да, вспомнил он. Не забыть бы организовать им телефонный разговор. Пусть
поговорят напоследок. Что же мы, не люди? Люди, да к тому же - русские. А
русский
человек, как известно, отличается широтой натуры.
Он захлопнул папку, сунул ее под мышку и легко сбежал по рассыпающейся под
ногами лестнице на первый этаж, еще не зная, что в этом деле появились некоторые
новые обстоятельства, существенно изменившие расстановку сил.
Когда на столе в приемной зазвонил телефон, секретарша Званцева Оля по
кличке
Чучмечка совершала ежедневный ритуал, неизменно сопутствовавший окончанию
рабочего дня. Ритуал был довольно сложным и состоял из множества действий,
совершаемых в строго установленной последовательности. Собственно, эта
последовательность не была столь уж обязательной, но Оля во всем любила порядок,
который в ее личной системе ценностей стоял на третьем месте после насилия и
секса.
Для начала она отперла своим ключом кабинет шефа, проверила, отключены ли
электроприборы и не пришло ли чего-нибудь по факсу, затем до блеска протерла
крышку званцевского стола, опорожнила пепельницу в корзинку для бумаг, а
корзинку - в мусорное ведро, которое должна была вынести уборщица. Пепельницу
она вымыла и до скрипа вытерла вафельным полотенцем, висевшим в личной
умывальной комнате шефа специально для этих целей. Она полила цветы, опустила
жалюзи и расставила видеокассеты в алфавитном порядке, двигаясь по кабинету с
плавной и экономной точностью хорошо отлаженного автомата. Выполняя эти
несложные действия, она ни о чем не думала, поскольку в данный момент в этом не
было нужды.
Заперев кабинет тремя поворотами ключа, Оля навела идеальный порядок на
своем рабочем месте, вынула из стола и положила в сумочку пистолет Макарова,
чтобы не пугать и не вводить в искушение уборщицу, любившую иногда сунуть нос
куда не следует, опустила жалюзи в приемной и села на свое место, чтобы
напоследок
привести в порядок свою внешность, которая и без того была в идеальном порядке.
Она как раз открыла пудреницу и сняла колпачок с патрончика с губной помадой,
когда зазвонил телефон.
Оля не глядя протянула руку и нажала пальчиком на клавишу громкой связи, тут
же вернувшись к исполнению ритуала. Телефон неприятно хрюкнул и немедленно
закричал голосом Василька:
- Алло!
Недовольно поморщившись, Оля отложила в сторону пудреницу и патрончик с
помадой и, отыскав на корпусе телефона неприметный рычажок, уменьшила
громкость.
Только после этого он ответила"
- Приемная Званцева слушает.
Она узнала Василька, но слова "Приемная Званцева слушает" тоже были частью
ритуала и воспроизводились автоматически, как при нажатии на клавишу
магнитофона. В данном случае ритуал был оправданным: такой ответ помогал
сохранять дистанцию между шефом и его подчиненными, ибо общеизвестно, что
кабинет шефа начинается с приемной. Оля ответила бы точно так же, даже если бы
звонил сам Званцев: она была идеальной секретаршей и очень любила порядок.
- Оля, это Василек, - проквакал телефон. - Шеф на месте?
- Ты на часы смотрел? - прозвенела Оля. - Шеф давно уехал и не собирался
сегодня возвращаться.
- Блин, - с отчаянием в голосе сказал Василек. - Чего делать-то? Где Санек,
ты
не знаешь?
- Санек? - переспросила Оля. Она была доверенным лицом Званцева и знала,
откуда звонит Василек и чем он там занят. Знала она и то, что Санек давным-давно
уехал домой, чтобы перевезти мальчишку-заложника, а заодно и приставленного к
нему Василька на дачу шефа. Она еще раз взглянула на табло определителя номера -
нет, все точно, Василек до сих пор сидит на квартире у Сивцова... Ситуация
требовала
немедленного осмысления, и ее холодный, не вполне человеческий мозг заработал в
полную силу, словно внезапно запущенный двигатель мощного бульдозера. - Санек?
- повторила Оля. - А разве он не с тобой? Он уехал полтора часа назад.
- Куда? - с мукой в голосе спросил Василек. - Куда его черти понесли, этого
уголовника?
- Домой, - ответила Оля. - Черти понесли его домой. Он что, не приезжал?
- Вот козел, - почти простонал Василек, и Оля с растущим беспокойством
поняла, что он близок к панике. Беспокойство она не любила: оно причиняло ей
дискомфорт, и потому его причину следовало устранить - чем быстрее, тем лучше.
- Опять с бабами водку жрет, - продолжал Василек, - а я тут за него
расхлебывай. Пацан этот чертов орет как недорезанный, соседи в стенку молотят, и
мент какой-то два раза приходил. Я как в глазок глянул - чуть не обгадился,
честное
слово.
- А ну, тихо, недоносок, - прозвенела наемная убийца Чучмечка, железной
рукой перехватывая контроль над ситуацией. - По-моему, ты уже обгадился, и
далеко
не "чуть". Что-то случилось. Мент - ерунда, это участковый. Санек же у нас
условнодосрочный,
вот он и проверяет...
- Нашли, блин, куда пацана засунуть, - сказал Василек.
- Не твоего ума дело... Кстати, что-то его не слышно?
- Да я ему пасть лейкопластырем заклеил, достал он меня своими воплями. Чего
делать-то, а?
- Не дергайся, - сказала Оля. - Хозяин велел отвезти мальчишку к нему на
дачу.
- На такси, что ли? - почти выкрикнул Василек. - Я же без машины, меня же
Саня сюда привез. Привез и бросил, рожа протокольная, козел... Сам небось давно
к
теплому морю отвалил, а мне теперь терроризм пришьют.
- Не ори, дурак, - одернула его Чучмечка. - Пацан со смеху помрет. Я сейчас
приеду.
- Давай, - с облегчением выдохнул Василек. - Жду.
Оля прервала связь и стала собираться. Первым делом она убрала в сумочку
пудреницу и губную помаду, затем достала оттуда пистолет и умело навинтила на
ствол глушитель. Она не знала, в кого собирается стрелять, но внезапное
исчезновение
Сивцова ей очень не нравилось. Она чувствовала приближение опасности, как
чувствуют его, наверное, дикие звери. Сама по себе задержка в полтора часа была
делом пустяковым. Санек действительно мог сорваться с цепи и увязаться за какойнибудь
юбкой, особенно если юбка эта была достаточно короткой и сидела на
достаточно вертлявой заднице. Его можно было понять: в тюрьме он изголодался по
бабам и теперь отрывался, используя каждый подвернувшийся случай, но в воздухе
отчетливо запахло смертью. Чучмечка не знала, откуда исходит этот запах, но была
уверена, что не ошибается, - впереди поджидала какая-то опасность.
Убрав пистолет в сумочку, она попыталась дозвониться Званцеву, но
безуспешно:
его сотовый молчал.
Это встревожило ее еще больше, хотя в данном случае причина молчания была
вполне тривиальной. Занятый неотложными делами, Званцев, который ежегодно
выбрасывал сотни тысяч долларов на приобретение новейших образцов следящей и
записывающей аппаратуры, не заметил, что в его трубке сели батарейки. Это
печальное обстоятельство должно было в ближайшее время сослужить ему весьма
дурную службу, но пока что ни он, ни его секретарша об этом не знали.
Оставив попытки дозвониться шефу, Чучмечка заперла приемную и быстрым
шагом покинула офис, на ходу нашаривая в сумочке ключи от своей спортивной
"Мазды". Сев за руль, она отъехала от бровки тротуара, сделав это, в отличие от
Санька, аккуратно и плавно, как делала все и всегда, за исключением тех редких
случаев, когда утрачивала контроль над собой. Обычно это происходило в постели -
после убийства или непосредственно перед ним, но сейчас-то она была не в постели
и
еще никого не успела убить.
Мощная спортивная "Мазда" довольно быстро домчала ее до продуваемого всеми
ветрами микрорайона, в котором жил Санек. Уже почти совсем стемнело, но звезд в
небе не было: огни огромного города забивали их напрочь, как рев и грохот рок-нролла
забивает лепет младенца, который просится на горшок. Впрочем, Оля-Чучмечка
не имела бесполезной привычки считать звезды, а если бы даже и имела, то кто же
пялится в небо, сидя за рулем несущейся по оживленному проспекту машины?
Люди, которые считают, что могут себе это позволить, обычно долго не живут,
а
Оля собиралась дотянуть, как минимум, до ста лет.
Все-таки в чем-то главном она была безнадежно наивной. Она поставила машину
прямо напротив подъезда, чтобы не таскать мальчишку по улице на виду у всего
микрорайона. Темнота темнотой, но среди тысячи окон непременно найдется одно, в
котором будет торчать какой-нибудь старый идиот, лезущий на стенку от
хронического безделья. У таких, как правило, всегда есть под рукой бинокль и
телефон - пусть даже бинокль театральный, а по телефону можно набрать только
"02"...
От машины до двери подъезда было каких-нибудь десять метров, но за ней все
равно увязался какой-то тип.
Неприятно ухмыляясь, он потащился за ней следом, играя с "молнией" джинсов:
расстегнет - застегнет, расстегнет - застегнет... Псих, без колебаний определила
Чучмечка. Она хотела его убить и сделала бы это не задумываясь, но воздержалась
по
той же причине, по которой подогнала машину к самому подъезду: кругом были
любопытные окна. Те, кто затаился за этими окнами со своими биноклями и
телефонами, не помешали бы психу изнасиловать ее - в подъезде, посреди улицы или
прямо на капоте ее собственной машины, но вздумай она защищаться, и телефон в
дежурной части милиции взорвался бы от звонков. Поэтому она не стала стрелять.
Такие проблемы она научилась решать еще в четырнадцать лет, когда знать не
знала, с
какой стороны у пистолета вылетает пуля.
Чучмечка остановилась, развернулась на высоких каблуках и негромко сказала
несколько слов прямо в ухмыляющуюся рожу психа. Странно, но хрустальные
переливы при этом исчезли из ее голоса, словно их и вовсе не было. Любитель
приключений в лифте и на ступеньках подвальных лестниц замер, словно с разгона
наскочил на каменную стену, странно дернулся, будто получив увесистую оплеуху,
втянул голову в плечи и заторопился прочь. Что именно он услышал, так и осталось
тайной, но в ту ночь в микрорайоне, где некоторое время проживал Санек, не было
зарегистрировано ни одной попытки изнасилования: Чучмечка с одинаковым
мастерством могла как разжигать у мужиков охоту, так и отбивать ее.
Она поднялась в лифте на седьмой этаж. На площадке было темно как в могиле,
и
ей пришлось посветить себе зажигалкой, чтобы отыскать нужный номер квартиры.
Убрав зажигалку, она вынула из сумочки пистолет, сняла его с предохранителя
и
нажала на кнопку звонка.
Внутри квартиры раздалось надтреснутое дребезжание.
Она прислушалась, ожидая услышать приближающиеся шаги, но так и не
услышала. Вместо этого щелкнул отпираемый замок, и дверь гостеприимно
распахнулась настежь, залив лестничную площадку ярким электрическим светом.
Свет на мгновение ослепил ее, но она все равно успела разглядеть и узнать
человека, который открыл ей дверь. Невнятный шепот ее подсознания мгновенно
превратился в дикий рев, который складывался в одно-единственное короткое слово:
убей! Она привыкла во всем доверять этому голосу и без раздумий спустила курок,
без
всяких затей целясь в живот. Промахнуться с такого расстояния она просто не
могла,
но почему-то промахнулась - просто человека, в которого она стреляла, уже не
было
на пути. Пистолет приглушенно хлопнул, крякнуло, покрываясь паутиной трещин,
стоявшее в прихожей трюмо, а в следующее мгновение пистолет полетел в потолок -
как показалось Оле, вместе с кистью ее правой руки, - стукнулся о него, выбив
облачко побелки и оставив темную отметину, и, вертясь на замызганном светлом
линолеуме, отлетел в угол.
Чучмечка удивилась: она впервые попала в ситуацию, когда события происходили
быстрее, чем она успевала сообразить, что делается. Не успев доудивляться до
конца,
она обнаружила, что стремительно летит через всю прихожую, сшибая по дороге
пустые бутылки, которыми был густо уставлен весь пол. Пролетая в распахнутую
настежь двустворчатую дверь гостиной, она задела плечом косяк, ее развернуло
вокруг
своей оси, и она спиной вперед обрушилась на диван, который, застонав пружинами,
все же смягчил ее падение.
В прихожей щелкнул запираемый замок. Баюкая вывихнутую кисть, Чучмечка
уселась более или менее прямо и посмотрела направо, почувствовав, что на диване
она
не одна.
Рядом с ней на диване сидел Василек. Руки и ноги у него были связаны
бельевой
веревкой, и он изо всех сил таращил глаза, что в сочетании с широкой полосой
лейкопластыря, которой был заклеен его рот (его пасть, вспомнила Оля и с трудом
сдержала истерический смешок), выглядело до отвращения глупо.
- Мммм... - промычал Василек, бешено вращая выпученными глазами.
- Козел, - сказала ему Оля и с отвращением отвернулась.
У нее болела рука.
Илларион старался действовать быстро, но все равно это отняло у него
довольно
много времени.
Сначала он вытащил из лужи труп Сивцова и отволок его метров на десять от
дороги, свалив в какую-то яму (ему показалось, что это был старый, почти
затянувшийся окоп), и забросав сверху ветками. Это было противно, но не слишком:
на протяжении его карьеры Иллариону много раз приходилось сталкиваться с
необходимостью совершения подобных и еще более неприятных действий.
- На войне как на войне, - повторил он перед тем, как бросить охапку
хвороста
на удивленное лицо Сивцова. Теперь в этом лице не было ничего волчьего. Это было
просто оскаленное в предсмертной агонии лицо коченеющего трупа.
Теперь следовало что-то сделать с другим трупом.
Вернувшись на дорогу, Забродов некоторое время с сомнением разглядывал
смертельно изувеченную машину госпожи полковницы, прикидывая, с какой стороны
лучше взяться за дело и выйдет ли из этого хоть какой-нибудь толк. Можно было бы
просто уехать, бросив машину здесь, но Илларион живо представил себе лицо
Мещерякова. Пока он доберется до телефона, пока Андрей разыщет какой-нибудь
эвакуатор... Приближающаяся ночь и то обстоятельство, что дело происходило на
лесной дороге, не имели никакого значения. Лесное зверье могло не тронуть труп
Сивцова, но вот от машины до утра наверняка остался бы только искореженный
каркас, с которого сердобольные сограждане ободрали бы все, что еще могло пойти
в
дело. Это было бы форменное надругательство и над их с Мещеряковым хорошими
отношениями, и над добрыми чувствами госпожи полковницы, и, не в последнюю
очередь, над бюджетом Иллариона Забродова, который, помнится, обещал вернуть
машину в идеальном состоянии... Илларион скривился, разглядывая полученные
"шестеркой" повреждения - до идеала ей теперь было далеко.
Вздохнув, он принялся за дело: зацепив найденным в багажнике тросом,
протащил
"Жигули" немного вперед по дороге, а потом с великим трудом, помогая себе
разными
словами на всех известных ему диалектах, затолкал как можно глубже в лес. Ветки
пришлось рубить лопатой - Илларион очень удивился, обнаружив ее в багажнике
"Жигулей". Представить себе госпожу полковницу, которая, вооружившись этим
инструментом, вытаскивает свою тележку из какой-нибудь колдобины, было
трудновато. Мадам Мещерякова никак не желала совмещаться с лопатой даже в
воображении Иллариона.
Так или иначе, Забродов остался доволен результатами своей работы. Если
принять во внимание спешку, то получилось все по высшему разряду - во всяком
случае, с дороги машина была совершенно не видна. Он даже подумал, что не будет,
пожалуй, ничего сообщать Мещерякову. Пусть побудет в блаженном неведении, а там,
глядишь, все как-нибудь закончится, и можно будет вплотную заняться реанимацией
многострадальной "шестерки".
Он забрал из брошенной машины все, что могло ему пригодиться, и сел за руль
джипа, мысленно благодаря мертвого бандита за то, что тот не приобрел себе
какойнибудь
"Мерседес" или, не к ночи будь помянут, "кадиллак".
Водительское сиденье почему-то было густо перепачкано мокрой грязью, и
Илларион хотел было возмутиться - что за свинство, в самом-то деле?! - но,
взглянув на свою одежду, успокоился. Можно было отправляться в путь, вот только
непонятно было, куда именно.
Он как раз размышлял об этом под мерный рокот мощного двигателя, когда
лежавший за приборным щитком сотовый телефон разразился мелодичной трелью.
Илларион посмотрел на него с некоторой опаской - черт его знает, кто это
может
звонить! А вдруг Званцев? Это стреляный воробей, его на мякине не проведешь.
Пожалуй, лучше не отвечать - позвонит и перестанет.
Приняв такое мудрое решение, Илларион немедленно протянул руку и взял
трубку.
- Угу, - невнятно сказал он в микрофон.
- Ты, Санек? - спросила трубка. Илларион вздохнул с облегчением: это был не
Званцев.
- Угу, - утвердительно промычал он.
- Что ты угукаешь, как филин? По-человечески разговаривать не можешь?
- Мммм? - спросил Илларион. Эта игра начинала доставлять ему удовольствие.
- Ну вот, теперь он мычит, как недоенный... Ты жрешь там, что ли?
- Угу, - с энтузиазмом подтвердил Забродов.
- Вот козел!
- Но-но, - как можно невнятнее, но с большой экспрессией предостерег
собеседника Илларион.
- Ладно, ладно, извини. Все время забываю, что ты недавно оттуда. Порядочки
у
вас там, однако... Это ж просто слово, а ты на стенку лезешь.
- Мммм, - с сомнением промычал Илларион и пару раз чавкнул для
убедительности.
- Ай, брось, слышал я уже это все - "за базар ответишь" и все такое прочее.
Тебе
шеф что говорит? Цивилизоваться пора, Санек.
Илларион неопределенно хрюкнул, чувствуя, что начинает просто-таки
влюбляться в своего собеседника: такого наивного и искреннего стремления
выболтать первому встречному все, что знает, Забродов не встречал в людях уже
давненько.
- Нечего хрюкать, - с несколько заискивающей, но в то же время панибратской
интонацией сказал собеседник. Илларион живо представил себе это создание:
молодой, необмятый, не уверен в себе, Саньки боится до икоты, но в то же время
ему
льстит, что он вот так, накоротке, общается с "крутым" бандитом, может даже
прикрикнуть на него - конечно, не всерьез, а так, полушутя, - и ничего ему за
это не
будет. - Где тебя носит? Я тут уже весь извелся с этим говнюком. Мент какой-то
все
время в двери ломится... Это твой участковый, что ли?
- Угу, - сказал Илларион, лихорадочно пытаясь сообразить, что это за говнюк
такой, с которым извелся его собеседник.
- Вот это уж точно козел, - продолжал тот, - по роже видно. А сопляк этот,
главное дело, как услышит, что в дверь звонят, сразу орать начинает. Я ему рот
зажал,
так он мне палец прокусил, зараза. Пришлось ему пасть пластырем залепить.
- Хм, - сказал Илларион, гадая, что он будет делать, когда все известные ему
междометия кончатся. "Новые придумаю", - решил он. Разговор, похоже, того стоил.
"Торгаша они там какого-то взяли, что ли? - подумал Забродов первое, что пришло
ему в голову. - Мент, который все время ломился в дверь, наверняка действительно
был участковым, приходившим проверить своего досрочно освобожденного
подопечного. "Какие активные ребята, - подумал Илларион о "борейцах". - Без дела
не сидят.
То одно, то другое.., жизнь бьет ключом."
- Ты не хмыкай, а приезжай, - сказал собеседник Иллариона. - Я не нанимался
вместо тебя за терроризм сидеть. Надо что-то делать, Санек. Не нравится мне этот
твой участковый. Приедешь?
- Угу, - сказал Илларион, прикидывая, как бы половчее выведать у собеседника
адрес, по которому проживал Санек. У него вдруг возникло непреодолимое желание
съездить туда и помочь этому разговорчивому бедолаге справиться с его
проблемами,
а заодно побеседовать более подробно на интересующие Иллариона темы.
- Ну бывай, - повеселевшим голосом сказал тот. - Жду.
Он повесил трубку прежде, чем Илларион успел раскрыть рот. Впрочем, подумал
Илларион, что толку было его раскрывать? Он и так никогда не думал, что можно
узнать столько интересного, ведя допрос с помощью междометий. Воистину, велик и
могуч русский язык...
Он полез в бардачок, надеясь найти там какие-нибудь бумаги, но нашел лишь
одинокую отвертку, пакетик с анашой, атлас автомобильных дорог России и
старенький армейский наган с облезлой деревянной рукояткой.
"Полный джентльменский набор, - подумал Забродов. - А он, дурак, полез на
меня с ножиком... Попугать, наверное, хотел, в крайнем случае - холку намять.
Хотя
какая там, к черту, холка - после того, что он сделал с "Жигулями"... Просто
шпана
остается шпаной, даже пересев в джип. Застрелить человека - в этом же нет
никакой
блатной романтики, а вот перо в бок воткнуть - это как в песне. Как в уголовном
романсе..."
Он опустил солнцезащитный козырек со стороны пассажира и нашел за ним то,
что искал: мятую справку об условно-досрочном освобождении и полный комплект
очень убедительно выполненных липовых документов - паспорт, водительское
удостоверение и даже военный билет на имя какого-то Павла Семеновича Зуйкова.
Разглядывая в паспорте страничку с пропиской, он задумчиво полез в нагрудный
карман за сигаретами. Пачка оказалась мокрой, но, порывшись в ней как следует,
Илларион обнаружил две относительно сухие сигареты. Одну он закурил, вторую
положил на приборную доску, а пачку выбросил в окошко, сразу же подняв стекло,
потому что комары уже вышли на вечернюю охоту за неосторожными путниками.
Адрес наверняка был липовым, как и паспорт. Илларион нерешительно почесал
бровь. Время шло.
- А, ч-ч-черт! - выругался Забродов и включил передачу.
Красный джип развернулся и, тяжело переваливаясь на ухабах, двинулся в
сторону
Москвы.
Илларион большим пальцем набрал на трубке номер домашнего телефона
Мещерякова. Ответила госпожа полковница.
- Илларион? - обрадовалась она. Забродов улыбнулся: жена Андрея всегда
выделяла его среди прочих знакомых мужа, хотя чувства к нему испытывала скорее
материнские, несмотря на то что была моложе лет на пять. - Ты где?
- Гм, - сказал Илларион. "Вот беда, - подумал он. - Что же это, я теперь так
и
буду разговаривать одними междометиями?" Впрочем, в данном случае его вины здесь
не было: госпожа полковница, хоть и была женщиной милой и даже умной, никак не
могла избавиться от привычки задавать ненужные вопросы. - Да как сказать, -
неопределенно добавил он.
- Ох уж эти мне вечные секреты! - воскликнула жена Мещерякова. - А моего
полковника нет дома. Полчаса назад звонил, сказал, что задерживается...
- Спасибо, - быстро сказал Илларион, но отключиться не успел.
- А как там моя машина? - спросила госпожа полковница. - Ты ее бережешь?
- А как же! - бодро сказал Забродов, испытывая приступ раскаяния. - Как
зеницу ока!
- Что-то у нее звук изменился, - сказала Мещерякова.
"Вот это слух, - поразился Илларион. - Вернусь - взорву музыкальную школу."
- Какой звук? - очень натурально удивился он. - А, этот! Да это тут какой-то
сумасшедший на самосвале все время пытается меня обогнать.
- Ты с ума сошел! - испугалась она. - Немедленно положи телефон и смотри
на дорогу!
- Слушаю и повинуюсь, - сказал Илларион, но она не услышала, потому что уже
положила трубку.
"Вот это и есть ложь во спасение", - с некоторым смущением подумал Илларион,
набирая номер Мещерякова. Джип, в последний раз возмущенно рыкнув двигателем,
вскарабкался на асфальт и плавно покатился к шоссе. Мещеряков поднял трубку.
- Ты на работе? - спросил Илларион.
- Это ты, Забродов? Что за дикий вопрос? Ты же звонишь по моему служебному
номеру.
- Черт, извини, запутался совсем. Ты сильно занят?
- Очень, - сказал полковник. - Сижу, курю, грызу ногти и жду твоего звонка.
- Ну, полковник, - удивленно протянул Илларион. - Неужели больше делать
нечего?
- Есть чего, - признался Мещеряков. - Доклад надо готовить для завтрашнего
совещания. О повышении, усилении и дополнительных мерах.
- Тогда ясно, почему ты ногти грызешь, - сочувственно сказал Илларион. - Я
бы на твоем месте локти кусал. Ты не мог бы ненадолго оторваться от своего
важного
занятия и раздобыть мне адрес Сивцова? Ну, того, который на красном джипе.
- Это который у Званцева?.. Думаю, что могу. Позвони через полчасика..
- Нет, полковник, так не пойдет, - сказал Илларион. - Я тут подержу трубочку
возле уха, а ты действуй, пожалуйста, побыстрее. Потом догрызешь свои ногти.
- Ах, даже так? - разом посерьезневшим голосом сказал Мещеряков. - А ты не
разоришься на услугах связи?
- Плачу не я, - утешил его Илларион. - Кончай болтать, полковник, ищи адрес.
- Да я уже ищу, - огрызнулся Мещеряков. - Не языком же я его ищу, в самомто
деле... Так кто за тебя платит?
- Уже никто, - сказал Илларион. - Увы.
- Черт возьми, Илларион, - с горечью сказал полковник. - Иногда мне хочется
загнать тебя в бутылку и запечатать горлышко. А бутылку выбросить в Красное
море, а
еще лучше - в Тихий океан.
- Не в бутылку, - сказал Илларион, - а в цистерну. Желательно с коньяком.
Тогда хоть в Марианскую впадину. Ты адрес ищешь?
- Ищу... У тебя губа не дура. Я бы тоже посидел на дне океана в цистерне с
коньяком. Лет на сто хватило бы, как думаешь?
- Тебя или коньяка?
- Меня хватило бы и на триста... Погоди, тут чертовщина какая-то... Не
отключайся.
В трубке раздался стук - видимо, полковник положил ее на стол, чтобы
позвонить по другому телефону.
Илларион слышал, как он что-то неразборчиво говорит в этот другой телефон,
постепенно повышая голос - видимо, что-то у него там не заладилось. К тому
времени как Забродов вывел джип на шоссе, полковник уже орал во все горло:
- Что значит нет доступа?! Вы мне это бросьте, товарищ майор!!! Вы думаете,
что говорите?! Я вам что - телефонный хулиган? Вчера у меня был доступ, а
сегодня
нет... Сам знаю, что виноваты! Да, вы лично! В лейтенанты захотелось?! Да...
Повторите еще раз, я не успел записать пароль... Спасибо. И наведите порядок в
своем
хозяйстве, черт бы вас подрал!
Да, подумал Илларион, Зевс. Вот теперь самое время рассказать ему про машину
и
умереть на месте от акустического удара. Или, как минимум, оглохнуть и всю жизнь
ходить, одной рукой держась за стенку, а другой придерживая слуховой аппарат.
Выехав на шоссе, Илларион остановил машину и выкурил последнюю сигарету.
Здесь, в поле, были видны звезды, но полыхавшее впереди зарево забивало их даже
тут.
- Уф, - сказал Мещеряков в трубку. - Слыхал?
- Нет, - нагло соврал Илларион, - не слыхал.
А что такое?
- Хорошо, что не слыхал, - сказал Мещеряков, и по его голосу было ясно, что
это действительно хорошо. Полковник был из тех, кто по-настоящему переживал за
службу и хотел, чтобы все было быстро, четко и эффективно. Случаи же, подобные
тому, что Илларион наблюдал только что, приводили его в неистовство. Более того,
он
их глубоко стыдился.
За что я его, дурака, и люблю, подумал Илларион, снова заводя двигатель.
- Так ты нашел адрес? - спросил он как ни в чем не бывало.
- Нашел, - все еще пыхтя и отдуваясь, проговорил Мещеряков. - Пиши.
- Я запомню, - сказал Илларион и мягко тронул машину с места, направляя ее
туда, где полыхало огромное, на полнеба, электрическое зарево Москвы.
Повинуясь не вполне осознанному импульсу, он поставил машину в сторонке и
прогулялся до дома Сивцова пешком. В кармане лежала мещеряковская "беретта",
передать которую в чужие руки было для полковника, пожалуй, труднее, чем машину
жены. "А ведь он, наверное, решил, что я шлепнул Сивцова из его пистолета, -
подумал вдруг Илларион. - Неспроста же он хотел меня утопить. Вот чудак!"
Он шел по темному микрорайону, между делом отколупывая с одежды уже
начавшую подсыхать грязь и радуясь тому, что никто не видит, на кого он похож.
Должно быть, думал он, публика теряет в моем лице увлекательнейшее зрелище -
этакий одичавший от скуки водяной, который решил от нечего делать прогуляться по
городу...
Он посмотрел на часы. Светящиеся стрелки утверждали, что с того момента, как
он увязался за Сивцовым возле "Борея", прошло меньше полутора часов. Илларион не
поверил (время было так нашпиговано событиями, что, казалось, гонка по городу за
красным джипом состоялась позавчера) и поднес часы к уху. Часы исправно тикали.
"Интересно, - подумал Илларион, - что сейчас делает Званцев? Догадался ли,
что мне удалось остаться на свободе и вступать в игру? Боже, что за слог -
"вступить
в игру"! Бытие, однако же, и в самом деле определяет сознание."
С некоторым трудом отыскав нужный подъезд, он поднялся на седьмой этаж в
развалившемся лифте, который конвульсивно содрогался и вообще вел себя так,
словно прикидывал, стоит ли ему продолжать мучиться, ползая вверх и вниз по
этажам, или лучше покончить со всем этим, нырнув на дно шахты. С опаской
прислушиваясь к скрежету и металлическим вздохам, издаваемым этим чудом
техники, Илларион предавался ностальгическим воспоминаниям о лифте в доме
Балашихина. Тем не менее на седьмой этаж он прибыл без приключений и, выйдя из
кабины, первым делом вывинтил горевшую на площадке лампочку. Мир погрузился в
кромешную тьму.
Илларион нащупал кнопку звонка и надавил на нее большим пальцем левой руки.
Правой он в это время забрался в нагрудный карман и надавил там на другую
кнопку.
Дверной звонок противно задребезжал. То, что лежало в кармане у Забродова,
промолчало.
За дверью послышались быстрые шаги, и уже знакомый голос спросил:
- Кто там? Это ты, Саня?
- Угу, - сказал Илларион, уже убедившийся в правильности избранной тактики.
Он оказался прав, но не совсем. Замок отперли, но дверь открылась не до
конца:
мешала стальная цепочка.
В образовавшуюся щель выглянуло молодое румяное лицо - примерно такое,
каким представлял его Илларион. Сквозившая в выражении этого лица озабоченность
сменилась удивлением, а затем и испугом, когда открывший дверь Василек разглядел
стоявшего за дверью Забродова, с головы до ног перепачканного подсыхающей грязью
и очень решительного.
- Угу? - спросил Илларион и сильно ударил по двери ногой.
Закрепленная с помощью шурупов накладка, которая удерживала цепочку, с
треском отскочила. Открывшаяся дверь сшибла Василька с ног, опрокинув на спину.
Зазвенело стекло - судя по звуку, бутылочное. Илларион быстро шагнул в густо
заставленную стеклотарой прихожую и запер за собой дверь.
- Привет, - сказал он суетливо возившемуся среди опрокинутых бутылок
Васильку. - Неприятности заказывали?
Он шагнул вперед, и Василек, так и не успевший до конца разобраться в своих
конечностях, полуползком, полубегом шарахнулся в сторону, звеня посудой.
- Я ничего не скажу, - дрожащим голосом заявил он.
- А разве тебя о чем-то спрашивают? - удивился Илларион. - Все, что мне
нужно, ты рассказал по телефону.
- А мня, - сказал Василек. Настала его очередь говорить междометиями.
- Ну, - бодро сказал Илларион, - давай посмотрим, что тут у нас.
Он действовал по наитию, не вполне представляя, на кой черт ему сдался этот
румяный красавчик вместе с пленным содержателем торгующего жвачкой и
сигаретами киоска. Сейчас Забродов чувствовал себя чем-то вроде ферзя, громящего
тылы противника, но неспособного пока что понять замысел игрока, и ему это
активно
не нравилось.
Он распахнул дверь в туалет, затем в ванную, ожидая увидеть там прикованного
наручниками к змеевику предпринимателя. Позади тихо звякнуло стекло. Илларион
не стал оборачиваться: он и так прекрасно видел Василька в зеркале над
раковиной.
Красавчик в сбившемся на сторону модном галстуке подкрадывался к нему со спины,
занося над головой пустую четырехгранную бутылку. Насколько мог разглядеть
Илларион, бутылка была из-под джина. "Прямо как когда-то в Порт-Саиде", -
подумал Илларион. Ему вдруг очень живо вспомнился тот грязноватый полутемный
кабак и крадущийся к нему с точно такой же бутылкой в руке араб. Фамилия "араба"
была, помнится, Кацнельсон или что-то в этом роде и работал он в Моссаде - ясное
дело, что не бухгалтером.
Теперь все повторилось, сменились лишь декорации, да веселый "араб" уже
давным-давно превратился в кучку костей, лежащую в неглубокой могиле, вырытой в
горячем желтом песке. Его вычислили и зарезали арабы - настоящие арабы, - и
теперь на смену ему пришел этот мальчишка в модном галстуке. Замена была явно
неравноценная. Илларион даже расстроился.
Он вежливо отступил в сторонку, пропуская Василь, ка в ванную, и отобрал у
него
бутылку. Увлекаемый инерцией, Василек пролетел мимо и с шумом обрушился в
ванну, оборвав пластиковую занавеску. Илларион вышел из ванной и прикрыл за
собой дверь, заперев ее снаружи на привинченный к филенке шпингалет.
Комнат было две, и в них Илларион не обнаружил ни чего живого, если не
считать
пыльного полузасохшего куста алоэ в глиняном горшке на подоконнике. На
журнальном столике в гостиной среди спортивных газет и - почему-то - луковой
шелухи лежала початая пачка "Мальборо".
Забродов вынул из нее сигарету, закурил и с рассеянным видом опустил пачку в
карман. Из прихожей доносились глухие удары - Василек пытался высадить дверь
ванной.
Интересно, подумал Илларион, зачем он это делает?
- Перестань хулиганить, - негромко сказал он, и удары прекратились. -
Потерпи немного, скоро я к тебе приду.
Василек не ответил: видимо, такая перспектива его ни капельки не грела.
В кухне Забродов обнаружил мальчишку лет двенадцати, а может быть, и
тринадцати. В детях он разбирался слабо и всегда предпочитал рассматривать их
издали с опасливым интересом, сильно напоминавшим ему самому интерес, с
которым старая дева разглядывает выставленные в витрине секс-шопа блестящие
продолговатые штуковины.
Мальчишка был вихрастый, худой, с совершенно зареванными глазами, но
смотрел при этом волчонком, что Иллариона совершенно не удивило: как-никак это и
был тот самый пленный "предприниматель", которого он ожидал здесь обнаружить.
Об этом красноречиво свидетельствовали связанные бельевой веревкой руки и
широкая полоса липкого пластыря, которой был заклеен его рот.
- Здравствуйте, юноша, - поздоровался Илларион, автоматически переходя на
тот полуироничный тон, к которому он в целях самозащиты прибегал в тех редких
случаях, когда ему приходилось общаться с подрастающим поколением. - Сидим?
Мальчишка не ответил, продолжая сверлить его глазами.
- Надо же, какой ты сердитый, - сказал ему Илларион. - Потерпи-ка
секундочку...
Он поддел ногтями уголок пластыря и резко дернул.
Мальчишка немедленно попытался цапнуть его зубами, а когда ему это не
удалось, открыл рот и принялся пронзительно орать. Тут же возобновились глухие
удары в дверь ванной, и вслед за этим кто-то - наверное, доведенные до белого
каления соседи - яростно забарабанил чем-то железным по трубам парового
отопления.
- Сумасшедший дом, - пробормотал он.
Мальчишка сделал паузу, чтобы набрать в грудь воздуха, и Илларион немедленно
этим воспользовался.
- Ты чего орешь? - поинтересовался он.
Мальчишка застыл с открытым ртом.
- - А вы чего? - ответил он вопросом на вопрос.
- Я ничего. Шел вот мимо - дай, думаю, зайду...
А ну, тихо! - крикнул он, повернувшись в сторону ванной. Удары в дверь
прекратились. - Вот так. Давай-ка я тебя развяжу.
- А потом чего? - недоверчиво спросил мальчишка, живо отдергивая руки.
- Чего, чего, - проворчал Илларион. - Котлет из тебя наделаю, вот чего. Ты
что,
дурачок? Домой пойдешь.
Ну, давай руки, некогда мне с тобой!
- А вы милиционер? - спросил мальчишка, предоставляя Иллариону
возможность распутать узлы. Тон у него был такой, что Забродову стало ясно:
никакого пиитета пацан к сотрудникам наших доблестных органов не испытывает.
- Нет, брат, - возясь с узлами, признался он. - Я пенсионер. А ты почему
спрашиваешь? Боишься милиции?
- Вот еще, - скривился пацан. - У меня папка следователь. А спрашиваю
потому, что если вы не милиционер, то отсюда лучше линять поскорее. Этот, - он
презрительно кивнул в сторону ванной, - ерунда, а вот который с железными
зубами...
- Который с железными зубами - тоже ерунда, - сказал Илларион. - Ты
живешь-то далеко?
- В Черемушках, - сказал мальчишка.
- Вот черт, другой конец города... Да, одного тебя отпускать нельзя. Слушай,
ты
домой торопишься? Это я к тому, что было бы неплохо нам с тобой здесь ненадолго
задержаться. Чайку попьем, то да се...
Пацан оказался на редкость понятливым.
- А пистолет дадите? - быстро спросил он.
- Какой пистолет? - сделал удивленное лицо Забродов.
- Который в правом кармане. Рукоятка же торчит...
- Ишь, чего захотел, - сказал Илларион, заталкивая пистолет поглубже.
- Ну дядь, - заныл отпрыск мадам Лопатиной, - мне же только посмотреть...
Илларион не был знаком с этим молодым человеком, но быстро понял, что
деваться некуда - не драться же с ним, в самом деле! Он вынул пистолет из
кармана,
извлек из него обойму, передернул ствол, выбрасывая оставшийся в нем патрон, и
вручил оружие мальчишке, который немедленно расцвел и даже дышать перестал от
удовольствия.
- Ух ты, - сказал он, - вещь! Заграничный?
- "Беретта", - пояснил Илларион и пошел выпускать Василька из ванной.
Увидев мальчишку с "береттой" в руках, Василек побледнел и шарахнулся назад,
но налетел на Иллариона и был вынужден остановиться.
- Вы что, псих? - спросил он у Забродова.
- Угу, - сказал Илларион. - Мы с этим парнем работаем в паре. Давай
рассказывай.
- Что рассказывать?
- Не знаю, - пожал плечами Илларион. - Расскажи, как ты дошел до жизни
такой. Про Званцева расскажи, про Балашихина, про то, как у Забродова пушку
свистнули. Про пацана вот этого расскажи.., в общем, давай по порядку и ничего
не
пропускай.
- Вы пожалеете, - беря себя в руки и стараясь говорить угрожающим тоном,
заявил Василек. - От вас мокрого места не останется. Я заявлю в милицию. Я...
- Ладно, - сказал Илларион мальчишке, - разрешаю. Мочи его.
Юный Лопатин сделал зверское лицо и, как заправский гангстер, взвел курок
большими пальцами обеих рук.
Василек взвизгнул и снова попытался выскочить в прихожую, протаранив
Иллариона. Забродов стоял как скала. Он схватил Василька за плечи и развернул
его
лицом к мальчишке.
- Давай, - сказал он. - Не хочет разговаривать, пусть молчит.
" Василек открыл рот - он уже хотел разговаривать, но сказать ничего не
успел:
мальчишка спустил курок.
Раздался сухой металлический щелчок.
- Не понял, - сказал мальчишка.
- Бывает, - утешил его Илларион. - Осечка.
Попробуй еще раз.
Василек тяжело упал на колени: он был уверен, что попал в руки двух
маньяков. В
воздухе остро запахло свежей мочой.
- Да, - сказал Илларион, - от тебя мокрое место, несомненно, останется. Тебя
как зовут, парень?
- Юра, - сказал мальчишка.
- Василек, - сказал Василек. - То есть, Леонид.
- Очень приятно, - сказал Илларион. - Ну что, Василек-Леонид, получится у
нас с тобой разговор? Чтобы ты долго не раздумывал, скажу тебе по секрету:
Сивцова
не жди. Не придет Сивцов. Так что тебе выбирать, идти по делу свидетелем или...
Он выразительно кивнул в сторону Юрия Константиновича, который с
озабоченным видом ковырялся пальцем в стволе пистолета. Глаза у Василька стали
совершенно дикими. Илларион даже посочувствовал ему. Он отлично ощущал и
старательно нагнетал царившую в этой прокуренной квартире атмосферу. Его очень
занимал мальчишка. Он так мастерски подыгрывал Иллариону, что тот и сам
моментами испытывал что-то вроде раздвоения личности и начинал всерьез думать,
что этот пацан способен спокойно разнести человеку голову из крупнокалиберного
пистолета полковника Мещерякова. "Хорошо, что Мещеряков всего этого не видит, -
подумал он. - Наверняка рехнулся бы."
Василек открыл рот, собираясь заговорить, но тут на столе зазвонил телефон,
и он
сразу захлопнул рот.
- Ответь, - сказал Илларион, - но помни, что мы твои лучшие друзья. Только
мы с Юркой можем тебя спасти, понял? А можем и не спасти. Давай.
Василек взял трубку. Он явно хорошо умел держать нос по ветру и стремительно
входил в роль лучшего друга Иллариона Забродова и Юрия Лопатина. Действуя в
рамках этой роли, он зажал микрофон ладонью, сделал выразительное движение
глазами в сторону соседней комнаты и заговорщицки прошептал:
- Параллельный.
Илларион кивнул, давая знать, что понял.
- Держи его на мушке, - сказал он Юрке.
Тот кивнул с самым серьезным видом и навел пистолет на Василька, держа его
обеими руками, - в этом парне пропадал великий актер. Василек сделал обиженное
лицо и укоризненно покачал головой, давая попять, что у него и в мыслях не было
никаких глупостей.
Илларион прошел в спальню и снял трубку параллельного телефона.
- Василек? - услышал он в трубке голос Званцева.
Он с трудом узнал этот голос: в нем появились солидные начальственные нотки,
он казался бархатистым и даже каким-то жирным.., но под слоем этого бархата и
жирка по-прежнему ощущался стальной стержень. - Вы почему до сих пор там?
Санек приехал?
- Приехал, - голос Василька прозвучал несколько испуганно, но это вполне
можно было отнести на счет трепета перед начальством.
- Дай ему трубку, - потребовал Званцев.
- А.., э... - растерялся было Василек, но тут же нашелся. - Он внизу, Андрей
Игоревич. У него там с машиной что-то, глохнет все время. Он по дороге сюда пять
раз заглох, матерится как сапожник...
- А почему по сотовому не отвечает? - подозрительно спросил Званцев.
- Так я же вам объясняю, - затараторил Василек. - Он ведь почему матерится?
Он, когда в последний раз заглох, из машины вылез, трубка из кармана выпала, а
он
возьми и наступи... Так ругается, что хоть святых выноси.
- Черт знает что, - проворчал Званцев. - Ладно, тогда слушай ты. Только
учти,
дело ответственное, опасное...
- Если вы мне не доверяете, Андрей Игоревич, - обиженно произнес Василек, -
можете дождаться Сивцова. Я скажу ему, чтобы перезвонил вам, когда поднимется.
- Ты еще слезу пусти, - посоветовал Званцев. - Я тебя просто предупреждаю:
если с мальчишкой случится, как с деньгами, я тебе ноги повыдергиваю. Понял?
- Понял, - кислым голосом сказал Василек. Он явно был в немилости из-за
каких-то денег, и Иллариону стало интересно: что это за деньги такие?
- Сделаете так, - продолжал Званцев. - Пусть Санек позвонит его папаше и
даст им поговорить. Это его успокоит на какое-то время. Потом от пацана надо
будет
избавиться.
- Отпустить? - уточнил Василек.
"Дурак", - подумал Забродов.
- Дурак, - озвучил его мысль Званцев. - Передашь Сивцову, что я сказал, он
разберется. Когда закончите, пусть позвонит мне домой - в агентстве я сегодня
уже
не появлюсь. Только не дергайте меня по мелочам, я занят. Будут вопросы -
звоните
Оле.
Забродов поднял брови. У него была масса вопросов к одной Оле. Может быть,
это
как раз та?
Разговор закончился. Илларион положил трубку и вернулся в гостиную.
Мальчишка по-прежнему держал Василька на мушке. У него, похоже, затекли руки -
пистолет был тяжеловат для подростка даже без обоймы, - и он вышел из положения,
усевшись на стул задом наперед и положив предплечья на спинку.
- Как я его? - сказал Василек, кивая на телефон.
Илларион развеселился: еще немного, и этот молодчик потребует себе именные
часы за помощь в обезвреживании опасного преступника!
- Нормально, - небрежно сказал он. - Лет пять потренируешься, и из тебя
выйдет первостатейная проститутка.
Он спохватился - все-таки здесь был ребенок.
Но ребенок цвел, как майская роза, и явно наслаждался приключением.
- Что ж, Василек, - сказал Илларион, - я тебя слушаю.
Василек рассказал все, что знал.
Знал он, увы, немного, и Илларион так и не получил от него ответов на свои
вопросы: за что был убит Балашихин, какое отношение ко всему этому имела Оля
(это
все-таки оказалась именно та Оля, а не какая-нибудь другая) и при чем здесь
какой-то
следователь прокуратуры со своим сыном и долларами. Он с легким отвращением
смотрел на Василька: этот слизняк действовал, даже не задумываясь о том, что
происходит, и не испытывал никакого интереса к последствиям своих действий,
вполне довольный получаемой платой и уверенный, что за Званцевым он как за
каменной стеной.
- Давай, - сказал он, - звони своей Оле. - Надо заманить ее сюда.
- Она ничего не скажет, - заупрямился Василек. - Она знаете, какая...
Камешек, а не баба. Ходит за Званцевым, как овчарка.
Илларион поморщился: Василек нечаянно угодил в больное место. С тех пор как
Забродов узнал, что Оля его подставила, его не оставляло неприятное ощущение,
что
он переспал с животным - пожалуй, не с овчаркой все-таки, а, например, с гиеной.
Илларион с большой прохладцей относился к платному сексу, а это был даже не
платный секс, а вообще черт знает что.
- Ничего, - сказал Илларион, - скажет. Мы на нее Юрку натравим.., да, Юрка?
Кстати, отдай-ка пистолет.
- Ну-у-у... - затянул было Лопатин-младший, но, взглянув на Иллариона,
вздохнул и слез со стула.
Василек тоже вздохнул, не скрывая облегчения. Услышав этот вздох, маленький
негодяй резко вскинул пистолет, почти коснувшись стволом носа Василька, и
спустил
курок. Василек шарахнулся, закрываясь руками, зацепился ногой за ножку кресла и
с
грохотом упал на пол. Соседи опять застучали по трубе.
- Перестань хулиганить, - строго сказал Илларион и отобрал у мальчишки
пистолет.
Со щелчком загнав на место обойму, он положил пистолет в карман. Василек,
лежа на полу, наблюдал за его манипуляциями широко распахнутыми безумными
глазами.
- Не тяни! - приказал ему Илларион. - Звони Оле!
Василек еще немного полежал, приходя в себя, потом неловко поднялся и
позвонил в офис. Разговор с Олей получился даже лучше, чем беседа со Званцевым -
видимо, Василек уже набрался опыта и испытывал к Иллариону благодарность за то,
что тот отобрал оружие у малолетнего бандита.
- Все, - сказал он, кладя трубку. - Скоро приедет.
Только...
- Молодец, - перебил его Илларион. - Теперь можешь отдохнуть. Юрка, тащика
пластырь и ножницы, я их видел на столе в кухне. Да и веревку тоже.
- Зачем?! - с видом оскорбленной невинности запротестовал Василек. - Я же
не собираюсь...
- Откуда я знаю, что ты собираешься, а чего не собираешься делать, - снова
не
дал ему договорить Забродов. - О чем ты думал, когда связывал мальчишку?
Правильно, о своем удобстве. Ну, так позволь и мне позаботиться о своем.
Василек замолчал, всем своим видом давая понять, что над ним совершается
ненужное насилие. Илларион быстро и умело связал его по рукам и ногам, а
Лопатинмладший
с видимым удовольствием пришлепнул на лицо своего тюремщика кусок
пластыря, запечатав ему губы.
- Дяденька, - обратился он к Иллариону, - а можно, я ему и нос заклею?
Василек замычал и начал дергаться, безумно вращая глазами. Илларион тоже
испугался, решив, что ненароком выпустил на волю настоящее чудовище, но тут
заметил, что уголки губ у мальчишки подозрительно подрагивают, и у него отлегло
от
сердца. Правда, на взгляд Забродова, парень был слишком молод для черного юмора,
но, с другой стороны, времена-то меняются...
- Перестань, - серьезно сказал он. - Ты знаешь, что такое разрыв сердца? И
потом, Женевская конвенция тысяча девятьсот какого-то года запрещает мучить и
пытать военнопленных. Мы же с тобой цивилизованные люди. Кстати, ответь мне, как
один цивилизованный человек другому: ты номер своего домашнего телефона знаешь?
- Ну, - очень цивилизованно ответил Лопатин-младший.
- А набрать его сможешь? По-моему, пора тебе возвращаться домой.
- Не хочу, - внезапно сказал подросток. - Ну их!
- Вот так штука, - опешил Илларион. - А куда ты хочешь - в детдом? Или на
улицу?
- Ай, - отмахнулся Юрка и вышел из комнаты.
- Номер-то скажи! - крикнул ему вслед Илларион.
Он был уверен, что номер ему тоже придется узнавать через Мещерякова, но
ошибся: мальчишка, приняв, очевидно, какое-то решение, вернулся и взялся за
телефонную трубку.
- Только разговаривайте сами, - предупредил он, набирая номер.
Илларион пожал плечами: как хочешь. Он чувствовал настоятельную потребность
закончить эти посиделки как можно скорее: не следовало забывать о том, что по
его
следу идет милиция.
- Да, - сказал усталый голос в телефонной трубке, - слушаю.
- Как его зовут? - спросил Илларион у Юрия, зажав трубку ладонью.
- Константин Андреевич, - буркнул тот и снова вышел из комнаты.
Через секунду Илларион услышал слабый щелчок, и в трубке появилось едва
различимое электронное эхо - в соседней комнате сняли трубку параллельного
аппарата. Илларион улыбнулся: парню было не так уж безразлично, о чем они будут
говорить с его отцом.
- Константин Андреевич? - сказал Забродов в трубку.
- Да. Кто говорит?
- Мы с вами незнакомы. Моя фамилия Забродов.
Я звоню по поводу вашего сына. Вы не могли бы приехать и забрать его?
- Послушайте, вы, Забродов или как вас там, - сказал Лопатин. Иллариону
показалось, что он говорит сквозь зубы. - Я устал от всех этих штучек. Папка у
вас,
чего вам еще? Не надо заманивать меня в ловушку. Мне обещали, что я смогу
поговорить с сыном.
- Вы меня не совсем правильно поняли, - терпеливо сказал Илларион. - Мне от
вас нужно только одно: чтобы вы приехали и забрали парня домой. Уже поздно,
ребенку пора спать, а у меня впереди масса дел, присутствие при которых вашего
сына, мягко говоря, нежелательно. Привезете его домой и наговоритесь вволю.
- Я вам не верю, - глухо сказал Лопатин, - но приеду. Говорите адрес. И
учтите: если с ним что-нибудь.., что-нибудь случится, я вас убью. Загрызу
зубами.
Это понятно?
- Да понятно, понятно, - сказал Илларион и назвал адрес Сивцова.
- И еще одно, - продолжал Лопатин, - последнее: вы все подлецы, и рано или
поздно ответите, если не перед людьми, то перед Богом наверняка. Желаю вам
сдохнуть.
- Ну спасибо, - сказал Илларион. - Юрка, ты совесть имеешь? Ты слышишь,
что про меня говорят?
- Слышу, - сказал Юрий Константинович. - Папа, это я.
Илларион заметил, что слово "папа" далось ему с некоторым трудом. Впрочем,
это
было не его дело: он всегда соглашался с англичанами, утверждавшими, что в
каждом
доме своя тайна, и был далек от того, чтобы пытаться улаживать чужие семейные
отношения. Он положил трубку и закурил, без особого интереса разглядывая
Василька. Василек хлопал не него полными надежды глазами: а вдруг отпустят?
"Дудки, - подумал Илларион. - Сиди, ты еще можешь пригодиться."
Он посмотрел на часы. Скоро должна была подъехать Оля. Она могла приехать не
одна, и потому Илларион решил быть предельно осторожным, открывая ей дверь.
Сигарета, как всегда, догорела слишком быстро. Илларион отыскал на
захламленном журнальном столике пепельницу и сунул туда окурок. Из спальни
вышел Юрка. Илларион взглянул на него и отвернулся: глаза у мальчишки припухли,
словно он только что плакал.
- Ты вот что, Юрий Константинович, - сказал он, глядя в окно, за которым
повисла ущербная луна. - Сходи-ка на кухню и поставь там чайник. Чая хочется -
сил нет. Чай заваривать умеешь?
- Умею.
- Вот и завари, да покрепче. Что там где лежит, сам разберись. И вообще не
маячь, а то мало ли что...
Мальчик молча вышел. Илларион снова закурил и стал ждать, время от времени
поглядывая на часы. Сидевший на диване Василек перестал хлопать глазами и,
кажется, задремал, а может быть, просто думал о чем-то с закрытыми глазами.
Минуты капали, как вода из неисправного крана. На кухне засвистел чайник, и
стало
слышно, как там возится и брякает Юрка, заваривая чай.
Потом позвонили в дверь.
Василек встрепенулся, открыл глаза и замычал.
Не обращая на него внимания, Илларион бесшумно скользнул в прихожую,
заглянул в кухню и приложил палец к губам, призывая Юрку к полной тишине. Тот
молча кивнул с самым серьезным видом.
Илларион подкрался к дверям, повернул барабанчик замка и резко распахнул
дверь. На пороге стояла Оля, держа в руке наведенный Иллариону прямо в живот
пистолет, казавшийся непропорционально длинным из-за навинченного на ствол
глушителя.
Темнота, царившая на площадке, дала Иллариону некоторое преимущество:
ослепленная хлынувшим из прихожей светом, Оля выстрелила не сразу. Илларион
успел посторониться, галантно пропуская пулю в прихожую.
Пуля расколола зеркало и, надо полагать, засела в штукатурке. Забродов,
ожидавший чего угодно, только не того, что женщина, с которой он недавно провел
ночь, станет стрелять ему в живот, несколько растерялся и действовал скорее
рефлекторно, чем повинуясь голосу рассудка. Он ударил ногой по сжимавшей
пистолет руке - слишком сильно, запоздало понял Илларион, этой девчонке хватило
бы и трети того, что он вложил в этот удар, - и, не давая опомниться, схватил
Олю за
руку и швырнул через прихожую в комнату. Оля с треском приземлилась на диван.
Илларион запер дверь и подобрал отлетевший в угол "Макаров", подумав
мимоходом, что, если события будут развиваться в таком же ключе, то к утру у
него
наберется коллекция пистолетов, сравнимая разве что с коллекцией музея
криминалистики ФБР. Из гостиной послышался голос Оли, которая обозвала кого-то
- скорее всего Василька - козлом. В этом голосе теперь не было даже намека на
хрустальный перезвон, чему Илларион Забродов нисколько не удивился.
- Ну что, - сказал он бодрым голосом, входя в гостиную, - не поговорить ли
нам?
В голову ему, рассыпая окурки и пепел, полетела тяжелая пепельница. Илларион
небрежно отбил ее стволом пистолета. Оля произнесла длинную фразу, самым
безобидным словом в которой было "импотент".
- Тише, - сказал Илларион, - здесь ребенок. И перестань мусорить.
Оля откинулась на спинку дивана, баюкая вывихнутую кисть. Ее короткие черные
волосы рассыпались по лицу, а глаза с непривычным разрезом сверкали, как
раскаленные угли.
- Ты дурак, Забродов, - сказала она. - Почему ты не пошел в тюрьму? Это было
бы для тебя гораздо лучше.
- Просто беда, - сказал Илларион. - Всю жизнь находится кто-нибудь, кто
считает своим долгом сообщить мне, что я дурак. Многие из этих умников уже
умерли, пребывая в полной уверенности, что лучше меня знают, как нужно жить.
Впрочем, в качестве начала разговора сойдет и такое утверждение.
- Ив качестве конца тоже, - сказала Оля. - Ты вывихнул мне руку, недоумок.
- А ты чуть не прострелила мне кишки, - сказал Илларион, - так кто из нас
недоумок? Кроме того, ты меня обокрала и подставила. На женщин, конечно, не
принято обижаться, но это все-таки слишком. Не сдать ли тебя в милицию? Мне
почему-то кажется, что отпечатки твоих пальчиков должны храниться в их
картотеке.
- Козел вонючий, - процедила Оля. - Что тебе нужно?
- Ага! - воскликнул Илларион, - выходит, я угадал! А нужно мне немного: я
хочу спокойно жить и никогда не встречать тварей вроде тебя и твоего приятеля.
- Какой он мне приятель, - с презрением сказала Оля, покосившись на
Василька.
- А я вовсе не его имел в виду, - сказал Илларион. - Я говорил о Званцеве.
- Впервые слышу, - сказала Оля.
Илларион расхохотался.
- Какая прелесть, - с трудом проговорил он сквозь смех. - Поверь, это
действительно забавно, когда секретарша не знает фамилии своего шефа. Или его
фамилия тебе ни к чему? Как ты его называешь - пупсиком?
Имей в виду, твой пупсик попал в неприятную историю, из которой у него есть
только два выхода: в тюрьму или на тот свет. Так что, будешь ты говорить или
нет, для
него безразлично. Зато для тебя это имеет первостепенное значение.
- Ты дурак, - повторила Оля.
- Возможно, - сказал Илларион. - Юрик! - позвал он. - Там где-нибудь не
осталось веревки?
- Навалом, - послышалось из кухни через некоторое время.
- Тащи сюда. А заодно уж и чай, если он готов.
Он опасался, что Оля станет отбиваться, но та покорно дала себя связать, не
утруждаясь бесполезным сопротивлением. Она молчала и сохраняла непроницаемое
выражение лица, но Илларион готов был поклясться, что внутри этой изящной
головки
кипит бешеная работа: строятся и отвергаются самые невероятные планы спасения,
взвешиваются возможности, сравниваются варианты... Будь на ее месте мужчина,
исход этой внутренней борьбы было бы несложно предугадать: простая и
непреодолимая логика сложившихся обстоятельств толкала бы его к полной и
безоговорочной капитуляции. Но она была женщиной, а женщинам свойственно
плевать на логику. "Вряд ли, - подумал Илларион, поднося к губам дымящуюся
кружку с чаем, - вряд ли эта женщина кого-нибудь любила. Тем более Званцева.
Такие любить не умеют и не хотят, потому что любовь делает человека уязвимым.
Для
таких женщин мужчины - не более чем инструменты, средства в достижении цели..."
Он отхлебнул из кружки и чуть не выплюнул содержимое. Юрий Константинович
сильно преувеличивал, говоря, что умеет заваривать чай. В кружке бултыхалась,
распространяя одуряющий аромат, густая, напоминающая деготь, жидкость,
отдававшая дубовой корой. "Все правильно, - подумал Илларион. - Я же просил
заварить покрепче... Тем более, заварка не своя, не жалко..."
- Отравитель, - сказал он Юрке. - Ты бы хоть сахару положил, что ли.
- А его нету, - ответил тот.
Илларион вздохнул и снова отхлебнул из кружки.
Нет, подумал он, это пить нельзя. Это же чифирь какой-то... Куда бы его
вылить -
так, чтобы пацан не заметил?
В дверь позвонили снова.
- Иди открывай, - кивнул он Юрке, - отец приехал! Только спроси, кто там.
Званцев вернулся домой, когда на Москву опустилась ночь. Он загнал машину во
двор-колодец, и охранник в полувоенной форме, отсалютовав ему поднятой рукой, С
лязгом запер за "Мерседесом" витую чугунную решетку ворот, наглухо запечатав
арку.
Старинный четырехэтажный дом на Сивцевым Вражке приветливо и мягко
светился разноцветными пятнами окон. Двор был освещен, как съемочная площадка, и
вымощен брусчаткой не хуже Красной площади. Званцев даже не стал запирать
машину: воровать здесь было некому, большинство жильцов этого дома были намного
богаче его и уже успели избавиться от вредной для здоровья привычки шарить по
квартирам, машинам и чужим карманам.
Дверь подъезда тем не менее была заперта на кодовый замок, а в просторном,
отделанном мрамором вестибюле сидел еще один охранник - здоровенный и,
несмотря на немолодые уже годы, крепкий отставник, в свое время дослужившийся в
морской пехоте до майорского чина. Званцев как-то раз видел, как он на спор
сломал
лошадиную подкову, и одно время подумывал о том, чтобы переманить этого бугая в
свою фирму, но потом остыл: майор, при всей его недюжинной силе, был форменным
болваном, треплом и алкоголиком, годным только на то, чтобы двое суток в неделю
оборонять входную дверь, которую никто и не думал штурмовать.
- Здорово, Иваныч, - поздоровался с майором Званцев.
Он всегда здоровался первым со всеми, кроме своих подчиненных: ничто не
дается
нам так дешево и не ценится так дорого.., ну и так далее.
- Здравия желаю, Андрей Игоревич, - пробасил этот усатый истукан и даже
привстал, демонстрируя высшую степень уважения.
- Ну что, мою мебель никто не вывез? - традиционно поинтересовался Званцев,
пока лифт спускался с четвертого этажа.
- Да приходили какие-то, - столь же традиционно ответил Иваныч. - Сломали
дверь, осмотрелись, плюнули и ушли. Не нужна, сказали, им такая мебель. Пришлось
пострелять. Во-о-он, под лестницей лежат.
Званцев вежливо улыбнулся, кивнул и вошел в лифт.
Плавно возносясь на четвертый этаж - в этом доме все и всегда происходило
плавно и с большим достоинством, - он подумал о том, что не мешало бы сменить
ежедневный шутливый пароль и вообще как-нибудь сделать так, чтобы можно было
проходить мимо охранника молча.
Этот обмен попугайскими репликами ему изрядно надоел, хотя когда-то он
получал от него удовольствие. "Приучил на свою голову", - с легким раздражением
подумал он.
Зажатая под мышкой фиолетовая папка, казалось, ощутимо пригревала сквозь
ткань пиджака. Званцев был доволен, как бывал доволен всякий раз, когда ему
удавалось успешно завершить сложное дело. "Ну, положим, - строго подумал он, -
это дело еще не завершено. Осталась еще масса хвостов и подчисток, но это уже
мелочи."
Он отпер дверь и вошел в роскошно обставленную прихожую. По всей квартире
мягко горел нижний свет:
Званцев терпеть не мог шарить в потемках, отыскивая выключатель. Званцев
прошел в гостиную, небрежно бросил папку на стеклянный столик, залез в бар,
вынул
оттуда начатую бутылку коньяку, блюдце с нарезанным лимоном, прикрытое
специальной крышечкой, и коньячную рюмку. Подумав, он сменил рюмку на
широкий стакан с толстым донышком, упал в кресло, включил телевизор и открыл
папку. Особенной нужды в этом не было, но Званцев считал, что имеет право на
маленький каприз - ему хотелось подробно и не торопясь прочесть содержимое
папки.
Он плеснул в стакан коньяку и стал пить, как чай, маленькими глотками.
Строго
говоря, ему следовало бы немедленно позвонить Агапову, но он не спешил это
делать.
Агапов в последний момент струсил и, выдумав себе какое-то неотложное дело,
улетел в Швейцарию, чтобы пересидеть события там. "Пусть еще немного
подергается", - мстительно подумал Званцев.
Подумав о телефоне, он вспомнил еще об одном неотложном деле. Взяв лежавшую
на столе трубку радиотелефона, он набрал номер своей дачи. Ответом ему были
длинные гудки. Он представил себе, как телефон надрывается в пустом темном доме,
и ему вдруг сделалось неуютно и зябко, словно по комнате потянуло ледяным
сквозняком.
- Что за черт? - вслух удивился он и набрал номер мобильника, с которым
никогда не расставался Санек. Ответа по-прежнему не было, и благодушное
настроение Званцева стало испаряться буквально на глазах.
Он позвонил Саньку домой и вздохнул с некоторым облегчением, услышав голос
Василька. Устроив этому разгильдяю разнос и отдав необходимые распоряжения,
Званцев несколько успокоился и решил, пока трубка в руке, все-таки позвонить в
Швейцарию. Ожидая соединения, он думал о Васильке и в конце концов решил, что
все складывается не так уж плохо; кровь лопатинского мальчишки скует парня по
рукам и ногам, сделав его вечным заложником собственного преступления.
Когда Агапов ответил, Званцев доложил ему обстановку, не вдаваясь,
естественно,
в детали; сказал, что дело улажено и опасность миновала. Во-первых, Агапову
вовсе
не обязательно было слишком много знать, а во-вторых, не по телефону же
обсуждать
такие вещи, как шантаж, похищение и убийство!
Агапов, судя по голосу, был на седьмом небе от счастья, и Званцев, слушая
его,
презрительно улыбался: с одной стороны, плохо, когда шеф у тебя - трусливая
свинья, а с другой - такие обычно готовы хорошо платить за собственную
безопасность, особенно если их страхи постоянно умело подогревать.., так, как
это
делал Званцев с первого дня своей работы на Агапова.
Закончив разговор, Званцев вздохнул с облегчением, стащил с шеи галстук,
налил
себе еще одну порцию, закурил и углубился в чтение папки. Где-то на заднем плане
промелькнула мысль о том, что завтра нужно непременно постараться разузнать,
каково живется в следственном изоляторе Забродову, но он отмахнулся - будет
день,
будет и пища. Чтиво ему попалось увлекательное: он получил уникальную в своем
роде возможность как бы изнутри понаблюдать за тем, как работали мозги
противника, помогая практически из ничего, на пустом месте построить рабочую
версию. Это была история рождения чудовища Франкенштейна, нацеленного на
уничтожение Григория Егоровича Агапова персонально, а заодно и тех, кто плечом к
плечу с ним строил благополучие "Форта". Это была своеобразная исповедь плебея,
ненавидящего богатых людей только за то, что они умеют зарабатывать деньги. Ему
оставалось только вдохнуть жизнь в созданного им кровожадного зверя, готового
терзать и убивать, но как раз этого-то господин Лопатин и не успел: ему помешали
те,
кто оказался умнее его.
Званцев глотнул коньяка и улыбнулся. Ему было, чем гордиться. Он заслужил
то,
что имел. Он заслужил отдых.
Коньяк согревал тело и слегка кружил голову, хорошая сигарета дымилась между
пальцами левой руки, в углу мерцал огромным цветным экраном телевизор с
выключенным звуком.., вот только шрифт у лопатинской пишущей машинки был
дрянной, и лента тоже, но это от Званцева не зависело и настроение ему испортить
не
могло.
"Машинку ему, что ли, подарить? - развеселившись, подумал Званцев о
Лопатине. - Или уж сразу компьютер?
Впрочем, что это я? Зачем покойнику компьютер или даже пишущая машинка?
Вот разве что костюмчик ему послать поприличнее..." Постепенно он увлекся
чтением, между делом азартно выискивая в тексте орфографические ошибки и
опечатки, которых там и в самом деле было великое множество: печатал Лопатин
неважно, наверняка двумя пальцами и с большими мучениями. Спать расхотелось
совершенно, хотя, подъезжая к дому, он уже позевывал. Это было хорошо. Все равно
ложиться нельзя, пока не получит доклад Сивцова о том, что с мальчишкой
покончено. "И чего возятся? - подумал Званцев, бросив недовольный взгляд на
часы.
- Делов-то на две минуты... Хотя нет, Санек же мобильник растоптал, конь
бельгийский. Пока кончат, пока отвезут, пока закопают, а потом ведь еще
вернуться
надо, чтобы позвонить... Все нормально."
Через некоторое время телефон наконец зазвонил.
- Сподобились, - проворчал Званцев, беря трубку. - Ты, Санек?
Оказалось, однако, что это вовсе не Санек, а Муня, который сегодня дежурил в
"прослушке". Гуня тоже был на дежурстве и все еще сидел в микроавтобусе, карауля
квартиру Забродова. Званцев подумал, что надо бы его оттуда снять, но, услышав
то,
что говорил Муня, немедленно забыл обо всем.
- Андрей Игоревич, - сказал Муня, - тут какая-то странная штука. Только что
был звонок на квартиру Лопатина. Ему предложили приехать и забрать какого-то
мальчишку.
- Что?! - не поверил своим ушам Званцев. - Мальчишку? Откуда был звонок?
- С квартиры Сивцова, - растерянно доложил Муня.
"Что же это они, - свирепея, подумал Званцев, - шутки со мной решили
шутить?"
- Кто звонил? - спросил он.
- Голос незнакомый, - сказал Муня. - Какой-то Забродов...
- Кто?!
Званцев почувствовал, как у него на голове шевельнулись волосы.
- Ах ты, старая сволочь!..
- Погодите, я сейчас уточню, - заторопился насмерть перепуганный Муня, - у
меня тут записано.., вот...
Да, Забродов. А потом трубку взял мальчишка. Лопатин сказал ему, что сейчас
приедет.
- Трах-тарарах! - сказал Званцев. - Вот сука...
Спасибо, Муня, тебе это зачтется.
- Не стоит, Андрей Игоревич, - застеснялся тот. - Работа у меня такая.
- Звонили давно? - спросил Званцев.
- Да только что, - снова зачастил Муня. - Я, как только они закончили, сразу
вам... Что-то, думаю, тут не так...
- Спасибо, - повторил Званцев. - Ты меня здорово выручил!
Он положил трубку, вскочил, сел, снова вскочил, в сердцах ударив кулаком в
ладонь, опять схватился за телефон, выматерился и отшвырнул трубку в кресло, с
которого только что поднялся.
- Тихо! - вслух прикрикнул он на себя. - Тихо.
Все будет нормально.
Он лгал себе и знал это. Все было Н)2 нормально и становилось ненормальнее с
каждой минутой. "Не надо было цеплять Забродова, - подумал он. - Недаром
говорят: не тронь дерьмо... Вот ублюдок!"
Ситуация осложнялась тем, что туда было совершенно некого послать. Все более
или менее стоящие люди были в разгоне, да и жидковаты они были против этого
старого дьявола, даже если скопом, - что-что, а это Званцев знал наверняка. Судя
по
тому, откуда Забродов звонил Лопатину, на Сивцова можно больше не рассчитывать,
а
уж на Василька - тем более... Позвонить Оле?
Он позвонил Оле на работу, а потом домой - с нулевым результатом.
Время бежало.
Званцев вдруг успокоился. "Что, дружок? - мысленно обратился он к себе. -
Отъелся, успокоился, записался в бизнесмены? Привык чужими руками жар
загребать..."
Решение проблемы лежало на поверхности и только и дожидалось, чтобы его
заметили.
Это была его проблема. Это была, черт ее подери, его персональная вендетта,
и
кому, как не ему самому, надлежало довести ее до логического завершения? Он
столько лет помнил о своем позоре и унижении, что они давно стали частью его
натуры. Пока был жив Забродов, эта рана не могла затянуться.
"К черту романтику, - подумал он. - Просто с этим делом не справится никто,
кроме меня, и это все, о чем мне надо думать. Прикончить одного-единственного
пенсионера - уж с этим-то я как-нибудь справлюсь!" Приняв окончательное
решение, он начал действовать быстро и целенаправленно. Строгий деловой костюм
был небрежно сброшен прямо на пол, а на смену ему пришли джинсы, кроссовки и
простая кожаная куртка - по ночам было прохладно, и вообще куртка как нельзя
лучше подходила для такого рода "времяпрепровождения". Засунув руку в карман
куртки, Званцев вынул оттуда и натянул на руки старые перчатки из тонкой кожи с
обрезанными пальцами. Сохраняя серьезное и сосредоточенное выражение лица, он
проверил пистолет и засунул его сзади за пояс джинсов, прикрыв сверху курткой,
отыскал в ящике комода сильный полевой бинокль в кожаном чехле и, держа его в
руке, вышел из квартиры.
- На дело собрались, Андрей Игоревич? - спросил его охранник в вестибюле.
Званцев резко остановился.
- Что?
- Я говорю, вид у вас такой, словно вы на дело идете, - повторил дубинаотставник.
- Я даже не сразу вас узнал, думал - жулик...
- А-а, - протянул Званцев, - да. На дело. Пойду убью кого-нибудь.
- Ну, ни пуха вам, ни пера, - напутствовал его охранник.
- Пошел к черту, старый козел, - прошипел Званцев, захлопнув за собой дверь
подъезда.
Он торопился. Следовало еще заехать в офис, и только потом можно было
отправляться на квартиру Сивцова.
Остановив машину у выезда со двора и нетерпеливо сигналя, пока сонный
охранник возился, открывая ворота, он в последний раз подверг критическому
разбору
свой план.
В нем были слабые места, но в целом это было, пожалуй, единственное, что он
мог
попытаться предпринять. Нечего и надеяться, что с Забродовым можно справиться в
ближнем бою. Званцев хорошо помнил ощущение полного бессилия, когда Забродов
кулаками и ногами катал его по всему лагерю, как набитое тряпками чучело.
Конечно,
исповедуемый Забродовым кодекс рыцарской чести не позволяет стрелять в человека
из укрытия, но Званцев себя рыцарем не считал - его и из офицеров-то выперли к
чертовой бабушке.., благодаря все тому же Забродову, между прочим. Забродову и
тому сопляку, который на него настучал, - кажется, его фамилия была Славин. Ну с
сопляком-то он посчитался еще тогда, а очередь Забродова подошла только сегодня.
Ворота наконец распахнулись, и Званцев газанул так, что двигатель взревел,
как
пришпоренный, дорогая импортная резина заревела дурным голосом. Охранник резво
сиганул в сторону, автоматически поднял руку в заученном прощальном жесте и
испуганно сказал:
- Куда ж ты прешь-то так, мудозвон оглашенный?
Званцев его, конечно, не услышал. Он гнал на Крымский Вал, про себя считая
секунды и надеясь только на то, что Лопатин будет добираться до квартиры Сивцова
подольше. Добравшись до офиса, в котором не было никого, кроме сонного дежурного
да дремавшего за консолью в "прослушке" Муни, он спустился в бомбоубежище, где
совсем недавно сидел Балашихин, и вернулся оттуда почти бегом, волоча огромную,
тяжелую продолговатую спортивную сумку.
Через минуту его "Мерседес" уже пулей мчался по улице, направляясь к дому
Сивцова.
- Что все это значит? - спросил следователь городской прокуратуры Лопатин,
настороженно оглядывая присутствующих с порога гостиной.
Илларион представил, как все это должно выглядеть в глазах уставшего,
измученного тревогой человека: дорого обставленная, но донельзя замусоренная и
запущенная квартира, бутылки на полу в прихожей, пробитое пулей зеркало и двое
упакованных, как рождественские гуси, людей на диване в гостиной. И среди всего
этого - его сын. Есть от чего сойти с ума, подумал Илларион. Он и так неплохо
держится...
Илларион Забродов не знал, что Константин Андреевич уже утратил способность
к
сильным переживаниям: внутри у него все онемело от боли и страха, словно его по
уши накачали новокаином.
- Знаете, - сказал ему Илларион, - честно говоря, Я хотел спросить об этом
вас.
- А кто вы, собственно, такой? - поинтересовался Лопатин, который уже
никому и ничему не верил.
- Ну пап, - сильно дернув его за рукав, сказал Лопатин-младший.
- Подожди, - отстранил его Константин Андреевич. - Вы офицер ОМОНа?
- Да боже сохрани! - воскликнул Илларион. - Что за странная мысль? Неужели
похож?
- Похож, не похож... А кто же вы тогда? МУР? ФСБ?
Кто?
- Я пенсионер, - терпеливо ответил Илларион. - А вот вы, судя по манере
разговора, следователь, а то и прокурор.
- А это кто? - не обратив внимания на шпильку, спросил Лопатин, указывая на
диван.
- А вот это и есть те люди, чьим "гостеприимством" пользовался ваш сын, -
любезно пояснил Илларион. - Правда, к сожалению, здесь не все. , - А где
остальные? - рефлекторно оглянувшись на входную дверь, спросил Лопатин.
- Иных уж нет, а те далече, - туманно пояснил Илларион. - Техническое
состояние ребенка проверять будете или примете так, под честное слово?
- Простите, - смешался Лопатин. - Я, наверное, должен вас благодарить... Но
у
меня в голове такой сумбур... Право, я ничего не понимаю.
- Это заметно, - сказал Илларион и почесал щеку глушителем, только теперь
заметив, что все еще держит пистолет в руке. - О черт, как неловко... Могу себе
представить, что вы подумали, застав здесь такую компанию.
Лопатин не ответил. Судя по его лицу, он о чем-то напряженно думал.
- Послушайте, - сказал он наконец, - мне нужно с вами поговорить. Вы дорого
берете за свои услуги?
- Ну, пап, - гораздо более настойчиво повторил Юрий Константинович.
Илларион заметил, что у него густо покраснели уши.
- Я же сказал тебе: подожди...
- Устами младенца глаголет истина, Константин Андреевич, - сказал Илларион.
- Я не наемник и не работник спецслужб. Я не занимаюсь решением чужих проблем
за деньги, если вы это имели в виду, говоря об "услугах".
В это дело я оказался втянут по чистой случайности. Поэтому лучше всего вам
сейчас отправляться домой. Милицию я, так и быть, вызову сам. А еще лучше будет,
если это сделаете вы - утречком, когда отоспитесь. Эти, - он кивнул в сторону
дивана, - до утра никуда не денутся.
Василек закатил глаза и издал сквозь пластырь мучительный стон.
- Не стони, - сказал ему Илларион. - Ты все равно уже обмочился, так что
терять тебе нечего.
- Прошу вас, - сказал Лопатин, - при ребенке...
- Между прочим, это именно ваш славный малыш заставил дядю об.., простите,
запачкать брюки, - сказал Илларион. - Ну что? Счастливое семейство
воссоединилось, можно расходиться по домам?
- Подождите, - сказал Лопатин. - Вы можете меня хотя бы выслушать?
"Чудак, - подумал Илларион. - Совсем свихнулся с перепугу. Так я тебя и
отпустил!"
- Выслушать? - с сомнением переспросил он. - Что ж, извольте. Пойдемте в
кухню.
- - Вы что, хотите оставить здесь ребенка? - снова испугался Лопатин. -
Одного?
- Он отлично справится, - уверил его Илларион. - Правда, Юрий
Константинович?
- А пистолет? - спросил сообразительный Юрий Константинович.
- Обойдешься! - сказал Илларион. - Возьми в коридоре бутылку потяжелее и
чуть что - бей прямо по макушке.
Юрий Константинович побежал вооружаться. Василек снова застонал. Оля
молчала, упорно глядя в сторону.
Илларион заметил, что Лопатин косится на ее едва прикрытые задравшейся миниюбкой
ноги и мысленно пожал плечами: что ж, ноги были действительно на уровне
мировых стандартов и даже немножечко выше, так что Лопатина можно было понять,
хотя момент казался Иллариону не вполне подходящим для флирта.
Они прошли в кухню и уселись за стол. Лопатин пощупал стоявший на столе
заварочный чайник, убедился, что тот еще теплый, поискал глазами чистую чашку и,
не найдя, присосался прямо к носику. Илларион сочувственно сморщился. Лопатина
передернуло, он мучительно скривил лицо и, отплевываясь, спросил разом осипшим
голосом:
- Это что?
- Это чай, - объяснил Илларион. - Между прочим, не вздумайте сказать сыну,
что он вам не понравился: мальчик так старался...
- Я знал, что он прирожденный бандит, - переводя дыхание, сказал Лопатин, -
но даже подумать не мог, что он подастся в отравители. Сахар есть?
- Сахара нет, - ответил Илларион. - И вы хотели мне что-то рассказать.
Он поймал себя на том, что этот человек ему не нравится, и постарался
вытравить
из себя это чувство и быть, насколько это возможно, объективным. Это было
тяжело:
ему совсем не хотелось слушать то, что мог рассказать этот несимпатичный
человек.
Лопатин несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, словно готовясь к прыжку с
трамплина.
- В общем, - начал он, - существует некая папка...
Он рассказал все, как на духу: про Агапова и Иргера, про агентство "Борей",
про
рыжую провинциалку, оказавшуюся на поверку профессионалкой, про шантаж,
кассету и про то, что его рыжую знакомую скорее всего убили. Он и сам не знал,
почему делится своими постыдными секретами с этим совершенно незнакомым ему
человеком, но ему казалось, что собеседник может ему помочь. Перед ним сидел его
последний шанс сохранить остатки репутации и все-таки ущучить Агапова с его
бандой, и он рассказывал все подряд, ничего не утаивая, как человек, излагающий
суть
своего дела высокооплачиваемому адвокату, от которого только тогда и может быть
польза, когда Он знает о своем клиенте все до мелочей.
Он рассказал о звонке Балашихина и о встрече в парке у пруда. Когда он
говорил о
человеке с треугольным шрамом над левой бровью, пытавшемся продать ему
пресловутую видеокассету за сто тысяч долларов, которые впоследствии оказались
фальшивыми, Забродов окаменел, а потом вдруг закрыл глаза и, как показалось
Лопатину, погрузился в сон. Константин Андреевич обескураженно замолчал.
Илларион сразу же открыл глаза.
- Дальше, - потребовал он.
Константин Андреевич рассказал о странном поведении своих домашних в
субботу вечером и утром в воскресенье, о том, как искал по всей квартире
доллары, не
нашел и понял, что их нашла жена (тут Илларион оживился, перебил его и со слов
Василька поведал, как именно были обнаружены деньги), и о том, что назначивший
ему встречу человек не явился в условленное время.
- Он был убит, - коротко пояснил Илларион.
- Вот оно что, - довольно равнодушно сказал Лопатин и продолжал свой
рассказ.
От волнения он все время сбивался и путался в хронологии, но, сопоставив его
историю с тем, что слышал от Василька, Илларион получил довольно полное
представление о причинах и ходе событий, имевших место на протяжении этого
безумного уик-энда. Причины показались ему мелкими и отвратительными, как
плевок, повисший на перилах лестницы, а ход событий - бестолковым и сумбурным.
Он был о Званцеве лучшего мнения, но на Званцева ему было наплевать. А вот
Балашихин...
Слушая нелепую историю о том, как мадам Лопатину замели при попытке
поместить в банк сто тысяч липовых долларов, Илларион мысленно оплакивал старого
боевого товарища. Он был военным человеком и притерпелся к хрупкости
человеческого существа, но никак не мог привыкнуть к тому, что душа некоторых
людей умирает гораздо раньше тела, приводя последнее к неизбежной гибели.
"Майор, майор, - с горечью думал он, краем уха вслушиваясь в рассказ об очной
ставке с мадам Лопатиной, - как же ты так?.. А ведь я тебя предупреждал..."
- ..и тогда они похитили моего сына, - подобрался между тем к концу своего
эпоса Лопатин, - и мне ничего не оставалось, как отдать им папку.
- Вы что, даже не сняли копии? - перебил его Илларион.
- Вы, по-моему, не поняли, - с обидой сказал Лопатин. - Они похитили моего
сына. Интересно, что стали бы делать на моем месте вы?
- Я нашел бы их и забрал ребенка, - ответил Илларион.
- Легко сказать, - возразил Лопатин.
- Сделать тоже не очень сложно, - сказал Илларион. - Как видите.
- Да, - увял Лопатин, - вижу. Простите.
Некоторое время они молчали. Илларион с неприятным чувством разглядывал
лысую макушку пригорюнившегося следователя. "Баба, - думал он. - Просто баба в
штанах. Обыватель, случайно попавший на мужскую работу. Откусил больше, чем
помещается во рту, а теперь жалуется, что щеки треснули..."
- То есть, - прервал он молчание, - вы хотите, чтобы я вернул папку?
Лопатин кивнул, не поднимая головы.
- Ох-хо-хо! - крякнул Илларион, встал и прошелся от стола к окну и обратно.
Над крышей соседнего дома зависла серебристо-голубая, не правдоподобно яркая и
безнадежно далекая луна. Он ненадолго задержался у окна, любуясь луной и думая о
том, что было бы неплохо заиметь там какое-никакое жилье и по вечерам смотреть
на
Землю в сильный бинокль, перевернув его обратной стороной, чтобы наверняка не
разглядеть никаких деталей.
На таком удалении, мечтательно подумал он, можно не заметить даже начало
ядерной войны, а не то что пропажу какой-то папки с тесемками. - Да, - сказал
он,
поворачиваясь к окну спиной в тот самый миг, когда на крыше соседнего дома
возникла сгорбленная темная фигура, волочившая не то небольшой мешок, не то
огромную сумку.
Перебегая между похожими на грибы головками вентиляционных шахт, она
двигалась по крыше до тех пор, пока не заняла удобную позицию как раз напротив
квартиры Сивцова. - Да, - повторил Илларион, - конечно. Я постараюсь вернуть
папку, но учтите, что вы ее не получите. По-моему, вы просто не способны довести
это дело до конца, особенно теперь, когда знаете, чем это чревато.
- Я попросил бы вас воздержаться от подобных замечаний, - с легким
заиканием заявил Лопатин, переходя от волнения на странный бюрократический
жаргон правительственных сводок и судебных заседаний - Ах, оставьте ненужные
споры, - нараспев произнес Илларион, - я себе уже все доказал... Пойдемте-ка
лучше в гостиную, там мальчишка один скучает.., с бандитами. Он-то здесь вообще
ни
при чем.
- Пойдемте, - покорно согласился Лопатин.
Он тоже встал, тяжело опираясь обеими руками о стол и обреченно глядя в
широкую спину Забродова.
В широкую и очень прямую спину... У него вдруг возникло иррациональное
желание взять со стола чайник и обрушить его на этот аккуратно подстриженный
затылок - так, чтобы потом не разобрать было, где фарфор, а где осколки черепа,
где
кровь, а где чай... Это раздражение было сродни тому, что частенько испытывал
Мещеряков от общения со старым другом, только усиленное во много раз.
Забродов обернулся, и Константин Андреевич обмер: лицо у Иллариона было
насмешливое, словно он подслушал его мысли и предлагал попробовать осуществить
их на практике.
- Ну, вы идете? - спросил Илларион.
- Да, - сказал Лопатин с таким ощущением, словно только что пробудился от
ночного кошмара. - Иду.
Они вернулись в гостиную, где юный отпрыск Лопатина, подбоченясь и отставив
в
сторону ногу, в угрожающей позе стоял перед диваном, держа в руке тяжелую
бутылку из-под шампанского и не спуская глаз со своих пленников. Отчаявшийся
Василек, казалось, дремал, Оля по-прежнему смотрела куда-то в дальний угол
комнаты остановившимся взглядом, поджав красивые губы. Войдя в комнату, Лопатин
снова уставился на ее колени, и Илларион с печальным удивлением подумал, что на
свете полно людей, которых ничему не учат не только чужие, но даже собственные
ошибки. Ему взгрустнулось. Вспомнилась вдруг служба. Люди, окружавшие его там,
тоже не блистали святостью и утонченностью манер, но все они, даже самые худшие
из них, были стопроцентными мужчинами, умевшими бороться с жизнью один на
один.
Впрочем, Илларион был далек от того, чтобы осуждать Лопатина: каждый волен
быть таким, каким его создали Бог и обстоятельства, особенно во внеслужебное
время.
Генерал Федотов как-то раз, во время одного из редко случавшихся с ним
приступов откровения, определил жизненную позицию Иллариона как инфантильный
анархизм. Илларион тогда хохотал до колик в животе, а потом, подумав, согласился
с
генералом: он считал, что каждый человек может поступать, как ему
заблагорассудится, неся при этом полную ответственность за свои поступки, что
было,
как ни крути, совершенно неосуществимо на практике.
- Что ж, - сказал он, прерывая цепь собственных невеселых размышлений, -
вечер у нас получился веселый, насыщенный. Пора и по домам, как вы Полагаете?
- Да, - сказал Лопатин, - пожалуй. Так я могу на вас рассчитывать?
- Я уже все сказал, - ответил Илларион. Ему снова стало грустно, невыносимо
скучно в этой замусоренной комнате, полной полузнакомых и не слишком приятных
ему людей, и он, повернувшись ко всем спиной, стал смотреть в окно.
Луна по-прежнему висела над крышей соседнего дома, превращая его в
вырезанный из черного картона силуэт: тонкие крестовины телевизионных антенн,
кубические выступы лифтовых шахт, грибообразные головки вентиляции... С этим
силуэтом что-то было не так. Илларион всмотрелся повнимательнее, не обнаружил
ничего подозрительного и отмахнулся от этого странного ощущения, решив, что это
его уставшее подсознание принялось чудить, сигнализируя о том, что пора бы и
честь
знать.
Однако ощущение не ушло, а, наоборот, усилилось, и Забродов уступил ему и
напряг зрительную память, восстанавливая картину, которую наблюдал две минуты
назад из окна кухни. Все было на месте, да и что могло измениться? Дома они и
есть
дома, и основными их достоинствами во все времена считались прочность,
незыблемость и неизменность. Разве что вон тот оголовок слегка изменил
очертания,
словно кто-то прислонил к нему туго набитый мешок.., а может быть, так оно и
было?
Лопатин, прощаясь, что-то говорил у него за спиной, снова пытался что-то
объяснить, выразить надежду и высказать наилучшие пожелания, но Илларион
полностью отключился от этого шумового фона, перестав обращать на него внимание.
Этот непонятный предмет на крыше - неужели все-таки мешок? - излучал
непонятную угрозу.
Теперь Илларион был почти уверен в том, что, когда он стоял у кухонного
окна,
этого предмета на соседней крыше не было. Он знал, что может ошибаться, но знал
также и то, что лучше быть смешным, чем мертвым.
- Лопатин, - сказал он, не оборачиваясь. - Немедленно уходите отсюда и
уводите ребенка. Спуститесь по лестнице на пятый этаж и ждите меня там.
- Что... - начал было Лопатин, но Илларион прервал его в самом начале.
- Быстро, - сказал он, - если хотите жить! Ну!
Времени на разговоры не осталось. Странный предмет на крыше шевельнулся,
меняя положение, и теперь Илларион знал, что это за предмет, и догадался, что
должно произойти. Он мельком подумал о сидевших на диване людях и испытал
мгновенный укол раскаяния - наверное, связывать их не стоило...
В прихожей мягко чавкнула, закрываясь, входная дверь. Так ничего и не
понявший
Лопатин уводил своего отпрыска. А в следующее мгновение Илларион Забродов
ничком бросился на пол под окном, закрыв голову руками и широко открыв рот.
Огромная спортивная сумка была не столько тяжелой, сколько неудобной -
сильно вытянутая в длину, неизвестно на что рассчитанная, но в данной ситуации
это
было как раз то, что нужно.
Званцев с натугой вытащил ее с заднего сиденья "Мерседеса" и немного постоял
на тротуаре, держа сумку на весу и глядя вверх. Во всех трех окнах сивцовской
квартиры на седьмом этаже горел свет, словно Санек принимал гостей. Да так оно,
в
сущности, и было.., если, конечно, гости не успели за это время смотать удочки.
Так
или иначе, это следовало проверить.
Званцев снова нырнул в салон "Мерседеса" и взял с переднего сиденья
увесистый
кожаный чехол с биноклем. Чтобы быть уверенным, нужно видеть все до мельчайших
подробностей. Снова взглянув вверх, Званцев удовлетворенно хмыкнул: за своими
пьянками и бабами Санек так и не удосужился повесить хоть какие-нибудь занавески
и жил как на вокзале или в лагерном бараке.
Он запер машину, перекинул через плечо ремешок бинокля, поднял с асфальта
сумку и зашагал к ближайшему подъезду соседнего дома, стоявшего напротив.
Он с трудом втиснулся в лифт со своей огромной сумкой и без приключений
добрался до девятого этажа.
Лестничный марш, который вел на технический этаж, был перегорожен стальной
решеткой, запертой на висячий замок. Званцев усмехнулся, поставил сумку на
ступеньки и вынул из кармана связку ключей, в которых любой слесарь, не говоря
уже
о ворах-домушниках, без труда узнал бы отмычки. Замок сдался через двадцать
секунд
- механизм щелкнул, дужка откинулась.
Стараясь производить как можно меньше шума, Званцев открыл решетку и
проскользнул в дверь, аккуратно прикрыв решетку за собой и даже навесив замок на
место.
Выбравшись на крышу, он осмотрелся. Залитая лунным светом плоская крыша
напомнила ему палубу корабля - не военного, а сухогруза или скорее танкера.
Точно
так же светила луна.., плескалась далеко внизу мелкая теплая волна, а по обе
стороны
от танкера медленно проплывали серебристые пески, в которых было полным-полно
потных небритых людей и не успевшего остыть от яростного дневного солнца оружия.
Он лежал на теплой стальной палубе и смотрел на невиданно крупные, казавшиеся
мохнатыми, как поздние астры, звезды, а с берега доносились порой голоса,
говорившие на незнакомом гортанном языке, - слышимость по ночам была просто
изумительная...
Привычно пригибаясь, словно находился в секторе обстрела, он двинулся
вперед,
перебегая от одной вентиляционной шахты к другой, пока не остановился точно
напротив окон сивцовской квартиры. Ракурс был очень удобный - немного сверху
вниз. Занавесок на окнах не было, и видимость оказалась отличной.
- Отлично! - удовлетворенно сказал Званцев, вынимая из чехла бинокль.
Впрочем, и без бинокля было видно, что птички еще не покинули клетку:
кухонное окно загораживала чья-то спина, и Званцев готов был поклясться, что эта
спина принадлежит его давнему врагу. Он поднес бинокль к глазам. Это
действительно был Забродов в натуральную величину, почти совсем не изменившийся
за эти годы, разве что виски поседели да черты лица как-то заострились, стали
жестче,
а в уголках твердого рта залегли горькие складки. Сидя на корточках за
вентиляционной шахтой с биноклем у глаз, Званцев поймал себя на том, что думает
о
непривычных и, по его мнению, глупых вещах. Там, за ярко освещенным окном кухни,
стоял великолепный образчик человеческого материала - умный, твердый, как
железо, быстрый, непредсказуемый, неотразимый для женщин, - стоял в чужой
квартире с чужими людьми, занимаясь ерундой просто потому, что другим заниматься
не умел. Пустоцвет, после которого не останется ничего, кроме нескольких сотен
книг, написанных не им и не про него, отработанный материал, выброшенная за
ненадобностью деталь мощной когда-то машины, человеческий шлак, который никак
не может просто лечь и умереть, чтобы не путаться у людей под ногами...
"Молочный брат", понятный Званцеву гораздо лучше, чем все эти молодчики в
джипах с их длинными пальто и пустыми глазами.
"Старая сволочь, - подумал Званцев. - Вот за это я его больше всего и
ненавижу:
вечно в его присутствии в голову начинает лезть какая-то чушь, словно он ее
транслирует в широком диапазоне. Тогда лезла и сейчас лезет... Ничего, теперь
это
ненадолго."
Он разглядел пригорюнившегося за столом Лопатина, задумчиво игравшего с
крышкой заварочного чайника: поднимет - опустит, поднимет - опустит... Званцеву
вовсе не обязательно было слышать их разговор: он и так знал, о чем идет речь,
да и
это не имело уже ровным счетом никакого значения. Эти люди были списаны со
счетов, оставалось только отправить их в утиль.
Званцев перевел бинокль на окна гостиной.
- О! - сказал он, словно подглядел что-то любопытное. Ничего любопытного
там не было - просто Василек и Оля, сидевшие на диване, как парочка на
смотринах.
Только вот смотрины были, мягко говоря, нетрадиционные: у обоих при
ближайшем рассмотрении оказались попарно связаны конечности, а у Василька в
придачу к этому был заклеен рот. Над ними с бутылкой в руке стоял лопатинский
пацан - караулил. Никто не допрашивал пленных, не бил по лицу и не прижигал им
гениталии сигаретой. Званцев даже закряхтел с досады: терять идеальную
секретаршу
было жаль. "Да чего там, - сказал он себе, - баб, что ли, в Москве не хватает?
Новую
заведу, невелика потеря..."
В спальне никого не было. Честно говоря, Званцев ожидал там увидеть Сивцова,
живого или мертвого, но не увидел. Санек его не очень интересовал, просто он
привык
собирать максимум информации до того, как начать действовать, особенно когда
действия обещали быть необратимыми.
Он снова заглянул в окно гостиной и увидел, что Забродов уже там. Некоторое
время с ним рядом стоял Лопатин, но потом отошел и скрылся из вида, отсеченный
верхним краем оконного проема, а Забродов, напротив, подошел к самому окну,
уперся ладонями в подоконник и с отсутствующим выражением стал смотреть,
казалось, прямо в лицо Званцеву. Лицо у него было усталое и грязное, горькие
складки
по обе стороны рта стали глубже.
"Да, - подумал Званцев, опуская бинокль, - тебе не позавидуешь, приятель.
Столько усилий, и все только для того, чтобы помочь этому слизняку избежать
того,
что он заслужил..." Момент был - удобнее не придумаешь.
Даже если бы Званцев лично отрежиссировал мизансцену, она и то вряд ли вышла
бы более удачной. Правда, Лопатина не видно, но это не проблема: даже если он
каким-то чудом ухитрится уцелеть, с ним можно будет разделаться позднее.
Званцев убрал бинокль в чехол и расстегнул "молнию" сумки. Они лежали там,
оба, тесно прижавшись друг к другу, - гости из прошлого, дружеский привет от
ребят
в касках с рожками, - продолговатые трубчатые тела с ребристыми остроносыми
головами гранат, не игрушечные пукалки, а добрые старые фаустпатроны, запрос то
пробивавшие броню прославленных "тридцать четверок". В коллекции Званцева было
много гранатометов, но он остановил свой выбор на этих - в конце концов, они
тогда
брали тот склад вместе, так что Забродов, можно сказать, имел к этим
фаустпатронам
самое непосредственное отношение. Они так и лежали в бомбоубежище под офисом
- в той же таре, в которой прибыли из теплых краев. Тара была удобная, цинковая,
а
то, что по форме напоминала гроб, так что? Это ведь в конце концов и был гроб...
Званцев осторожно извлек фаустпатрон из сумки и в последний раз придирчиво
осмотрел механизм. Кажется, все было в порядке. Он на пробу поднял его к плечу,
навел на светящееся ровным желтоватым светом окно, в самом центре которого попрежнему
гвоздем торчал темный силуэт Забродова, но в последний момент
передумал и снова взялся за бинокль. Ему вдруг страшно захотелось в последний
раз
увидеть лицо Забродова, насладиться своим триумфом в полной мере, поскольку
потом, после выстрела, смотреть скорее всего будет не на что...
Жаль было только, что Забродов так и не узнает, что с ним произошло.
Он поймал его лицо в поле зрения окуляров как раз в тот момент, когда
Забродов
заканчивал какую-то фразу.
Званцеву, который в свое время долго учился читать по губам, показалось, что
последнее слово было "жить". Лицо у Забродова было все такое же усталое и
печальное, и Званцев решил, что он не то жалуется Лопатину на жизнь, не то,
наоборот, утешает - тяжело, мол, конечно, но надо же как-то жить...
- Ничего, - снова поднимая гранатомет, сказал Званцев, - сейчас полегчает.
Он опять навел свое оружие на светлый прямоугольник окна, зачем-то целясь
Забродову в голову - как будто это имело хоть какое-нибудь значение! В голову, в
живот или вообще мимо - какая разница? Разорвет его в клочья или выбросит
взрывной волной в окно, нашпигованного горячим железом, в дымящейся одежде,
может быть, даже орущего благим матом от свинского ужаса наступающей - уже
наступившей! - смерти, - безразлично.
- Танцуют все! - сказал Званцев и выстрелил.
Он не видел, что стало с Забродовым: окно сразу же исчезло в дымной вспышке
разрыва, и вместе с клубами серого непрозрачного дыма из него во все стороны
полетели какие-то крутящиеся, горящие, разваливающиеся на лету обломки и клочья.
В обоих домах повылетали стекла - не все, конечно, но многие. Свет в гостиной
Сивцова .погас сразу, а в спальне и кухне предварительно мигнул несколько раз, и
только после этого окна стали темными.
Из окна гостиной столбом валил к темному небу подсвеченный луной дым, и там,
в этом дыму, что-то лениво горело, подкрашивая его изнутри розовато-оранжевыми
трепетными бликами. В этом была своеобразная красота, свойственная тотальному
разрушению, но у Званцева не было времени полюбоваться делом рук своих: он еще
не
закончил.
Отбросив глухо забренчавшую, ставшую бесполезной трубу, он, уже не
осторожничая, выхватил из сумки второй фаустпатрон и быстро, почти не целясь,
послал снаряд в окно кухни, точно зная, что просто не может промахнуться. Снаряд
разворотил кухню, превратив стоявшую там мебель в кучу хлама. Туалет и ванная
превратились в руины, холодильник стал похож на консервную банку, по которой
долго и метко стреляли из дробовика, супермодерновая газовая плита опрокинулась,
и
из разорванной трубы с веселым шипением хлынул газ, почти сразу же взорвавшийся
и превративший квартиру Сивцова в огненный ад.
Званцев медленно выпрямился, отбросил в сторону трубу гранатомета, стянул с
рук беспалые перчатки и спрятал их в карман куртки. Повсюду слышались
возбужденные голоса. Разбуженные взрывами жильцы высовывались из своих
разбитых окон и живо обсуждали происшествие. Слышимость была отличная - прямо
как на Суэцком канале. Кто-то высказал предположение, что это какой-то натовский
самолет в потемках проскочил мимо Белграда и влепил две ракеты в соседний дом,
так
что теперь, сказал этот умник, жди третьей мировой... Званцев сплюнул через
парапет,
вытер губы тыльной стороной ладони и пошел к лифтовой шахте. "Быдло", - подумал
он о жильцах.
Он почти не прятался, спускаясь вниз с технического этажа: в таких случаях
умнее
всего вести себя как ни в чем ни бывало. И ему действительно никто не встретился
-
ни на лестнице, ни в лифте, ни в парадном. Сумка осталась лежать на крыше - ему
было наплевать на сумку, она могла принадлежать кому угодно.
Он спокойно, не скрываясь, вышел из подъезда, сел в "Мерседес", запустил
двигатель и медленно поехал по дорожке между двумя девятиэтажными пластинами,
краем глаза наблюдая за бившим из окон седьмого этажа пламенем. Он всегда любил
смотреть на огонь, особенно ночью, а этот огонь был особенным: он воскрешал в
душе
давно забытое чувство триумфа, возникавшее, когда, оглянувшись через плечо на
крутой каменистой тропе, он окидывал прощальным взглядом полыхающий
неприятельский лагерь или склад ГСМ. Он любил ходить в ночные рейды, и мало кто
справлялся с этим лучше него - разве что Забродов. "Черт возьми, - подумал он, -
неужели мне и вправду удалось завалить Аса? Наконец-то..."
Он свернул за угол и увеличил скорость: смотреть стало не на что. Через
минуту
мимо него, хрипло завывая сиренами, пролетели одна за другой три пожарные
машины, джип спасателей и микроавтобус "скорой помощи".
Он проводил взглядом удаляющиеся синие мигалки, посмотрел на дорогу и резко
затормозил, заставив ехавший следом автомобиль вильнуть влево, чтобы избежать
столкновения.
На противоположной стороне улицы у бровки тротуара стоял красный
"Мицубиси", как две капли воды похожий на машину пропавшего без вести Сивцова.
Званцев напряг зрение, вглядываясь в передний номерной знак: да, это был джип
Санька, на котором Санек черт знает когда уехал с работы, чтобы отвезти
мальчишку
на дачу.
Званцев вышел из машины, перешел дорогу и заглянул в салон джипа. Он увидел
грязное водительское сиденье и лежавший за приборной доской мобильник - целый
и невредимый. "Эх, Василек, - подумал он довольно равнодушно. - Значит, поделом
тебе награда."
Он еще раз посмотрел на перепачканное какой-то засохшей дрянью сиденье и
вспомнил, что Забродов тоже был с головы до ног заляпан чем-то очень похожим.
"Где
же это они барахтались? - подумал он, имея в виду Забродова и Сивцова. - Если
они
барахтались вместе, то Санька я больше не увижу."
Впрочем, теперь это уже не имело значения - это дело можно было считать
закрытым.
Званцев вернулся к своей машине и уехал, ни разу не оглянувшись на
оставшийся
сиротливо стоять у обочины красный джип. Он уже наполовину выбросил все это из
головы. Он умел быстро забывать то, в чем не нуждался.
Теперь перед ним во весь рост встала новая проблема: в каком ночном кабаке
отметить это радостное событие?
Домой ехать не хотелось: в таком возбужденном состоянии о сне нечего было и
думать, а что еще делать дома посреди ночи?
Илларион Забродов медленно подтянул под себя руки, тяжело отжался от пола и
с
трудом принял сидячее положение. При этом с его волос и одежды потоками хлынули
мусор и битое стекло. Под руку подвернулось что-то твердое и скользкое. Надсадно
кашляя от тротилового дыма и известковой пыли, он всмотрелся в этот предмет и
обнаружил, что перед ним женская ступня - босая, с любовно ухоженными ногтями.
Глаза слезились от дыма, в ушах звенели пасхальные колокола, и Илларион
некоторое
время с тупым упорством пытался сообразить, какая именно это ступня: правая или
левая? Это ему так и не удалось, потому что почти сразу вслед за первым взрывом
раздался второй - в кухне. Илларион его почти не услышал - звон в ушах глушил
все остальные звуки, но почувствовал: пол зло подпрыгнул, Илларион тяжело
повалился на бок и так, лежа на боку, смотрел, как из прихожей в гостиную,
клубясь,
вползают новые облака дыма и пыли. Свет погас, но в комнате было не совсем
темно:
на том месте, где стоял диван, что-то лениво и чадно горело, словно не в силах
решить, вспыхнуть ли в полную силу или погаснуть. Знакомо и резко пахло горелым
тротилом и жареной свининой. Илларион не сразу сообразил, откуда взялся этот
запах. Голова вообще работала медленно, со скрипом, словно взрывная волна взбила
ее содержимое, как яичницу-болтунью. К горлу все время подкатывала тошнота, и
мир
медленно вращался перед глазами - маленький, темный, утонувший в дыму мирок,
обреченный на скорое исчезновение.
Потом взорвался газ. По квартире прокатилась волна пламени, и сразу стало
светло: вспыхнули наконец остатки дивана, языки пламени поползли по обоям,
задымилась, потекла и загорелась краска на дверных косяках.
Илларион снова сел, неловко хлопая ладонью по занявшейся на груди куртке и
дымящимся волосам. Оставаясь у окна в качестве приманки, он рассчитывал самое
большее на автоматную очередь, но это... Отсюда нужно было уходить, и чем
скорее,
тем лучше, но, попытавшись встать, он обнаружил, что совершенно не чувствует
правой ноги, словно ее не было при нем уже лет двадцать, а то и с самого
рождения.
Он даже посмотрел на ногу, проверяя, на месте ли она. Нога была на месте, но
работать не желала.
Ему захотелось отдохнуть, и он прилег на горячий замусоренный пол,
прижавшись
к нему щекой и чувствуя, как нарастает жар. Дышать было трудно, а в ушах звенело
так, что он не слышал даже звериного рева огненной струи, которая била из
разорванной газовой трубы. "Подохну здесь к чертовой матери, - равнодушно
подумал он. - Как же это ему удалось затащить на крышу пушку? Кому - ему?
Званцеву, вот кому. Позвольте, позвольте, - вежливо перебил он себя, - Званцев?
Это кто же такой будет, если не секрет?"
- Конь в пальто, - хрипло сказал он и не услышал собственного голоса.
Илларион с трудом поднялся на четвереньки. Все встало на свои места, мир
скачком раздался во все стороны, выйдя за пределы этой горящей взорванной
квартиры. Илларион немного обиделся: миру было легко выйти за пределы квартиры,
он и так был за ее пределами, а вот ему, чтобы оказаться снаружи, придется
изрядно
попотеть.., в буквальном смысле этого слова, потому что в квартире становилось
душно.
Он не отвернулся, проползая через ТО, что осталось от его пленников, которых
он
не уберег: отворачиваться было некуда, на этом участке пути ЭТО было повсюду,
ему
пришлось бы ползти по ЭТОМУ, даже если бы он был мухой и двигался по потолку.
Ему вдруг представилось, что он и есть эта самая муха и ползет вверх ногами по
потолку, - ползет неуверенно, потому что его недавно шлепнули полотенцем, и вотвот
упадет головой вниз с потолка на пол.., или все-таки с пола на потолок?
Голова у
него окончательно закружилась, и он снова упал.
С того места, где он теперь лежал, ему была видна кухня - не вся, но вполне
достаточно для того, чтобы верно оценить свои шансы. Кухня полыхала с веселой.
яростью, из оборванного трубопровода бил газовый факел, и оранжевые блики
просвечивали сквозь развороченные, исковерканные, дырявые стены туалета и
ванной.
"Как же это меня угораздило? - медленно подумал Илларион. - Мог ведь успеть
убежать... Правда, тогда Званцев не поверил бы, что я помер... Зато теперь
поверит,
потому что я, похоже, и вправду вот-вот сыграю в ящик. Помню, была такая хорошая
книжка в детстве, "Денискины рассказы". Я тогда был уже здоровенный лоб, лет
двенадцать мне было, а то и больше, но очень она мне нравилась. Помню, как они
там
спектакль ставили.
Про шпионов... "Вы этого от меня никогда не дождетесь, гражданин Гадюкин!"
А?
Сила, как сказал бы Коля Балашихин. Главное, по существу..."
Он снова встал на четвереньки и пополз, волоча раненую ногу, как посторонний
предмет, не сводя глаз с ручки входной двери, которая почему-то уже некоторое
время
вертелась и дергалась - ручка, конечно, а вовсе не дверь.
Или это ему только казалось?
Он решил, что показалось, потому что ручка уже перестала ходить вверх-вниз,
и
тут дверь вдруг резко распахнулась настежь с громким треском, которого он не
услышал, но о котором догадался, потому что накладка замка вылетела вон вместе с
изрядным куском дверной коробки. В прихожую боком, с трудом удержав равновесие,
влетел Лопатин, показавшийся Иллариону продолжением его бреда, - влетел, нашел
Иллариона глазами, подскочил к нему и стал куда-то тащить, крича прямо в лицо
чтото
неслышное и совершенно в данный момент не важное. Пламя из кухни сквозняком
потянуло в прихожую, как в каминную трубу, и крик Лопатина потерял
членораздельность, превратившись в яростный рев раненого зверя, а остатки волос
вокруг лысины закурчавились и начали дымиться, распространяя тяжелый смрад. Он
рывком, с неожиданной в его тщедушном теле силой поставил Иллариона на ноги,
поднырнул под его руку и выволок Забродова из квартиры, в относительно
прохладный и не такой задымленный воздух лестничной площадки, где суетились в
оранжевой полутьме какие-то испуганные полуодетые люди. Иллариону опять
показалось, что он бредит: мимо него, раскорячившись, боком, по-крабьи,
протиснулся мужчина в махровом халате, волоча в растопыренных руках огромный
цветной телевизор в обшарпанном полированном корпусе, за ним торопилась бледная
женщина в наброшенной поверх ночной рубашки джинсовой куртке, с растрепанными
жидкими волосами - в одной руке она несла за ручку большой, как средних размеров
чемодан, музыкальный центр, другой прижимала к боку видеомагнитофон, умудряясь
при этом подталкивать коленом бредущего перед ней совершенно раскисшего со сна
мальчишку, который моргал по сторонам мутными, ничего не понимающими,
удивленными глазами. Возле лифта происходила драка. Кто-то пытался впихнуть туда
холодильник, холодильник застрял, и теперь хозяин упрямого агрегата и его
раздражительный сосед увлеченно метелили друг друга, не забывая отталкивать
пытавшихся разнять их женщин.
- Эвакуация, - с трудом ворочая непослушным языком, прокаркал Илларион на
тот случай, если Лопатин чего-нибудь не понял. - Газ взорвался, представляешь?
Гражданин Гадюкин... Пушку на крышу затащил...
А? Сила!
Лопатин молча кивал, скаля от натуги мертво стиснутые зубы. Ему было тяжело,
а
от единственной действующей ноги Забродова на лестнице было мало проку.
На площадке между пятым и шестым этажом к ним бросился Юрий
Константинович. Некрасиво кривя мокрое лицо в неслышном плаче, обхватил обоих
сразу, вцепился и повис, едва не повалив их на цементный пол, воткнулся головой
в
вонючую, горелую, грязную и подмокшую кровью узкую щель между их боками и
стоял бы так сто лет, если бы Лопатин свободной рукой не отцепил его и не
подтолкнул вперед, к лестнице.
По пути со второго на первый этаж их все-таки сшибли с ног. Неуклюжий
Илларион не успел увернуться от пожарников, со злыми ощеренными лицами
тащивших наверх длинную брезентовую кишку. Пожарники были в черно-белых
негнущихся робах, в касках с опущенными пластинами, с дыхательными аппаратами
за плечами, широкие, как трехстворчатые шкафы. Получив толчок твердым плечом,
Илларион снова перепутал местами пол и потолок и повалился на ступеньки, утащив
за собой Лопатина.
- Кавалерия прибыла! - перекрикивая звон в ушах, проорал он в лицо Лопатину.
Лопатин вздрогнул и отшатнулся. - Не отдавай меня "скорой"!
Лопатин посмотрел не него дикими глазами, и Илларион утвердительно кивнул,
внося окончательную ясность. Нога все еще не работала, в ушах звенело, перед
глазами все плыло и двоилось - налицо была контузия средней тяжести и множество
мелких поверхностных повреждений наподобие порезов, ушибов и ожогов, но омлет в
голове снова превратился в то, чем думают нормальные люди, и Илларион понимал,
что ночь, начавшаяся в больнице "скорой помощи", неизбежно закончится в кутузке:
все, что висело на нем начиная с воскресного утра, продолжало висеть там же до
сих
пор. Он знал, как снять с себя обвинения. Нужно было просто поймать Званцева,
оторвать ему руку и молотить ею по голове до тех пор, пока он не заговорит. Но
для
этого требовалось, как минимум, оставаться на свободе.
- Так и будем лежать? - спросил Лопатин, и Илларион понял сразу две вещи:
сначала то, что к нему понемногу стал возвращаться слух, а потом и то, что он до
сих
пор лежит на следователе прокуратуры, как на пружинном матрасе.
- Да, - стараясь не орать, сказал он. - То есть, нет, конечно. Встаем.
Константиныч, помогай.
Константиныч, который уже перестал реветь и, кажется, поверил, что теперь
все
будет нормально, вцепился в его горелую камуфляжную куртку и принялся тащить ее
на себя, больше мешая, чем помогая. Кое-как поднявшись, Илларион помотал
головой,
вытряхивая из нее остатки тумана, и попытался подвигать поврежденной ногой.
Нога,
казалось, тоже начала отходить: она уже немного двигалась и нестерпимо болела от
бедра до лодыжки.
На них налетели деловые и озабоченные люди в сине-белой униформе спасателей
и с ходу попытались уложить Забродова на носилки.
- Погодите, граждане, - спокойным и даже слегка шутливым тоном сказал
Илларион. - Там, наверху, остались раненые.
Лопатин выкатил на него глаза: только что человек каркал, как умирающая
ворона, и вдруг, без перехода, за говорил, как диктор с телевидения: бойко,
гладко и с
такой же степенью достоверности.
- Где? - спросил один из спасателей.
- Возле лифта, - не задумываясь, ответил Забродов, не сомневавшийся, что к
этому времени парочка легкораненых там уже образовалась.
- До машины дойдете? - с искренним участием спросил спасатель. Иллариону
стало неловко: люди заняты делом и от души хотят помочь, а он ваньку валяет...
- Дойду, - пообещал он, и спасатели бросились наверх, перепрыгивая через три
ступеньки и стараясь не наступать на пожарный рукав.
- Что теперь? - спросил Лопатин, когда они вышли из подъезда на свежий
воздух.
Дымом пахло и здесь, но только пахло. Возле подъезда было сущее
столпотворение: пожарные, милиция, спасатели, спасенные со своими пожитками,
мигалки, фары, команды, чей-то плач и, конечно, толпа зевак. При взгляде на эту
кашу
у Иллариона снова закружилась голова, но одновременно с этим появилась надежда,
что им удастся проскочить незамеченными. Впрочем, не тут-то было: к ним
немедленно подскочила вертлявая девица в грубой кожанке с поднятым воротом, по
которому рассыпались соломенные волосы, а за ней протискивался угрюмый верзила с
видеокамерой наизготовку.
- Программа "Криминальная Москва", - с налета затараторила она, сверкая
стеклами очков. - Расскажите, как вам удалось вырваться из ада?
- Из какого зада? - глядя ей в лицо честными глазами, спросил Илларион. - На
что это вы намекаете?
Оператор хрюкнул, но продолжал снимать. Илларион повернулся к нему спиной и
поспешно захромал прочь.
Оператор бросился было наперерез, но тут позади кто-то заголосил, человек с
камерой обернулся на крик, и Забродов нырнул в кусты.
- Постойте! - крикнула девица в очках, но Илларион не обернулся.
- Шакалы, - высказался в адрес представителей прессы Лопатин.
- Зря вы так, - откликнулся Илларион. - Все, кто творит темные дела, боятся
света, а средства массовой информации - это как раз и есть свет...
- Почему же вы тогда побежали? - язвительно поинтересовался Лопатин.
- А что, по-вашему, мы занимаемся чем-то особенно благородным? -
останавливаясь, спросил Илларион. - По-моему, мы просто плещемся в дерьме, как
свиньи на скотном дворе... Кстати, спасибо. Я чуть было не утонул.
- Взаимно, - сухо сказал Лопатин. Таким он даже нравился Иллариону.
Грязный, закопченный, встрепанный и злой, он стал похож на человека, а не на ту
медузу, с которой Забродов беседовал совсем недавно.
Отойдя подальше, они с треском проломились сквозь кусты, выбираясь обратно
на
тротуар, и уперлись прямиком в сержанта милиции, явно поджидавшего их. Илларион
мгновенно вспомнил, что в кармане у него лежит - лежал - пистолет самого
зловещего и криминального вида, и незаметно пощупал карман. Пистолет был там.
"Вот был бы фокус, - подумал Забродов, - если бы припекло посильнее и
патроны начали бы рваться прямо в кармане..."
Он с самым индифферентным видом попытался пройти мимо сержанта, но тот
заступил ему дорогу.
- Минуточку, - сказал сержант. - Документики предъявите.
- Вы что, нездоровы? - спросил у него Илларион. - Какие документики? На
каком основании?
- Есть свидетели, которые утверждают, что вы вышли из той квартиры, в
которой
произошел взрыв, - сказал сержант.
Это была чистая правда, но Иллариону очень не понравилось злорадное
торжество,
звучавшее в голосе этого типа. Он, похоже, вообразил, что стоит на пороге
раскрытия
преступления века.
- Каюсь, - сказал Илларион. - Я натовский шпион. Проник в квартиру с целью
корректировки огня. Вот только убраться вовремя не успел...
- Документики попрошу, - повторил сержант, кладя руку на кобуру, которая
висела у него, как у эсэсовца, на животе справа.
Илларион незаметно огляделся. Милицейский УАЗ стоял метрах в пятидесяти.
Хорошо, если там никого нет или все смотрят в другую сторону. А если в эту? Они
сейчас злые и стреляют, не задумываясь, особенно когда им что-нибудь угрожает...
Дать ему? Далеко ты убежишь на одной ноге, да и мальчишка здесь...
- Прошу вас, - совсем уже сухо сказал Лопатин и сунул сержанту прямо в нос
какую-то книжечку в развернутом виде. Было темно, но Илларион готов был
поклясться, что это не паспорт. "Ба! - подумал он. - Со мной же следователь
прокуратуры!"
- Виноват, - кислым голосом сказал сержант, посветив фонариком сначала в
удостоверение, а потом в лицо Лопатину. - Ваши документы, - повернулся он к
Иллариону.
- Сержант, - неприятным скрипучим голосом вмешался Лопатин, - у вас что,
нет других дел? Вы мешаете преследованию опасного преступника, это вам ясно?
Очень мешаете.
Сержант снова посветил на него, а потом опять перевел луч фонаря на
Забродова.
За это время в руке у Иллариона словно по волшебству возникла "беретта", яснее
всяких слов говорившая о том, что сержант ОЧЕНЬ мешает преследованию опасного
преступника. Правда, пистолет смотрел стволом в землю, а Забродов вообще с
живейшим интересом разглядывал горевший в отдалении фонарь, но сержант и так все
понял.
- Так бы сразу и сказали, что федералы, - пробормотал он, выключая фонарик и
отступая. - Помощь требуется?
- Требуется, - сказал Илларион. - Уйди ты, Христа ради, с дороги. Иди, на
пожар поглазей - вдруг драка случится или у кого шлепанцы домашние попятят...
Они доковыляли до джипа.
- Лопатин, - тяжело опираясь на переднее крыло, сказал Илларион, - вы
машину водить умеете?
- Умел когда-то, - ответил Лопатин. - Вот только прав у меня с собой нет -
валяются где-то за ненадобностью...
- Это ерунда, - сказал Илларион. - Все равно хозяин этой машины тоже где-то
валяется.
Лопатин вздрогнул, посмотрел на него долгим взглядом, но промолчал и так,
молча, полез за руль.
- Садись, Константинович, - сказал Илларион Лопатину-младшему. - На
джипе, небось, не катался ни разу?
- Катался, - ответил Юрий.
- Когда это ты успел? - спросил из кабины Лопатин.
- А когда меня тот, с железными зубами, к себе домой вез, - ответил
мальчишка.
- Хорошо, что вы его убили, - добавил он, обращаясь к Иллариону.
- Я его не убивал, - сказал Илларион. - Он просто.., неудачно упал. Правда.
- С железными зубами? - переспросил Лопатин. - Доигрался, сволочь...
Интересно, сколько еще народу неудачно упадет сегодня ночью?
- Тайна сия велика, - ответил Илларион, с кряхтеньем забираясь на заднее
сиденье. - Константинович, давай-ка, брат, садись спереди, а я тут пока
полежу...
- Куда поедем? - спросил Лопатин.
- Ребенку пора спать, - напомнил Илларион. - А я есть хочу...
- Замазано, - сказал Лопатин.
- I'll be goddamned, - добавил Забродов. - Поехали.
Когда машина тронулась, он залез в нагрудный карман куртки и на ощупь
обследовал лежавший там предмет, чтобы убедиться в его сохранности.
Андрей Игоревич Званцев на радостях принял на грудь гораздо больше своей
обычной дозы, и, если бы не исключительная крепость его организма, дело могло бы
закончиться весьма печально - вытрезвителем, реанимацией, а то и, чего доброго,
моргом. Но организм его, как уже было сказано, в исключительных случаях мог
перенести и не такое, а сегодня как раз был совершенно исключительный случай,
так
что вместо того, чтобы упасть лицом в асфальт прямо у порога ночного ресторана,
в
котором он праздновал свою великую победу, Званцев всего-навсего отказался от
мысли вести машину самостоятельно и поехал домой на такси, что лишний раз
доказывало его здравомыслие.
То же здравомыслие, которое ему не удалось утопить в алкоголе, нашептало
Андрею Игоревичу, что брать с собой троих разбитных девок, которые неизвестно
когда и как подсели за его столик, вряд ли стоило: по правде говоря, сейчас он
вряд ли
был способен справиться хотя бы с одной, не говоря уже о целых трех. Быть
обворованным он не боялся: то, что девки могли бы пронести мимо охранника в
вестибюле, было сущей мелочью, да и вычислил бы он их буквально на следующий же
день, но к чему все эти ненужные хлопоты? Он завершил трудное дело, он поставил
наконец точку в своей затянувшейся вендетте и теперь имел полное законное право
хотя бы некоторое время не напрягаться тем, что ему было ни к чему.
Жизнь человека, у которого водятся кое-какие деньжата, скучна и утомительна.
От
него все время чего-то ждут - все и, что характерно, везде. Повсюду, так
сказать. И
ждут не чего-то этакого - он повертел в воздухе растопыренными пальцами, - а
именно денег. И постоянно стараются поставить его в ситуацию, в которой он
вынужден платить. Нет, денег не жалко, это даже бывает приятно - платить. Но,
черт
возьми, почему человек должен платить за то, что ему совсем не нужно? Потому,
что
от него этого ждут? Да пошли они все подальше!
Ждали сто лет, и еще подождут! Так или нет?
- Гм, - сказал таксист, и Званцев с некоторым недоумением обнаружил, что все
это время, оказывается, делился плодами своих размышлений с таксистом.
- Нет, - сказал он, - это я не к тому, чтобы за проезд не платить, а
вообще...
- Я так и понял, - сказал таксист, стараясь дышать через раз: в салоне было
не
продохнуть от перегара.
- А кстати, - оживился Званцев, - куда это мы едем? Направляемся куда?
- Домой, - просветил его таксист. - На Сивцев Вражек.
- Какой еще овражек? - удивился Званцев. - Учти, шеф, живым я не дамся.
Взяли моду - пассажиров насиловать...
Таксист тактично промолчал, решив не вступать в дискуссию по половому
вопросу. Вроде на голубого не похож, подумал он, косясь в зеркало заднего вида
на
своего пассажира. Ну а начнет приставать, пусть пеняет на себя. На что,
спрашивается,
шоферу монтировка? Шины монтировать? Ну-ну...
- Сивцев Вражек, Сивцев Вражек, - бормотал между тем Званцев. - Знакомое
что-то... А! Так я же там живу. Слушай, ты откуда мой адрес знаешь?
- В Мосгорсправке узнал, - ответил таксист. - Это у нас такой новый метод
работы - не у пассажира адрес спрашивать, а в справочной.
- О! - сказал Званцев с глубоким удовлетворением. - Додумались наконец-то.
А то возят по каким-то овражкам... Научная организация труда! Чем мы хуже
Америки? Имели мы эту Америку во все места.., в овражке.
Таксист от души пожалел, что его магнитофон не работает на запись - пленка
могла бы получиться исключительная. Такого клоуна он не возил уже давно.
Впрочем,
расслабляться было рановато: таксист был пожилой и повадки пьяных пассажиров
знал назубок. Он не был знаком с высказыванием кого-то из древних,
утверждавшего,
что алкогольное опьянение имеет три стадии: обезьяна, лев и свинья, но давнымдавно
убедился в этом на собственном горьком опыте. Сейчас позади него кривлялась и
паясничала обезьяна, но любое неосторожное слово могло мгновенно превратить ее в
разъяренного зверя. Оставалось лишь надеяться, что упоминание о плате за проезд
не
станет этим самым неосторожным словом: клиент выглядел не по годам крепким и
мог, пожалуй, создать серьезные проблемы.
- Вот так-то, шеф, - грустно сказал Званцев, внезапно возвращаясь к давно,
казалось бы, оставленной теме. - Богатые тоже плачут.
- Ну да? - неискренне изумился таксист. - Вот никогда бы не подумал.
- Плачут, плачут, - уверил его Званцев. - Я, например, регулярно рыга.., то
есть
рыдаю. Буквально в три ручья. Утром, в обед и вечером - так сказать, на сон
грядущий.
- Да, - расплывчато согласился таксист, - тяжелая штука - жизнь.
- И не говори, - сказал Званцев. - Хочешь, всплакну?
- Лучше не надо.
- Ну, как хочешь. Дома поплачу, - покладисто сказал Званцев.
Такси уже катилось по Сивцеву Вражку, и водитель внимательно вглядывался в
номера домов. Увидев нужный, он подъехал к витой чугунной решетке ворот и с
облегчением остановил машину. Дом был, судя по всему, из тех, в которые простых
смертных пускают разве что по специальному приглашению - унитаз там
прочистить или гвоздь забить. "Да, - подумал таксист. Богатые тоже плачут..."
- Это куда мы приехали? - с живейшим интересом спросил беспокойный
пассажир. - Ба! Вот моя деревня, вот мой дом родной...
Цепляясь различными частями тела за все подряд, он тяжело вылез из машины.
Таксист включил в салоне свет, но пассажир даже не взглянул на счетчик.
- Держи, командир, - суя таксисту в руку мятый ком серо-зеленых бумажек,
сказал пассажир. На верхней мелькнули два нуля, и таксист поспешно сунул деньги
в
карман. - Не бойся, не фальшивые... Гран мерси. Хорошо покатались.
- Доброго здоровья, - сказал таксист. - Спокойной вам ночи.
- А что, уже ночь? - удивился Званцев. - Ах да...
Что же это - все ночь да ночь? Прямо Заполярье какое-то...
Он стоял, задумчиво охлопывая себя ладонями, словно проверяя, все ли на
месте.
Таксист воткнул передачу и потянулся через спинку сиденья, чтобы захлопнуть
дверцу.
- Погоди, - сказал пассажир, - чего-то не хватает...
Куда же это я...
Он нырнул на заднее сиденье, пошарил по нему руками и вынырнул обратно,
держа за ствол здоровенный пистолет.
- Так я и знал, - с удовлетворением сказал он. - Вечно я его везде теряю,
прямо
Маша-растеряша какая-то...
Таксист отпустил сцепление и рванул с места, забыв закрыть дверцу.
Монтировка,
подумал он. Шины монтировать. Ну-ну.
Званцев проводил глазами быстро удаляющиеся габаритные огни, пожал плечами
и направился к воротам, по-прежнему держа пистолет в опущенной руке и слегка
покачиваясь. Он нажал на укрепленную сбоку от ворот кнопку электрического звонка
и держал ее, не отпуская, никак не меньше минуты, но охранник так и не появился.
- Вот это сон, - пробормотал Званцев, из последних сил борясь с искушением
сбить замок выстрелом.
Не зная, что предпринять, он тряхнул створку ворот, и та неожиданно легко
открылась.
- Совсем охренели, - выругался он, входя в арку и прикрывая за собой ворота.
-
Просто черт знает что...
Он даже немного протрезвел, но, увы, не настолько, чтобы усмотреть в
открытых
воротах хоть что-нибудь, кроме обычного славянского разгильдяйства.
Кодовый замок на двери подъезда был, как ему и полагалось, заперт, но вот
столик
охранника в вестибюле тоже пустовал. Званцеву показалось, что это многое
объясняет,
и он попытался припомнить, какой же сегодня праздник. Ему не вспомнилось ничего,
кроме расхожей фразы: "Опить нет повода не выпить", и он решил, что так оно
скорее
всего и есть. Бывают же, в конце концов, и у охранников дни рождения и прочая
ерунда в этом же роде.., в конце концов, чья-нибудь теща могла выгнать ведро
самогона, и любящий зять поспешил поделиться своей радостью с коллегами.
В лифт он садиться не стал и, только поднявшись до второго этажа, сообразил,
что
лифт все-таки существенно отличается от "Мерседеса", а между первым и четвертым
этажом нет ни одного поста ГАИ. Спать, решил он. Никаких сигарет, никакого кофе,
никаких рюмочек на сон грядущий и никаких, мать их, фиолетовых папок - только
спать.
Он посмотрел вниз и обнаружил, что так и несет пистолет в руке, держа его
при
этом за ствол. Он попытался затолкать его в карман, но безуспешно - рукоятка ни
в
какую не желала втискиваться в узкую прорезь. "Стоп, стоп, - подумал он с легким
испугом. - Так я, пожалуй, застрелюсь. Надо же было так надраться!" Он оставил
попытки засунуть пистолет в карман, ограничившись тем, что перехватил его за
рукоятку - в конце концов, дом спал, входная дверь заперта на кодовый замок, и
стоило ли возиться из-за трех лестничных маршей после того, как он прогулялся с
пистолетом в руке по улице?
" Он отпер дверь квартиры, отключил сигнализацию и вздохнул с облегчением,
только теперь почувствовав, до какой степени устал за этот сумасшедший день.
Хмель
странным образом испарился, и осталась одна усталость, - усталость и желание
поскорее добраться до кровати. "А таксист-то перепугался, - вспомнил он вдруг. -
Что я ему такое плел? Кажется, ничего особенного. Но вот пистолет... Настучит?
Да
нет, вряд ли. Денег-то я ему отвалил, как за рейс до Тель-Авива и обратно, так
что
вряд ли он станет на меня стучать. Что он, пистолетов не видел?"
Зевая и почесывая поясницу стволом пистолета, Званцев поплелся в гостиную,
на
ходу расстегивая свободной рукой куртку. Он вдруг вспомнил, что так и оставил
коньяк и лопатинское, с позволения сказать, "дело" на журнальном столике. Это
была,
конечно, мелочь - никаких посторонних в этом доме сроду не водилось, но Званцев,
как и Балашихин, любил порядок и старался не давать себе послабления даже в
мелочах. Оставленная с вечера на столе грязная рюмка могла испортить ему
половину
следующего дня.., точно так же как и брошенный на полу в спальне костюм,
вспомнил
он и мысленно закряхтел от огорчения, представив себе все те действия, которые
необходимо было совершить перед тем, как лечь в постель. Например, принять душ.
От него так разило паленым, что он чувствовал это сам.
Стоп, сказал он себе, и действительно остановился.
А с какой это стати от меня разит паленым? Я ведь наблюдал пожар с
приличного
расстояния и очень, очень недолго. А запах такой, словно здесь обрабатывали
паяльной лампой только что забитую свинью. Или это - как это? - галлюцинация?
Сроду у меня не было галлюцинаций.
Черт, подумал он, до чего же я устал. Глаза совсем не смотрят, и голова не
варит.
Какие, к черту, галлюцинации? В такси, наверное, чем-нибудь воняло, а я не
заметил.
В такси вечно чем-нибудь воняет...
Он вошел в гостиную и снова остановился. У него опять была галлюцинация - на
этот раз зрительная: ему чудилось, что в его кресле кто-то сидит. Ха, подумал
он, -
кто-то! Это труп сидел там, потягивая его коньяк и листая лопатинскую папку -
горелый труп в старом плаще явно с чужого плеча, наброшенном поверх паленых
лохмотьев камуфляжной куртки. Отсюда и запах, понял он. Просто галлюцинация у
меня комбинированная. У меня все по высшему разряду, даже глюки...
- Коньяк у тебя ничего, - похвалила галлюцинация, - штатный. Да ты садись,
давай потолкуем.
Званцев медленно опустился в свободное кресло, держа пистолет на виду.
Невозможно, билось у него в мозгу, невозможно! Замок, сигнализация.., да ерунда
это
все, он же умер! Не мог не умереть! Или.., мог?
- Какого черта, - сказал он с обидой, - ты же умер!
- Как бы не так, " - ответил Забродов.
- Это несложно исправить, - сказал Званцев, большим пальцем взводя курок
пистолета.
- Ц-ц-ц, - поцокал языком Забродов. - Знаешь, что тебя губит? Спешка. Такой,
казалось бы, солидный мужик, а торопишься, как голый е.., это самое. Торопишься,
Званцев, сам себе пакостишь. Ну, чего ты наворотил вокруг этого Лопатина? Это ж
подумать страшно: и баба, и доллары, и пацана украли, как чечены какие-нибудь...
Зачем? Сунули бы ему пару тысяч, он бы и отстал. Балашихина зачем-то убили,
меня припутали, и все ради чего?
Чтобы одного-единственного взяточника от срока отмазать. Бухгалтера этого
пришили... Эх вы, супермены!..
- Много ты понимаешь, - скривившись, проворчал Званцев. - Ты мне другое
скажи: чего ради ты сюда при перся? Как ты сюда попал, я не спрашиваю, ты только
скажи: зачем?
- Знаешь, - сказал Илларион, вертя в пальцах рюмку, - когда-то давно я не
закончил одно дело. Вернее, мне не дали его закончить разные.., гм.., гуманисты
на
общественных началах. Я, грешным делом, думал, что на этом все, и уже
основательно
все призабыл, да ты, добрая душа, не поленился напомнить.
- Вот за это я тебя и не люблю, - процедил Званцев, глядя на него тяжелым
взглядом. - Рыцарь, блин, Печального Образа... Болтаешь, строишь из себя невесть
что. Тоже мне, борец за справедливость... А сам такой же, как все. Ненавижу!
- Врешь, - сказал Забродов, - ненавидишь ты меня не за это, а за то, что я
тебе
принародно морду набил и все твое дерьмо на свет Божий выволок. Ты ведь
пристрелить меня собираешься, так зачем же врать?
- Никак не пойму, дурак ты или блаженный, - озадаченно сказал Званцев. - Ну
что ты дергаешься? Ты хоть видишь, что вокруг творится? Ты мстить сюда пришел?
За
кого, мать твою?! За Лопатина, за слизняка этого? За Балашихина? А ты знаешь,
почему он умер? Он за сто тысяч фальшивых баксов продался, твой Балашихин!
- Каких еще фальшивых баксов? - возмутился Илларион. - Балашихин? В
жизни не поверю!
- Вот! - запальчиво воскликнул Званцев. - Не поверит он... Ты же дальше
собственного носа не видишь, а на носу у тебя - очки с розовыми стеклами.
Капусту
эту липовую мы Лопатину подкинули.., а ты что думал, она настоящая была? Вот и
Балашихин то же самое решил, чудак, и купился, как карась на червяка. Главное,
его
же и ловить никто не собирался, сам голову в петлю сунул... И за то, что тебя в
это
дело впутали, тоже его можешь благодарить. Он тебя пытался ко мне на работу
протолкнуть. Тебя - ко мне! Ну я и послал к тебе Олю...
Кстати, что с ней?
- А как ты думаешь? - спросил Илларион. - Кстати, чем это ты нас гвозданул?
Хорошо гвозданул, от души. Я, когда очухался, сразу подумал: и как это он,
зараза,
пушку на крышу втащил?
- Пушку, - проворчал Званцев, - говнюшку...
Фаустпатроны это были, понял? С того самого склада...
- Да неужто с того самого? - поразился Илларион. - Обалдеть можно.
Он вдруг загрустил, вздохнул, налил себе рюмочку и хлопнул ее одним махом,
совершенно не обращая внимания на пистолет в руке Званцева.
- Да, - со вздохом сказал он, жуя подсохший ломтик лимона, - Балашихин,
Балашихин... Неужели я и вправду такой дурак? Зря я, выходит, тогда тебе морду
побил. Так ведь время какое было... Мы же все тогда четко знали, что деньги -
исключительно от нечистого.
- Это ты знал, - проворчал Званцев. Он был удивлен: слова, которые говорил
сейчас Забродов, с лихвой искупали то неприятное обстоятельство, что он каким-то
образом остался жив. Это, пожалуй, даже хорошо: умри он тогда, и сейчас Званцеву
не
удалось бы услышать ничего подобного. Это было здорово. Это настоящий триумф:
враг не был уничтожен физически - он капитулировал. Теперь к нему можно даже
проявить милосердие... - Все нормальные люди знали совсем другое, - продолжал
он. - Почему, ты думаешь, Федотов не отдал меня под трибунал?
- Да, - задумчиво протянул Забродов, - действительно... А я-то, дурак,
думал...
Эх!
- Ты что это? - подозрительно спросил Званцев, - уж не извиняться ли решил?
- Да черт его знает, что я решил, - сказал Забродов. - Совсем ты меня
запутал с
Балашихиным твоим...
- Это твой Балашихин, - жестко сказал Званцев. - Просто ему не повезло
родиться таким идиотом, как ты.
Вот он и жил так: шаг вперед, два назад.., совсем как у Ильича. Воровать
нельзя,
но Забродов говорит, что Званцев плохой, - значит, у Званцева воровать можно...
Типично совковая психология: сначала урвать, а потом объяснить это с точки
зрения высших идеалов.
- Да, - обескураженно сказал Забродов, - да...
Слушай, да ну его к черту! Нас ведь двое с тобой осталось, Мещеряков и
Федотов
не в счет, они - там., - Он помахал в воздухе рукой, показывая, что Мещеряков и
Федотов забрались в заоблачные выси и, надо полагать, совсем зазнались, - Давай
выпьем, - предложил он, - напоследок, а? А потом хоть и стреляй... Надоело все,
сил моих нет. И главное, скучно...
- Не верю я тебе, Ас, - сказал Званцев. - Ну вот хоть убей, не верю. Был бы
это
кто-нибудь другой - поверил бы, даже, наверное, работу предложил, а вот тебе -
не
верю.
- Ну так и пошел ты на хер, - в совершенно несвойственной ему манере сказал
Забродов. - Давай стреляй, ты ведь об этом почти двадцать лет мечтал...
Званцев внимательно посмотрел на него исподлобья.
Забродов показался ему сейчас жалким и сломленным в этом нелепом плаще,
обгорелый, ободранный, контуженный и, похоже, пьяный.. Званцев покосился на
бутылку: так и есть, коньяка осталось на донышке. "Эге, - подумал он. - А ведь
его,
похоже, и впрямь можно будет использовать! В постоянную команду его вводить,
конечно, не стоит, но на раз сгодится: сходил, подстрелил, кого надо, и был убит
при
попытке к бегству... А подстрелить он сумеет, как никто, - хоть конкурента, хоть
президента...
- Ладно, - сказал он, убирая пистолет в карман. - Давай выпьем. В самом
деле,
что мы как дети?
Делить нам с тобой нечего, а кто старое помянет, тому глаз вон.
Они чокнулись и выпили.
- Знаешь, - сказал Забродов, - просто камень с души... Говно это все -
принципы, вендетты там всякие... Я это давно понял, только признаться боялся -
даже себе.
- Вот и хорошо, - сказал Званцев, тщательно пряча презрительную улыбку. -
Мне всегда казалось, что у нас с тобой вышло досадное недоразумение. Работать на
меня пойдешь?
- Работать? - с сомнением переспросил Забродов, снова принимаясь вертеть в
пальцах пустую рюмку. - Работать... Слушай, а ты, часом, не пьян? Что-то быстро
ты
на мировую согласился. На тебя непохоже.
- На тебя тоже, - сказал Званцев. Он вдруг понял, что и в самом деле не
слишком трезв. Конечно, по сравнению с тем, что было полчаса назад, он сейчас
был в
полном порядке, но если подойти к этому вопросу объективно... - Знаешь, - сказал
он, - а ведь это же смешно.
Был бы здесь кто-то третий - помер бы со смеху... Сидят два бывших
спецназовца, которые всю жизнь мечтали порвать друг другу глотки, и
откровенничают, как старые девы за бутылкой кагора.
- Да что тут смешного? - пожал плечами Забродов. - В конце концов, мы же
цивилизованные люди.
Можно же договориться...
- Ты не это ли имел в виду, когда говорил о деле, которое тебе надо
закончить?
- спросил Званцев.
- А хоть бы и это... Так что ты там говорил про работу? Учти, подслушивать и
подглядывать я не намерен: не приучен, с души воротит, да и не моя это
специальность.
- Не дрейфь, Ac, - благодушно сказал Званцев. Он чувствовал, что последняя
рюмка коньяку была лишней: его снова повело, и он торопился закончить разговор,
пока его не развезло окончательно. - Подберем тебе работу по специальности. Это
же грех - использовать такого специалиста не по назначению. Если честно, тебе
равных нет... У Егорыча большие планы, так что работа найдется.
- У какого Егорыча? - спросил Забродов. - Это у Агапова, что ли? Зачем ему
такой, как я? Он же политик и денежный мешок, а не военный.
- Каждый политик - немножко военный, - возразил Званцев. - Иначе зачем
государству армия? Всякое бывает, знаешь ли...
- Ага, - задумчиво произнес Забродов. - Понятно.
Кстати, скажи, за что ты его так не любишь?
- Кого? - не понял Званцев.
- Да Агапова своего. Ты извини, совсем забыл тебе сказать... Я у тебя здесь
немного пошарил - револьвер свой искал, знаешь ли... Между прочим, кто это
научил
тебя хранить оружие в смывном бачке? Полиэтилен - это, конечно, хорошо, но всетаки...
Револьвер-то хороший, жалко.
- Ну ты сука, - удивился Званцев.
- Ага, - согласился Забродов, - есть немножко.
Но я же извинился! Собственно, дело не в этом. Я, сам понимаешь, даже
представить себе не мог, что ты можешь оружие в унитаз спрятать, поэтому нашел
твой сейф.., ну тот, который в спальне. Замок там, кстати, никуда не годится,
сломался
к чертовой матери... А в сейфе - документы, фотографии, кассеты какие-то...
Между
прочим, говорят, что на компьютерных дискетах информацию хранить удобнее.
Дискеты там тоже были, да я в компьютерах разбираюсь примерно так же, как в
вязании. В общем, я почитал кое-что...
- Ты... - задохнулся Званцев. - Ты, сволочь...
- Ну, - спокойно возразил Забродов. Он вдруг, словно по волшебству, перестал
казаться жалким и сломленным: это был прежний Ас, немного постаревший, но все
такой же спокойный и уверенный в себе и в своих идиотских принципах, вычитанных
из всеми забытых книг, и даже улыбка у него была прежняя: холодновато-печальная,
ироничная. - Даже и не думай, - добавил он, заметив, что рука Званцева
скользнула
к карману куртки.
- Чертов идиот, - сказал Званцев. - А я тебе чуть было не поверил.
- Зря, - сказал Забродов. - Не расстраивайся. Мы теперь долго не увидимся.
Не
знаю только, смогу ли я себя заставить носить тебе передачи. А Олю ты пришил
сгоряча.., да и вряд ли она стала бы бегать к тебе в тюрьму, не из таковских
была
девушка. Ее досье я тоже прочел - с большим, между прочим, интересом.
- Сука, - сказал Званцев. - Чего тебе надо? Денег?
Забродов молча улыбался.
- Что ты скалишься, болван?! - выкрикнул Званцев. - В тюрьму меня решил
упрятать? Да ни хера у тебя не выйдет, не так это делается! Что ты докажешь?
Документы и пистолет ты мне подбросил, а про все остальное я знать ничего не
знаю.
- Логично, - согласился Забродов. - Ты все сказал?
- Да что с тобой разговаривать, - махнул рукой Званцев. - Ты же недоумок,
более того - мертвый недоумок. Иди, пиши завещание, дай мне выспаться.
- Теперь все? - настойчиво переспросил Забродов.
- Все, все.., идиот.
- Тогда я, с твоего позволения, сменю кассету, - сказал Илларион.
Он полез в нагрудный карман куртки и вынул оттуда миниатюрный диктофон.
- Примитивно, конечно, - извлекая из диктофона кассету, ответил он на
ошарашенный взгляд Званцева, - но, как видишь, весьма действенно. Хорошо, что ты
уже закончил. Надоело, понимаешь: целый день мотаюсь по городу с этой штукой,
кассеты по углам меняю.., неудобно.
Хотя, с другой стороны... Ты ведь меня оглушил, слышу я сейчас плоховато, а
эта
штучка все слышит - и слышит, и пишет...
Не говоря ни слова, Званцев, словно подброшенный мощной пружиной, вылетел из
кресла и прыгнул на Забродова прямо через стеклянный столик. Столик опрокинулся,
с хрустом раскололась стеклянная крышка, пустая коньячная бутылка покатилась по
пушистому ковру, а в следующее мгновение опрокинулось кресло вместе с сидевшим
в нем Илларионом. Забродов успел выставить вперед здоровую ногу, принял на нее
вес
навалившегося сверху противника и тут же резко выпрямил ее, перебрасывая
Званцева
через себя. Диктофон отлетел в одну сторону, кассета в другую, а Званцев, описав
в
воздухе эффектную дугу, рухнул на пол, но успел сгруппироваться и мягко
приземлился на бок, немедленно вскочив. Он тут же потянул из кармана куртки
пистолет, но Забродов тоже уже был на ногах и ударил именно ногой - широко и
мощно, как футболист, бьющий по воротам, - и кисть Званцева взорвалась болью, а
наполовину вытащенный из кармана пистолет, крутясь, как бумеранг, перелетел
через
всю комнату и исчез в спальне, где что-то обрушилось с продолжительным
стеклянным грохотом, - похоже, это было зеркало.
- Вот и славно, - сказал Илларион. - Теперь можно закончить то, что я когдато
не успел.
Званцев не спешил нападать. Он несколько раз сжал и разжал ушибленную кисть
и
принял боевую стойку. Илларион в расслабленной позе стоял напротив него в
нелепом
плаще, одолженном ему Лопатиным, и думал, как поступить со Званцевым. Он очень
боялся, что, попав в руки закона, этот скользкий червь снова вывернется, как в
прошлый раз, но, с другой стороны, война давно закончилась - по крайней мере, та
война, а в мирное время на убийство смотрят косо. И не зря же, в конце концов,
он
носился с этим диктофоном как с писаной торбой! Последняя мысль настолько
позабавила его, что он улыбнулся.
Эта улыбка послужила для Званцева сигналом к атаке. Он забыл обо всем - этот
мерзавец опять скалил зубы! - и бросился вперед, перепрыгнув через спинку
поваленного кресла. Илларион неловко - подвела поврежденная нога - уклонился от
удара и отступил на шаг, все еще не в силах принять окончательное решение
Званцев,
заметив его нерешительность и превратно ее истолковав, снова пошел в атаку.
Илларион опять уклонился, избегая контакта, и тут под ногой у Званцева что-то
громко захрустело.
Оба, как по команде, посмотрели вниз. Званцев приподнял ногу, и они увидели
растоптанную кассету.
- Твои сраные доказательства, - сказал Званцев. - Вот и все.
- Да, - медленно произнес Илларион, - вот и все.
Он пошел вперед, по-прежнему держа руки опущенными вдоль тела. В лице его
было что-то такое, что Званцев, разом утратив боевой пыл, начал медленно
отступать,
на ощупь обходя мебель, пока не уперся лопатками в стену.
- Ненавижу, - прошептал он и бросился на Иллариона.
Забродов сделал быстрое, почти незаметное глазу движение правой рукой, и
Званцев замер на месте. Некоторое время он стоял неподвижно, глядя мимо
Иллариона расширенными глазами, а потом покачнулся. Илларион отступил на шаг.
Званцев упал на колени, постоял еще немного и, сложившись пополам, мягко
повалился на бок Глаза его остались открытыми.
Какое-то время Илларион смотрел на распростертое у его ног тело, а потом
тяжело
захромал к валявшейся на полу трубке радиотелефона.
Он курил, сидя в сторонке на диване, вытянув вперед ноющую, как больной зуб
ногу, и наблюдал за тем, как рослые, одетые в штатское люди с трикотажными
масками на головах деловито расхаживали по квартире, выворачивая ее наизнанку и
извлекая из самых неожиданных мест разнообразные интересные предметы. Его
обыскивать не стали: об этом позаботился Мещеряков.
Правда, полковник немного запоздал, и теперь один из этих замаскированных
людей тоже слегка прихрамывал и время от времени рефлекторно потирал шею,
словно проверяя, на месте ли его голова, всякий раз после этого уважительно
косясь на
Забродова. Илларион, ловя эти взгляды, вежливо улыбался в ответ: всегда к вашим
услугам.
- Нехорошо вышло, - неискренне вздохнул он, кивая на то место, где совсем
недавно лежал Званцев.
- Но у тебя же не было другого выхода, - в тон ему ответил сидевший рядом с
ним Мещеряков.
- Слушай, - понизив голос, спросил у него Илларион, - а кто эти типы?
Неужели наши?
- Тише ты, - сказал Мещеряков. - Охрана президента, - добавил он, не
разжимая губ.
- Ну да? - поразился Илларион. - Высоко залетел наш Званцев...
- Да причем тут Званцев? - уже нормальным голосом сказал Мещеряков. - Это
Агапов высоко залетел, а метил еще выше. Ничего, теперь так ахнется - костей не
соберет.
- А ты, оказывается, злой, - проворковал Забродов. - Противный ты,
оказывается...
Человек в штатском, который, прихрамывая и потирая шею, проходил мимо,
приостановился и посмотрел на него огромными от удивления глазами. Илларион
обворожительно улыбнулся ему, кокетливо помахал пальчиками и послал воздушный
поцелуй. Человек в маске заметно вздрогнул и заторопился дальше.
- Дурак ты, Забродов, - сказал Мещеряков. - Теперь у парня на всю жизнь
останется комплекс неполноценности. Будет ходить и мучиться: как это он, такой
здоровенный бугай, позволил голубому себе по шее накостылять?
- Не будет, - сказал Илларион. - А если будет, так ему и надо. Людям без
чувства юмора комплекс неполноценности положен по штатному расписанию, чтобы
не воспринимали себя слишком всерьез и не закончили, как наш Званцев.
- Так это я, по-твоему, злой? - спросил Мещеряков.
Илларион не успел ответить: к ним подошел единственный из вновь прибывших,
на котором не было маски.
Илларион, глядя на него, подумал, что бывают люди, у которых их послужной
список в целях экономии бумаги печатают прямо на лице. Перед ними стоял матерый
профессионал, ветеран всех региональных войн и конфликтов последних трех
десятилетий, и мешковатый черный костюм с белоснежной сорочкой и
легкомысленным галстуком, казалось, только подчеркивали этот факт, хотя, по
идее,
должны были скрывать.
- Мы закончили, полковник, - бесцветным голосом сказал он, обращаясь к
Мещерякову. - Все записи и материалы уже отправлены на экспертизу. - Он
повернулся к Иллариону, сделав это так, словно у него не ворочалась шея, - всем
корпусом. - Спасибо.
- Не за что, - беспечно ответил Илларион. - Если что, обращайтесь за
помощью.
- Гм, - сказал профессионал в штатском. - Интересное предложение..,
довольно необычное. - Он немного помолчал, видимо, что-то прикидывая. - Работа
в нашей структуре вас не интересует? Конечно, придется пройти соответствующую
проверку, но я бы с удовольствием ходатайствовал...
- Благодарю, - перебил его Забродов, - но я, знаете ли, как-то все больше
насчет рыбалки... Не интересуетесь?
- Увы, - ответил профессионал.
- Что ж, как хотите. Передумаете - разыщите меня через полковника
Мещерякова. До встречи, полковник, - снова повернулся он к Мещерякову. -
Успехов.
- И вам того же, полковник, - вставая и пожимая ему руку, ответил Андрей.
Илларион тоже поднялся и обменялся рукопожатием с безымянным полковником.
- Пошли, - сказал он Мещерякову. - По-моему, тут уже и без нас разберутся.
Они спустились с четвертого этажа в лифте - Забродов заявил, что хочет
напоследок насладиться буржуазной роскошью, - и вышли в вестибюль.
Вернувшийся за свой столик охранник, увидев Иллариона, сердито поджал губы и
стал
демонстративно смотреть в сторону.
Извиняться перед ним Илларион не стал: служба есть служба. Охранник - это, в
отличие от гардеробщика или швейцара, как ни крути, солдат. Конечно, жильцам
глазки строить и помогать сумки до лифта донести гораздо легче...
Они пересекли безлюдный двор, миновали еще одного сердитого охранника с
пластырем на левой скуле и вышли на улицу. Поодаль стояла машина Мещерякова.
Красного джипа, на котором приехал Забродов, не было.
Ночью Илларион оставил его в каком-то переулке, чтобы не заметил Званцев.
Небо
над Москвой уже было жемчужно-серым, без единого облачка - наступающий день
обещал быть погожим и жарким. Где-то зашаркал метлой первый дворник, через
минуту к нему присоединился второй. С гудением, плеском и шорохом проехала
поливочная машина. Усатый водитель курил, выставив в окошко локоть и голову, и
зевал во весь рот.
- Тебя подбросить? - спросил Мещеряков.
- Если не трудно, - попросил Илларион. - Нога у меня что-то...
Они медленно пошли к машине. Илларион заметно хромал, и Мещеряков боролся
с искушением поддержать его под локоть, как престарелого инвалида, - боролся
вполне успешно, потому что догадывался, куда пошлет его в таком случае Забродов.
- Кстати, - сказал полковник, тяготясь молчанием, - а где машина моей
драгоценной супруги?
Забродов остановился посреди дороги. Мещеряков посмотрел на него и пожалел,
что спросил: все было ясно.
Мерзавец, подумал он.
- Ты только не волнуйся, - сказал Забродов. - Кстати, вот твой пистолет. В
полной исправности, я из него даже ни разу не выстрелил...
- Машина где? - убирая пистолет в карман, непреклонно спросил Мещеряков.
- Где, где, - проворчал Забродов и вдруг оживился. - Слушай, Андрюха, а
давай я твоей жене джип подарю! Красный "Мицубиси", не машина - песня!
Неудобно как-то: жена полковника, а ездит на "Жигулях"...
- Машины женщинам дарят мужья или любовники, - резко оборвал его
Мещеряков, глядя ему в глаза, - а ты ни то и не другое...
- А кто я в таком случае? - спросил Забродов и стыдливо отвел глаза.
- Ты мерзавец, - любезным тоном пояснил Мещеряков. - Болтливый старый
козел, не умеющий держать слово... Ты что мне обещал?
- Я обещал, что починю, - буркнул Илларион, - и починю... Только зачем это
все? Вон за углом стоит совершенно бесхозный джип - бери и езди, тебе никто
слова
не скажет, ты полковник. Не понимаю, зачем тебе эта груда металлолома?
- Так, - сказал Мещеряков. - Ага. Металлолом, значит. Ну и где он, этот
металлолом?
- Там, - неопределенно ответил Илларион, махнув рукой куда-то в сторону, - в
лесу. Кстати, хозяин джипа тоже где-то там, поблизости. Не наступи ненароком.
- Негодяй, - сказал Мещеряков. - Наемник. Зеленый берет, красный нос...
Поехали, что ли, а то упадешь посреди дороги, возись потом с тобой...
Они сели в машину.
- Кстати, - сказал Мещеряков, - Балашихина сегодня хоронят. В три часа.
Придешь?
Забродов хмурился, кусая нижнюю губу. Мещеряков знал, что Балашихина убили
люди Званцева, но не знал за что. Сказать? Нет, подумал он, не стану я ему
ничего
говорить. Сам узнает - ладно, а не узнает - значит, так тому и быть. Честь
мундира,
подумал он, ох-хо-хонюшки...
- Приду, - сказал он. - Конечно приду. Какой может быть разговор?
Машина тронулась и, набирая скорость, помчалась в сторону Малой Грузинской.
- Закрой окно. - сказал Забродов, - сквозит.
- Sorry, - ответил Мещеряков, - but it's very смердит паленым. Что он с
тобой
делал: прижигал паяльной лампой?
- Обстреливал фаустпатронами, - ответил Забродов - В упор.
- Дурак, - обиделся Мещеряков. - Я тебя серьезно спрашиваю.
- Меня? - удивился Забродов. - Ну, ты придумал... Меня - серьезно... Если
серьезно, то я просто играл со спичками. Извини. Открой-ка окошко пошире, здесь
и
вправду воняет паленым.
Отделение старослужащих резким, отточенным до мелочей движением вскинуло
автоматы в голубое небо.
Троекратно хлестнул по ушам залп. Никто из присутствующих не повел бровью:
для каждого из них автоматная стрельба была чем-то вроде воробьиного чириканья.
Сержант вполголоса подал команду, отделение повернулось направо и исчезло в лесу
крестов, гранитных и мраморных глыб, обелисков с красными звездами и иных
архитектурных излишеств, которые принято водружать в изголовье усопших, чтобы
те, не дай бог, не поднялись из своих земляных постелей. Пожилой седоголовый
мужчина в черном официальном костюме шагнул к могиле, наклонился и поправил
ленту на одиноком венке: "Николаю Балашихину от сослуживцев".
В немногочисленной толпе провожающих возникло какое-то движение, кто-то
нырнул за спины, что-то отыскивая и никак не находя, еще кто-то повернулся,
чтобы
ему помочь, - и вперед выступил невысокий, почти квадратный крепыш лет сорока
пяти, с длинным шрамом, по диагонали пересекавшим добродушную круглую
физиономию.
- Вот, - коротко сказал он и положил в изголовье могилы стальную каску.
Илларион Забродов отвернулся. Это не помогло, и тогда он запрокинул голову и
стал смотреть в ослепительно-голубое июньское небо, с которого лились
самозабвенные трели жаворонка. Он долго шарил глазами в голубой пустоте, прежде
чем отыскал там едва заметную темную точку, неподвижно зависшую прямо в зените.
Точка вдруг раздвоилась, потом их стало три, потом опять одна. Мышцы лица
сводило
и тянуло в разные стороны, а в районе глаз было ощущение, сходное с тем, которое
сопутствует эякуляции. "Э, - подумал Забродов, - что это со мной?
Точно, старею. Жалко, Званцев меня сейчас не видит - то-то порадовался
бы..."
Впрочем, дело было не в Званцеве, и он это прекрасно знал. Просто все было
не
так. Как это должно было случиться? Да очень просто: они бежали бы вперед, от
камня к камню, стреляя короткими очередями, и Балашихин бежал бы рядом и тоже
стрелял, а потом упал бы лицом в горячую каменистую землю, и его пришлось бы
выносить на себе - огромного, тяжелого, мертвого, но - своего... Сука, подумал
Илларион о Званцеве. Ты легко отделался, мразь, подумал он и торопливо полез в
карман за сигаретами.
Люди - здесь были одни мужчины, очень разные, но чем-то неуловимо похожие
друг на друга, - словно по команде повернулись и стали уходить с кладбища,
держась
тесной немногочисленной кучкой. К Иллариону подошел пожилой мужчина,
поправлявший ленту на венке.
- Пойдем, Илларион, - сказал он. - Что ж теперь...
- Пойдемте, товарищ генерал, - сказал Забродов. - В самом деле - что ж
теперь?..
- Мне переслали досье по делу Званцева, - сказал генерал Федотов.
- Какое небо голубое, - сказал Илларион.
- Трепач, - сказал генерал. - Но в данном случае ты прав. Мещерякову я
ничего
не сказал.., и не скажу.
- Товарищ генерал, - спросил Илларион, - у вас бывает так: хочешь напиться,
а
не можешь?
- Честно? - уточнил генерал.
- Если можно, - ответил Забродов.
- Каждый божий день. И потом, здоровье не позволяет, годы уже не те...
- Какие ваши годы! - возразил Илларион.
Он догнал Мещерякова уже у самого выхода с кладбища. Полковник шел опустив
голову и курил сигарету глубокими затяжками: так обычно курят отечественный
"Беломор", а не утонченный "Кент". Сигарета выглядела именно так, как обычно
выглядят импортные сигареты, которые курят по-русски: уголек на ее конце был
похож на боеголовку ракеты "земля - воздух".
- Андрей, - окликнул его Забродов. - Эй, Андрюха!
Мещеряков вздрогнул и оглянулся.
- Мало нас осталось, - сказал он.
- Нас мало, - в шутовской манере процитировал Илларион, - и нас все меньше,
а самое главное, что мы врозь...
- Вот именно, - не принимая шутливый тон, сказал Мещеряков. - Меньше с
каждым днем.
- Кто знает, - пожал плечами Илларион, - может быть, это к лучшему?
- Пацифист, - с отвращением сказал Мещеряков.
- Черный полковник, - парировал Забродов.
- Тьфу! - не нашелся с ответом Мещеряков.
- Ладно, - сказал Илларион, - замнем для ясности... Я что хотел,
собственно...
- Весь изогнувшись, он залез в нагрудный карман пиджака и вынул из него что-то
маленькое, завернутое в клочок бумаги. - Вот, - сказал он, отдавая эту вещь
Мещерякову, - передай жене.
- Что это? - спросил Мещеряков.
- Подарок, - пожав плечами, ответил Илларион.
Он повернулся и неторопливо зашагал туда, где стоял его уродливый старый
"Лендровер".
- Погоди, - окликнул его Мещеряков. - А поминки? Посидим с ребятами,
вспомним...
Забродов обернулся, и Мещеряков поежился: лицо Иллариона показалось ему
совсем старым и очень усталым.
- А что - поминки? - сказал Илларион. - Что - ребята?
- Не понял, - сказал Мещеряков.
- Если ты участвуешь в их делах, они твои братья, - еще более непонятно
сказал
Забродов, повернулся и пошел к машине.
- Не понял, - повторил Мещеряков, провожая взглядом удаляющийся
"Лендровер".
Он развернул зажатый в кулаке клочок бумаги.
На ладони у него лежало массивное старинное кольцо из черненого серебра, -
не
кольцо даже, а скорее небольшой, очень изящный перстень с маленьким рубином.
- Чумовой, - сказал Мещеряков, положил кольцо в карман и пошел к своей
машине.
В среду произошло много событий.
Во-первых, мадам Лопатину выпустили из следственного изолятора. Во-вторых,
Константин Андреевич Лопатин подал заявление с просьбой уволить его из
прокуратуры по собственному желанию и в тот же день, вернувшись с работы, имел
долгий разговор с супругой, весьма ее удививший, в результате которого в семье
Лопатиных установился хрупкий и ненадежный, но все-таки мир; в третьих, в
аэропорту Шереметьево-2 приземлился самолет, на борту которого находился
вернувшийся из Цюриха Григорий Егорович Агапов. Григорий Егорович пребывал в
самом благодушном настроении и был полон грандиозных планов, так что сильно
удивился, когда у самого трапа его вежливо взял под локоть средних лет плечистый
мужчина и почти силой усадил в поджидавшую их черную "Волгу".
Человек, послуживший катализатором этих событий, ничего о них не знал.
Насвистывая незамысловатый мотивчик, он вел свой потрепанный "Лендровер" по
заросшей лесной дороге, что уходила в недра Завидовского заповедника, где среди
черных вековых елей скрывалось небольшое, почти идеально круглое и очень
глубокое
озерцо, в котором в любое время года удивительно хорошо клевала плотва.
"Андрей Воронин"
"Инструктор"
Отражение удара
Когда она, миновав темный тоннель арки, вышла на улицу, на щеку ей упала
первая капля дождя. Прикосновение было коротким, но за ним тут же последовало
второе, а за вторым - третье, и она поняла, что дождя не миновать.
Вздохнув, девушка оглянулась на арку. Там, под кирпичными оштукатуренными
сводами, дождь был бы не страшен, но черное жерло пугало само по себе - в нем
было темно, как в угольном подвале, а темноты она боялась с детства. Ей всегда
казалось, что во тьме живут чудовища, которые охотятся за ней персонально.
Умом она понимала, что это чепуха, но доводы разума были хороши при свете
дня, а не теперь, в половине первого ночи.
Легкий хмель, явившийся следствием нескольких бокалов шампанского,
выветрился почти мгновенно, и девушка, озабоченно сведя к переносице выщипанные
в ниточку брови, покопалась в сумочке, словно это привычное действие могло разом
избавить от всех проблем.
Разумеется, это не помогло: зонтика в сумочке не оказалось - она отлично
помнила, что оставила его дома, - а кошелек, хотя и лежал на месте, был почти
пуст.
Денег должно было хватить как раз до получки, да и то лишь в том случае, если
будет
экономить на всем, а не раскатывать на такси через весь город.
Дождь между тем усилился, капли стали падать чаще, и она, захлопнув
сумочку и
поудобнее перехватив футляр со скрипкой, торопливо зашагала в сторону станции
метро, до которой было еще очень далеко. Если она пропустит последний поезд,
придется-таки ехать на такси, а такого удара ее скудный бюджет наверняка не
выдержит. Мимоходом она подумала, что сама виновата в том, что попала в такое
затруднительное положение: нужно было уходить вместе со всеми, а не торчать на
кухне, перемывая грязные тарелки.
Несколько холодных капель упали за воротник, она ускорила шаг, пугливо
оглядываясь по сторонам.
Скудно освещенная улица была пуста и целиком отдана во власть темноты и
холодного октябрьского дождя. Мимо неторопливо прокатилась патрульная машина, и
девушка разглядела за темным стеклом оранжевый огонек сигареты. Этот огонек
немного успокоил ее, и она пошла ровнее, свободной рукой придерживая у горла
края
воротника. В конце концов, ситуация была самая ординарная: возвращаться домой
затемно ей было не впервой, и ни разу ничего страшного не произошло - ни тогда,
когда она на ночь глядя уходила с вечерних записей на радио, ни в те вечера,
когда она
играла в струнном квартете, развлекая классической музыкой посетителей казино,
которым было глубоко плевать и на Моцарта, и на Баха, и на Чайковского,
поскольку
их интерес к музыке начинался с Игоря Крутого и заканчивался, как правило, им
же.
Вспомнив этих надутых индюков, девушка усмехнулась: ну, что с них возьмешь? Это
были люди другого измерения, странные существа, поднявшиеся из темных морских
глубин, раз и навсегда отделенные от нее и таких, как она, прочным барьером из
толстого стекла - даже тогда, когда они проходили совсем рядом, задевая краем
одежды и обдавая запахами спиртного, табака, пищи и одеколона.., дорогого
спиртного, дорогого табака, очень дорогой пищи и стоившей баснословных денег
косметики. Она даже не пыталась понять этих людей, точно так же, как и они не
пытались понять ее. Она была для них лишь частью обстановки, они для нее - тоже,
и
такое положение вещей устраивало обе стороны. Она играла на скрипке, они играли
на деньги, и часть их денег в результате попадала в ее потертый кошелек, и это,
говоря
их языком, был "нормальный расклад".
Привычные мысли успокоили окончательно, и теперь она не могла понять, что
еще минуту назад привело ее в состояние, близкое к панике. Неужели это сделала
темная арка? Ну, не смешно ли, в самом деле?
Она оглянулась. Жерло арки все еще было видно с того места, на котором она
теперь находилась, и при свете горевшего напротив фонаря она отчетливо увидела,
как
из провала в стене торопливо выскользнула сгорбленная невысокая фигура. Девушка
вздрогнула.
Все страхи разом вернулись к ней, заставив бешено заколотиться сердце. Она
попыталась идти быстрее, но ноги вдруг сделались ватными, она почти не ощущала
их, хотя хорошо слышала стук каблучков по мокрому асфальту. Она пыталась убедить
себя в смехотворности своих страхов, но теперь это получалось плохо: ночной
прохожий, вышедший из арки, представился ей выбравшимся из пещеры хищником.
Ночь - время охоты, и пугливым травоядным нечего делать на ночных тропах, по
которым бродит обезумевшее от жажды крови зверье. Таков закон джунглей, подумала
она, вспомнив Киплинга, и с трудом сдержала рвущийся наружу истеричный смешок.
Проспект шумел впереди, и до него все еще было далеко. Легкий футляр со
скрипкой ни с того ни с сего сделался неожиданно тяжелым и громоздким, он все
время норовил запутаться в юбке и, будто нарочно, колотил по ногам, мешая идти.
Она снова оглянулась, но сгорбленной фигуры нигде не было видно. "Показалось? -
переводя дыхание, подумала она и оглянулась еще раз. - Неужели показалось?"
Улица была пуста. Дождь постепенно набирал силу, потяжелевшие Капли ткали
вокруг редких фонарей сверкающую бриллиантовую сеть, а крыши оставленных на
ночь у обочины автомобилей мокро блестели, как горбатые спины всплывших на
поверхность китов. Мокрый асфальт лоснился, как шкура огромной водяной змеи.
В окрестных домах одно за другим гасли окна - мокрый город отходил ко сну,
всем своим видом демонстрируя благонравие и нежелание вмешиваться в чужие дела.
Девушка знала, что это всего лишь маска - одна из бесчисленного множества
масок, которыми любил забавляться громадный каменный мегаполис, - но она была
рада и этому. На маске было написано равнодушие, как и на всех остальных масках
города, но на ней, по крайней мере, не было злобы, и это поневоле успокаивало.
Девушка решительно тряхнула мокрыми волосами, отгоняя ночные страхи,
повернулась спиной к напугавшей ее арке и зашагала к метро, стараясь ступать
твердо
и изо всех сил подавляя в себе трусливое желание обернуться. Она легко
перепрыгнула скопившуюся в выбоине на тротуаре глубокую лужу, мельком пожалев,
что так и не выучилась свистеть: сейчас ей казалось, что было бы просто здорово
просвистеть какой-нибудь разудалый марш.., на худой конец, можно было бы сыграть
на скрипке, но дождь все усиливался, и скрипку было жаль.
Скрипка была хорошая - не Страдивари, конечно, но и не одна из тех сырых
досок, которые производит отечественная промышленность, - так что не могло быть
и речи о том, чтобы играть на ней под дождем. Она все же попыталась засвистеть,
но
вместо свиста с губ сорвалось только смешное и неуместное шипение, и тогда она
стала напевать про красоток кабаре, невольно отождествляя себя с одной из этих
разбитных и ничего не боящихся девиц. Ей было двадцать шесть лет, и она
понимала,
что выглядит довольно смешно: этакая Красная Шапочка, бредущая через темный лес
и подбадривающая себя песенкой, но смеяться над ней здесь было некому, а с самим
собой человек всегда может договориться.
И она договорилась с собой, тем более, что песенка действительно помогла,
и
через каких-нибудь десять минут впереди уже показалась горевшая, как маяк,
рубиновая литера "М" над гостеприимно распахнутым входом в метро, а вокруг
зашумел, заполыхал цветным неоном вывесок, замигал огнями светофоров, дохнул в
лицо выхлопными газами оживленный проспект. Здесь уже были люди - торопливые,
согнутые, прячущиеся под мокрыми зонтами фигуры, так же, как и она, стремившиеся
успеть на последний поезд метро, - и последние капли испуга холодными ручейками
стекли на мокрый асфальт и исчезли, смешавшись с дождевой водой.
Теперь она позволила себе обернуться на оставшееся позади темное устье
улицы.
Ей показалось, что она увидела мелькнувшую там темную, смутно знакомую фигуру,
но теперь это зрелище оставило ее вполне равнодушной; это был просто прохожий,
не
имевший к ней ни малейшего отношения и совершенно не виноватый в том, что она
вела себя, как испуганный ребенок.
Метро встретило влажным теплом. Мраморный пол был затоптан толпами
пассажиров, ворвавшихся сюда со слякотных улиц. У сидевшей в стеклянной, похожей
на стакан будке дежурной в красном берете было сонное, осунувшееся лицо, а
топтавшийся возле будки здоровенный сержант милиции откровенно зевал, деликатно
прикрывая рот огромным мосластым кулаком с ободранными костяшками. Это был
островок света, тепла и благополучия в темном дождливом городе, и скрипачка
окончательно успокоилась. Порывшись в сумочке, она отыскала завалившийся за
подкладку жетон, зачем-то прикрываясь плечом от сержанта, словно тот мог с
расстояния в десять метров углядеть болтавшийся в сумочке вместе со всякой
женской
мелочью газовый баллончик - полной уверенности в том, что она имеет право носить
при себе это, с позволения сказать, оружие, у нее не было. Она вечно путалась в
том,
что законно, а что нет, утешаясь лишь тем, что игра на скрипке, по крайней мере,
наверняка не считалась в России уголовно наказуемым деянием.
С привычной опаской миновав турникет, она торопливо сбежала по ступенькам
эскалатора. На перроне маялось человек двадцать таких же, как она, ночных
путешественников, а это значило, что поезда еще не было.
Она вздохнула с облегчением: раз так, она доберется до дома без
приключений и
совершенно излишних в ее положении материальных расходов.
Поезд подошел минут через пять. Он был полупустой и тоже какой-то усталый,
словно торопился поскорее закончить смену и отправиться в депо, чтобы там, на
запасных путях, вполглаза покемарить до рассвета, которого он не увидит. Ей
вдруг
стало интересно: как долго служат поезда метро и часто ли им удается увидеть
небо. В
сущности, подумалось ей, у них очень незавидная доля: всю жизнь с грохотом и
воем
носиться по темным туннелям, никогда не видя никакого света, кроме
электрического.
Наверное, подумала она, поезда метро страшно завидуют тем счастливчикам, которым
доводится пересекать реку по Метромосту или проезжать через Измайловский парк.
Сидя на обтянутой рыжим дерматином скамейке и разглядывая в стекле напротив
отражение, она представила себе, каково это быть поездом метро, и решила, что
быть
скрипачкой в казино все-таки лучше. Это, конечно, тоже не самая яркая из
возможных
судеб, но все-таки...
Увлекшись фантазиями, она едва не проехала нужную станцию и выскочила из
вагона в последний момент, когда металлический магнитофонный баритон
предупреждал пассажиров о том, что двери закрываются.
Футляр, конечно же, не замедлил зацепиться за дверной преем и с отчетливым
глухим стуком ударил по голени.
Это было так больно, что она невольно заойкала и принялась тереть
ушибленное
место, борясь с навернувшимися на глаза слезами. Ну что же это такое, в самом
деле!
Такой был чудесный вечер, и на тебе...
Она вдруг вспомнила, что предстоит еще один бросок по темным переулкам и
дворам, и отступившая было тревога снова навалилась. Чувство опасности было
таким
сильным, что она забыла о боли. Да что же это в конце концов? Она сотни раз
проделывала путь от метро до своего дома в полной темноте, и всегда было
страшно,
но никогда до сегодняшней ночи страх не был таким сильным.
- Пить надо меньше, - с нарочитой грубостью произнесла она. Голос
прозвучал жалко, словно она молила о пощаде - грубость всегда давалась ей с
огромным трудом, а сейчас и подавно.
Она огляделась по сторонам, почти решившись впервые в жизни наплевать на
свою застенчивость и попросить какого-нибудь мужчину поинтеллигентнее проводить
ее до дома. Обнаружилось, что, пока она терла ушибленную ногу, станция метро
опустела и стала похожа на потайной зал вроде того, что так здорово описал Грин
в
"Золотой цепи". Вздохнув, девушка заторопилась к выходу: страхи страхами, а
домой
можно было попасть только одним способом - поочередно переставляя ноги в
промокших туфельках.
Когда она вышла из метро, дождь уже превратился в настоящий ливень. Она
снова вздохнула, пряча футляр со скрипкой под куртку, как младенца, и крепко
обнимая обеими руками. Впрочем, в этом вздохе была немалая доля облегчения: вряд
ли те, кто подстерегает беззащитную жертву на ночных улицах, станут мокнуть в
струях этого потопа. Улицы наверняка будут пусты, как театральные декорации
после
ухода актеров, а перспектива промокнуть до нитки все-таки казалась ей более
привлекательной, чем смерть от руки насильника или грабителя.
Вздохнув в последний раз, она храбро шагнула под дождь и торопливо
зашлепала
по лужам. Кожаная куртка почти мгновенно пропиталась водой, набухла и
потяжелела, а на плечах и вовсе промокла насквозь. В туфлях хлюпала и свободно
переливалась грязная вода, струйки ползли по лицу, затекали в глаза и даже
ухитрялись забираться в ноздри, заставляя отфыркиваться и трясти головой, но
улица
и в самом деле казалась вымершей, и, сколько она ни оглядывалась, не удалось
заметить ни одного прохожего. Подгоняемая дождем, она все ускоряла шаг и наконец
побежала, неловко оступаясь на высоких каблуках, и напрочь позабыв про свои
воображаемые страхи перед вполне реальной угрозой подхватить воспаление легких.
Пробежав мимо пустой автобусной остановки и обогнув наглухо запертые и
казавшиеся герметично закупоренными, как консервные банки, коммерческие ларьки,
он свернула в темный проход между домами и пошла через дворы, срезая путь. Здесь
движение поневоле замедлилось: во дворах было совсем темно, а под ноги все время
злонамеренно подворачивались какие-то кочки, ямы и бордюры. Она споткнулась о
торчавший из земли железный столбик и некоторое время прыгала на одной ноге,
закусив губу от боли. Ей стало казаться, что этот кошмар никогда не кончится, и
она
проведет остаток жизни, блуждая по темным дворам. Она попыталась отогнать от
себя
эту картину, зная, что излишне богатое и живое воображение может сыграть с ней
злую шутку, но ничего не вышло: она уже ощущала себя вечной странницей по
слякотным лабиринтам бесконечной ночи и словно наяву видела сгорбленную фигуру,
которая неторопливо приближалась из темноты. Потребовалось несколько секунд на
то, чтобы сообразить: темная фигура в мокрой кожаной куртке не была плодом ее
воображения, а существовала наяву. Игнорируя дорожки, незнакомец перешагнул
низкую оградку цветника, запнулся о край детской песочницы, прошел под турником
и решительно зашагал через детскую площадку прямо к застывшей от ужаса девушке,
сильно сутулясь и пряча лицо под низко надвинутым остроконечным капюшоном.
Обманываться было бесполезно: пришла ее очередь превратиться в дичь.
Сколько
раз она видела это по телевизору! Авторы фильмов, телепрограмм и даже
музыкальных клипов, казалось, получали какое-то извращенное удовольствие, снимая
сцены преследования беззащитной жертвы: темные дворы, подворотни, исписанный
похабщиной мокрый кирпич, мусорные баки, мелькающие ноги жертвы, равнодушные
глухие стены, какие-то темные проходы, неизменно заканчивающиеся тупиком, где
сложены полусгнившие деревянные ящики...
"Опомнись, - сказала она себе. - Это не клип и не одна из твоих дурацких
фантазий, это - жизнь! Я охотник, ты сайгак... Сайгак должен бежать, если хочет
жить".
И она побежала, с удивлением обнаружив, что, несмотря на панику, мозг
работает четко и расчетливо - так, как не работал никогда прежде. Она отчетливо
понимала, что ей никто не поможет, и что на высоких каблуках далеко не убежишь,
и
на бегу готовилась преподнести любителю ночных приключений сюрприз. Она и не
подозревала, что в решающий момент может быть такой собранной, рассудительной и
готовой до последнего биться за жизнь. У нее были каблуки и ногти, и еще газовый
баллончик в сумочке и целое ведро адреналина в крови, а до подъезда, в котором
она
жила, оставалась какая-нибудь сотня метров. Она ухитрилась на бегу расстегнуть
сумочку и даже нащупала гладкий цилиндрик газового баллончика, но тут футляр со
скрипкой, как живой, выскользнул из-под куртки, ударил по коленям и упал под
ноги.
Она поняла, что падает, и не просто падает, а парит над мокрым корявым асфальтом
в
затяжном прыжке, и успела выставить перед собой руки. Она приземлилась в лужу,
на
дне которой был все тот же крупнозернистый, стертый до гравийной подсыпки
асфальт, и поняла, что теперь долго не сможет выйти на работу - кожа на ладонях
превратилась в грязные лохмотья, колготки порвались на коленях, а левый туфель,
сорвавшись с ноги, отлетел далеко в сторону. Она тихо охнула от боли и
перекатилась
на спину, наблюдая за тем, как фигура преследователя неотвратимо приближается.
Ее
раскинутые в стороны руки слепо шарили вокруг, и вдруг левая нащупала какой-то
знакомый цилиндрический предмет, а через секунду указательный палец лег на
кнопку газового баллончика. Она выбросила руку с баллончиком навстречу
склонившейся над ней фигуре, но в последнее мгновение сняла палец с кнопки,
узнав
преследователя.
Это было настолько неожиданно, что она на какое-то короткое время утратила
всякую связь с реальностью, решив, что все это привиделось ей в бредовом сне -
Вы?
- растерянно спросила она.
- Конечно, я, - ответил преследователь и коротко рассмеялся. - А ты
решила,
что это Кинг-Конг? Ну, вставай, нечего Сидеть в луже. Давай руку.
Она послушно протянула руку. Человек в надвинутом капюшоне помог
подняться.
- Скрипку подними, - посоветовал он, - намокнет.
- Да, - она, нагнулась за скрипкой, - конечно.
Но откуда...
Договорить она не успела. Рука преследователя скользнула в карман, пальцы
сомкнулись на продолговатой, с продольными бороздками и выпуклыми ребрами
ручке, и в тот момент, когда она уже собиралась разогнуться, длинная отвертка с
отвратительным хрустом вонзилась ей в шею. У самого основания черепа. Между
воротником куртки и линией коротко подстриженных волос. Подставив колено,
убийца не дал жертве упасть и снова взмахнул отверткой. Плоское стальное жало
раз
за разом с нечеловеческой силой впивалось в обтянутую мокрой кожаной курткой
спину, кромсая ткань и плоть, ломая позвонки и скользя по ребрам.
Когда возбуждение схлынуло, привычно уступив место тупой апатии, убийца,
наконец, позволил своей жертве упасть. Небрежно отшвырнув окровавленную
отвертку, он двумя рывками стащил с ладоней тонкие кожаные перчатки и закурил,
прикрывая огонек зажигалки сложенными лодочкой ладонями. Жадно затягиваясь, он
огляделся по сторонам. Вокруг по-прежнему было темно и тихо. В несколько длинных
затяжек докурив сигарету, человек в капюшоне уронил окурок в лужу и повернулся к
жертве спиной. Под ноги попался злополучный футляр со скрипкой, и он с хрустом
растоптал его своим рыжим туристским ботинком на толстой резиновой подошве.
После этого убийца неторопливо ушел, ни разу не оглянувшись на лежавшее в
луже тело. Впрочем, даже оглянувшись, он увидел бы не много: последние окна,
освещавшие темный двор, погасли, а он, в отличие от своих четвероногих
собратьев,
плохо видел в темноте.
Дождь шел до утра, сбивая с деревьев последние желтые листья и тщательно
смывая все следы, словно был в сговоре с убийцей, а утром тучи куда-то ушли, и в
тесный двор заглянуло солнце, которого скрипачка не увидела, потому что к этому
времени была уже упакована в черный пластиковый мешок и доставлена в морг для
вскрытия.
- Красивая девочка, - с профессиональным равнодушием сказал
патологоанатом, привычным жестом натягивая резиновые перчатки и разглядывая
распластанное на оцинкованном столе обнаженное тело.
- Да, - сдавленным голосом согласился молоденький следователь и поспешно
отвернулся, чтобы не видеть тусклого блеска инструментов, - красивая.
Бывший инструктор спецназа ГРУ капитан в отставке Илларион Забродов, как
обычно, проснулся ровно за две секунды до того, как стоявший на тумбочке
будильник
разразился гнусным электронным кваканьем. Илларион давно собирался сменить этот
механизм из-за отвратительного голоса, но руки никак не доходили, поскольку,
выключив будильник, он немедленно о нем забывал.
Рядом с будильником на тумбочке лежал метательный нож, и Забродов, не
давая
себе времени собраться с мыслями, швырнул его в пространство. Пространство
ответило привычным глухим стуком. Илларион зевнул, сел на кровати и протер
глаза.
Нож, продолжая легонько вибрировать, торчал в центре укрепленного на стене
липового спила. Некоторое время Илларион размышлял, как ему быть: передвинуть
кровать, перевесить мишень или вообще отказаться от недавно приобретенной
привычки спросонья метать ножи.
Так и не приняв окончательного решения, он сбросил ноги с постели и
потянулся
за одеждой. В окно лениво сочился серенький осенний полусвет, по жестяному
карнизу барабанил дождь, и Илларион досадливо поморщился: опять придется сушить
одежду. Скупыми экономными движениями убрав постель, он оделся, зашнуровал
высокие армейские ботинки и вышел из квартиры.
Он никогда не задавался вопросом, зачем каждое утро изнурять себя долгими
пробежками и утомительными физическими упражнениями, полагая такую
постановку вопроса лишенной всяческого смысла. Зачем солнце встает на востоке?
Зачем вода мокрая, а ветер дует? "Зачем?" - хитрый вопрос, которым можно довести
до белого каления любого философа, поскольку каждый ответ порождает новое
"зачем?" Забродов поступал так потому, что считал это правильным, и потому, что
так
привык.
Впрочем, сегодня привычный ход вещей был нарушен в самом начале. Выйдя из
квартиры и обернувшись, чтобы запереть дверь, Илларион обнаружил на ней
написанное мелом короткое, но очень неприличное слово. Белые печатные буквы
красиво выделялись на темной обивке двери и в жиденьком свете горевшей на
площадке сорокаваттной лампочки казались чуть ли не рельефными.
- Однако, - сказал Илларион, прочтя надпись. - Не спорю, доля истины в
этом
утверждении есть, но все-таки это хамство.
Пришлось вернуться в квартиру за влажной тряпкой. Оттирая испачканную
обивку, он с недоумением пытался угадать, кто автор этого художества. На двери
подъезда давно стоял кодовый замок, да и до его установки ничего подобного не
случалось. Во всем подъезде проживал только один человек, которого, хоть и с
большой натяжкой, можно было отнести к детям - Толик Мухин с третьего этажа, но
этому недорослю через месяц должно было стукнуть семнадцать, и он больше
интересовался девушками, чем наскальной живописью.
Орудуя тряпкой, Илларион с сомнением покосился на дверь квартиры напротив.
Неделю назад туда въехали новые жильцы, и он до сих пор не понял, есть у них
дети
или нет. Если есть, то все, в общем, понятно, и останется только вежливо
попросить
самого младшего из соседей больше так не делать. А если нет?
Вчера соседи справляли новоселье, и ему с огромным трудом удалось
отклонить
настойчивые просьбы присоединиться к веселью. Соседи были как соседи, но
Илларион не любил шумных незнакомых компаний.
Может быть, причина в этом?
- Ну-ну, - тихо сказал себе Илларион, - скажешь тоже. Они же взрослые
люди. Кем это надо быть, чтобы в их возрасте разрисовывать соседские двери?
Он прополоскал тряпку под краном в ванной, запер дверь и легко сбежал по
лестнице. Неприятный осадок, оставленный хулиганской выходкой неизвестного
художника, исчез, стоило Иллариону повернуться к двери спиной. В самом деле,
подумал он, бесшумно сбегая по ступенькам, что случилось-то? Мелом по двери -
это не ножом по спине, это пережить можно... Да и ножом по спине - тоже ерунда,
плавали, знаем...
Выбежав во двор, он остановился, как вкопанный, и потряс головой, не веря
глазам. Старый оливково-зеленый "лендровер", стоявший на своем обычном месте
недалеко от арки, имел какой-то непривычно сиротливый, обиженный вид. Вначале
Забродов даже не понял, в чем дело, и лишь подойдя поближе, убедился в
правильности первого впечатления, Все четыре колеса "лендровера" были проколоты.
Осевшие шины черными блинами распластались по мокрому асфальту двора, и
Илларион без труда обнаружил на них оставленные ножом порезы. Озадаченно, он
осмотрел колеса, разогнулся и на всякий случай ударил кулаком по укрепленной на
капоте запаске.
- Ага, - сказал он. - Разрешите доложить: не четыре колеса, а пять. А
надпись
где же?
Еще раз обойдя машину кругом, он обнаружил то, что искал: на левой
передней
дверце красовались те же три буквы, что и на двери квартиры, только на этот раз
неизвестный художник воспользовался не мелом, а каким-то острым предметом -
возможно, обыкновенным гвоздем.
Илларион с силой втянул воздух через стиснутые зубы, не замечая, что дождь
кончился. Право, это уж слишком.
- За такие дела надо руки обрывать, - вслух сообщил он пустому двору.
Он испытывал те же чувства, что и прохожий, которому посреди людной улицы
вдруг вывернули на голову содержимое ночного горшка. Это была злость пополам с
недоумением: за что, собственно? Он попытался припомнить, не было ли у него в
последнее время конфликтов с местной шпаной, но тут же махнул рукой;
припоминать было совершенно нечего, после одной или двух давних стычек окрестная
братва сохраняла по отношению к нему вежливый нейтралитет. И потом, подобная
мелочная месть была даже этим шакалам не к лицу.
Происшествие было совершенно необъяснимым, но от этого не менее обидным,
тем более, что Забродов намеревался в ближайшее время отправиться в одну из
своих
экспедиций по окрестностям. "Вот так прокатился", - подумал он. Думать о том, в
какую сумму обойдется ремонт, ему не хотелось. У него был знакомый автомеханик,
способный устранить любую неисправность буквально голыми руками, но даже этому
кудеснику было не под силу сотворить из ничего пять автомобильных шин и краску
для изуродованной дверцы.
Жалобно насвистывая, Илларион огляделся по сторонам, с сомнением почесал
кончик носа и неторопливо направился к выходу со двора. Ни о какой зарядке
теперь
не могло идти речи, но упускать возможность пробежаться не стоило, и потому,
миновав арку, он ускорил шаг, а потом и вовсе перешел на бег.
Физическая нагрузка, как всегда, помогла справиться с отрицательными
эмоциями, и, пробежав в среднем темпе три квартала, Забродов успокоился. Он
свернул во двор старого, сталинских времен дома с облезлыми лепными украшениями
на фасаде, пересек его по диагонали, ныряя между облетевшими кустами сирени и
перепрыгивая через полусгнившие скамейки, и вошел в крайний подъезд. Поднявшись
на третий этаж, он позвонил в дверь, борясь с искушением найти где-нибудь гвоздь
и
нацарапать на этой двери то же самое, что недавно прочел на своей.
Звонить пришлось долго, но в конце концов за дверью раздались шаркающие
шаги, и на пороге возник совершенно раскисший со сна амбал лет двадцати пяти со
стриженой остроконечной головой, одетый в мятые спортивные трусы. Руки по локоть
были синими от наколок, а под глазами темнели тяжелые мешки нездорового
фиолетового оттенка. Он недоуменно поморгал на Иллариона розовыми, как у
кролика, глазами, и наконец узнал.
- Ты что, служивый, - зевая, спросил он, - охренел? Кому не спится в ночь
глухую...
Илларион шагнул вперед и неуловимым движением схватил собеседника за нос.
- Вот об этом я и хочу с тобой поговорить, - сказал он, задвигая амбала в
квартиру и входя следом.
- Э, полегче! - гнусаво крикнул амбал, благоразумно держа руки опущенными
вдоль тела. - Ты что, белены объелся?
- Это ты белены объелся, - сказал Забродов, толчком усаживая его на
развороченную постель и выпуская его нос. - Мы как с тобой договаривались? Мы
договаривались, что ты и твои гаврики будете меня за километр обходить, так?
- Ну, - утвердительно проворчал хозяин, осторожно проверяя, на месте ли
нос.
- Чем ты недоволен-то, не пойму?
- А ты не знаешь?! - спросил Илларион. Чувство, что он пришел сюда
напрасно, не оставлявшее его с самого начала, превратилось в почти стопроцентную
уверенность. - Слушай, - продолжал он, - какая-то зараза сегодня ночью
изуродовала мою машину. Прокололи все колеса и поцарапали дверцу. Имей в виду,
Репа, я этого так не оставлю...
- Погоди, - шмыгая пострадавшим носом, перебил его Репа. - Прокололи?
Это ты не по адресу. Вот если бы сняли - это да, это совсем другой базар. А
прокололи... Нет, это не ко мне. За кого ты нас держишь, в натуре? Надо же -
прокололи...
- Может быть, кто-то из твоих придурков развлекался? - спросил Илларион. -
Учти: поймаю - ноги вырву и обратной стороной в задницу вставлю.
- Фильтруй базар, - осторожно огрызнулся Репа. - Тоже мне, король
нарисоваяся... Вламывается ни свет ни заря, руки распускает...
- Не понял, - сказал Илларион.
- Чего ты не понял? Нет, ты, конечно, мужик крутой, не спорю, а только
быть
бы тебе поосторожнее. Один, знаешь ли, в поле не воин. Как бы чего не вышло.
Некоторое время Илларион с интересом разглядывал Репу, как редкостное
насекомое, потом сделал шаг к кровати. Амбал отпрянул.
- Вот, - назидательно сказал Илларион. - Ведь боишься же. Зачем тогда
гавкаешь? Это ты недоумками своими командуй, а я уж как-нибудь сам разберусь,
что
к чему. Так ты уверен, что это не ваши?
- Зуб даю, - сказал Репа и для убедительности коснулся большим пальцем
крупных желтоватых зубов. - Сам посуди, на кой хрен нам это надо? Что нам, потвоему,
делать нечего?
- Ладно, - сказал Илларион, - верю. Но заруби на носу: еще одно такое
происшествие, и я с тобой по-другому поговорю.
- Так что мне теперь, караул возле твоей телеги выставить? - снова
возмутился
Репа. Осененный новой идеей, он вдруг вскочил с кровати, словно подброшенный
пружиной. - Погоди! Ты как меня нашел?
Илларион легонько хлопнул его тыльной стороной ладони по переду мятых
красных трусов. Репа охнул и согнулся. Забродов уперся ладонью в его стриженую
макушку и толчком усадил Репу обратно на кровать.
- Не твое дело, сопляк, - сказал он. - Тоже мне, проблема.
Репа сделал резкое движение, собираясь вскочить, но Илларион приподнял
брови,
и бандит сник.
- Много на себя берешь, - пробормотал он.
- Не твое дело, - повторил Илларион и вышел из квартиры.
Он был недоволен собой: теперь, сорвав на Репе дурное настроение, он видел
в
набеге на главаря местных отморозков еще меньше смысла, чем вначале. Скорее
всего,
решил он, где-то поблизости просто подрос очередной сходящий с ума от безделья
сопляк. "И все-таки странно, - думал он, ленивой трусцой возвращаясь домой. -
Сопляки нынче пошли грамотные и ничего не делают бесплатно.
Это лет пятнадцать-двадцать назад можно было встретить бескорыстного
хулигана, гадящего из любви к искусству, но времена переменились. В самом деле,
какой смысл, пыхтя и рискуя засыпаться, резать дорогие покрышки, когда их можно
продать? И потом, дело ведь не только в машине. Дверь тоже разрисовали, не
поленились лезть на пятый этаж-Кому же я так не понравился?"
Поднимаясь к себе, он столкнулся на лестнице с новым соседом,
направлявшимся, судя по его виду, на работу. Это был невысокий полноватый
мужчина с обширной лысиной, прикрытой старомодной шляпой с узкими полями.
Черты одутловатого лица показались Иллариону еще более мягкими и
невыразительными, чем вчера.
Забродов предположил, что вечером, зазывая на новоселье, сосед был уже
основательно на взводе, так что сегодняшняя бедность мимики была вполне
объяснимой.
Одет он был так, как привыкли одеваться мелкие московские чиновники: в
удлиненную кожаную куртку, в вырезе которой виднелась белая рубашка с галстуком,
темные, тщательно отутюженные брюки и сверкающие туфли. Увидев Иллариона, он
вежливо приподнял смешную шляпу и наклонил голову, сверкнув лысиной.
Отвечая на приветствие, Забродов подумал, что ему нечасто доводилось
видеть
более незаметных людей: встреться они не в подъезде, а на улице, Илларион ни за
что
не узнал бы соседа по лестничной площадке.
"Надо бы запомнить его как следует, - взбегая по лестнице, подумал он, - а
то
может выйти неловкость.
Не замечу где-нибудь, пройду мимо - глядишь, обидел человека... Черт,
стандартный он какой-то, как рублевая купюра, зацепиться не за что... Шляпа?
Лысина? Одно слово - гений посредственности. Неужели этот гений все-таки по
ночам на дверях пишет? Чепуха, быть этого не может. Взрослый человек... Так есть
у
него все-таки дети или нет? Надо бы выяснить".
Поднявшись к себе, он тщательно побрился, причесался, прихватил на кухне
чистую рюмку и решительно направился через площадку. Дверь открыла хозяйка.
Илларион внутренне вздохнул: он предпочел бы, чтобы на пороге оказалась не
симпатичная женщина средних лет, а нагловатый подросток с перепачканными мелом
пальцами - тогда, по крайней мере, не нужно было бы хитрить и разводить
дипломатию.
- Здравствуйте, соседка, - выдавая самую обворожительную из своих улыбок,
сказал он. - Мне ужасно неловко.
- Почему же это вам неловко? - тоже улыбаясь, с легким кокетством спросила
хозяйка. Лет ей было около сорока, волосы она красила в каштановый цвет и
выглядела еще очень даже ничего, особенно когда улыбалась.
Улыбка была открытая, очень располагающая, а зубы ровные и белые, как у
героини рекламного ролика.
- Мне неловко по трем причинам, - с самым серьезным видом ответил
Илларион. - Во-первых, из-за того, что я вчера повел себя несколько.., э..,
невежливо,
отклонив ваше приглашение. Поверьте, мне очень жаль, но я вчера так замотался...
- Пустое, - снова улыбнувшись, сказала хозяйка. - Я вас очень хорошо
понимаю. Так, бывает, за день натопчешься, что белый свет не мил...
- Вот-вот. Еще мне неловко потому, что я только что встретил на лестнице
вашего мужа. Может, знаете ли, сложиться превратное впечатление, будто бы я...
- Ох, - рассмеялась соседка, - так уж и превратное?
- Клянусь, - торжественно сказал Илларион. - В этих делах я всегда
выступаю
с открытым забралом и атакую замужних женщин исключительно в присутствии
мужей.
- Странная тактика.
- Ну, а третья причина вашей неловкости?
- Вот, - сказал Илларион, протягивая пустую рюмку. - Совершенно не умею
побираться и, поверьте, сроду этим не грешил, но тут такой случай... Просто
стихийное бедствие. Взялся готовить себе завтрак и вдруг обнаружил, что в доме
ни
крупинки соли. А магазин у черта на куличках...
- Да, - согласилась соседка, забирая рюмку, - магазин действительно
далеко.
- Зато школа в двух кварталах, - как бы между прочим заметил Илларион.
- А у вас есть дети? - удивилась она. - Мне почему-то показалось, что вы
живете один.
- Вам правильно показалось, - смутился Илларион. - Я, собственно, имел в
виду ваших...
Соседка вздохнула.
- Нас двое, - сказала она, - детей нет. Бог не дал...
- Извините, - сказал Илларион. - Какой я.., прямо как бегемот.
- Пустое, - повторила хозяйка и торопливо ушла на кухню.
Вернувшись домой, Забродов почесал в затылке, пожал плечами, высыпал соль
в
мусорное ведро и принялся звонить по телефону - ему срочно требовалась машина.
Сергей Дмитриевич Шинкарев проснулся с трудом.
В последнее время такое с ним случалось довольно часто; пробуждение
напоминало подъем с невообразимой глубины, тяжелая вода давила со всех сторон,
не
давая всплыть, утаскивая на дно, сопротивляясь, как живая...
Просыпался он по частям. Сначала в беспросветной тьме возникло надоедливое
дребезжание, потом там забрезжил неприятный желтоватый свет, и только через
некоторое время Сергей Дмитриевич ощутил настойчивые толчки и понял, что
наступило утро.
Он открыл глаза. В окно заглядывал неторопливый октябрьский рассвет, под
потолком горела голая лампочка, висевшая на испачканном побелкой шнуре,
будильник заливался злорадным звоном, а жена изо всех сил трясла за плечо.
- Подъем, - монотонно повторяла она, - подъем, Сережа, проспишь на
работу...
- Все, - сказал он, с трудом ворочая огромным шершавым языком, - все, все,
я
уже проснулся.
В доказательство он сел на постели и едва не упал обратно на подушку - так
сильно закружилась голова.
Состояние было такое, словно он вчера выпил по меньшей мере ведро водки.
Конечно, вечером он пил - на то и новоселье, - но все-таки...
Чепуха, решил Сергей Дмитриевич, с трусливой старательностью закрывая
глаза
на очевидное. Обыкновенное похмелье. Надо меньше пить и больше закусывать. Ччерт,
совершенно не помню, как лег спать...
Он с опаской взглянул на жену, пытаясь отыскать на ее свежем и все еще
очень
привлекательном лице следы недовольства.
- С-слушай, - нерешительно спросил он, - я вчера.., ничего?
- Ты вчера напился, как зонтик, - сообщила ему жена. - Слава богу, никто,
кроме меня, этого не заметил.
- Вот черт, - огорченно сказал он, - извини. Ничего не помню.
- Пустое, - с улыбкой ответила жена. Это было ее любимое словечко -
"пустое", и оно означало, что Алла Петровна не усматривала в поведении супруга
ничего предосудительного. - Ты устал - переезд, ремонт..
Выпил лишнего и отключился. На то и новоселье.
- Это точно, - бодрясь, сказал Сергей Дмитриевич и с трудом встал. Его
качнуло, и он ухватился за спинку кровати. - На то и новоселье. Умница ты у
меня,
Петровна.
- С тобой все в порядке? - обеспокоенно спросила жена.
- В полном, - уверил Сергей Дмитриевич и в доказательство звонко шлепнул
себя ладонью по голому выпуклому животу. - Хоть сейчас в космос.
- Одевайся, космонавт, - сказала Алла Петровна и взлохматила остатки
мужниных волос вокруг лысины. - Завтрак стынет.
- Завтрак стынет, рога трубят, - фальшиво пропел Сергей Дмитриевич, со
второй попытки попадая ногой в шлепанец и направляясь в ванную. - Великие дела
ждут того, кто способен их свершить.
Продолжая распевать эту чепуху, он вышел в прихожую и включил свет в
туалете. Воровато оглянувшись на дверь спальни, он быстро и бесшумно приоткрыл
стенной шкаф и запустил в него руку. Он знал, что так или иначе узнает все и без
этой
партизанщины, но удержаться просто не мог. Мозг кричал во все горло, призывая
закрыть шкаф и хотя бы ненадолго оттянуть неизбежное, но рука действовала словно
бы сама по себе, раздвигая, ощупывая.., убеждаясь.
"Что же это было? - думал Сергей Дмитриевич, так ожесточенно двигая зубной
щеткой, словно намеревался разорвать рот. - Что же было на этот раз? И что
вообще
со мной происходит?"
Он посмотрел в укрепленное над раковиной зеркало, как будто отражение
могло
дать ответ. Отражение молчало, и вид у него был самый что ни на есть дурацкий:
круглые щеки - одна больше другой из-за зубной щетки, - перемазанный пастой
рот, мешки под заплывшими глазами, длинные пряди вокруг лысины торчат во все
стороны, придавая голове сходство с полуоблетевпшм одуванчиком, белесая щетина
на подбородке". Да, подумал он. Пожалуй, это чучело ответит.
- Ну, чего таращишься?
Он подавил в себе желание плюнуть зубной пастой в зеркало и тщательно, по
всем правилам, прополоскал рот. Похмелье понемногу отступало, и мозг привычно
перебирал предстоящие дела, настраиваясь на рабочий лад и как бы между делом
воздвигая непроницаемый защитный барьер вокруг зиявшего в памяти черного
провала, в который каким-то не вполне понятным образом ухнул остаток вчерашнего
вечера. В последнее время эта операция успела утратить остроту новизны и
превратилась в рутинное, раз и навсегда отработанное действо - с памятью Сергея
Дмитриевича творились странные вещи, и временами он побаивался, что скоро там
вообще не останется ничего, кроме этих огороженных хлипкими заборчиками черных
бездонных ям.
Но хуже всего были пробуждения, и даже не пробуждения, а то, что следовало
за
ними. Намыливая щеки, Сергей Дмитриевич выдавил кривоватую улыбку: да уж, по
утрам ему приходилось несладко...
Память, как бесконечно бегающий по кольцевой линии поезд метро, снова
помимо воли вернулась к исходной точке. Механически двигая помазком, Сергей
Дмитриевич невидящими глазами смотрелся в отражение в забрызганном зубной
пастой зеркале и вспоминал, как все это случилось в самый первый раз.
...Дом стоял на самом краю микрорайона, и с двенадцатого этажа Сергей
Дмитриевич без труда мог наблюдать за жизнью обитателей обреченной на снос
деревушки, в огороды которой шестнадцатиэтажное обиталище вломилось, как
ледокол в береговой припай. Вокруг дома расстилалось безбрежное море вздыбленной
и исковерканной колесами и гусеницами рыжей глины, кое-где прорезанное жалкими
полосками асфальта, проложенными, как водится, совсем не там, где нужно, и
потому
имевшими заброшенный вид. На рыжей поверхности глиняного моря белел
беспризорный мусор, среди которого тихо ржавело забытое строителями железо и
потихоньку крошились штабеля бетонных плит.
В подъезде одуряюще пахло побелкой, масляной краской и ацетоном. Сквозь
все
эти запахи пробивался еще один, не слишком сильный, но весьма откровенный
запашок, в природе которого Сергей Дмитриевич не сомневался ни минуты: он сам
был строителем и отлично знал, что строительные организации, как правило, не
утруждают себя возведением на объектах таких архитектурных излишеств, как
туалеты для рабочих.
Возвращаясь с работы, он с головой погружался в бурную стихию ремонта:
Алла
Петровна, обычно мягкая и иронично-веселая, въехав в новенькую, с иголочки
квартиру, казалось, напрочь утратила чувство юмора и превратилась в
хрестоматийного надсмотрщика за рабами - не хватало разве что бича из воловьей
кожи да шестизарядного револьвера. Впрочем, себя она тоже не жалела, с лихвой
восполняя недостаток денежных средств находчивостью и усердием, так что через
каких-нибудь две недели железобетонный сарай, оставленный строителями
счастливым новоселам, совершенно преобразился.
Соседи Шинкаревых тоже не теряли времени напрасно: отовсюду доносились
утробный вой электродрелей, сводящий с ума стук молотков и потусторонние звуки,
которые получаются, когда прямо у вас над головой кто-то с натугой двигает по
полу
тяжелую мебель.
Вскоре в подъезде появились молодые люди, нагруженные образцами
разноцветной винилис-кожи и плоскими чемоданчиками с инструментом. Они
звонили во все квартиры подряд, предлагая свои услуги, и подъезд наполнился
дробным перестуком молотков. Сергей Дмитриевич был вынужден отказаться от
обивки двери: после переезда и ремонта в карманах гулял ветер, а получка
ожидалась
еще очень нескоро. Присутствовавшая при разговоре Алла Петровна тяжело
вздохнула, но промолчала: финансовое положение семьи было ей известно не хуже,
чем мужу, а в долг эти ребята не работали.
Заперев дверь, Сергей Дмитриевич внутренне съежился, предчувствуя
недоброе.
Такое случалось редко, не чаще двух-трех раз в год, но все-таки случалось: Алла
Петровна вдруг зацикливалась, и жизнь Сергея Дмитриевича превращалась в кошмар.
В последний раз причиной такого кошмара стала лисья шуба. Я понимаю, говорила
Алла Петровна, что такая вещь нам не по средствам. Я понимаю, говорила она, что
ты
честный человек, и очень это ценю, но неужели я не заслуживаю такой мелочи?
Обидно, говорила она, наблюдать, как восемнадцатилетние шлюхи увешиваются
бриллиантами, наверчивают на себя песца и норку и разъезжают из кабака в кабак
на
новеньких "порше". Мне не нужны песец и "порше", с ироничной улыбкой говорила
Алла Петровна, я не шлюха, и готовлю я лучше, чем повара в дорогих ресторанах,
но,
между прочим, зима на носу, и я просто не могу восьмой год подряд приходить на
работу в старом пальто. В конце концов, там бывают приличные люди, и я устала от
сочувственных взглядов... По твоей милости, говорила она, я лишилась возможности
иметь детей, так почему бы не потратить часть сэкономленных на них денег на
такой
пустяк?
Сергей Дмитриевич вздыхал и ежился. Разговор о детях, которых они лишились
по его милости, был, несомненно, ударом ниже пояса, но он ценил откровенность
жены, тем более, что во всем остальном Алла Петровна была права на все сто
процентов. Красивая сорокалетняя женщина, хранившая верность такому
ничтожеству, как он, несомненно, заслуживала большего, чем потертое зимнее
пальто
безнадежно устаревшего покроя, и он, напрягшись, купил шубу. Помнится, в тот же
вечер Алла Петровна вошла в спальню, кутаясь в рыжий мех, и царственным жестом
уронила шубу к ногам. Оказалось, что под шубой на ней не было ничего, кроме его
любимого серебряного кулона и запаха его любимых духов...
- Жаль, - сказала Алла Петровна, когда за обивщиками закрылась дверь, и
Сергей Дмитриевич понял. что не ошибся: кошмар начинался. Теперь, она будет
неделю ходить вокруг да около, вздыхать и намекать, а потом попрет напролом, как
тяжелый танк.., а денег нет и не предвидится. Он быстро прикинул, сколько дней
осталось до получки, и подавил вздох: предстояло прожить в аду не менее трех
недель.
На исходе второй недели Сергей Дмитриевич начал видеть винилис-кожу и
обойные гвозди во сне. Больше всего его угнетала какая-то ненатуральность,
надуманность ситуации; жена, казалось, помешалась на этой проклятой обивке. Она
не могла ждать, она хотела обить дверь сейчас, немедленно, неделю назад.
Шинкарев
начал подумывать о том, чтобы стащить рулон винилис-кожи с работы, но на складе,
как на грех, искомого материала не оказалось. Линолеума и плитки было сколько
угодно, а вот винилис-кожа, словно по волшебству, вышла вся, до последнего
клочка.
"Не боись, Митрич, - сказал ему вороватый кладовщик Соловьев, - как только
появится, я тебе сразу же капну". Сергей Дмитриевич покивал и ушел - утешение
было слабым.
В субботу утром он проснулся, сразу же с тоской подумав о том, что сегодня
выходной и, следовательно, придется целый день выслушивать разговоры о винилискоже
и разнообразных способах обивки дверей. Вопреки его ожиданиям, Алла
Петровна не спешила атаковать. Впрочем, решил он, куда ей торопиться: впереди
целых два дня...
Умываясь, он с некоторым недоумением обнаружил на подушечках
указательного и большого пальцев правой руки несколько мелких параллельных
порезов. Это выглядело так, словно он долго вырезал бритвенным лезвием какиенибудь
трафареты, как когда-то в армии, во время ночных бдений в Ленинской
комнате. Он попытался припомнить, где ухитрился порезаться, и не смог: он
давнымдавно
не занимался оформительскими работами и, более того, был абсолютно уверен,
что вчера вечером не было никаких порезов. Или все-таки были?
Мало ли, где можно незаметно для себя порезать пальцы... Взялся за чтонибудь
острое - например, за открытое окошко в троллейбусе или за край стекла на
работе,
- вот тебе и порезы...
Это было логично, если не принимать в расчет того, что всю дорогу домой он
провисел в самом центре битком набитого салона, цепляясь за поручень левой
рукой,
а на работе даже близко не подходил ни к какому стеклу.
Может быть, дома? Он попытался восстановить в памяти вечер, но тот терялся
в
какой-то туманной дымке. Он помнил, что на ужин были его любимые блинчики, а
потом они с женой, кажется, смотрели телевизор, но что именно смотрели, Сергей
Дмитриевич припомнить не мог, не говоря уже о том, что было дальше.
"Господи, - подумал он, - как же я вымотался!
Скорее бы в отпуск! Буду лежать на диване и ничего не делать целый месяц,
и
пропади оно все пропадом! Надо же, до чего дожил: ничего не помню!"
Прихлебывая мелкими глотками утренний кофе и наслаждаясь неожиданным
перерывом в боевых действиях, он вдруг услышал доносившиеся с лестничной
площадки возбужденные голоса. Разговаривало несколько человек, и тон беседы все
время повышался, но о чем идет речь, было не разобрать. Когда собеседники
перешли
на крик, Сергей Дмитриевич досадливо поморщился и поставил, чашку на стол.
- Черт знает что, - сказал он жене. - Ты все-таки права. Как только получу
деньги, первым делом обобьем дверь. Орут, как на ярмарке, невозможно спокойно
кофе выпить.
- Правда, - согласилась жена, орудуя у плиты. - Что это они, как с цепи
сорвались?
- Пойду посмотрю, - решил Сергей Дмитриевич.
- Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, - рассмеявшись, напомнила
жена. - Сходи, сходи, мне тоже интересно, да боюсь, котлеты сгорят.
Шаркая по линолеуму домашними шлепанцами, Сергей Дмитриевич вышел в
прихожую, открыл дверь и выглянул на площадку.
На площадке было полно народу. Четыре из шести выходивших на нее дверей
были распахнуты настежь, и полуодетые жильцы что-то оживленно обсуждали,
собравшись в центре площадки. Помимо соседей по этажу Сергей Дмитриевич
углядел здесь же зловредную бабку Веронику Ивановну с тринадцатого, нагруженную
своеобычными авоськами с кефиром, хлебом и пустыми бутылками. Старушенция
была суеверной и всегда выходила из лифта то на двенадцатом, то на четырнадцатом
этаже, избегая нажимать кнопку своего. Она, как и следовало ожидать, разорялась
больше всех, так что пронзительное старушечье карканье перекрывало голоса
присутствующих, мешая разобраться, в чем дело.
Впрочем, Сергей Иванович понял, что к чему, очень быстро. Дверь квартиры
номер сто шестьдесят пять, расположенная как раз напротив и до сих пор
остававшаяся закрытой, объяснила ему все лучше всяких слов. Новенькая темновишневая
обивка свисала с нее неопрятными клочьями, беззастенчиво выставляя
напоказ белый волокнистый наполнитель. Невооруженным глазом было видно, что
кто-то основательно поработал над ней бритвенным лезвием или очень острым
ножом.
- А, Серега! - возбужденно приветствовал Шинкарева сплошь заросший
черным курчавым волосом Паша Иваницкий. - Ты видал, чего делают, суки! Во всем
подъезде двери пописали, говноеды!
- С жиру бесятся, подонки, - авторитетно заявила Анна Яковлевна из сто
семидесятой, возмущенно тряся всеми подбородками сразу.
- Факт! - прорычал Иваницкий. - Поймать бы, козлов, и шкуры ихние
поганые заместо обивки к дверям приколотить!
- Вот черт, - растерянно сказал Сергей Дмитриевич. У него вдруг заныли
порезанные пальцы. - А я, дурак, расстраивался, что не успел...
- Да, - согласился Иваницкий, - тебе, брат, повезло.
- А может, он и порезал, - вставила свои пять копеек карга с тринадцатого
этажа. - Чтоб, значит, ни себе, ни людям.
- Господь с вами, Вероника Ивановна, - пролепетал Сергей Дмитриевич,
непринужденно засовывая правую руку в карман, - что вы такое говорите, в самом
деле...
- Во дает старая кошелка! - восхищенно воскликнул Иваницкий. - Ты это
брось, Ивановна. Серега - наш человек. Он сам строитель, знает, что почем.
Может,
это ты ночью развлекалась? Сама же вечно жалуешься, что бессонница мучает...
- Глаза твои бесстыжие! - заверещала Вероника Ивановна, громыхая
стеклотарой, и пустилась в длинное перечисление недостатков Паши Иваницкого.
Сергей Дмитриевич вздохнул и аккуратно прикрыл дверь. Заперев замок на два
оборота, он вынул из кармана правую руку и некоторое время стоял в прихожей,
тупо
разглядывая параллельные неглубокие порезы на подушечках пальцев и тихо радуясь
тому, что не успел пожаловаться жене на неизвестно откуда взявшуюся травму.
Испуга не было - видимо, его время пока не приспело. Шинкарев просто не мог
поверить в реальность происходящего. Поверить можно было во что угодно: в самое
нелепое совпадение, в полтергейст, в колдовство и гипноз, но не в то, что он,
Сергей
Дмитриевич Шинкарев, мог полночи перебегать на цыпочках с этажа на этаж, кромсая
обивку чужих дверей. "Совпадение, - решил он наконец. - Это просто не может
быть правдой, и значит, это - дурацкое совпадение.
Порезаться можно было где угодно, а двери полосуют постоянно, особенно в
новых домах..."
Он тихо вернулся на кухню и сел на любимое место у окна. Кофе остыл и
казался
отвратительным на вкус.
Сделав глоток, Сергей Дмитриевич раздраженно оттолкнул чашку.
- Господи, - сказал он, - что за дрянь!
- Твой любимый сорт, - спокойно ответила жена. - Ну, что там стряслось?
- Какой-то идиот изрезал все двери в подъезде, - ответил Сергей
Дмитриевич,
снова придвигая к себе чашку. Кофе не лез в горло, но он решил, что не следует
акцентировать внимание Аллы Петровны на своем дурном настроении.
- Выходит, нам повезло, - сказала жена. Она по-прежнему стояла спиной, но
Сергей Дмитриевич готов был поклясться, что Алла улыбается. - Теперь у нас будет
самая красивая дверь в подъезде.
- Да, - согласился Шинкарев.
- Кстати, - сказала Алла Петровна, - куда это ты ходил ночью? Я
проснулась,
когда ты вставал, но почти сразу же уснула. Живот болел?
- Да, - с вымученной улыбкой кивнул Сергей Дмитриевич, - скрутило что-то.
Думал, мозги через зад выйдут.
- Сто раз тебе говорила: не пей сырой воды... В магазин сбегаешь?
- Непременно, - ответил он.
В магазин Сергей Дмитриевич ходить не любил, тем более, что на лестничной
площадке все еще кипели страсти, но сидеть под проницательным взглядом жены
было еще хуже. Он быстро оделся, сунул в карман кошелек и вышел из дома. Всю
дорогу до универсама Шинкарев уверял себя в том, что оказался жертвой
сумасшедшего совпадения, и весьма в этом преуспел. Настроение стало понемногу
подниматься и было вполне безоблачным до тех самых пор, пока он, уже стоя в
очереди в кассу, не полез в карман за кошельком. Кроме кошелька, в кармане было
еще что-то, и Сергей Дмитриевич почти не удивился, когда это "что-то" оказалось
початой пачкой бритвенных лезвий "жиллет"...
Сергей Дмитриевич вынул из пачки новое лезвие и вставил его в станок. Зря
я
это, подумал он, снимая со щеки полоску пены и ополаскивая бритву под струей
горячей воды. Зря я ворошу старое. Все равно ничего не изменишь и не поправишь,
да
и дело, увы, не только в искромсанных дверях...
Осененный внезапно мелькнувшей мыслью, он положил станок на полочку и
внимательно осмотрел руки: все-таки это был первый случай за два с половиной
месяца.., первый случай на новом месте. Может быть, и здесь все начинается так
же,
как там?
Руки были как руки - ни порезов, ни царапин. -Возобновив бритье, Сергей
Дмитриевич легонько пожал плечами: в конце концов, будь что будет.., как
говаривали в старину, двум смертям не бывать, а одной не миновать.
Он бодрился, все еще надеясь, что амнезия вызвана элементарным похмельем.
Честно говоря, такой грех за ним водился: он частенько не успевал уследить за
собой
и превышал обычную норму, которая составляла ровно стакан, не больше и не
меньше.
Проколы случались с ним, как правило, в компании, когда веселый самозванный
тамада наполнял рюмку за рюмкой под дружеский безответственный треп, и
кончалось все это, тоже как правило, дикими выходками, о которых наутро хулигана
подробно информировала жена или кто-нибудь из друзей - сам он ничего не помнил
и подолгу отказывался верить этим рассказам, полагая их гнусной клеветой и
вообще
воспитательной работой. Закончилось все это тем, что он выбросил с балкона
новенький телевизор и пытался выпрыгнуть следом. Друзья и знакомые, не успевшие
спасти дорогостоящий прибор, успели спасти Сергея Дмитриевича, в буквальном
смысле слова схватив за штаны и не дав сигануть с двенадцатого этажа навстречу
горевшим далеко внизу огонькам умирающей деревни. Если верить их рассказам,
спасаемый в это время косноязычно и очень громко распевал что-то про полет к
новым мирам и поливал своих спасителей площадной бранью.
Тот случай окончательно убедил Сергея Дмитриевича в том, что где-то за
темными кулисами его сознания прячется злобная, хитрая и совершенно безмозглая
тварь, берущая на себя управление его телом всякий раз, как сам он по тем или
иным
причинам выпускал рычаги из ослабевших рук. Это можно было объяснять как угодно:
усталостью, долго и тщательно подавляемым недовольством, которое находило выход
в таких вот разрушительных вспышках, или просто дурной наследственностью, - но
суть от этого не менялась: пить Сергею Дмитриевичу было категорически нельзя.
Пить он бросил, и досадные происшествия прекратились совершенно.., до тех
пор, пока не произошел случай с бритвенными лезвиями. Помнится, накануне того
случая он не выпил ни капли, и именно это обстоятельство напугало его больше
всего:
похоже было на то, что его чокнутого двойника не удовлетворяло такое положение
вещей, и он нашел себе новую лазейку. Вечером того дня он улегся в постель с
большой опаской и долго ворочался, сбивая под собой простыню, в надежде уловить
момент, когда его второе я потянет на приключения В конце концов он уснул, как в
полынью провалился. и до утра вскрикивал во сне от мучивших его кошмаров.
Утром, однако же, оказалось, что все в порядке, если не считать того, что
жена
из-за его метаний не спала всю ночь и потом сутки мучилась жестокой мигренью.
Кошмары постепенно прекратились, и жизнь вошла в обычную колею. Так
прошел месяц, а потом, как гром с ясного неба, грянула история с Барсиком.
Барсик был, разумеется, котом, причем не каким попало, а роскошным зверем
персидской породы. Жил он у Иваницких - язык не поворачивался сказать, что этот
похожий на легкое облачко черепаховой масти красавец кому-то принадлежал. Он
именно жил - в смысле, проживал, - у соседей Сергея Дмитриевича. Каким образом
он к ним попал, было не вполне ясно, но в том, что кот достался Иваницким
бесплатно
или, как любил выражаться Паша, на халяву, сомневаться не приходилось:
баснословно дорогое животное вело точно такой же образ жизни, как какой-нибудь
приблудный Пушок или Васька, львиную долю своего времени проводя во дворе.
Жена Паши Иваницкого Ольга была женщиной простой, иначе говоря - сугубо
деревенской, и десять лет жизни в столице так и не смогли до конца вытравить из
нее
крепкую крестьянскую закваску. Одна мысль о том, что кот, пускай себе и очень
породистый, может справлять свои пахучие делишки на территории ее квартиры,
приводила Ольгу в состояние шумного негодования, и потому всякий раз, когда
Барсик начинал проявлять беспокойство, дверь жилища Иваницких распахивалась, и
черепахового перса без церемоний выставляли на площадку. Барсик ничего не имел
против прогулок, но лифтом пользоваться не умел, а путь с двенадцатого этажа
неблизкий, так что сплошь и рядом пушистый красавец оправлялся по дороге, а если
быть точным, то прямо на коврике под дверью Шинкаревых. Почему он облюбовал
именно это место, навсегда осталось загадкой, но шинкаревский коврик во все
времена года источал трудно переносимое благоухание, а сами супруги Шинкаревы
неоднократно пачкали подошвы о результаты Барсиковых прогулок.
Жалобы и разбирательства, как водится, не помогали: Паша Иваницкий шумно
извинялся, бил себя в волосатую грудь волосатым кулаком и долго объяснял, что
кот
- он и есть кот, а не собака и не морская свинка, и, тем более, не человек. Ему
же,
гаду, ни хрена не объяснишь, говорил Паша, дыша перегаром. Он же, зверюга, все
равно сделает, как захочет. Что же касается супруги Иваницкого, то она со второй
фразы переходила на крик, из которого следовало, что если кот нагадил, то с ним
и
следует разбираться.
Она как в воду глядела: в конце концов с котом разобрались. Рано утром в
начале
марта Барсика обнаружили приколоченным к двери подъезда десятисантиметровыми
гвоздями. Гвоздей было пять: четыре удерживали растопыренные лапы, а пятый был
вбит прямо в мучительно оскаленную пасть.
В том, как жестоко расправились с котом, была какая-то мистическая жуть.
Ольга
Иваницкая немедленно решила, что без соседей тут не обошлось, и ринулась
выяснять
отношения, сломив слабое сопротивление супруга. Впрочем, карательная экспедиция
закончилась пшиком: дверь открыла Алла Петровна и, с трудом вникнув в суть
предъявляемых претензий, выдала Иваницкой по первое число. Ольга сникла и с
позором удалилась: в самом деле, надо было окончательно сойти с ума, чтобы
подозревать таких интеллигентных людей, как Шинкаревы, в средневековом зверстве.
Сергей Дмитриевич, который наблюдал за скандалом, стоя в дверях кухни с
недоеденной сосиской на вилке, почти не слышал разговора: он изо всех сил
боролся с
подступающим обмороком, стараясь сохранять безразличное выражение лица. В его
памяти опять зиял огромный черный провал, на дне которого, судя по содержанию
происходившей в данный момент беседы, скрывалась масса интересных вещей. Он
очень надеялся, что амнезия на поверку окажется не связанной с мученической
гибелью соседского кота, но сосущее предчувствие беды не оставляло Шинкарева
весь
день, и вечером, вернувшись с работы, он отважился предпринять собственное
расследование. Жена к тому времени уже отправилась в свое казино, и Сергей
Дмитриевич на свободе без помех проинспектировал содержимое шкафа с одеждой.
Он не знал, что именно надеется найти, а точнее, не найти в этом шкафу, но все
его
сомнения развеялись, когда в руках у него оказалась старая брезентовая куртка,
весь
перед которой был густо забрызган какой-то бурой жидкостью. В кармане куртки
обнаружились рабочие рукавицы из толстой замши, испачканные тем же веществом.
Рукавицы окончательно добили Сергея Дмитриевича, поскольку исчерпывающе
отвечали на вопрос, в котором заключалась его последняя надежда: каким образом
можно насмерть замучить крупного и, несомненно, очень сильного кота, не получив
при этом ни единой царапины?
Сергей Дмитриевич затолкал рукавицы обратно в карман, скатал податливый,
ветхий от старости брезент в тугой ком, засунул его в пластиковый пакет и вышел
из
дома, Барсика, естественно, уже сняли с двери, но на крашеном дереве отчетливо
белели следы гвоздей и виднелись темные потеки, от одного взгляда на которые
Сергея Дмитриевича затошнило. Он всегда боялся вида крови, особенно чужой. Эта
боязнь была сродни страху высоты или морской болезни, и до сегодняшнего дня
Сергей Дмитриевич был уверен, что она неизлечима. Торопливо проскакивая мимо
места ночной казни, он подумал, что ему, скорее всего, предстоит узнать о себе
много
нового.
Он выбросил пакет в мусоропровод, но не в своем доме, а в одной из
девятиэтажек на соседней улице. Захлопывая тяжелый люк мусоропровода, он поймал
себя на том, что действует, как закоренелый преступник, заметающий следы по всем
правилам криминологии. Эта мысль вызвала на его одутловатом лице бледную тень
улыбки: а почему, собственно, "как"? Конечно, убийство кота - это не совсем
преступление, но кто может знать, что выкинет поселившийся в нем монстр на
следующий раз?
Именно тогда, в марте, Сергей Дмитриевич впервые обратился к психиатру.
Сделать это оказалось не так-то просто: нужно было ухитриться провернуть дело
так,
чтобы жена ни о чем не догадалась. Сергею Дмитриевичу и без того казалось, что
Алла Петровна в последнее время стала косо на него посматривать, и ему очень не
хотелось укреплять ее подозрения. В конце концов он попал-таки на прием к
довольно
известному специалисту.
Специалист, вопреки ожиданиям Сергея Дмитриевича, оказался вовсе не
седобородым старичком с добрыми подслеповатыми глазками за толстыми линзами
очков, а сорокалетним амбалом с боксерской челюстью, синеватой от
просвечивающей сквозь кожу щетины, и огромными волосатыми ручищами,
угрожающе торчавшими из закатанных рукавов халата. Эти самые рукава разве что
только не трещали на могучих бицепсах восходящего светила медицинской науки.
Глаза у светила были маленькие, серо-стальные и какие-то недобрые, на коротко
подстриженных висках серебрилась ранняя седина, а выражение лица сразу заставило
Сергея Дмитриевича вспомнить бородатый анекдот про то, как группенфюрер
Мюллер определял возраст египетской мумии.
Впрочем, доктор не стал выкручивать Сергею Дмитриевичу руки и бить в
солнечное сплетение пудовым кулаком. Он внимательно выслушал жалобы пациента
на провалы в памяти (разумеется, о том, что происходило во время этих отключений
сознания, Сергей Дмитриевич умолчал), задал ряд вопросов, из которых Сергей
Дмитриевич сделал вывод, что доктор не прочь подогнать его случай под какую-то
свою теорию, в каковую он (случай) никак не желал вписываться, и в конце концов
спросил, чем, собственно, пациент недоволен.
- Конечно, - сказал этот мордоворот, - ситуационный психоз у вас налицо.
Сейчас очень нервное время, знаете ли... Но провалы в памяти... Не знаю. Я,
например,
тоже никогда не помню, что делаю по ночам, потому что по ночам я, как правило,
сплю, да и вы, как я понял, тоже. Попробуйте гулять по вечерам и вообще побольше
бывать на свежем воздухе. Можно попринимать какое-нибудь слабенькое
успокоительное.., но это в крайнем случае.
Выйдя из кабинета, Сергей Дмитриевич, не удержавшись, смачно плюнул на
пол.
Гулять по вечерам!
Как будто ему мало ночных прогулок...
Впрочем, доктор был не виноват, и Сергей Дмитриевич отлично это понимал.
Врачей, как и адвокатов, нельзя обманывать, но признаться в своих, с позволения
сказать, проделках, Шинкарев не отваживался. По дороге домой он зашел в аптеку и
основательно запасся валерьянкой - и настойкой, и таблетками, - и стал тайком от
жены накачиваться этой дрянью каждый вечер. Спал он теперь, как убитый, но как
раз
на бессонницу он никогда не жаловался.
Валерьянка помогала, как мертвому припарки, но без нее было бы гораздо
хуже.
Теперь Сергей Дмитриевич жил в постоянном тревожном ожидании новых бед и
каждое утро придирчиво инспектировал свою память, свое тело и одежду в поисках
следов ночных похождений. Время от времени он их находил: порой его куртка
оказывалась влажной от прошедшего ночью дождя, а вычищенные с вечера до
зеркального блеска ботинки к утру непостижимым образом покрывались рыжей
коркой засохшей глины. На руках Сергея Дмитриевича то и дело появлялись царапины
и пятна. Пятна были самые разнообразные: ржавчина, обыкновенная грязь и даже
масляная краска. С замиранием сердца он ждал, когда к этому списку добавится
кровь,
но крови не было, как не было и новых скандалов. Однажды Сергей Дмитриевич
проснулся и обнаружил, что смотрит на мир одним глазом. Второй глаз заплыл и не
открывался, и, заглянув в зеркало, Сергей Дмитриевич ужаснулся: на месте глаза
зловеще переливался всеми цветами радуги здоровенный синяк. Такое приобретение
было совершенно невозможно скрыть от окружающих, и он прямо на ходу с
дьявольской изворотливостью, удивившей его самого, сочинил байку о том, как,
выйдя
ночью по нужде, спросонья запутался ногами в шлепанцах и гвозданулся лицом о
дверную ручку.
- Гм, - ответила на это Алла Петровна, критически разглядывая сомнительное
украшение, за ночь возникшее на лице супруга. - Помню, была у меня одна
знакомая.
Муж у нее был алкоголик, напивался до белой горячки и лупил ее нещадно, а она
потом всем рассказывала, что на дверь в темноте наскочила, или что на нее
велосипед
со стены упал.
- И что? - без особого интереса спросил Сергей Дмитриевич.
- Да убил он ее в конце концов, - рассеянно ответила Алла Петровна,
вынимая
из холодильника несколько кубиков льда и заворачивая их в чистую тряпицу. -
Возьми, приложи к глазу. Конечно, нужно было сделать это сразу, но лучше поздно,
чем никогда. Надо было меня разбудить, если у самого ума не хватило.
- Да ну, - сказал Сергей Дмитриевич, прикладывая лед к пораженному месту,
- глупости какие. Я думал, само пройдет.
- Конечно, пройдет, - усмехнулась Алла Петровна, - но далеко не сразу.
Недельки две будешь "светить всегда, светить везде"...
- Вот черт, - с досадой сказал Сергей Дмитриевич, очень довольный тем
обстоятельством, что разговор как бы между прочим свернул со скользкой темы
самопадающих велосипедов и внезапно открывающихся дверей.
Неделю он проходил в темных очках. Было ужасно неудобно: они мешали
смотреть, и Сергей Дмитриевич искренне сочувствовал героям боевиков и шпионских
фильмов, которые носили такие очки, не снимая. Дважды он едва не попал под
машину, а потом очки пропали. Просто пропали, и все. Ложась вечером спать, он
положил очки на тумбочку, а утром их там не оказалось. Сергей Дмитриевич
удивился, но удивило его не исчезновение очков, а тот факт, что он до сих пор не
сошел с ума...
...Сергей Дмитриевич аккуратно прополоскал бритву, вымыл помазок и щедро
опрыскался одеколоном из пульверизатора со старой, потемневшей от времени
резиновой грушей. Вдруг захотелось закурить, и он привычным усилием воли задавил
это крамольное желание в зародыше - курить он бросил десять лет назад и за это
время ни разу не сорвался, хотя это и стоило ему буквально нечеловеческих
усилий. В
последнее время он начал подозревать, что насилие над организмом не прошло
даром:
возможно, ночные прогулки были просто реакцией на стресс, своеобразным
предохранительным клапаном, через который подсознание выпускало накопившиеся
отрицательные эмоции.
- Ты еще поплачь, - негромко, но очень язвительно сказал он отражению в
зеркале и вздрогнул: раньше он сам с собой не разговаривал, считая подобные
отклонения от нормы признаком психического расстройства.
Впрочем, подумал он, это далеко не первый и, к сожалению, не самый грозный
из
симптомов...
"К черту, - подумал он, выходя из ванной и придавая лицу приличествующее
случаю бодрое выражение, - к чертям собачьим. Что это еще за вечер воспоминаний
с утра пораньше? Не было ничего, и точка! Так ведь и в самом деле до психушки
недалеко..."
На ходу приглаживая ладонью остатки волос, он прошаркал на кухню и
опустился на табуретку. На столе уже аппетитно дымилась тарелка с омлетом и
исходила ароматным паром большая фаянсовая кружка с кофе. Алла Петровна, как
всегда по утрам, подтянутая, деловитая и не правдоподобно красивая для своих
сорока
двух лет, намазывала бутерброды.
- Ешь, пьянчужка, - с ласковой насмешкой сказала она, подвигая к мужу
тарелку, - налегай. Да поторапливайся, не то на работу опоздаешь.
- Вот еще. Сроду я на работу не опаздывал, - проворчал он, но на всякий
случай взглянул на часы.
У него перехватило дыхание, и мир перед глазами потемнел, словно мгновенно
подернувшись частой сеткой, сотканной из толстых угольно-черных нитей: стекло на
его часах треснуло и запотело, а стрелки остановились на двенадцати минутах
второго.
Дело было в мае прошлого года, почти через два месяца после кровавой
расправы
над пушистым любимцем мадам Иваницкой. Позже, оглядываясь на этот период своей
жизни, супруги Иваницкие в один голос утверждали, что это была самая тяжелая
весна
в их жизни.
Паша Иваницкий, как и его супруга, не мог похвастаться коренным московским
происхождением. Он приехал в столицу по лимиту и восемь лет колесил по ее
сумасшедшим улицам за рулем троллейбуса. Это был нелегкий хлеб, и временами
Паше начинало казаться, что цена, которую приходится платить за право называться
москвичом, непомерно высока. Тысячу раз он подумывал о том, чтобы бросить к
чертовой матери эту каторгу и податься домой, в Саратов, но поворачивать назад,
дойдя до середины дороги, было жаль, и он продолжал в жару и в стужу затемно
выходить из общежития, чтобы к половине пятого утра быть в депо. Нужно было
получить инструментальный ящик и маршрутную карту, пройти медицинский
контроль, отыскать в бесконечном лабиринте выстроенных рядами троллейбусов свою
машину и подготовить к рейсу... Он привык выдерживать график движения, почти не
глядя на часы: часы тикали у него в голове, отсчитывая минуты и секунды, потому
что
круг, сделанный всего лишь на две минуты медленней или быстрее, чем это
полагалось по графику, не шел в зачет и, следовательно, не оплачивался. Он
привык
питаться помоями в столовых на конечных станциях, сидя за столом с незнакомыми и
полузнакомыми людьми, а потом, если оставалось время, до конца обеденного
перерыва резался с ними же в домино в прокуренной комнате отдыха под бормотание
старенького телевизора. Часто он не знал даже имен, но было известно главное:
все
они были коллегами и собратьями по несчастью.
Вторую смену он любил больше, но это тоже был не сахар, так что, получив,
наконец, обещанную кооперативную квартиру, Паша Иваницкий уволился из
троллейбусного депо и ударился в малый бизнес. Дела у него пошли неожиданно
бойко, и менее чем через два месяца после похорон безвременно почившего Барсика
Паша подогнал к подъезду похожую на елочную игрушку "мазду-шесть-два-шесть"
совершенно неприличного розового цвета с металлическим отливом. Он так и называл
ее: "мазда-шесть-два-шесть", делая в слове "мазда" ударение на последнем слоге,
и
жутко гордился приобретением.
К Сергею Дмитриевичу Шинкареву Паша Иваницкий испытывал необъяснимую
нежность и первым делом поделился своей радостью с ним. Он вломился в квартиру
Шинкаревых и потащил соседей на лоджию, где немедленно принялся тыкать пальцем
вниз и кричать на весь микрорайон: "Гля, Серега! Хороша, а? Ну, скажи: хороша?"
Глядя с двенадцатого этажа на забитую машинами подъездную дорогу, Сергей
Дмитриевич осторожно высказался в том смысле, что да, хороша, хотя никак не мог
взять в толк, о чем вообще идет речь. Уловив его нерешительность, Паша быстро
сообразил, чем она вызвана, и потащил соседей вниз, на улицу, где и
продемонстрировал свое сокровище во всей красе. Он показал, как действуют
электрические стеклоподъемники и центральный замок, помигал фарами и попрыгал
на мягком сиденье. Радость била из него фонтаном, словно ему было не тридцать
пять,
а просто пять, и Сергей Дмитриевич испытал мгновенный укол черной зависти: ему
до
сих пор было непонятно, почему элементарная спекуляция женскими прокладками за
месяц приносит человеку больше денег, чем многолетний честный труд.
Движимый этим нехорошим чувством, он как бы между делом заметил, что у
машины немного странный цвет. Жена немедленно одернула его, да он и сам уже
устыдился минутной слабости, но Иваницкий пропустил его слова мимо ушей. "А что
- цвет? - глупо улыбаясь, спросил он. - Цвет как цвет, тем более, что изнутри
его
все равно не видно. Зато объем - два с половиной литра. Это ж ракета!"
Паша Иваницкий был человеком недалеким и простым до изумления, но при
этом не злым и очень дружелюбным. Этим он иногда напоминал Сергею Дмитриевичу
большого дворового пса - бестолкового, но добродушного и веселого. Целый день
счастливый обладатель "мазды" катал по району соседей и даже соседских
ребятишек.
Желающих прокатиться было мало - личный автомобиль давно перестал быть
вызывающей трепетную зависть диковинкой, особенно в Москве, но отбояриться от
Паши было не так-то просто. Дольше всех с ним ездила, конечно же, Вероника
Ивановна с тринадцатого: пользуясь случаем, она исколесила весь район, ища
приемный пункт, где можно было сдать три бутылки с винтовыми пробками, которые
предприимчивая карга не могла превратить в наличные вот уже третий месяц. Паша
не
спорил: он наслаждался процессом. Бутылки они так и не сдали, и переполненный
счастьем Иваницкий заплатил старухе за три бутылки из собственного кармана.
Вероника Ивановна деньги взяла, но бутылки выбросить отказалась категорически.
"Еще чего, - сказала старая кошелка, прижимая драгоценную стеклотару к
груди, - стану я деньгами швыряться. Я брошу, а какой-нибудь алкаш подберет и на
мои денежки налижется..." Алкаши были больной темой Вероники Ивановны,
поскольку сама она, овдовев, частенько находила утешение на дне.
Все эти подробности Паша Иваницкий поведал Сергею Дмитриевичу вечером,
сидя за столом на кухне у Шинкаревых. Он пришел с бутылкой, будучи уже
основательно навеселе, и заявил, что "это дело надобно обмыть". Сергей
Дмитриевич,
которому до сих пор было неловко за свое дневное высказывание по поводу цвета,
встретил гостя радушно и даже нарушил табу, слегка пригубив водочки. Они
просидели допоздна втроем - Ольга Иваницкая, в отличие от мужа, осталась верна
избранной профессии и сейчас крутила баранку во вторую смену. Они обсудили
множество интересных тем, много смеялись и даже чуть-чуть попели - вечер удался
на славу, и, провожая Пашу до дверей, Сергей Дмитриевич поймал себя на том, что
улыбается. Ему уже давно не бывало так хорошо и уютно, и он подумал, что для
счастья человеку, в сущности, нужно очень мало. Он даже забыл принять на ночь
свою
валерьянку, к которой в последнее время пристрастился, как запойный кот, и уснул
каменным сном. Без сновидений.
Утром Алла Петровна растолкала супруга с большим трудом, что было
неудивительно: организм Сергея Дмитриевича после тридцати пяти лет начал
капризничать и упорно настаивал на восьмичасовом отдыхе, а благодаря Иваницкому
улеглись они далеко за полночь. С кряхтением выбравшись из постели, Шинкарев
обратил внимание на то, что балконная дверь, которая всю последнюю неделю
простояла открытой настежь, плотно закрыта.
- Ты чего это, мать? - спросил он у Аллы Петровны. - Дышать же нечем,
жарища...
- Гарью воняет, - ответила жена. - Видно, где-то поблизости что-то
сгорело.
- Интересное кино, - сказал Сергей Дмитриевич и вышел на лоджию.
Повинуясь безотчетному импульсу, он сразу же посмотрел вниз, но, как ни
таращился, так и не смог разглядеть на стоянке перед домом неприлично-розовую
крышу "мазды". Зато в глаза сразу же бросилось огромное горелое пятно на
асфальте,
от которого все еще валил жидкий сероватый дым, а в центре этого пятна - груда
покореженного, черно-серого от жара и копоти железа.
- Ешкин башмак, - сказал он. - Мать! Иди скорей сюда! Похоже, Иваницкого
машина сгорела!
Алла Петровна выскочила в лоджию и, придерживая на груди халат, тоже
посмотрела вниз.
- Слушай, а ведь похоже, что так, - сказала она. - То-то же я смотрю, что
бензином аж на двенадцатом этаже воняет... Чувствуешь?
- Ага, - согласился Сергей Дмитриевич, - бензинчиком тянет. Вот скоты!
Дохвастался, дурень...
Он потер ладонью шершавую от проступившей за ночь щетины щеку и испуганно
замер: запах бензина резко усилился, стоило поднести руку к лицу. Пугливо
покосившись на Аллу Петровну, которая все еще смотрела вниз, перегнувшись через
перила, он понюхал пальцы. Тошнотворная бензиновая вонь ударила в голову, как
наркоз, Сергей Дмитриевич покачнулся, но сразу же взял себя в руки и спрятал
ладони
за спину.
- Да, - каким-то не своим, фальшивым голосом сказал он, - не повезло Паше.
А как там наш завтрак?
- Завтрак на столе, - ответила Алла Петровна и обернулась. Глаза ее лишь
на
мгновение задержались на лице мужа, но Сергею Дмитриевичу стоило огромных
усилий выдержать этот мимолетный взгляд: ему вдруг показалось, что жена видит
его
насквозь.
В тот день, возвращаясь с работы, он сделал то, на что никак не мог
отважиться
весь последний месяц: отправился к знахарю. По работе Сергей Дмитриевич много
общался с самыми разными людьми: он был мастером ремонтно-строительного цеха
на одном из московских заводов и за день успевал переговорить с массой народа -
от
вечно пьяных бетонщиков до директора предприятия. О знахаре поведала бригадир
штукатуров Нина Алексеевна, женщина тяжеловесная и очень основательная во всех
отношениях. У нее были какие-то проблемы с ногами, в суть которых Сергей
Дмитриевич вникать не стал, и она долго мыкалась, меняя врачей и лекарства, пока
не
набрела на этого самого знахаря, который, по ее словам, исцелил хворь за три
сеанса.
Сергей Дмитриевич, едва услышав этот рассказ, выведал адрес, сославшись на
какую-то несуществующую болячку, которая якобы донимала его тещу. Нина
Алексеевна, не ломаясь, продиктовала адресок и от себя добавила, что знахарь
творит
чудеса и видит людей насквозь и еще на три метра вглубь.
Шинкарев с трудом дождался конца рабочего дня и, выйдя из стеклянного
аквариума главной проходной, смешался с толпой на троллейбусной остановке.
Дождавшись нужного номера, он втиснулся в переполненный душный салон, и
троллейбус, подвывая и погромыхивая на поворотах штангами, неторопливо повез его
по маршруту, которым Сергею Дмитриевичу ездить до сих пор не приходилось.
Путь был долгим, и всю дорогу из головы у Сергея Дмитриевича не шел Паша
Иваницкий: как он радовался покупке, как зазывал всех покататься, как заплатил
старой кошелке Веронике Ивановне за ее нестандартные бутылки и как они сидели
далеко за полночь на кухне и пели "там вдали, за рекой".
- Это никуда не годится, - вслух сказал Сергей Дмитриевич, вырвавшись из
духоты троллейбусного салона в мягкую прохладу майского вечера, и решительно
зашагал вдоль улицы.
Ему пришлось несколько раз спросить дорогу, прежде чем он разыскал нужный
номер дома. Задержка не очень опечалила: он был к ней готов. Впервые попадая в
незнакомый микрорайон, человеку, будь он хоть семи пядей во лбу, всегда
приходится
плутать и донимать аборигенов расспросами. Микрорайоны, по твердому убеждению
Сергея Дмитриевича, были изначально изобретены с одной-единственной целью:
доводить людей до полного сумасшествия своей запутанностью, своими вечными
ветрами, дующими со всех сторон одновременно, и своей неистребимой грязью.
Наконец, какой-то юноша, обремененный роликовыми коньками, на которых он
едва стоял, и огромной собакой породы московская сторожевая, которая неторопливо
таскала хозяина от дерева к дереву и от столба к столбу, указал Сергею
Дмитриевичу
на обшарпанную девятиэтажку, по боковому фасаду которой сверху донизу змеилась
страшноватая трещина, щедро, но неаккуратно замазанная цементом. Юноша был
вежлив, чего нельзя было сказать о собаке, которая облаяла Сергея Дмитриевича
хриплым сорванным басом и на прощание повесила ему на брюки длинную и
отвратительную нитку густой слюны. Сергей Дмитриевич испытал сильное желание
дать проклятому барбосу хорошего пинка, но барбос гулял без намордника, а пасть
напоминала небольшой чемодан, что заставило Сергея Дмитриевича благоразумно
воздержаться от выражения своих эмоций.
"И потом, - подумал он, - собака не виновата. Где-то я слышал, что собаки
разбираются в людях лучше любого экстрасенса. Видно, что-то такое почуял во мне
этот пес, и это что-то ему сильно не понравилось."
Проводив взглядом мальчишку с удивительно невоспитанным псом, Сергей
Дмитриевич направился к указанному юным собачником дому, по дороге старательно
убеждая себя в том, что ничего страшного на самом деле не происходит. В конце
концов, запах бензина, исходивший утром от рук, мог просто почудиться. Все-таки
вокруг сильно воняло гарью и бензином... В это было гораздо легче поверить, чем
в то,
что он посреди ночи прокрался во двор и поджег машину соседа и, можно сказать,
приятеля, к которому испытывал самые добрые чувства, а к утру благополучнейшим
образом забыл обо всем. Так бывает только в кино да в книжках. Сергей Дмитриевич
был уверен, что когда-то читал что-то такое, и не только читал, но и смотрел,
причем
смотрел неоднократно: герой раздваивался, и одна его половина знать не знала о
том,
что вытворяла вторая... Но это все была фантастика, очень неумело
замаскированная
под психологический детектив, а в одном случае, как смутно помнилось Сергею
Дмитриевичу, даже под комедию, а к фантастике мастер ремонтно-строительного
цеха -Шинкарев относился со скучливым презрением: высосать из пальца можно все,
что угодно, да только какой от этого прок?
"Все верно, - решил Сергей Дмитриевич, с неохотой открывая дверь подъезда
-
самую обыкновенную дверь, очень обшарпанную и с выбитым стеклом, - все
правильно. У меня случился заскок.., ну ладно, парочка заскоков, и теперь я
шарахаюсь от каждой тени. Вон, в Америке опять торнадо - что же, и в этом я
виноват?
К знахарю приперся.., к экстрасенсу, мать его туда и сюда. Чего приперся,
спрашивается? И так голова кругом идет, только бабок-шептуний мне теперь и не
хватает...
За деньги они даже здорового в психа превратят. Нет, зря я сюда
притащился..."
Сомнения многократно усиливались тем, что эта типовая девятиэтажка очень
мало напоминала обиталище колдуна и знахаря. В подъезде, как водится,
отвратительно воняло кошками и жареным картофелем, лифт не работал, а со стен
пластами отходила исписанная похабщиной штукатурка. Черт знает что, подумал
Сергей Дмитриевич. Колдун должен жить в деревне, а еще лучше в лесу, в
бревенчатой, черной от времени избе, по самые окна вросшей в землю и увешанной
пучками сухой травы. Только тогда камлание будет производить эффект - хотя бы
чисто психологический... А тут сразу видно, что сидит шарлатан и гребет бабки
лопатой.
Шарлатан жил на седьмом этаже. Поднявшись до пятого, Сергей Дмитриевич
неожиданно для себя уперся в хвост огромной, но непривычно тихой очереди,
состоявший из самых разных людей - от восьмидесятилетних старух до малолетних
колледжеров в галстучках с прилизанными прическами. Были здесь и вполне
приличного и даже весьма зажиточного вида мужчины, и холеные дамы с
бриллиантами в ушах, выглядевшие на заплеванной лестнице неуместно и даже дико,
и чугуннолицые тетки пролетарского происхождения из тех, что скандалят везде и
по
любому поводу, а в конкретном случае конвоировавшие своих худосочных, испитых
мужей. Толпа стояла на удивление смирно, занимая почти всю ширину лестницы, и
тихо переговаривалась.
Сергей Дмитриевич робко пристроился в хвост и стал прислушиваться к
разговорам. Впрочем, говорили о привычной чепухе: о политике, о ценах, о
пенсиях, о
погоде и даже, черт возьми, о видах на урожай. О своих проблемах и о колдуне
никто
не сказал ни слова, и постепенно Сергей Дмитриевич понял, что вызвано это,
скорее
всего, не отсутствием этих самых проблем, а их серьезностью.
Когда тебя донимает какая-нибудь мелочь наподобие больного зуба, можно
круглые сутки жаловаться направо и налево, ныть и отравлять окружающим
существование, но бывают недуги, о которых неловко даже думать, не то что
говорить
- это Сергей Дмитриевич хорошо усвоил из собственного опыта.
Разговоры о погоде Шинкарева не интересовали.
Присмотревшись к стоявшей впереди пожилой женщине, Сергей Дмитриевич
совсем уже было отважился завести с ней разговор о том, что представляет собой
колдун, но тут в голове очереди возникло движение, и по лестнице стал спускаться
молодой человек, с виду больше всего похожий на обыкновенного бандита. Широкая
бритая физиономия была перекошена и бледна, губы шевелились, но он молчал, хотя
и
было заметно, что эмоции так и прут из него во все стороны. Сергей Дмитриевич
решил рискнуть. Конечно, это был не тот собеседник, с которым ему хотелось бы
пообщаться, но эта откровенно криминальная рожа навела Сергея Дмитриевича на
кое-какие тревожные мысли, и он решился.
Когда детина с бритым затылком, шагая через две ступеньки, поравнялся с
Шинкаревым, тот осторожно тронул его за рукав и вежливо сказал:
- Извините."
- Че те надо, мужик? - грубо спросил детина, полностью подтверждая догадку
Сергея Дмитриевича о своей профессиональной принадлежности.
Сергей Дмитриевич рефлекторно вздрогнул, но не отступил.
- Простите, - повторил он, - но мне очень надо знать... Как там? Я имею в
виду.., ну, вообще...
- Да пошел ты, - буркнул детина и дернул плечом, высвобождая рукав, но
Сергей Дмитриевич вцепился в него, как клещ, игнорируя неодобрительные взгляды
соседей по очереди и реальную возможность схлопотать по ушам.
- Очень надо, - настойчиво сказал он и, понизив голос, значительно
спросил:
- Понимаете?
- А, - немного смягчаясь, проворчал амбал, - ясно... Мой тебе совет,
мужик:
не трать ты время на этого клоуна. Свечек понаставил, падла... Иди, говорит,
отсюда,
тебе не ко мне, тебе в милицию надо... Прямо с порога завернул, блин, а я полдня
тут
на лестнице промаялся, как последний лох.
- Поделом, - тихо, но очень внятно сказал кто-то из очереди.
Детина яростно обернулся на голос и зашарил по толпе бешеными глазами.
- Расхрабрились, козлы, - процедил он. - Все вы храбрые, когда есть за
кого
спрятаться. Суки...
Он повернулся и широко зашагал вниз по лестнице.
- Бараны, - бормотал он, - твари позорные, - Представляешь, братан, -
доверительно обратился он к Сергею Дмитриевичу, который только теперь с
некоторым удивлением обнаружил, что уже не стоит в очереди, а торопливо семенит
рядом с бритоголовым бандитом, - я двадцать штук должен, завтра последний срок.
Не отдам - перо в бок и в дамки... А он, козлина, даже слушать не стал.
Очиститься
тебе, говорит, сначала надо.
Молись, говорит, в церковь ходи., мудило гороховое.
Выговорившись, он замолчал и перестал замечать Сергея Дмитриевича.
Шинкарев остановился на площадке между первым и вторым этажами и обессиленно
привалился плечом к округлой трубе мусоропровода, безотчетно шаря по карманам в
поисках сигарет, которых там не было и быть не могло. Бритоголовый скрылся
внизу,
и через мгновение там завизжала ржавая дверная пружина и раздался гулкий удар
захлопнувшейся двери. До Сергея Дмитриевича донесся негромкий рокот мотора,
взвизгнули покрышки, и наступила тишина, в которой Шинкарев без труда расслышал
глухие удары собственного пульса.
Некоторое время он стоял на площадке, вдыхая отвратительную вонь гниющих
отходов, сочившуюся из-под крышки мусоропровода, и размышляя, как быть.
Возможно, колдун" завернул его нового знакомого просто из-за его тупой
наглой
морды и золотой цепи на шее... а что, если нет? Что, если он и вправду видит
людей
насквозь? Сергей Дмитриевич похолодел. Надо было по-настоящему рехнуться, чтобы
прийти сюда! Изрезанные двери и замученный кот - это, конечно, стыдно и вообще
нехорошо, а вот поджог - это уже уголовщина, за которую по головке не погладят.
Тюрьма или дурдом - выбор невелик, а поможет ли колдун - это, как говорится,
бабушка надвое сказала. Как же быть?
Сергей Дмитриевич оторвал плечо от трубы и сделал шаг в сторону лестницы,
которая вела наверх. Это был совсем коротенький шаг, а в следующее мгновение
Шинкарев развернулся на сто восемьдесят градусов и ринулся вниз, испытывая
огромное облегчение пополам с мучительным стыдом
- О, - удивленно сказала Алла Петровна, проследив за направлением его
взгляда, - Шинкарев, что это с твоими часами?
Сергей Дмитриевич сделал неопределенное движение рукой, словно собираясь
спрятать за спину, но вовремя опомнился и взял себя в руки.
- Раскокал, - признался он. - Ухитрился как-то, даже сам не знаю как...
Наверное, вчера с пьяных глаз за что-то зацепился.
- Эх, ты, - рассмеялась жена, - коровенок... Ну, ничего. Два переезда, как
известно, равны одному пожару, так что мы, можно сказать, дешево отделались.
- Золотые твои слова, - сказал Сергей Дмитриевич, расстегивая ремешок
часов
и на всякий случай проворачивая заводную головку. Сам не зная зачем, он потянул
ее
на себя и переставил стрелки на половину одиннадцатого, потом поднес часы к уху
и
немного послушал.
- Ну что, тикают? - заинтересованно спросила Алла Петровна.
- Труп, - ответил он. - Политический, экономический и механический. В
ремонт, что ли, снести?
- Вот еще, - фыркнула Алла Петровна, наливая себе кофе и усаживаясь
напротив. - Если два переезда равны одному пожару, то два ремонта равняются
одному хорошему удару молотком. Купи себе новые, а эти выбрось.
А лучше я сама тебе куплю. На день рождения, а?
- Хитришь, Лиса Патрикеевна, - заставляя себя улыбнуться, сказал Сергей
Дмитриевич. Собственный голос доносился словно со стороны, проходя сквозь
звенящую пустоту, которая пульсировала внутри черепной коробки. - Сама же,
наверное, мои часики и кокнула, чтобы голову над подарком не ломать.
- Ox, - вздохнула Алла Петровна, стыдливо опуская глаза, - и как это ты
догадался?
- Дедукция, - важно пояснил Сергей Дмитриевич и принялся поедать омлет, не
чувствуя никакого вкуса, словно туалетную бумагу жевал.
Разбитые часы лежали рядом с тарелкой и, как магнитом, притягивали взгляд.
Запотевшее стекло пересекали три трещины, образовывая грубое подобие заглавной
буквы "А". Неровный треугольничек стекла, заключенный внутри этой литеры, выпал,
и теперь часы напоминали бессмысленно ухмыляющуюся рожу идиота. "Да нет, -
подумал Сергей Дмитриевич, машинально набивая рот пищей, - почему же
бессмысленно? Похоже, что как раз-таки со смыслом. С намеком, можно сказать""
Не переставая жевать, он взял часы со стола и переложил на подоконник: ему
вдруг показалось, что покрытая мелкими бисеринками конденсата стеклянная рожа
вот-вот перестанет ухмыляться и начнет говорить. Сергей Дмитриевич сильно
подозревал, что ему вряд ли доставит удовольствие то, что он может услышать.
- Ну, что ты носишься с ними, как курица с яйцом? - спросила жена. -
Жалко?
- Да нет, - старательно контролируя голос, ответил он. - Просто лежат тут,
как... Глаза мозолят.
Торопливо закончив завтрак, он оделся и вышел в прихожую. Жена гремела
посудой на кухне и что-то напевала вполголоса. Сергей Дмитриевич открыл стенной
шкаф.
Туфли стояли на своем обычном месте - внизу, на полочке для обуви. Вчера
он
забыл их вычистить, но."
Вот именно, сказал он себе, - но!.. Вчера туфли были сухими, а сегодня -
пожалуйста! - хоть выжимай. И грязь на подошвах... Свежая, между прочим, грязь."
Воровато покосившись в сторону кухни, он взял туфли и проскользнул в
ванную.
Удалив грязь и песок, Сергей Дмитриевич немного потер щеткой без особенной
надежды на успех - туфли были такими мокрыми, словно в каждую из них залили по
ведру. Шинкарев поморщился: перспектива проходить целый день в мокрой обуви не
грела, а другой пары у него не было.
Не идти же на работу в зимних ботинках или, того смешнее, в сандалетах!
Куртка тоже оказалась влажной. Натягивая на плечи холодную, тяжелую кожу,
Сергей Дмитриевич стиснул зубы с такой силой, что зазвенело в ушах. Сейчас он
напоминал себе заезженную клячу, которая уныло тащится черепашьей скоростью, не
реагируя на удары кнута, сыплющиеся на костлявый хребет. Как и эта кляча, он
мечтал лишь об одном: чтобы все это поскорее как-нибудь кончилось. Хоть копыта
откинуть, лишь бы перестали молотить. Он вдруг вспомнил беззаботные студенческие
времена, шумные развеселые попойки, прогулки над Москвой-рекой и то, как они с
Аллой впервые целовались на корме речного трамвая. Воспоминания были тусклыми,
как старые фотографии, и такими же нереальными, как приключения героев
прочитанной в детстве повести, словно юность привиделась во сне. Теперь
казалось,
что это было всегда: черные провалы ночей и мучительные утренние пробуждения,
когда постепенно приходишь в себя и подолгу боишься открыть глаза, потому что
впереди наверняка ожидают омерзительные открытия...
Вот утренние открытия помнились на удивление живо. Сергей Дмитриевич мог,
не сходя с места, перечислить их все до единого в строгом хронологическом
порядке,
начиная с порезанных пальцев и лезвий в кармане и до разбитых часов и мокрой
одежды. Впрочем, решил он, насчет сегодняшней ночи еще надо разобраться. Вполне
могло быть, что он промок, провожая кого-нибудь из гостей, и часы разбились
тогда
же. В конце концов, он выпил и мог упасть в лужу. Это, конечно, неприятно, но не
смертельно.
- Мать, - позвал он, стараясь говорить как можно более непринужденно. - Я
вчера никого не провожал?
- А что такое? - спросила Алла Петровна, выглядывая из кухни. - Ноги
промочил?
Сергей Дмитриевич вздрогнул.
- Да нет, - небрежно ответил он и сразу же испугался: а вдруг она уже
успела
пощупать его обувь? - Просто никак не соображу, где я мог часы расколотить.
- Честно говоря, не знаю, - сказала жена. - Ты что же, вообще ничего не
помнишь?
- Эбсолутно, - на американский лад ответил Сергей Дмитриевич.
- Вот артист... Я вчера так замоталась, что легла раньше тебя. Вы еще
бубнили
на кухне, когда я уснула(tm) - Мы?
- Ты и Жанна.
- Жа... Какая Жанна?
- Жанна Токарева. Ну, ты даешь, Шинкарев! Ты же весь вечер вокруг нее
увивался, как молодой. Вы на кухне о музыке беседовали. Я слушала, слушала, да и
заснула...
- Увивался? Я? Хотя постой.., вот черт! Надеюсь, ты понимаешь...
- Понимаю, понимаю, - рассмеялась Алла Петровна. - Если бы не понимала,
то еще вчера устроила обоим веселую жизнь. А так... Ты же с кулаками не
бросаешься,
когда меня танцевать приглашают. И потом, вы так мило беседовали...
- О музыке? - тупо переспросил Сергей Дмитриевич. - Я же в ней
разбираюсь, как свинья в апельсинах... Нет, ты серьезно? Вот черт, ничего же не
помню...
То есть, как танцевали, помню.., хотя и смутно, признаться. А вот о
музыке...
- Ого! - Алла Петровна снова рассмеялась. - Ты бы себя послушал! Просто
музыкальный критик. Бэлза да и только.
- Обалдеть можно, - искренне сказал Сергей Дмитриевич. Он испытывал
огромное облегчение, на дне которого все еще плескалось легкое беспокойство:
провожая девушку до метро, он мог наговорить ей бог знает какой ерунды, а то и
вовсе
попробовать приставать. Если она пожалуется, может выйти неприятность. Впрочем,
к
неприятностям подобного рода он уже привык: врать жене Шинкарев не умел, и все
его редкие ухаживания за знакомыми и сотрудницами неизменно заканчивались
короткой бурной выволочкой, после которой Алла Петровна вела себя, как ни в чем
ни
бывало, а объекты ухаживаний Сергея Дмитриевича начинали шарахаться от него, как
от зачумленного.
- Ага, - сказал он, - тогда ясно... Навернулся где-нибудь и часы разбил.
Надо
же было так нализаться!
- Не расстраивайся, - утешила его жена. - Дело житейское. Да ты и выпил-то
всего ничего. Отдохнуть тебе надо, вот что. И не дома на диване, как ты любишь,
а
поехать к морю, пожариться на солнышке, пузо свое в соленой водичке
пополоскать...
Давай займем денег и смотаемся в какую-нибудь Грецию!
- Ну, это уже пошел радужный туман, - иронически заметил окончательно
успокоенный Сергей Дмитриевич. - Ты еще про Майами-бич вспомни. Ладно, ты тут
помечтай, а я побежал, не то и вправду опоздаю.
"А что, - думал он, торопливо сбегая по лестнице и здороваясь с
поднимавшимся навстречу соседом, - может быть, плюнуть на все и закатиться на
пару неделек на пляж. Отдохнуть по-настоящему, как встарь, дать копоти на всю
катушку - глядишь, и полегчает.
Может быть, хоть на время отпустит..."
Думая так, он привычно охлопывал карманы, проверяя, на месте ли ключи,
бумажник и прочее мелкое имущество, без которого современный человек чувствует
себя не вполне одетым. В правом кармане куртки прощупывался какой-то рыхлый
объемистый ком, которого раньше там не было. Все еще воображая себе, как он
будет
"давать копоти" где-нибудь на Кипре, Сергей Дмитриевич запустил руку в карман и
ощупал лежавший там предмет. Оказалось, что это скомканные кожаные перчатки.
Носить перчатки было еще не по сезону, но Шинкарев легкомысленно махнул рукой
на эту странность: рано или поздно человек привыкает ко всему, и, живя в
свихнувшемся мире, поневоле перестаешь удивляться окружающим тебя
бессмысленным чудесам. Эка невидаль: напился человек и решил покрасоваться перед
девицей в новых перчатках! Пьяному еще и не то может в голову прийти...
Он не стал додумывать мысль до конца: уж он-то знал, что именно могло
невзначай прийти ему в голову.
Взять, к примеру, ту историю с наручниками, которые он в одно прекрасное
утро
обнаружил у себя под подушкой. Наручники были не из тех игрушек, которые можно
купить в коммерческой палатке или секс-шопе - ничего подобного. Это были самые
настоящие, сугубо утилитарные, тускло-черные стальные браслеты в черном же,
застегнутом на кнопочку кожаном чехле. Точно такие же чехлы Сергей Дмитриевич
тысячу раз видел на ремнях у омоновцев и патрульных милиционеров. Было
совершенно очевидно, что наручники положил под подушку он сам, но оставался
открытым главный вопрос, ответа на который Сергей Дмитриевич предпочитал не
знать: как наручники попали к нему?
Он утопил чертовы браслеты в пруду заводских очистных сооружений. С
удовольствием бросил бы в эту зловонную яму и само воспоминание о них, но это,
увы, было невозможно. Сергей Дмитриевич время от времени задумывался о том,
каково пришлось милиционеру, у которого он стащил наручники: бедняге, наверное,
сильно нагорело. О том, каким-образом можно украсть чехол с наручниками с пояса
у
вооруженного и натренированного стража порядка, он предпочитал не думать.
Оттянув собачку кодового замка, он вышел на улицу. Тучи куда-то ушли, и
над
Москвой вставало неяркое осеннее солнце. Позади, мягко чмокнув, захлопнулась
дверь. Сергей Дмитриевич глубоко вдохнул полной грудью и с шумом выпустил
воздух, очищая организм от остатков алкогольных паров. Машинально взглянул на
левое запястье, но часов не было. Впрочем, и так было ясно, что нужно
поторапливаться; он потратил слишком много времени на разговоры.
Сергей Дмитриевич еще раз вздохнул и торопливо зашагал в сторону узкой,
похожей на пробитый в скале железнодорожный тоннель арки, которая вела со двора
на улицу. Проходя мимо старого, выкрашенного в защитный цвет "лендровера",
который, как он знал, принадлежал соседу по лестничной площадке, Сергей
Дмитриевич скользнул по машине равнодушным взглядом и вздрогнул, с трудом
заставив себя идти в прежнем темпе.
Низко просевший на спущенных шинах вездеход напоминал подбитый танк.
Сходство усугублялось защитным цветом и нарочито утилитарным, лишенным
всякого изящества дизайном машины. На передней дверце красовалось выцарапанное
каким-то острым предметом короткое неприличное слово, которого, насколько мог
припомнить Сергей Дмитриевич, вчера не было. Конечно, он не приглядывался к
соседской машине специально, но готов был поклясться, что вчера, когда
возвращался
с работы, "лендровер" был в полном порядке. Помнится, Сергей Дмитриевич
привычно позавидовал соседу: когда-то он мечтал как раз о такой машине - мощной,
с высокой проходимостью и откровенно военно-полевой внешностью. Он понимал,
конечно, что мечта была несбыточной - при его зарплате им с женой никак не
удавалось скопить хотя бы на "Жигули", - но несбыточность является основным
свойством настоящей мечты. Мечта, которую можно осуществить - это не мечта, а
цель, четкий план, подлежащий неукоснительному выполнению...
Не удержавшись, он обернулся от самой арки и снова взглянул на
"лендровер".
Зрелище внушало печаль.
"Черт возьми, - думал он, торопясь к метро. - Вот так разрисовали...
Видно,
кому-то мой сосед здорово насолил. Или просто молодежь развлекалась? Или", или
это была не молодежь?"
Он не стал додумывать эту мысль до конца, между делом поймав себя на том,
что
за последний год научился мастерски контролировать процесс мышления. Это мы
будем думать, а вот это не будем... Просто виртуоз, да и только, с холодной
язвительностью восхитился он собой. Вот уж, действительно: правая рука не
ведает,
что творит левая...
Похоже было на то, что все начинается сначала - переезд ничего не решил и
ничему не помог, скорее даже наоборот: теперь вместо простоватого Паши
Иваницкого соседом Сергея Дмитриевича стал этот непонятный парень в камуфляже.
Не поймешь даже, кто он: эфэсбэшник, военный, милиционер или просто чудаковатый
бездельник. И имя у него какое-то странное - Иннокентий?.. Ипполит?.. Да нет же,
Илларион. Илларион Забродов, вот как его зовут. И очень похоже на то, что под
руку
этому Забродову лучше не подворачиваться.
"Господи, - подумал Сергей Дмитриевич, - да что же это за напасть? О чем
это
я думаю? Я же рассуждаю, как непойманный преступник... Это не я! Со мной такого
просто не могло случиться! Мне бы и в голову такое не пришло. За что же на меня
свалился весь этот бред?"
Он вспомнил, что в школе его дразнили Тютей, а в армии Мешком за полную
физическую беспомощность и заложенную, казалось, прямо в генетическом коде
безобидность. Всегда, сколько себя помнил, он был типичным мальчиком для битья,
козлом отпущения для любого идиота, у которого чесались кулаки или язык.
Конечно, время издевательств давно прошло - взрослые люди пользуются
другими приемами, когда хотят вытереть ноги о ближнего своего, - но он-то
остался
прежним! Он, Сергей Дмитриевич Шинкарев, просто не мог быть главным героем того
бесконечного фильма ужасов, который какой-то чокнутый киномеханик крутил,
похоже, прямо внутри его головы...
"Попросить, что ли, жену привязывать меня на ночь к кровати?" - подумал он
и
невесело усмехнулся. Алла Петровна обладала острым, трезвым умом и завидной
интуицией. Такая просьба породила бы у нее множество вопросов, и дело непременно
кончилось бы для него психушкой независимо от того, какие ответы она получила бы
на свои вопросы. Любовь любовью, но кто, скажите на милость, отважится заснуть
под одним одеялом с психом? Как в том анекдоте: Вася проснется, а голова в
тумбочке...
"Я знаю, чем все это кончится, - с холодным отчаянием подумал Сергей
Дмитриевич. - Либо меня поймают, либо я наложу на себя руки. Второе кажется
более реальным. Что-то непохоже, чтобы кто-то собирался меня ловить..."
Человек, когда-то откликавшийся на обидное прозвище Мешок, на секунду
замер
перед входом в метро, тяжело вздохнул и, безвольно опустив плечи, пошел
навстречу
судьбе.
- Грехи мои тяжкие, - со вздохом сказал майор Гранкин, ковыряясь в пачке.
Выудив наконец сигарету, он вставил ее в угол своего скорбно изогнутого книзу
рта и
принялся чиркать спичками. Сигарета ни в какую не желала раскуриваться, но майор
упорно жег спичку за спичкой.
- Она же у тебя рваная, - потеряв терпение, сказал следователь прокуратуры
Ипатьев.
Майор вынул сигарету изо рта и внимательно оглядел со всех сторон.
- Да, - с сожалением сказал он, - действительно.
Жалко, черт побери. И что это, скажи ты мне, за день такой сегодня? С
самого
утра сплошная непруха.
- Сам виноват, - отозвался Ипатьев, с интересом наблюдая за тем, как майор
пытается заклеить слюной лопнувшую по шву сигарету. - Что за дурацкая привычка:
таскать сигареты в заднем кармане? Да брось ты ее, что ты, в самом деле, как
крохобор!
- Ни хрена подобного, - на секунду прерывая свое занятие, ответил Гранкин.
- Ишь, чего выдумал - брось! Она у меня загорится, как миленькая. Мы к ней
применим Ипатьевский метод...
- Какой еще метод? - насторожился Ипатьев.
Словосочетание было знакомым - что-то такое было на заре перестройки, а то
и
раньше, связанное с каким-то другим Ипатьевым, - но что оно означало, он
припомнить не мог, как ни старался.
- Ипатьевский метод, - повторил майор Гранкин. - Ты что, не в курсе? Ипать
ее будем, ипать!
- Вот дурак, - с обидой сказал следователь довольному майору. - Сам мент,
и
шуточки ментовские...
Мы о деле говорить будем или нет?
- О деле? - с неохотой переспросил Гранкин, критически разглядывая
окончательно расползшуюся сигарету. Придя к неутешительному выводу, он смял ее и
сунул в пепельницу, немедленно возобновив неторопливое ковыряние в
расплющенной пачке. - О деле... - со вздохом повторил он. - Понимаешь, Леша, не
хочется мне говорить об этом деле. Ну, что о нем говорить?
Ведь типичный же "глухарь", висячка мертвая, проклятущая, распротухлое
дерьмо...
- Так уж и "глухарь"? - с сомнением спросил следователь.
- Ну, а что же еще? Ни мотива, ни следов, ни отпечатков... Сумочка на
месте,
кошелек на месте, сережки в ушах - ограбление отпадает. Да и взять-то у нее, в
общем, было нечего...
- Изнасилование? - предположил Ипатьев.
Гранкин в ответ только горестно покачал головой.
Он, наконец, вынул из пачки более или менее целую сигарету, придирчиво
оглядел ее со всех сторон, даже понюхал зачем-то, поморщился и закурил,
окутавшись
вонючим облаком дыма.
- Твои соображения? - спросил следователь, видя, что майор не собирается
нарушать молчание.
- Соображения простые, - с неохотой отозвался тот. - Говно дело, вот какие
у
меня соображения. Похоже, у нас в околотке завелся-таки псих, и хрен мы его
выловим, пока он сам на чем-нибудь не проколется.
Ни одной же зацепки!
- Ты мне это брось, - строго сказал Ипатьев. - Что значит - ни одной
зацепки? Насколько я понял, паспорт был при ней.
- Ну и что? В паспорте же не написано, кто ее в решето превратил...
Старушкамать
ничего не знает, трясется только и все норовит головой об стенку...
Ипатьев поморщился.
- Это все лирика, - нарочито сухо сказал он. - Что она говорит?
- Да ничего не говорит! Сказано же, ни хрена она не знает. Ну, обычная
бодяга:
домашняя девочка, скрипка под мышкой, никаких вредных привычек, никакой
наркоты, никаких мальчиков... С репетиции на запись, с записи на работу, с
работы
домой - все по графику, как в трамвайном парке.
- А где она работала?
- В казино.., как его, черт... - Майор полез в карман, долго копался и
наконец
извлек потрепанный блокнот. Полистав страницы, он отыскал нужную и некоторое
время, мучительно морщась, пытался разобрать собственный почерк. - Вот зараза, -
пожаловался он, - пишу, как доктор... Ста... Ага! "Старое Колесо", вот.
- Скрипачка? В казино?
- Я тоже удивился. Что, думаю, за притча? А они, Оказывается, завели у
себя
струнный квартет. Для солидности, надо полагать. Ну, и для успокоения нервов,
опять
же...
- Н-да, - с непонятной интонацией вставил Ипатьев. - О темпора, о морес!
- Чего? - не понял Гранкин.
- О времена, о нравы, - перевел следователь. - Слушай, а почему ты так
уверен, что это сделал псих?
- Да ни в чем я не уверен! - Майор порывисто взмахнул рукой с зажатой в
пальцах сигаретой. С кончика сигареты сорвался кривой столбик пепла и откатился
под стоявший в углу сейф. Ипатьев неодобрительно проводил его взглядом. - Ни в
чем я не уверен, - уже не так экспансивно повторил майор, затягиваясь сигаретой.
-
Только что же еще прикажешь думать? Девчонка, у которой не было ни врагов, ни
денег, ни информации... ничего не было, кроме скрипки!., вся истыкана
обыкновенной
отверткой. Сорок три дырки, между прочим. Кто это, по-твоему, мог сделать, если
не
псих?
- Значит, мотива нет? - задумчиво переспросил Ипатьев.
Гранкин покряхтел, ерзая в кресле, и с неохотой уточнил:
- Видимого мотива. Пока...
- Вот это уже разговор, - удовлетворенно подхватил Ипатьев. - Работай,
Леша.
- От работы кони дохнут, - проворчал Гранкин, нацеливаясь воткнуть окурок
в
цветочный горшок С пыльной засохшей бегонией. Ипатьев быстро подвинул к нему
пепельницу, и майор, пожав плечами, с силой ввинтил бычок в оловянное дно.
- Но ты же не конь, - сказал ему следователь. - А будешь ваньку валять,
применю к тебе твой любимый Ипатьевский метод.
- И снова луна осветила тот старый заброшенный двор, - гнусаво затянул
Гранкина, - где над женою и сыном рыдает отец-прокурор... Слушай, отец-прокурор,
у тебя водки нет?
- В десять утра? Господь с тобой!
- Это "да" или "нет"? - с затаенной надеждой спросил майор.
- Это "нет", - ответил Ипатьев. - Мне работать надо.., и тебе, между
прочим,
тоже.
- Ну, и подавись своей водкой, - печально сказал Гранкин и встал. - А я
поеду
в казино. Может, там нальют.., бурбону какого-нибудь.
Казино "Старое Колесо" располагалось на оживленной улице недалеко от
Нового
Арбата и в этот утренний час имело сонный, совершенно заброшенный вид. Только
толкнувшись в запертую дверь, майор Гранкин сообразил, что в половине
одиннадцатого утра подобные заведения обычно не функционируют. Майор
пробормотал невнятное ругательство и прижался лицом к зарешеченному окошечку в
тяжелой дубовой двери, пытаясь сквозь разноцветные стекла витража разглядеть
вестибюль. Там царил полумрак, в котором смутно угадывались какие-то нечеткие
очертания, и майор на всякий случай постучал в дверь, уже понимая, что приехал
напрасно. Вопреки ожиданиям, за дверью что-то щелкнуло, и окошечко вдруг
распахнулось.
Из-за витой узорчатой решетки на майора глянуло скуластое, изрытое мелкими
оспинами и напрочь лишенное каких бы то ни было эмоций лицо. Оно было
загорелым, гладко выбритым и очень мускулистым, если можно так сказать о лице.
Наметанный глаз майора без труда различил лежавшую на этом лице печать
профессионализма, а когда обладатель лица заговорил, майор окончательно убедился
в том, что не ошибся: разговаривая, охранник каким-то образом умудрялся вообще
не
двигать губами. Они у него были тонкие, но твердо очерченные, да и вся его
физиономия в целом производила впечатление твердости, словно все ее черты с
сильным нажимом обвели карандашом или вырубили из очень твердого,
неподатливого материала.
- Казино закрыто, - не двигая губами, но вполне внятно и даже довольно
вежливо сказал охранник. - Приходите вечером.
Майор между делом подумал, что благотворное влияние цивилизации, хотя и
очень медленно, но распространяется все-таки по бескрайним просторам
Среднерусской возвышенности: несколько лет назад сказанная охранником фраза
звучала бы совсем по-другому. Тогда в этом окошечке наверняка торчало бы
самодовольное рыло, похожее на свиной окорок, и сказало бы оно что-нибудь
наподобие "вали отсюда, козел", а то и выразилось бы похлеще. Впрочем, майор
понимал, что форма в данном случае мало влияет на суть, и потому молча прижал к
решетке служебное удостоверение в развернутом виде.
Выражение мускулистого лица по ту сторону решетки не изменилось, но дверь
распахнулась, впуская майора.
Здесь было тепло и приятно пахло табаком, старым деревом и натуральной
кожей. Майор огляделся. Владельцы казино явно не гнались за новинками, интерьер
был выдержан в стиле Дикого Запада, и даже на охраннике поверх белоснежной
рубашки был напялен кожаный жилет с жестяной шерифской звездой на груди.
Майор поискал глазами и без труда нашел широкополую стетсоновскую шляпу,
небрежно надетую на отросток приколоченных к дубовой панели роскошных оленьих
рогов.
- А "кольт" сорок пятого калибра у тебя есть? - не сдержавшись, спросил
он.
- Нет, - односложно ответил охранник.
- Жалко, - искренне сказал майор. - Всю жизнь мечтал подержать в руках
настоящий "кольт". Ну, это ладно. Кто тут у вас есть из начальства?
- Никого, - все так же индифферентно ответил охранник. - Я же говорю, у
нас закрыто.
- Что, совсем никого? - усомнился Гранкин. - Что ж ты здесь сидишь?
- Простите, вы по какому делу? - со сдержанным нетерпением спросил
охранник. - У нас все документы в порядке, публика здесь бывает солидная,
никаких
скандалов...
Гранкин задрал кверху правую бровь, склонил голову к левому плечу и с
интересом посмотрел на охранника. Надо же, подумал он, разговорился. С чего бы
это?
- Я из убойного отдела, - тоже придав голосу максимально вежливое
звучание,
ответил он. - Хотелось бы кое-что выяснить...
- Из убойного? - переспросил охранник, расслабляясь прямо на глазах.
- Из убойного, - подтвердил майор, - не из ОБЭПа. Так кого ты здесь
охраняешь, ковбой?
Не дожидаясь ответа, он шагнул к двустворчатым, как в американском салуне,
воротцам и, толкнув их, вошел в зал. Заставленное игровыми автоматами помещение
оказалось пустым и темным, слабый свет сочился сквозь опущенные жалюзи, тускло
поблескивали никелированные рычаги "одноруких бандитов", стекло окошечек и хром
отделки. В дальнем конце этого длинного, как железнодорожный вагон, помещения
майор разглядел еще одну дубовую дверь, по периметру очерченную тусклым
электрическим сиянием. Оттуда доносилась негромкая спокойная музыка и дробное
постукивание, знакомое майору только по фильмам: где-то там, за этой дубовой
дверью, бегал по кругу шарик рулетки.
Майор оглянулся. Охранник торчал за плечом. Лицо у него оставалось
каменным,
но майора Гранкина было не так просто провести.
- Это привидения там резвятся? - спросил он, кивая в сторону закрытой
двери.
Охранник едва уловимо поморщился.
- Да ерунда это, - почти нормальным голосом сказал он. - Маньяки. Сидят,
пока все до копейки не просадят.
- Так у вас же закрыто, - удивился майор.
- Для кого закрыто, а для кого... Постоянные клиенты. И потом, сами
понимаете...
- Понимаю, - сказал майор. - Деньги не пахнут.
Давно они там сидят?
- С вечера. А один так и вовсе вторые сутки. Хотите взглянуть?
- Да нет, пожалуй. Кто здесь еще есть, кроме тебя и этих клиентов?
- Крупье.
- И все?
- Все.
Майор задумчиво пожевал нижнюю губу. Было совершенно очевидно, что
повторного визита в "Старое Колесо" не миновать, но он решил не сдаваться раньше
времени. В конце концов, охранник тоже мог что-нибудь знать.
- А ты давно здесь работаешь? - спросил он.
- Третий год, - ответил охранник.
- Так ты же, наверное, всех здесь знаешь, - обрадовался майор. - Так ведь?
- Гм, - сказал охранник. Лицо его сделалось еще более непроницаемым, чем
раньше, хотя это и казалось невозможным.
- Ну, конечно! - сказал Гранкин, - естественно.
Профессиональная этика. Только вот что я тебе скажу: речь идет об
убийстве,
причем о зверском убийстве, так что свое "гм" оставь для клиентов. Жанну
Токареву
знаешь?
- Жанну? Это скрипачку, что ли? Знаю. - Лицо охранника тронула неумелая
улыбка. - Это у вас промашка вышла, майор. Она мухи не обидит.
- Гм, - произнес на этот раз майор Гранкин. - Дело в том, что вчера
вечером
она была убита. Точнее, ночью, где-то между двенадцатью и двумя часами.
- Как убита? - растерянно переспросил охранник.
- Ей нанесли сорок три удара отверткой в спину, - сухо пояснил майор.
- Твари, - с отвращением сказал охранник. - Я бы их, козлов, за яйца
вешал.
Неужели на Тверской шкурья мало? Неужели нельзя с бабой полюбовно договориться?
Вот же дерьмо...
- Ас чего это ты взял, что ее изнасиловали? - живо поинтересовался майор.
-
Знаешь что-нибудь? Кто-то грозился?
- Не надо меня подлавливать, - отмахнулся охранник. - Сами служили, нас
задешево не купишь... Если не изнасилование, то это какой-то шизик. Что у нее
былото,
кроме.., гм... Ну, твари!..
- Ладно, - сказал Гранкин, - давай пока оставим все эти версии... Ты вчера
дежурил?
- Дежурил, - мрачно кивнул охранник, - до сих пор дежурю... - Он махнул
рукой в ту сторону, где все еще дробно постукивая шарик рулетки и раздавались
неразборчивые возгласы крупье. - Надоели, Уроды.
- Ничего подозрительного не заметил?
- А что замечать-то? Токарева вчера не работала.
Квартет только три дня в неделю играет, вчера у нее был выходной. То есть,
по
графику они должны были играть, по выступление перенесли...
- Почему?
- Шинкарева попросила... Это барменша наша.
У нее вчера новоселье было, квартиру поменяла, что ли... Ну, пригласила
наших
музыкантов: во-первых, вроде как коллеги, а во-вторых, живая музыка... Она,
Шинкарева, любит пыль в глаза пустить.
- Значит, Токарева вчера вечером гостила у нее?
- По идее, должна была быть. Да вы Шинкареву спросите.
- А где ее найти?
- Дома, где же еще. Это где-то на Малой Грузинской. Она все уши прожужжала
этой новой квартирой: как это близко к центру, да какой дом старинный, да какие
потолки высокие... Ну, известное дело, баба.
- Хорошо, - задумчиво сказал Гранкин, - хорошо... А ты не знаешь, врагов у
Токаревой не было? Ну, завидовал там кто-нибудь, или, к примеру, клинья подбивал
и
отлуп получил... А?
- Да какие у нее враги! - отмахнулся охранник. - Говорю тебе, майор, это
какой-то трахнутый недоумок развлекается. Вот увидишь, недели не пройдет, как у
вас еще парочка таких же жмуриков появится, помяни мое слово...
- Да, - сказал майор.
- Да, - спохватился охранник, - в самом деле...
Ну, удачи тебе, начальник. Найди этого козла, добром прошу.
- Найду, - пообещал майор с уверенностью, которой на самом деле не ощущал.
Илларион Забродов положил телефонную трубку и с неудовольствием посмотрел
в окно. На улице окончательно распогодилось. Небо, с которого еще час назад
капал
бесконечный дождь, было совершенно чистым и стремительно наливалось той
пронзительной, режущей глаза, спектрально чистой голубизной, которую можно
увидеть только в погожий октябрьский денек, да и то с утра пораньше, пока над
городом не повисло грязно-серое одеяло выхлопных газов. День обещал быть просто
великолепным, а лишившийся своего средства передвижения Илларион был прикован
к городской черте.
- Ну и ладно, - вслух сказал Илларион, - ну и пожалуйста. Буду сидеть дома
и
морально разлагаться. Чего я не видел в вашей городской черте?
Для начала, просто чтобы вернуть дню хоть какую-то видимость привычного
распорядка, он принял душ.
Стоя под тугими горячими струями, он время от времени невольно косился на
круглое окно, прорезанное в стене ванной. Ему очень нравилось это окно, но
сейчас
оно вызывало у него недовольство: за ним по-прежнему синело небо, напоминая об
упущенных возможностях и неосуществленных планах.
- Да будет тебе, - пробормотал он, энергично растираясь мочалкой. - Не
последний день живем.
Приняв душ и побрившись, он соорудил нехитрый завтрак и неторопливо воздал
должное еде. Это было одно из преимуществ гражданской жизни: можно было никуда
не торопиться и есть то, что нравится, а не то, что подвернулось под руку.
Конечно,
все рано или поздно надоедает, и полная свобода может наскучить так же быстро,
как
и жесткие рамки армейской дисциплины, но Забродов умел не скучать наедине с
собой. Да он никогда и не оставался один: даже если вокруг него не было людей,
под
рукой всегда были книги, а если они вдруг оказывались вне пределов досягаемости,
Илларион всегда мог прибегнуть к услугам своей памяти. Ему нравилось мысленно
листать пожелтевшие страницы, то соглашаясь с авторами, то вступая с ними в
яростную полемику. Впрочем, споры, как правило, заканчивались ничем: большинства
оппонентов Иллариона давным-давно не было в живых, и доказать им что бы то ни
было не представлялось возможным.
Илларион улыбнулся своим мыслям. Смешно надеяться доказать что-то
умершим, когда и с живыми-то сплошь и рядом не удается достигнуть хоть какогонибудь
понимания. Вся наша жизнь - это сложная и неимоверно запутанная система
компромиссов, взаимных уступок или, проще говоря, сделок: сделок с начальством,
с
друзьями и знакомыми, с самим собой и собственной совестью...
- Ну, повело кота за салом, - вслух сказал он, безотчетно пародируя
лучшего
друга и бывшего начальника Андрея Мещерякова. - Опять философствуешь,
Забродов, а посуда у тебя, между прочим, до сих пор не вымыта... Ай-яй-яй,
Забродов.
А еще книжки читаешь..:
Устыдившись, он перемыл посуду и огляделся в поисках еще каких-нибудь
хозяйственных дел, которые следовало прикончить в зародыше, чтобы не мешали
лениться. Это было одно из его любимых занятий - лениться, и Мещеряков, бывало,
буквально лез на стенку, когда свежий, подтянутый и чисто выбритый, но все равно
какой-то не по-военному расслабленный капитан Забродов входил к нему в палатку
и,
дурашливо становясь навытяжку, деревянным голосом рапортовал: "Товарищ
полковник, задание выполнено, потерь нет. Разрешите лениться?" Впрочем, тогда
Мещеряков еще не был полковником, и лениться им обоим приходилось чрезвычайно
редко...
"Бедняга, - подумал Илларион о Мещерякове, покидая кухню, - ему-то и
теперь полениться некогда.
Где уж тут лениться, когда полковников - море, а генералов, хоть и много,
но
все-таки гораздо меньше. У геометрии железные законы, и, чем ближе ты к верхушке
пирамиды, тем труднее протискиваться наверх. Тут либо подличай и иди по головам,
либо работай на износ и не забывай вовремя уворачиваться и откусывать ноги тем,
кто
норовит наступить тебе на физиономию..."
Впрочем, это уже проблемы Мещерякова. Как говорится, кому что нравится.
Сам
Илларион никогда не рвался наверх, полностью довольствуясь тем, что может
приносить максимальную пользу на своем месте, и покинул это место, как только
почувствовал, что в нем больше не нуждаются. "Ты чертов идеалист! - кричал тогда
Мещеряков. - Ты ведешь себя, как растреклятый пацан, начитавшийся взрослых
книжек и решивший, что он умнее всех! Кто дал тебе право решать, что правильно,
а
что нет? Подумаешь, обиделся! Не посчитались с его мнением..."
Илларион остался непреклонен. "Пойми, Андрей, - сказал он тогда. - Если к
моему мнению, мнению инструктора учебного центра, не прислушиваются, значит, я
больше не нужен. Моя работа - делать из мальчишек настоящих солдат. Солдат, а не
роботов-убийц. Чувствуешь разницу?"
Это было тогда, когда группу, которую тренировал капитан Забродов, прямо
из
учебного центра перебросили в Грозный. Илларион считал, что курсанты
недостаточно подготовлены психологически, но гигантская мясорубка требовала
людей, а забродовские курсанты умели отлично стрелять и в совершенстве владели
приемами рукопашного боя. "Чего же боле?" - вслед за великим поэтом вопросило
начальство, и капитан Забродов остался в меньшинстве. А через год произошел тот
дикий случай с угнанным школьным автобусом... Именно после этого случая капитан
Забродов подал рапорт об отставке, решительно подведя черту под своим армейским
прошлым. С тех пор утекло немало воды, но Илларион ни разу не пожалел о принятом
решении; что сделано, то сделано.
"Буду лениться", - решил Илларион и остановился перед стеной,
представлявшей собой сплошной книжный стеллаж: лениться лучше всего в хорошей
компании. Он пробежал глазами по разноцветному коленкору и потемневшей
позолоте переплетов. Здесь было сосредоточено несметное богатство, которое
Забродов собирал всю сознательную жизнь: огромные кожаные тома и крошечные,
карманного формата пухлые книжицы, почти одинаковые в высоту и в толщину и
потому похожие на диковинные бумажные кубики; тускло светилась позолота
французских первоизданий Жюля Верна и солидно, увесисто чернели академические
оттиски Пушкина.
Конфуций соседствовал здесь с "Апокрифами христиан" тринадцатого года
издания, а Коран стоял бок о бок с "Калевалой" и "Анналами" Цезаря... Иллариону
вдруг пришла в голову странная, совершенно непривычная мысль: а что будет со
всеми этими сокровищами, когда их владелец, наконец, перестанет коптить небо?
Человек ведь смертей, и, как верно заметил Михаил Афанасьевич Булгаков, смертен
зачастую внезапно.
"Вот идиот, - подумал Илларион - не о Булгакове, конечно, а о себе, -
нашел,
над чем ломать голову.
Книги не пропадают. Они будут жить еще очень долго, и какая, в сущности,
разница, на чьей полке они будут стоять после моей смерти?" Ему доводилось
знавать
странных людей, которые просто коллекционировали книги, не читая. Понять этого
Забродов не мог, но и осуждать не решался: в конце концов, эти люди тоже любили
книги, и в их собраниях старинные тома были в безопасности, дожидаясь того, кто
однажды откроет хрупкий от старости переплет и погрузится в созданный автором
мир - прекрасный или по-детски наивный, но совершенно неповторимый.
Выбрать что-нибудь почитать, как всегда, оказалось довольно сложно.
Впрочем, в
проблеме выбора тоже имелась своя прелесть, тем более, что торопиться некуда:
ребята из автомастерской обещали появиться только после обеда. Илларион простоял
перед стеллажом минут десять, в душе потешаясь над своей нерешительностью:
сейчас он напоминал себе Буриданова осла, умирающего от голода между двумя
стогами сена. Наконец он сделал то, что делал уже тысячу раз до этого:
зажмурился и,
наугад протянув руку, вытащил с полки первое, что подвернулось под руку. Это
оказалось прижизненное издание Стивенсона, напечатанное на языке оригинала.
Илларион пожал плечами: что ж, беллетристика так беллетристика, - и, зажав
прохладный томик под мьшку... повалился на диван.
Через минуту он уже с головой ушел в перипетии странной истории,
приключившейся с неким доктором Джекилом в те благословенные времена, когда
некоторые люди еще полагали, что между добром и злом существует четко
обозначенная грань. Не вставая с дивана, Илларион нашарил пачку сигарет,
придвинул
пепельницу и закурил. Теперь он ленился со всем возможным комфортом - не
хватало разве что пары рюмочек хорошего коньяку. Коньяк стоял в тумбе
письменного
стола, заменявшей Иллариону бар, но, во-первых, за ним нужно было идти, а вовторых,
пить коньяк, как ни крути, было рановато.
Глаза быстро скользили по хорошо знакомым строчкам, и вскоре чужой язык
утратил инородность и зазвучал певуче и полно, как родной. Сигарета догорела.
Илларион не глядя ткнул ее в пепельницу, перевернул страницу и стал читать
дальше.
Он не заметил, как задремал, уронив книгу на грудь и свесив с дивана левую
руку. Ему снилось, что он превратился в мистера Хайда и крадется по темным
слякотным улицам, сильно сутулясь и сжимая в руке тяжелую дубину. Туман пах
дымом и каменным углем, размытыми пятнами сияли газовые фонари и откуда-то
издалека доносился знакомый мелодичный перезвон. "Биг Бен", - решил Илларион,
но то, что он слышал, так мало напоминало бой старинных курантов, что даже во
сне
он ощутил несуразность своего предположения.
Странный перезвон продолжался, и в конце концов до Иллариона дошло, что
это
надрывается дверной звонок, установленный им совсем недавно по настоянию все
того же Мещерякова, которому, видите ли, надоело отбивать свои полковничьи
кулаки, пытаясь достучаться до Забродова. Илларион проснулся и сел, сбросив на
пол
книгу.
- Иду, - пробормотал он непослушными после сна губами. Как всегда, когда
доводилось задремать днем, он чувствовал себя вареным, чтобы не сказать
переваренным, и был обозлен на весь белый свет.
Звонивший не унимался. Илларион решил было, что это прибыли новые колеса,
но, посмотрев на часы, понял, что ошибся: было только начало двенадцатого.
Звонок
надоедливо дилинькал, мешая собраться с мыслями.
- Да иду же! - раздраженно рявкнул Забродов.
Звонок замолчал - то ли звонивший услышал вопль Иллариона, то ли просто
устал и решил сделать перерыв. Илларион неторопливо закурил, чтобы окончательно
проснуться, поднял с пола книгу и пошел открывать, уверенный, что за дверью
стоит
Мещеряков, решивший скоротать обеденный перерыв в компании старинного
приятеля.
За дверью, вопреки ожиданиям, обнаружился совершенно незнакомый мужчина
приблизительно одного с ним возраста, и язвительная острота, готовая сорваться с
губ
Иллариона, умерла, так и не успев родиться.
Илларион окинул гостя внимательным взглядом. Тот был одет в потертую на
швах кожанку и давно скучавшие по утюгу серые цивильные брюки, но наметанный
глаз Забродова сумел различить переодетого милиционера, даже если бы тот явился
к
нему в пижаме и без этой неизменной папочки на "молнии", которая была зажата у
незнакомца под мышкой.
- Вы что, новый участковый? - вместо приветствия проворчал Илларион.
Гость растерянно мигнул, но тут же взял себя в руки.
- Я из криминальной милиции, - сказал он. - Майор Гранкин.
Он слегка подался вперед, явно нацеливаясь войти, но Илларион, который все
еще чувствовал себя не лучшим образом, даже не подумал посторониться.
- Я хотел бы задать вам несколько вопросов, - с оттенком удивления в
голосе
произнес майор.
Илларион проигнорировал это заявление, продолжая бесцеремонно разглядывать
майора. Он понимал, что ведет себя ребячливо, но Гранкин чем-то очень ему не
нравился - возможно, просто тем, что пришел не вовремя.
Некоторое время они стояли, молча разглядывая друг друга. Гранкин, который
во
время этой процедуры медленно, но верно наливался раздражением, понял, наконец,
чего от него хотят, и вынул удостоверение.
- Это другое дело, - сказал Илларион, внимательно изучив документ. - Добро
пожаловать, майор. Я весь в вашем распоряжении. Проходите, располагайтесь. Что
привело вас в мой уединенный уголок? Должен признаться, что уже сто лет не
совершал ничего криминального.
Гранкин, не моргнув глазом, пропустил мимо ушей словоизвержение и прошел в
комнату. Она оказалась довольно интересной, и он остановился в ее центре, с
любопытством оглядываясь по сторонам. Первым делом бросались в глаза книги,
которых по самым скромным подсчетом могло хватить на небольшую
букинистическую лавку. На стене напротив дивана, где не было книжных полок, был
укреплен большой липовый спил, в центре которого торчал тяжелый метательный
нож.
Судя по истыканной, истерзанной поверхности спила, висел он здесь отнюдь
не
для красоты. Еще один нож - широкий, с тонкой чеканной ручкой и узорчатым,
хищно изогнутым лезвием, - лежал на заваленном какими-то пожелтевшими
бумагами и старинными морскими картами столе. Похоже, его использовали в
качестве пресс-папье. Из-за шкафа высовывалась удочка в линялом брезентовом
чехле,
а на высокой прямой спинке стоявшего в углу жесткого стула висела ветхая от
старости камуфляжная куртка. Вообще, обстановка напоминала странную и, по
мнению майора Гранкина, противоестественную смесь музея антикварной книги с
жилищем завзятого рыболова-охотника, и майор сразу понял, кому принадлежит
замеченный во дворе "лендровер" с проколотыми шинами.
"Чудак, - решил майор Гранкин, закончив беглый осмотр. - Ох, не люблю я
чудаков. Никогда не знаешь, чего от них ждать. Вычитает в книжке какую-нибудь
заумь и тут же побежит претворять ее в жизнь: ветряки на крыше строить или,
наоборот, головы кому-нибудь отвинчивать..."
- Садитесь, майор, - сказал Илларион, входя в комнату вслед за ним. - Или
надо говорить "присаживайтесь"? Как это у вас - сесть, мол, всегда успеем".
- Это не у нас, - осторожно опускаясь в глубокое кресло, ответил майор. -
Это у наших клиентов такая фраза в ходу... У тех, что помельче.
Илларион рассмеялся.
- Извините, - сказал он. - Это я еще не совсем проснулся, вот и кидаюсь на
все, что шевелится...
Гранкин неожиданно остро взглянул из-под густых кустистых бровей.
- Бессонница? - как бы между прочим поинтересовался он.
- Отнюдь. Просто я сегодня собирался на рыбалку, а кто-то подрезал мне
крылышки - вы, наверное, обратили внимание на машину во дворе... В общем, решил
сегодня повалять дурака на диване и так умаялся, что уснул. Но это, насколько я
понимаю, совершенно не относится к делу. Ведь вы пришли не для того, чтобы
интересоваться моим здоровьем?
- Как знать, - буркнул Гранкин. - У моей конторы, знаете ли, широкий круг
интересов. Но давайте-ка, в самом деле, перейдем к сути...
Он перешел к сути и очень быстро выяснил, что его собеседник никогда не
встречался с убитой скрипачкой, не посещал казино "Старое Колесо" и даже,
оказывается, не был на новоселье в соседней квартире. Такое полное неведение
показалось майору довольно подозрительным: в конце концов, русский человек,
ничем особенным не занятый и вполне здоровый, отказываясь выпить и закусить на
дармовщинку, всегда выглядит подозрительно. Еще больше майору не понравился
категорический отказ этого странного пенсионера назвать место прежней работы.
- Извините, майор, - сказал этот подозрительный? чудак, - но при всем моем
уважении я вынужден отказаться ответить на этот ваш вопрос.., тем более, что
никакого отношения к делу это не имеет.
- Позвольте мне самому решать, что имеет отношение к делу, а что не имеет,
-
сухо сказал майор, которому Забродов с каждой минутой нравился все меньше. - И
потом, какой смысл скрывать? Я ведь все равно узнаю.
- В добрый час, - сказал Забродов. - Препятствовать не буду, но и помогать
не
имею права. Хотите совет?
- Не хочу, - проворчал майор, которого беседа в таком стиле уже успела
утомить.
- Позволю себе проявить настойчивость. - Илларион даже не подумал
отступать. Он отчетливо видел, что чем-то сильно не потрафил майору, но это,
видимо, нисколько его не пугало. - Так вот, совет: не тратьте на меня время. Я
чист
перед законом и не имею ни малейшего отношения к вашему убийству. Поищите в
другом месте, майор.
- Что за день сегодня, - ворчливо сказал майор Гранкин, вставая и
направляясь
к дверям. - С кем ни заговорю, все меня учат - от вышибалы в казино и до
домохозяйки...
- На вашем месте я бы задумался, - не удержался Илларион, провожая майора
до дверей.
- Я бы на вашем месте тоже задумался, - ответил майор, придав голосу
угрожающую интонацию.
- Непременно, - пообещал Забродов и широко распахнул перед майором дверь.
Майор Гранкин покинул дом на Малой Грузинской, пребывая в состоянии
глухого и не вполне осознанного раздражения. Садясь за руль потрепанного
"жигуленка", он пытался доискаться до причин недовольства и в конце концов
решил,
что подозрительному чудаку в камуфляже удалось-таки вывести его из равновесия.
Майор не был знаком с бывшим инструктором спецназа и потому ошибочно
принял его обычную манеру поведения за злонамеренное издевательство над ним,
майором Гранкиным, персонально и над органами охраны правопорядка вообще.
Кроме того, из беседы с Аллой Петровной Шинкаревой и из скомканного,
полного двусмысленностей и полунамеков разговора с Забродовым ему не удалось
выяснить ничего нового. Да, новоселье имело место, и скрипачка из "Старого
Колеса"
Жанна Токарева была в числе приглашенных. Да, она покинула квартиру Шинкаревых
в начале первого ночи и очень боялась при этом опоздать на метро - денег на
такси,
насколько понял майор, у нее не было, а в долг она не брала принципиально. Да,
гостья была в прекрасном настроении. Да, скрипка была при ней - как обычно.
Этим, собственно, и исчерпывались все добытые майором утвердительные
ответы. Были и отрицательные, но Гранкин решительно не видел в них ничего, что
могло бы принести пользу следствию.
Нет, у Токаревой не было врагов. Нет, после новоселья она не собиралась ни
с
кем встречаться. Нет, во время вечеринки она ни с кем не ссорилась, и тот ясе
Забродов утверждал, что никакого скандала не слышал.
По его словам, новоселье у соседей было на удивление тихим и мирным, и он
даже не уловил момент, когда гости разошлись.
Гости гостями, подумал майор, а этого чудика необходимо прояснить.
Совершенно непонятно, кто он, на что живет и по какой причине завалился спать с
утра пораньше. То есть, спать днем, конечно, не возбраняется, но принимая во
внимание обстоятельства... Может быть, гражданину Забродову все-таки не спалось
ночью, и он вышел прогуляться? Натура у него, судя по всему, сложная,
непредсказуемая, и кто знает, что может взбрести в голову такому человеку, когда
ему
не спится?
Сел в машину и поехал развлекаться... Заодно подбросил домой одинокую
девушку.
А что, подумал майор, выруливая на проспект, в этом есть резон. У
Забродова
явный заскок на почве оружия: метательные ножи, камуфляж, армейский
автомобиль... А оружие существует для того, чтобы убивать. Человек, который день
за
днем, год за годом мечет ножи в деревянный кругляш на стене, рано или поздно
захочет узнать, какой звук сопровождает тяжелый нож, когда тот вонзается в живую
плоть?
Да ерунда это все, подумал Гранкин, перестраиваясь в правый ряд и
притормаживая у светофора. Тут все гораздо проще. Если этот Забродов и
пенсионер,
то наверняка военный. И очень может быть, что служил он не просто в армии, а в
действующей армии - возможно, даже в спец-войсках. С книгами это, правда,
вяжется плохо, но тем хуже для Забродова. Профессиональный убийца, начитавшийся
книжек - это же классический, хрестоматийный тип маньяка. Ницше, Шопенгауэр..,
да тот же Джек Лондон, которого майор Гранкин в свое время перечитал почти
всего,
вполне способны сделать из обыкновенного профи стопроцентного маньяка,
одержимого идеей собственной исключительности и богоизбранности.
Ницше майор не читал, но знал, что его труды легли в основу нацизма. Еще
майору Гранкину было доподлинно известно, что Забродов, в отличие от него, был
знаком с трудами немецкого философа - толстый черный том с выведенным золотом
именем Ницше на корешке стоял у пенсионера на самом видном месте.
Позади раздраженно заныли клаксоны. Гранкин вздрогнул и посмотрел на
светофор. Разумеется, на светофоре давно горел зеленый, который, задумавшись,
майор позорно проморгал. Он рывком тронул машину с места, слишком резко бросив
сцепление, и та, как и следовало ожидать, немедленно заглохла посреди
перекрестка.
- Трах-тарарах я вашего Забродова! - в сердцах бросил майор, стараясь не
слышать разнообразных слов и выражений, которыми щедро сыпали водители
объезжавших заглохший "жигуленок" машин.
Вот и версия готова, со спасительной самоиронией подумал майор, терзая
квохчущий стартер. Куда как хорошо! С самого утра все, кому не лень, забивают
мне
голову маньяками, и вот я уже разглядел маньяка в первом же подвернувшемся под
руку чудаке. Очень удобно...
Машина, наконец, завелась, и майор закончил поворот, излишне резко
вывернув
руль и заскочив задним колесом на тротуар.
Да, думал он, ведя машину тихой боковой улицей, да, очень удобно. Мне чуть
ли
не со школьной скамьи вдалбливали в голову, что самое очевидное, лежащее на
поверхности решение чаще всего оказывается неверным.
Жизнь, однако же, сплошь и рядом убеждает нас в обратном.., тем более, что
в
данном случае корыстные мотивы почти наверняка отпадают, так же, как и
сексуальные.
Значит, мы имеем дело либо с местью - а все в один голос утверждают, что
врагов у Токаревой не было, - либо с абсолютно бессмысленным убийством. То есть,
говоря попросту, без затей, это работа маньяка.
Ладно, примирительно сказал он себе. Предположим - предположим! - что это
сделал Забродов. Зачем он это сделал, гадать не будем - маньяк есть маньяк. Мог
он
это сделать? Получается, что мог. Алиби у него нет. Алиби в этой истории вообще
есть только у супругов Шинкаревых, да и оно нуждается в проверке. Ох, подумал
он,
это же придется опросить всех гостей, и не по одному, мать их, разу... Ну, это
ладно,
решил он. Не будем отвлекаться. Решили думать о Забродове, вот и будем о нем
думать.
Значит, алиби у него нет, зато под черепушкой явно полно тараканов. Ножи
эти
непростые, книги... Книжный червь в камуфляже. Алиби нет, а машина есть.
Плевать,
что шины проколоты. Это, между прочим, тоже подозрительная деталь. Почему это
случилось именно сегодня? Не сам ли подозреваемый постарался? Где уж мне, мол,
по
Москве мотаться, когда остался без колес...
И отвертка. Длинная такая отвертка, которой очень .удобно под капотом
ковыряться, у меня у самого такая в багажнике лежит... Автомобильная отвертка,
до
ужаса .удобная. Эх, тряхнуть бы его как следует, с тоской подумал майор. Да
только
непохоже, что из него легко что-нибудь вытряхнуть. Не больно-то он пугливый...
Значит, будем работать, с тихим ожесточением подумал Гранкин. Перестанем
на
время выдумывать небылицы про маньяка и садиста Забродова и будем, как обычно,
ковыряться в навозе - авось, жемчужина попадется...
Он с трудом отыскал место на стоянке и с виртуозной точностью, доступной
только жителю огромного мегаполиса, втиснул "жигуленок" между огромным,
похожим на ржавое корыто "опелем" и новенькой темно-зеленой "Волгой". Над
стоянкой нависало модерновое здание заводоуправления, сверкая в лучах
октябрьскою
Солнца сплошным стеклянным фасадом. Без очков было видно, что дела у
предприятия идут неплох": здание явно было новеньким, с иголочки, да и забор,
тянувшийся в обе стороны, насколько хватало глаз, был заново оштукатурен и
окрашен в приятные глазу пастельные тона - не забор, а мечта дизайнера. Правда,
при всей своей декоративности, стена эта достигала в высоту трех метров, и
преодолеть ее было не просто. На площади перед заводоуправлением были разбиты
клумбы, там и сям печально шевелили голыми ветвями живописные группы плакучих
ив, а прямо напротив проходной располагался большой, выключенный по случаю
окончания летнего сезона фонтан. Разумеется, все это была показуха - вряд ли
такая
красота окружала завод по всему периметру, - но майор Гранкин мог, не сходя с
места, перечислить два десятка столичных предприятий и организаций, у которых не
было средств даже на починку протекающих крыш, не говоря уже о постройке новых
зданий и капитальном ремонте заборов.
Выдержав короткую, но ожесточенную схватку с озверевшими от безделья
вохровцами, оборонявшими пустую в этот час проходную, майор проник на
территорию завода. Пришлось потратить довольно много времени на поиски
Шинкарева. Мастер ремонтно-строительного цеха не сидел на месте, целый день, как
заведенный, мотался по территории завода от одной группы своих рабочих к другой.
Наконец, трое по самые глаза перепачканных известковой пылью субъектов, один из
которых держал на плече тяжеленный дорожный отбойный молоток, другой -
огромный моток резинового шланга высокого давления, а третий волок в охапке три
совковых лопаты, встреченные майором на центральной аллее завода, с уверенностью
заявили, что Митрич порулил во вторую литейку смотреть, как колонны рушат.
Выслушав эту тарабарщину, Гранкин поинтересовался, как пройти в эту самую
"вторую литейку", и получил исчерпывающие сведения. Следуя указаниям и
ориентируясь по все усиливавшейся вони, которая обычно сопровождает литейное
производство, он двинулся в глубь заводской территории.
Очень скоро окружавшие его цеха утратили последние остатки показушной
нарядности, и по обеим сторонам дороги потянулись унылые строения с
непрозрачными от копоти окнами и какие-то решетчатые металлоконструкции,
сплошь покрытые толстым слоем темно-серой, мелкой, как мука, зловонной пыли. Все
здесь было темно-серым, закопченным и казалось заброшенным много лет, а то и
веков, назад. Декорации к какой-то фантастической антиутопии, да и только.
Петляя
между штабелями чугунных болванок и ржавыми контейнерами, на мятых бортах
которых масляной краской было криво выведено слово "БРАК", морщась от
всепроникающей едкой вони и поминутно уворачиваясь от замызганных тракторов и
самосвалов, майор добрался, наконец, до таинственной "второй литейки", которая
на
поверку оказалась литейным цехом номер два.
Интерьер оказался под стать экстерьеру, с той лишь разницей, что на улице
было
прохладно и светило солнце, а внутри Гранкина встретила душная жара и
подсвеченный красным полумрак. Все здесь гремело и лязгало, над выложенным
стертыми чугунными плитами центральным проходом то и дело проносились
огромные ковши с расплавленным металлом. Эти полеты сопровождались
истеричными трелями электрических звонков и фейерверками искр, когда
раскаленный до температуры вулканической лавы чугун выплескивался через край
ковша и рассыпался по полу звездными брызгами. В этом аду майор с трудом
разглядел несколько человеческих фигур - таких же замасленных, черно-серых, как
и
все их окружение. Они яростно орудовали какими-то непонятными железяками,
двигали формы и, поддевая жидкий огонь мятыми ковшиками на длинных
металлических ручках, разливали по формам точно отмеренными порциями.
Разговаривать с ними было явно бесполезно, и майор слегка растерялся, но тут из
общей адской какофонии выделился привычный звук. Где-то дробно, взахлеб, с
металлическим подголоском грохотал отбойный молоток - вероятно, там, где
"рушили колонны", и где предположительно должен находиться мастер Шинкарев.
На всякий случай втянув голову в плечи и пугливо вздрагивая всякий раз,
когда
над головой со звоном проносился полный расплавленного чугуна ковш, Гранкин
двинулся на звук и вскоре уперся в обитую мятой жестью перекошенную дверь,
которая вела в соседнее помещение. Толкнув ее, он оказался в просторном зале,
где не
было никакого оборудования. Здесь было так же грязно, как и везде, громоздились
какие-то полуразбитые, заросшие бурой копотью бетонные фундаменты, а высокий
закопченный потолок поддерживали грубые железобетонные колонны. Одна из
колонн выглядела так, словно над ней поработали какие-то чокнутые бобры:
примерно
в метре от пола, на уровне пояса, бетон был отбит со всех четырех сторон, так
что
наружу торчала ржавая, причудливо изогнутая, а местами и перебитая надвое
арматура. Возле колонны топталась пара перемазанных по самые уши рабочих. В тот
момент, когда Гранкин вошел в помещение, один из них с натугой вскинул тяжелый
отбойный молоток, уперся острием зубила в бетон, и, почти сложившись пополам,
налег на ручки молотка тощим животом. Молоток загрохотал, задергался, заставляя
работягу трястись крупной дрожью, из-под стального наконечника полетела
цементная пыль, а сам наконечник заскользил по твердому бетону и, наконец,
мертво
заклинился между бетонным выступом и прутом арматуры. Работяга яростно рванул
молоток на себя, но тот не сдвинулся ни на миллиметр.
- Мать твою за ногу и об колено, деда медного по чайнику! - воскликнул
работяга и бросил обтянутые резиной ручки молотка. Молоток остался торчать в
колон№ параллельно полу, как диковинная стрела или неразорвавшаяся ракета. - И
вот так все время, - продолжал работяга, обращаясь к стоявшему поодаль
невысокому
полноватому человеку в ярко-оранжевой пластмассовой каске и синем халате, из-под
которого выглядывали темные брюки и светлая рубашка с галстуком. - Задолбала,
сволочь, хоть ты зубами ее грызи.
- Хоть зубами, хоть ногтями, - со странным сочетанием застенчивости и
твердости ответил человек в каске, - а разбить надо. Что я начальнику скажу?
Саша,
мол, устал, ничего у него не получается...
- Да чего там - устал, - застеснялся Саша, которому на вид было лет
пятьдесят. - Просто бетон, зараза, твердый. Сразу видно, до перестройки делали.
И
арматура мешает...
- После обеда пришлю сварщика, - пообещал человек в каске. - Только вы до
его прихода не в карты шлепайте, а работайте.
Напарник Саши, вислоусый мужик лет сорока, в ответ на его слова хитро
ухмыльнулся.
- Хрена ты скалишься?! - рыкнул на него Саша. - Давай, выковыривай эту
сволочь, а я пока перекурю...
Вислоусый натянул грязные рабочие рукавицы и принялся расшатывать засевший
в бетоне отбойный молоток, налегая всем телом. Саша стащил с потной лысины бурую
от грязи кепку и провел по лицу подкладкой, размазывая грязь. Потом извлек из
кармана мятую и засаленную пачку "примы", губами вытянул кривую сигарету и
принялся чиркать спичкой. Коробок вырвался из его руки и, забренчав, упал на
пол.
- Вот же раздолбанная работа! - пожаловался Саша, нагибаясь. - Руки от
этой
вибрации как деревянные, не пальцы - сучки корявые, бабу за сосок не ущипнешь...
Он вдруг прервался на полуслове и подскочил, схватившись за обтянутый
грязными рабочими штанами зад, словно его ткнули шилом.
- Твою мать! - выкрикнул он и, подхватив с пола увесистый обломок бетона,
с
натугой метнул его куда-то в глубину помещения.
Обломок с грохотом ударился о ржавую жесть, и только теперь с интересом
наблюдавший за этой сценой Гранкин заметил, что у дальней стены возвышается
какая-то непонятная конструкция, более всего напоминавшая загородку из криво
сваренных мятых листов жести. Жесть вибрировала, из-за нее доносилось гудение и
громкий дробный шорох вперемежку с короткими металлическими щелчками.
Именно этот агрегат, судя по всему, каким-то непонятным образом вызвал
неудовольствие рабочего.
- Тише, тише, - успокоил Сашу человек в каске, бывший, вероятнее всего,
мастером Шинкаревым. - Наше дело - строить, а не ломать.
- Тогда пошли отседова на хрен, - вполне логично предложил Саша, мрачно
раскуривая сигарету и стараясь держаться к жестяной загородке спиной. - Строить
тут нечего, а колонну пускай какие-нибудь ломатели добивают.
Его напарник коротко гоготнул, продолжая дергать и раскачивать молоток.
Гранкин, видя, что на него никто не обращает внимания, деликатно покашлял в
кулак.
Работяги посмотрели в его сторону безо всякого интереса и сразу же
отвернулись, а мастер немного удивленно приподнял брови и шагнул навстречу.
- Вы ко мне?
- Если вы Сергей Дмитриевич Шинкарев, то к вам.
- Я Шинкарев. В чем дело?
- Видите ли, я...
Он замолчал и схватился за щеку. Ощущение было среднее между укусом пчелы
и выстрелом из пневматического ружья.
Отняв ладонь от щеки, майор посмотрел на Пальцы, почти не сомневаясь, что
обнаружит на них кровь, но крови не было.
- Вот черт, - выдохнул он. - Что это было?
- Дробеструйка, - непонятно объяснил Шинкарев, кивая на жестяную
загородку. - Туда помещают отливки и под давлением обрабатывают стальной
дробью, чтобы удалить всякие наплывы и шероховатости, грубо говоря, шлифуют.
Жестяной экран, по идее, не должен ничего пропускать, но, как видите, между
теорией и практикой существует разница.
- Ощутимая, - заметил Гранкин, потирая щеку и опасливо косясь на
дробеструйку. - Если вы здесь уже закончили, то, может быть, прогуляемся по
свежему воздуху?
- Далековато придется идти, - с улыбкой ответил Шинкарев, но спорить не
стал и первым шагнул к двери. - Сегодня с этой колонной надо закончить, -
напомнил он рабочим, оглянувшись с порога.
- Тяжелая у них работа, - с сочувствием сказал Гранкин.
- У них-то? Да, тяжелая... Впрочем, ничего больше они делать не умеют,
иначе
не торчали бы здесь. Да они и не особо себя утруждают, поверьте... Знаете, до
чего
додумались? Вогнали отбойный молоток в пол, притянули проволокой ручку к
воздушному патрубку, чтобы он сам стучал, а сами улеглись на пол и в карты
режутся...
Со стороны послушаешь - работа кипит, грохот на весь цех, а подойдешь
поближе - никого, только молоток барабанит, прямо заходится...
Гранкин, не сдержавшись, фыркнул.
- Вам смешно, - сказал Шинкарев, - а мне с этими артистами надо как-то
план выполнять. Прошлой зимой из машины начальника цеха весь антифриз выпили.
И только один недоумок попал в больницу, а остальным хоть бы что, - как
огурчики. Разболтался я что-то... Вы ведь по делу?
- По делу, - согласился майор. - Моя фамилия Гранкин, Алексей Никитич
Гранкин. Я работаю в криминальной милиции. Хотелось бы с вами поговорить о...
- В криминальной? - перебил его Шинкарев, и на лице его явственно
обозначилось какое-то странное, отсутствующее выражение, которое, впрочем,
немедленно растворилось без следа. - Это, как я понимаю, по-старому уголовный
розыск, да?
- Совершенно верно. Насколько мне известно, вы вчера справляли новоселье.
- Ну.., да, справлял. Разве это противозаконно?
Впрочем, извините, это я просто от неожиданности... Что случилось?
Майор решил пока что оставить его вопрос без внимания, тем более, что
терпеть
не мог, когда свидетели и подозреваемые вместо того, чтобы давать показания,
начинали удовлетворять собственное любопытство.
- Вы не припомните, кто, кроме вас и жены, присутствовал на этой
вечеринке?
- спросил он, вынимая блокнот. В блокноте были записаны фамилии гостей,
названные Аллой Петровной.
- Отчего же. - Шинкарев пожал плечами. - Правда, я не всех знаю по
фамилии.., ну, соседи, коллеги жены...
- Назовите тех, кого знаете, и опишите незнакомых.
- Нет, не то, чтобы незнакомых... Ну, вы же знаете, как это бывает: это
Вася, это
Петя, а вот это толстуха со второго этажа, у которой левретка... Кому нужны
фамилии?
- Понятно, - сказал Гранкин. - Итак?..
Шинкарев перечислил гостей. Слушая, майор сверялся со списком и пришел к
выводу, что супруги Шинкаревы не врут. Впрочем, какой им смысл врать? Не они же,
в конце концов, зарезали несчастную скрипачку...
- Хорошо, - сказал он. - Расскажите, как прошел вечер.
- Что значит - как? Обыкновенно... Выпили, закусили, пошли танцевать,
снова
выпили... Честно говоря, у меня все немножечко в тумане... - Шинкарев смущенно
улыбнулся. - Я, знаете ли, пью мало, а тут не удержался. Ну, меня и развезло с
непривычки, так что помню я очень немного. Вы уж извините, - зачем-то добавил
он.
- Что ж тут извиняться. - Гранкин понимающе усмехнулся. - Вполне
понятное явление. В конце концов, вы были у себя дома. Ну, а ссоры какой-нибудь
между гостями не было? Спора какого-нибудь.., к примеру, из-за женщины?
Шинкарев приостановился, пропуская нагруженный железным ломом самосвал,
и пожал плечами, отворачиваясь от поднятой пыли.
- Не припоминаю, - сказал он. - Насколько помню, все было в высшей
степени мирно. Правда, я уже говорил вам, что помню далеко не все. Послушайте, в
чем все-таки дело?
- Дело... - Гранкин неопределенно повертел пальцами. - А что вы можете
сказать о Жанне Токаревой?
- - О Жанне? - Шинкарев снова, на этот раз почти неуловимо, изменился в
лице. - А что - Жанна? Знаю, что работает в казино, в этом.., струнном квартете.
Играет на скрипке. Хорошо играет, я слышал. Симпатичная такая, молодая,
темноволосая... Я за ней, признаться, вчера слегка ухаживал. Ну, вы меня
понимаете...
- Странно, - удивился Гранкин. - Ваша жена об этом не сказала. Неужто не
заметила?
- А вы уже с ней поговорили? Заметила, конечно...
Сегодня утром намекала. То есть, не намекала, а прямо сказала. Но все
было, как
говорится, в рамках, иначе она мне голову отвинтила...
- А когда она ушла?
- Жанна? Не помню. Хоть бейте меня, хоть режьте - не помню. Не помню
даже, как до кровати добрался, а вы про Токареву спрашиваете. Почему она вас так
интересует? Я мало ее знаю, но у меня сложилось совершенно определенное
ощущение, что она мухи не обидит... Нет, не помню, когда она ушла.
- Ну, неважно, - вздохнул Гранкин. - В конце концов, жена ваша помнит.
Токарева помогала ей мыть посуду и ушла позже остальных.
- Посуду? - Шинкарев, казалось, был несказанно удивлен. - Ах, ну да,
конечно... Надо же было так нализаться. Обычно посуду в таких случаях мою я, а
тут,
видите, какая история... Так что же случилось?
Гранкин неторопливо закурил и выпустил дым в небо, медля с ответом.
- По дороге от вас Жанна Токарева была убита, - сказал он наконец. - Ей
нанесли сорок три удара отверткой в шею и спину.
Сергей Дмитриевич Шинкарев смертельно побледнел, и майору на миг
показалось, что он вот-вот потеряет сознание.
- Какой ужас, - едва шевеля бескровными губами, прошептал он. - Какое
зверство...
- А ваш сосед, - продолжал Гранкин, убедившись, что собеседнику ничто не
угрожает. - Что вы можете сказать о нем?
- Какой сосед? - прошелестел Шинкарев, глядя мимо майора остановившимся
взглядом.
- Сосед по лестничной площадке, - пояснил Гранкин. - Забродов.
- Забродов? А что - Забродов? Сосед как сосед...
Мы с женой заходили к нему, звали на новоселье. Он отказался - правда,
очень
вежливо, но причина отказа была какая-то вздорная, что-то вроде головной боли, и
мы
поняли это так, что он просто сторонится компании. А вообще-то очень приятный
человек, хоть и старый холостяк. Знаете, говорят, что старые холостяки все
немного
того.., с прибабахом, как говорится. Но я ничего такого не заметил. Вот разве
что на
книгах помешан. Их у него, наверное, тысяча, но книги - не водка, не героин
какойнибудь...
- Помешан, - задумчиво повторил Гранкин. Он сам не понимал, почему
спросил о Забродове, но ответ Шинкарева странным образом звучал в унисон с его
собственными мыслями по этому поводу. - Помешан... Это вы верно заметили, мне
это тоже бросилось в глаза.
А как вам кажется, не мог этот ваш Забродов каким-то образом оказаться
замешанным в это дело?
- Забродов? - выходя из своего сомнамбулического транса, удивился
Шинкарев. - Нет... Не думаю... Не знаю! Честное слово, я так потрясен, что
вообще
не знаю, что думать. Он не похож на сексуального маньяка...
- А почему вы решили, что Токареву убил сексуальный маньяк? - бросив на
мастера острый взгляд, спросил Гранкин. В свое время он потратил немало времени,
отрабатывая этот внезапный пронзительный взгляд, но в данном случае, как и
давеча с
Забродовым, его умение осталось незамеченным.
- Ну.., как почему? - смешался Шинкарев. - А разве нет?
- Нет, - ответил Гранкин. - В том-то и дело, что нет. Ее не изнасиловали,
даже не ограбили - просто убили и оставили лежать в луже, под дождем.
- Под дождем, - эхом повторил Сергей Дмитриевич, которому пришла на ум
его мокрая куртка и грязные ботинки. - Под дождем...
Провожая взглядом удалявшегося милиционера, казавшегося удивительно
маленьким и безобидным на фоне закопченных громадин заводских корпусов, Сергей
Дмитриевич вынул из кармана брюк носовой платок, снял каску и промокнул
выступившую на лысине испарину. Она была холодной и липкой, и, случайно
дотронувшись до нее рукой, Шинкарев содрогнулся от внезапного отвращения к
самому себе.
За час до окончания рабочего дня Сергей Дмитриевич отправился посмотреть,
как обстоят дела в районе нового лабораторного корпуса, который недавно возвели
на
отшибе, неподалеку от железнодорожной проходной, Путь туда был неблизкий,
оттоптанные за день ноги гудели, но идти было надо - он не появлялся там уже два
дня и подозревал, что за это время подчиненные успели порядком разболтаться.
На "лабораторке" работало две временных бригады: внутри корпуса трудились
штукатуры, а снаружи, возле самого забора, копался каменщик Стась Яремский с
подручным Мишаней, придурковатым недорослем, который числился в табеле
плотником второго разряда и стал для Шинкарева настоящей головной болью; выгнать
этого социально незащищенного недоумка было нельзя, да и не за что, а находить
для
него работу, с которой он мог бы справиться, не причинив при этом ущерба ни
себе,
ни заводу, с каждым днем становилось все труднее. Именно эта парочка и
беспокоила
Сергея Дмитриевича: Яремский был неплохим каменщиком, но совершенно не
понимал, как можно быть трезвым, если есть возможность заложить за воротник. Вот
его-то по всем правилам давно полагалось уволить, но найти толкового строителя с
каждым годом становилось вся труднее. Будучи уволенным, Стась ни в коем случае
не
пропал бы, моментально найдя работу в какой-нибудь частной лавочке, а вот Сергей
Дмитриевич потом долго кусал бы себе локти, лишившись единственного толкового
каменщика. Кроме того, нечистая совесть не позволяла Яремскому вертеть носом, и
он
безропотно брался за любую работу. Вот и теперь второй день подряд он торчал в
глинистой яме, выкладывая из кирпича канализационный колодец, и лишь обреченно
вздыхал, когда губастый Мишаня по команде "Раствор!" обрушивал полную лопату
цементной жижи прямо ему на руки.
Шинкарев углядел их издалека: Стась сидел на краю своего колодца,
неторопливо покуривая обслюненную беломорину, а низкорослый, похожий на
сломанное пугало Мишаня бестолково топтался рядом в огромной, не по размеру
робе, стоптанных рыжих кирзачах и низко надвинутом на микроскопический лоб
подшлемнике с оборванными шнурками. Под сапогами чавкала мокрая глина, и,
подойдя поближе, Сергей Дмитриевич разглядел на рыжем фоне предательские серые
пятна цемента: ушлые работяги опять похоронили раствор, чтобы растянуть работу
еще и на завтрашний день. Положить оставалось никак не более двух рядов, и такой
тактический ход был вполне понятен Шинкареву: с утра они отправятся на свой
объект, до обеда будут ждать машину с раствором, потом Стась за полчаса закончит
работу, а еще через полчаса уже не будет отличать мастерок от собственной
ладони, а
Мишаню - от совковой лопаты... Забор-то - вон он, рядышком, да и дежурные на
железнодорожной проходной склонны смотреть сквозь пальцы на шастающих взадвперед
строителей.
А от проходной до ближайшего гастронома десять минут прогулочным шагом...
Стась сидел лицом к забору и не видел подошедшего мастера. Приблизившись,
Сергей Дмитриевич поймал обрывок его монолога - вести полноценную беседу с
Мишаней было трудновато, но Стась не нуждался в собеседнике, вполне
довольствуясь внимательным слушателем.
- Маньяки херовы, - говорил он, оживленно жестикулируя короткопалой
рукой с зажатой в пальцах папиросой. - Житья от них нету, честное слово...
Сергей Дмитриевич вздрогнул, замер и прислушался. Слово "маньяки" резануло
слух, как опасная бритва, - это слово уже давно не шло у него из головы,
бесконечно
повторяясь, как рефрен прилипчивой песенки.
- Изуродовали мне руку, - продолжал Стась, поддергивая рукав и
демонстрируя почтительно внимавшему Мишане обмотанное грязным бинтом
предплечье. - Пошел в поликлинику, а мне говорят: бытовая травма.
Хочешь, говорят, справку выпишем? Без оплаты... А на хера она мне нужна
без
оплаты?
- Ух ты, - сказал Мишаня, еще больше отвешивая нижнюю губу и
благоговейно притрагиваясь корявым пальцем к повязке. - А чего?
- Что - чего? - не понял Стась.
- Чего изуродовали?
- А... Так общага же... Иду я это вечером с кухни, в руке чайник с
кипятком, а
эти козлы на пол наблевали. Ну, я и поскользнулся...
- Ушибся? - сочувственно спросил Мишаня.
- Вот дурак, - восхитился Стась. - Какой хрен ушибся - обварился, е-н-ть,
как свинья...
Сергей Дмитриевич вздохнул. В этом был весь Стась.
Только он мог безропотно терпеть рядом с собой Мишаню, все время
норовившего уронить напарнику на пальцы кирпич или вывалить на голову лопату
раствора, и только он, Стась Яремский, мог поскользнуться на чужой блевотине и
вывернуть на себя чайник кипятка...
Зато он не бродит по ночам, подумал Сергей Дмитриевич и совсем уж было
собрался повернуться и тихо уйти восвояси, но тут проклятый недоумок Мишаня
заметил начальника и шарахнулся, как испуганная лошадь, бросив затравленный
взгляд под ноги - туда, где под тонким слоем глины покоилось добрых полкубометра
цементного раствора. Заметив его маневры, Яремский обернулся и нехотя встал,
зажав
в углу рта потухшую беломорину.
- Привет, Митрич, - сказал он. - Что ты, понимаешь, подкрадываешься, как
маньяк...
Сергей Дмитриевич неожиданно для себя самого скрипнул зубами. Внезапно
оказалось, что его кротость и сговорчивость имеют предел, и ему вдруг захотелось
выхватить у Мишани лопату и колотить обоих по головам до тех пор, пока они не
вобьются в землю по самые ноздри. Надо же, что придумали: раствор хоронить!
Маньяки, е-н-ть...
- Почему сидим? - скрипучим начальственным тоном спросил он.
- Дак, Митрич, чего же делать, если раствор весь вышел? - рассудительно
ответил Стась. - Не заказывать же его в конце дня. Сами переживаем - делов-то
осталось с воробьиный нос... Скажи, Мишаня?
Недоумок ожесточенно закивал головой и утвердительно фыркнул, отчего из
левой ноздри у него вылетела длинная зеленоватая сопля и повисла на верхней
губе,
поросшей редкой, отвратительной на вид щетиной. Сергей Дмитриевич почувствовал,
что теряет над собой власть. Ситуация была самая что ни на есть будничная - ему
было плевать и на раствор, и на колодец, и на Стася с Мишаней, - но в последнее
время на него свалилось столько неприятностей, что рассудок временно помутился.
Странно, подумал он с холодным удивлением стороннего наблюдателя. Очень
странно. Раньше это случалось только по ночам, а вот теперь днем... Болезнь
прогрессирует, решил он, хищным движением выдирая из рук Мишани лопату и еще
не зная, что будет с ней делать.
- Кончился? - надтреснутым, дрожащим от ярости голосом переспросил он. -
Кончился?!
Он взмахнул лопатой и вогнал штык в податливую глину. Наступил на него,
загоняя лопату поглубже, налег всем телом на отполированный ладонями черенок и с
натугой вывернул на поверхность зеленовато-серый рассыпчатый ком - хоть сейчас в
работу.
- Ну?! - яростно прорычал Сергей Дмитриевич и швырнул лопату под ноги
пугливо отскочившему каменщику. - Сколько здесь - полкуба, куб? Это
уголовщина, тебе понятно?! При Сталине тебя бы шлепнули за это дело, а при
Андропове загнали туда, куда Макар телят не гонял...
- Не при Сталине живем, - осторожно огрызнулся Стась. Сергей Дмитриевич
шагнул к нему, и каменщик резво отпрыгнул назад, зацепился за край колодца и
чуть
было не нырнул в него головой вперед. - Ну, ты чего, Митрич, - примирительно
заныл он. - Чего ты, в самом деле? Мы тут целый день по пояс в глине, как эти..,
а
ты, блин, как этот...
- Вот что, - холодно сказал Сергей Дмитриевич, брезгливо вытирая
испачканные о черенок лопаты пальцы краем халата. - Сейчас раскопаете эту
могилу, - он кивнул на смешанную с цементом глину у себя под ногами, - и
закончите колодец, а завтра пойдете на сборочный, бетон кидать... Учтите, я
проверю.
- Ты на часы-то смотрел? - медленно закипая спросил Стась. - Ишь,
раскомандовался...
- Повторять не буду, - отчеканил Сергей Дмитриевич. - Хочешь работать -
работай, а не хочешь - пойдешь за ворота. И не надейся, по собственному желанию
я
тебе уволиться не дам. Пойдешь по статье, за пьянку на рабочем месте... С такой
записью тебя уборщиком в морг не примут.
- Какая пьянка? - вскинулся Стась. - Ты мне наливал?
- Экспертиза? - с холодной улыбкой предложил Шинка рев.
Стась увял.
- Бери лопату, калека, - сказал он Мишане.
- А? - не понял тот.
- X., на! - рявкнул Стась. - Лопату, говорю, бери, раствор откапывай,
кирпич
подавай, баран ты долбанный... Работать надо! Зря ты так, Митрич, - закончил он,
повернувшись к Шинкареву.
Сергей Дмитриевич резко повернулся на каблуках и широко зашагал прочь,
сильно отмахивая рукой. Другая рука судорожно шарила по карманам - он опять
забыл, что давным-давно бросил курить.
Вернувшись в цех, он обнаружил, что забыл еще кое о чем: сегодня в цеху
выдавали зарплату, и первые ласточки уже возбужденно переминались возле
закрытого окошка табельной, выходившего на лестничную площадку. Лестница вела
на второй этаж, к раздевалкам и душевым, и это было удобно: по дороге на работу
рабочие опускали пропуска в прорезанную в окошке щель, а на обратном пути
табельщица Вера возвращала их владельцам, В дни получки вместе с пропуском
работяга получал свои кровные, и тогда во всех окрестных гастрономах случался
аншлаг, переходивший в народное гуляние.
Сергей Дмитриевич внезапно понял, что сегодня он впервые за много лет с
удовольствием примет участие в этом гуляний, и нетерпеливо постучал в дверь
табельной.
- На часы погляди! - раздраженно отозвалась из-за двери табельщица.
Сергей Дмитриевич поморщился; и эта туда же!
"Посмотри на часы..." Посмотрела бы ты на мои часы, сучка... Нет у меня
часов!
- Верунчик, это я, Шинкарев. Открой, золотце.
- Какие вы все ласковые, когда получкой пахнет, - проворчала Вера, впуская
Сергея Дмитриевича в тесную каморку, где круглый год стоял неприятный запах - у
табельщицы было собственное понятие о личной гигиене, и Сергей Дмитриевич,
попадая сюда, старался дышать через раз.
Сунув ком разноцветных бумажек в карман брюк, он вышел из табельной и,
спустившись на первый этаж, в комнату мастеров, повесил каску в шкафчик и сменил
халат на кожанку. Куртка почти высохла и только у пояса неприятно холодила
ладонь.
Шинкарев рывком задернул "молнию" до самого верха, нахлобучил на голову шляпу и
двинулся к выходу, но тут на столе зазвонил телефон.
Чисто автоматически он снял трубку и, услышав голос начальника цеха,
проклял
все на свете: черт его дернул схватить эту трубку!
- Шинкарев? - спросил начальник. - Вот так удача! Как говорится, на ловца
и
зверь бежит. Зайди-ка ко мне, поговорить надо.
- Иду, - покорно сказал Сергей Дмитриевич и, положив трубку, впервые за
много лет длинно и витиевато выматерился.
Разговор у начальника был вполне деловой: со следующей недели нужно было
начинать капитальный ремонт столовой третьего механического. Работы предстояло
невпроворот, и множество деталей требовало предварительного уточнения и
согласования, но Сергей Дмитриевич никак не мог избавиться от мысли, что
начальник затеял эту тягомотину в самом конце рабочего дня специально.
Издевается,
скотина, подумал Шинкаpев, слушая начальника. Власть свою показывает. Дня ему,
видите ли, не хватает, горит он на работе.., мать его за ногу и об колено, как
говорит
Саша.
Разговор затянулся почти на час, и, когда Сергей Дмитриевич миновал
проходную, пересменка уже закончилась. Внутри у него, казалось, все спеклось и
потрескалось, как в пустыне, и он, мысленно показав кукиш всему свету и в первую
очередь жене, зашагал напрямик к ближайшему гастроному.
В вино-водочном, как водится, стояла длинная, весело-возбужденная очередь,
почти сплошь из мужчин.
Сергей Дмитриевич пристроился в хвост, с трудом преодолевая нетерпение и
изо
всех сил стараясь не вспоминать о визите милицейского майора. Сделать это
оказалось непросто: переодетый в штатское мент никак не шел у него из головы,
так
же, как и страшная смерть Жанны Токаревой. Сергей Дмитриевич слегка кривил
душой, утверждая, что совсем не помнит вчерашний вечер. Он отлично запомнил
веселый хмель, бродивший по всему телу и попеременно ударявший то в ноги, то в
голову, и то, как он раз за разом приглашал танцевать симпатичную скрипачку
Жанну.
У нее была чудесная, очень волнующая улыбка и мягкие теплые бока под скользкой
тканью блузки. Они были упругие и нежные, и не только они - грудь у скрипачки
тоже была выше всяческих похвал, и перебравший Сергей Дмитриевич, помнится, весь
вечер мучился вопросом, какова она на ощупь.
Ему помнилось еще кое-что, и, как ни старался Сергей Дмитриевич отвлечься,
воспоминание назойливо жужжало в голове, как осенняя муха. Ссора на вечеринке
все-таки имела место.., точнее, не ссора, а мелкий инцидент, которыми во все
времена
изобиловали подобные мероприятия. На него можно было бы смело закрыть глаза, не
имей это самого прямого отношения к скрипачке Жанне и к нему, Сергею
Дмитриевичу Шинкареву, лично.
Вся беда была в том, что он-таки выпил лишнего, и как это часто бывает с
подвыпившими людьми, зациклился на одном-единственном предмете. Этим
предметом как раз, и оказалась грудь Жанны Токаревой - молодая, выпуклая,
задорно вздернутая. Весь вечер, танцуя с девушкой, Сергей Дмитриевич ощущал
мимолетные прикосновения волнующих выпуклостей сквозь тонкую ткань рубашки и
в конце концов взвинтился до такой степени, что совершенно потерял контроль. У
него и в мыслях не было затащить девушку в постель - какая, к черту, может быть
постель, когда вокруг полно народа, а жена не спускает с тебя внимательных глаз!
-
но он буквально сходил с ума, представляя, как положит ладонь на упругую
округлость и легонько сожмет, лаская, отыскивая большим пальцем твердый сосок...
В
результате он так и поступил. Финал был плачевный, но все-таки не такой, каким
мог
бы быть, по крайней мере, по физиономии он не схлопотал, но ему недвусмысленно
дали понять, что такое поведение для хозяина, мягко говоря, неуместно. Он даже
протрезвел на какое-то время - короткие, но вполне достаточное для того, чтобы
обрадоваться отсутствию свидетелей. Дело происходило на кухне, где они каким-то
не
вполне понятным образом оказались наедине. В следующее мгновение в кухню вошла
Алла Петровна и, хвала аллаху, застала их стоящими в разных углах и мирно
беседующими на отвлеченные темы...
Вспомнив о жене, Сергей Дмитриевич задумался как вышло, что ему она
сказала
одно, а следователю - совсем другое? Я что же было на самом деле две версии
полностью противоречили друг другу; по одной Жанна Токарева беседовала с ним о
музыке, в то время как Алла Петровна мирно спала в своей постели, по другой же
она
помогала жене Сергея Дмитриевича мыть посуду, а мирно спал Сергей Дмитриевич..,
мирно ли?
Вот этот вопрос и занимал его в первую очередь. То, что жена солгала
следователю, можно было объяснить вполне убедительно: муж и жена - одна сатана,
и нечего устраивать в доме следственный изолятор. Но в свете того, что произошло
потом, провал в памяти выглядел довольно зловеще. Тут, на счастье, подошла
очередь,
и Сергей Дмитриевич не успел додумать мысль до конца. Он попросил у продавщицы
бутылку дешевого вина, пачку сигарет и коробок спичек. Расплачиваясь, он
почувствовал, что его тянут за рукав, и пережил кратковременное; но очень острое
ощущение падения с огромной высоты, вообразив, что это вернулся майор Гранкин с
ордером на арест. Нехотя обернувшись, он с облегчением обнаружил рядом не
майора,
а всего-навсего Стася Яремского, который совал ему в руку скомканную купюру.
- Митрич, возьми пузырек на мою долю, - попросил каменщик. - Выручай,
трубы горят.
- Еще одну. - сказал Сергей Дмитриевич продавщице, и та, сделав
недовольное
лицо, со стуком, брякнула на прилавок еще одну бутылку бормотухи.
У Стася в кармане оказался складной нож, и Сергей Дмитриевич запоздало
спохватился: по неопытности он и не подумал о том, как будет срезать
полиэтиленовую пробку. Стась вообще оказался человеком запасливым: помимо ножа,
в его хозяйстве обнаружился плавленый сырок и лежалое, сильно побитое плодовой
мушкой яблоко. Они расположились на скамейке в сквере и откупорили бутылки -
сразу обе, чтобы потом не возиться. Стась покромсал сырок толстыми ломтями и
разрезал яблоко на четыре части. Сергей Дмитриевич внес свою лепту тем, что
расстелил на скамейке носовой платок и выложил на эту импровизированную
скатерть свежевскрытую пачку "Мальборо". Увидев сигареты, Стась уважительно
подвигал тонкими рыжими бровями и сказал:
- О! Цивильные... Ты же, кажись, не куришь, Митрич?
- Теперь курю, - коротко ответил Шинкарев и закурил.
Первая затяжка прошла как по маслу, словно и не было десяти лет
воздержания,
только немного закружилась голова. Прислушиваясь к ощущениям, Сергей
Дмитриевич вспомнил вычитанное где-то утверждение, что алкоголики, наркоманы и
курильщики никогда не излечиваются от своих пагубных пристрастий: они
вынуждены постоянно держать себя в руках, все время помня при этом, какой кайф
они ловили когда-то. По собственному опыту он знал, что это чистая правда, и
теперь,
затягиваясь непозволительно дорогой при его доходах сигаретой, испытывал такое
же
облегчение, какое, наверное, ощущал Сизиф, когда его чертов булыжник, в
очередной
раз вырвавшись из рук, подскакивая, катился к подножию горы.
Он сделал богатырский глоток из протянутой Стасем бутылки, в полном
соответствии с этикетом обтер горлышко ладонью и вернул бутылку каменщику. Тот
тоже выпил и, осторожно вытянув из пачки Шинкарева сигарету, закурил. С видом
дегустатора выпустив дым, он пожал плечами и сказал:
- Трава.
- Точно, - согласился Сергей Дмитриевич, чувствуя, что хмелеет, и широким
взмахом отбросил куда-то в сторону наполовину выкуренную сигарету. - Доставай
свои, Стась, Будем курить, как русские люди, а не как какие-то жидомасоны.
Одобрительно ворча, Яремский выложил на скамейку пачку "беломора". Пачка
была мятой и грязной от долгого лежания в кармане спецовки, которую Стась
никогда
не стирал, совершенно справедливо полагая, что это бессмысленное занятие: все
равно
испачкается.
Шинкарев снова отхлебнул из горлышка. Пойло было отвратительное, но
теперь,
со второго захода, вкус показался вполне приемлемым. Он отломил кусочек
плавленого сырка, понюхал и бросил в рот.
- Ты извини, Стась, - сказал он, жуя. - Я на тебя сегодня немного того..,
наехал...
- Говно это все, - хрустя яблоком, ответил Яремский. - Работа - она и есть
работа, чего про нее говорить. Я сам знаю, что раствор хоронить - последнее
дело.
Жизнь такая сучья, что сам не понимаешь, чего творишь.
- О! - Сергей Дмитриевич значительно поднял кверху палец. - Золотые слова!
Это точно - сам не понимаешь... Давай-ка дернем еще.., для ясности.
Вечерело. На город опускались холодные сумерки.
На улицах зажглись фонари, замигали разноцветными сполохами огни реклам,
диковинными аквариумами засветились витрины. Сквозь анестезирующее воздействие
алкогольного тумана Сергей Дмитриевич ощутил, что озябли руки, и вспомнил о
перчатках, очень кстати оказавшихся в кармане куртки. Продолжая развивать перед
почтительно внимавшим Стасем какую-то свою мысль, касавшуюся разумного
общественного устройства - к этому времени они уже прикончили первый "фауст" и
ополовинили второй, - Сергей Дмитриевич полез в карман и вынул влажные
перчатки. Тупая игла воспоминания шевельнулась под сердцем, но проверенное
народное средство от душевных недугов действовало отменно, и Шинкарев принялся
расправлять перчатки, с неудовольствием заметив, что они, вдобавок ко всему, еще
и
перепачканы чем-то скользким и липким. Он опустил глаза и в свете угасающего дня
заметил, что перчатки густо перемазаны кровью.
Продолжая говорить, он неторопливо смял перчатки в кулаке и затолкал
обратно
в карман, радуясь тому, что Яремский сидел сбоку и, скорее всего, ничего не
заметил.
Не вынимая руки из кармана, он со всей возможной тщательностью вытер ладонь о
подкладку. Хмель как рукой сняло, его со страшной силой мутило - чужая
загустевшая кровь, казалось, проникала сквозь кожу, отравляя организм, заражая
липким холодом насильственной смерти. Он вдруг вспомнил, как пять лет назад
забирал из морга тело родственника. В тот раз ему не повезло: он ошибся дверью и
сдуру вломился в прозекторскую, где как раз в этот момент полным ходом шла
работа.
Сергей Дмитриевич тогда заблевал весь пол и долго сидел на скамеечке во дворе,
дыша свежим воздухом...
Воспоминание довершило дело: издав мучительный сдавленный звук, Сергей
Дмитриевич подскочил, перегнулся через спинку скамьи, и его с чудовищной силой
вывернуло наизнанку. Выкашливая остатки содержимого желудка, он почувствовал,
как подошедший Стась осторожно постукивает его по спине ладонью.
- Спасибо, - прохрипел он. - Извини...
- Чего там - извини, - спокойно отозвался Яремский. - Не на колени же, в
сторонку. Не пошла бормотушка. Бывает, е-н-ть.
- Не пошла, - выпрямляясь, хрипло согласился Шинкарев. - Надо водочки
взять. Ты как?
- Водочки? - глубокомысленно переспросил каменщик и с сомнением
посмотрел на него. - А ты не сложишься, Митрич?
- Сам не сложись, - огрызнулся Сергей Дмитриевич. - Ну, ты идешь, или я
один?..
- Нет, Митрич, - вздохнул Стась, - одного тебя не пущу.
Он в три огромных глотка допил остатки, швырнул опустевшую бутылку в кусты
и, хозяйственно завернув недоеденный сырок в забытый мастером носовой платок,
заторопился за Шинкаревым, который, слегка покачиваясь, уходил по аллее сквера,
держа курс на светившуюся неподалеку неоновую вывеску гастронома.
Был первый час ночи, но Иллариону не спалось - видимо, сказывался утренний
сон. Забродов относился к подобным вещам философски даже в те времена, когда сон
был на вес золота: никакой трагедии в ночном бодрствовании он не видел. Часом
больше, часом меньше - какая разница? Организм не дурак, и загнать его насмерть
довольно сложно - он все равно улучит момент и возьмет свое, так о чем
беспокоиться?
Поскольку день все равно пропал, Илларион полностью посвятил его чтению,
прервавшись лишь дважды: сначала к нему приходил майор, а потом привезли колеса
для "лендровера". Установив колеса, знакомый автомеханик отправил помощника
обратно в мастерскую, а сам сел за руль вездехода и погнал следом - закрашивать
непечатную надпись на дверце.
Отложив Стивенсона, Забродов решил скоротать вечер в более солидной
компании и завалился на диван, прихватив с собой "Критику чистого разума" Канта.
Почитав час, он почувствовал, что у него слипаются глаза, но для верности
эффект следовало усилить, и он упорно продолжал читать, старательно тараща
самопроизвольно закрывающиеся глаза и подавляя зевоту.
Здесь, по крайней мере, все было солидно и тяжеловесно, и в сухих
отточенных
периодах не усматривалось ни малейшего намека на окружавшие Иллариона
повседневные реалии наподобие подозрительных милицейских майоров.
Илларион отчетливо видел, что возбудил у майора Гранкина самые мрачные
подозрения относительно своей персоны, но склонен был плевать с высокой
колокольни и на подозрения, и на самого майора. Он сочувствовал Гранкину: судя
по
всему, дело ему досталось гиблое, И помочь в раскрытии мог разве что случай. При
всем своем сочувствии Илларион не собирался стать счастливым билетом для майора,
чтобы взять на себя чужую вину. Он подумал, что информация по этому делу
наверняка вот-вот ляжет на стол к полковнику Сорокину, если уже не легла, и
криво
усмехнулся: то-то обрадуется старый знакомый, увидев в отчете Гранкина знакомую
фамилию!
Осененный внезапной мыслью, Забродов опустил тяжелый том и строго
посмотрел на темное окно, словно ожидая увидеть там хитро улыбающегося
Сорокина. Илларион не забыл манеру полковника незаметно впутывать его в
расследование некоторых дел. Эта манера бесила бывшего инструктора: Сорокин
вспоминал о нем в основном тогда, когда у милиции оказывались коротки руки, а
смотреть на творящийся вокруг беспредел становилось невмоготу. Причем никто и
никогда не просил Забродова о помощи: в один прекрасный день Илларион
просыпался в самой гуще событий, участие в которых запросто могло окончиться для
него весьма плачевно.
Возможно, подумал Илларион. Вполне возможно, что это опять сорокинские
штучки.., или штучки совместного производства - "Сорокин энд Мещеряков
компани, анлимитэд". Не спится господам полковникам. Возможно, никакой
скрипачки и на свете не было, а если и была, то ее смерть - просто часть какойнибудь
темной истории, в которой замешаны интересы больших людей. Тогда
утренний визит майора, скорее всего, был просто первым ходом в затеянной
неугомонными полковниками игре.
Илларион поморщился. Такие мысли нагоняли тоску. Он совсем не стремился
снова бегать под пулями и совершать дурацкие подвиги, напоминавшие схватку
Геракла с Лернейской гидрой, у которой, как известно, на месте отрубленной
головы
немедленно вырастали две новые. "Какого черта! - раздраженно подумал он. - Что
они себе позволяют, эти черные полковники? Вот уж дудки. Надоели мне эти их
гамбиты. Я вам не пешка, государи мои! Сами возитесь, если вам невтерпеж, а меня
увольте..."
Нервы совсем расходились, и Илларион понял, что пора ложиться спать. Сна
уже
не было ни в одном глазу, но именно поэтому он аккуратно поставил Канта на
полку,
умылся, постелил постель и, юркнув под одеяло, выключил свет.
"Вот так, - подумал он, вытягиваясь на спине и закрывая глаза. - А теперь
-
спать. Тишина, покой и темнота. Я спокоен..."
Спокойствия не было и в помине. День, с самого утра пошедший наперекосяк,
никак не желал заканчиваться, уходить в небытие. Неприятные и все до единого
невыносимо глупые происшествия, которыми был наполнен этот пропащий день,
теснились в памяти беспорядочной толпой: испачканная дверь, проколотые шины,
ненужный и глупый визит к Репе и еще более глупая выходка с солью - тоже мне,
Шерлок Холмец... О разговоре с майором и говорить не стоило. Зря я его дразнил,
подумал Илларион. На кой черт он мне сдался? А теперь он к утру уговорит себя,
что я
и есть тот самый кровавый маньяк, которого он ищет. Если уже не уговорил...
- Ну, Сорокин, если это твои штучки - держись. Быть тебе битым, и
полковничьи звезды не спасут...
Он тяжело вздохнул и перевернулся на бок. Одеяло казалось слишком жарким,
из
подушки, как нарочно, все время лезли колючие перья, а мигание рекламы на крыше
дальнего высотного дома, казалось, преднамеренно пыталось свести с ума. Илларион
прикинул: в его жизни случались передряги покруче этой, да это и не передряга
вовсе,
а так, черт знает что... Видимо, дело было именно в этом: минувший день оставил
в
душе какой-то липкий осадок, ощущение грязи, безропотно проглоченного
оскорбления. Это было так, словно, вернувшись с банкета и сняв пиджак, он
обнаружил на спине густой плевок: неизвестно, кто это сделал, когда и зачем, а
главное, непонятно, почему никто из присутствовавших на банкете людей не указал
на эту досадную деталь - не поймешь, из деликатности или потому, что это
доставляло удовольствие хихикать в кулак у него за спиной... Рисковать жизнью -
это одно, а молча отмывать со своей двери похабную надпись - совсем, совсем
другое дело... Хорошо, что мелом, а не дерьмом, подумал Илларион и замер,
целиком
превратившись в слух.
Тихий и какой-то очень вороватый звук, который заставил его насторожиться,
повторился. Он доносился со стороны ванной, и Илларион вспомнил, что на круглом
окне в ванной комнате уже месяц назад сломалась задвижка. Да он, кажется, и не
закрыл его после того, как вечером проветривал ванную - снизу через
вентиляционную отдушину весь вечер несло какой-то паленой дрянью, словно там
обрабатывали паяльной лампой свиную тушу.
В ванной опять зашуршало. Кошка? Здравствуйте, я ваша тетя - пятый этаж...
Птица? Так они давно спят.
Может быть, летучая мышь? Хотя какая, к дьяволу, может быть летучая мышь в
центре Москвы, да еще в конце октября? Точно, вампир, с юмором висельника
подумал Илларион, вслушиваясь в тишину до звона в ушах.
Оголодал, бедолага, а тут окошко открыто...
Он обнаружил, что стоит, прижавшись спиной к стене уже, возле двери в
ванную
и дышит через раз.
Из одежды на нем были только трусы, зато в руке обнаружился невесть откуда
взявшийся старый добрый револьвер бельгийского производства - верный,
пристрелянный и безотказный. Револьвер хранился в закрытом на ключ деревянном
ящичке в тумбе письменного стола, и было не вполне понятно, каким образом он
оказался у Забродова в руке. Ну и дела, подумал Илларион, держа оружие стволом
вверх на уровне плеча. Забродов-сан, зомбированный ниндзя в отставке...
Из ванной снова донеслось приглушенное шуршание. Теперь, находясь
поблизости от источника звука, Илларион мог с большой долей уверенности
определить его происхождение: кто-то лез в открытое окошко, стараясь производить
как можно меньше шума. Илларион переступил босыми ногами - из-под двери
тянуло холодом. Конечно, подумал он, это может быть и кошка.., бешеная кошка,
вскарабкавшаяся на пятый этаж по отвесной стене для того, чтобы угоститься
стиральным порошком. А вот запереть тебя снаружи на задвижку, что ты тогда
делать
будешь - дверь вышибать?
За дверью раздался негромкий глухой удар и тихое шипение. Илларион холодно
улыбнулся одними губами: если это и была кошка, то, во-первых, очень неуклюжая,
а
во-вторых, какая-то чересчур грамотная: обычно кошки, даже дрессированные, не
матерятся. Дверная ручка начала тихонько, почти бесшумно поворачиваться -
Илларион отчетливо видел это в полутьме, разжиженной сине-красно-зелеными
вспышками рекламы. Привычным усилием воли он отодвинул на задний план и свои
озябшие на холодном полу ноги, и свое удивление; для всего этого будет
достаточно
времени потом, когда этот непонятный инцидент завершится.
Дверь бесшумно распахнулась, скрывая притаившегося за ней Иллариона.
Ночной гость не стал снова закрывать, а двинулся прямиком в комнату, изо всех
сил
стараясь ступать как можно тише. Это трудное дело стоило ему неимоверных усилий
- Илларион видел, как он напряжен, по неестественности движений. Наконец, гость
добрался до дверей спальни, и его силуэт четко обрисовался на светлом фоне окна.
Забродов мгновенно узнал эту громоздкую фигуру с вислыми плечами бывшего
боксера и остроконечную стриженую макушку. Удивленно пожав плечами, он
попытался засунуть револьвер в карман. Кармана в трусах не оказалось, и во
избежание случайностей Илларион перехватил оружие, взяв его за ствол. После
этого
он протянул левую руку в сторону, нащупал выключатель и включил свет.
Гость стремительно обернулся, мягко присев на полусогнутых ногах и
подслеповато щурясь - яркий свет резал его привыкшие к темноте глаза. На всякий
случай он выставил перед собой нож, сделав им широкий взмах параллельно полу. Со
стороны это выглядело довольно потешно, но Илларион не рассмеялся - во-первых,
потому что и сам был хорош в своих трусах и с револьвером в руке, а во-вторых,
потому что был зол, - Ну, - спросил Илларион, - и что это должно означать?
- Не подходи, козел, - вполголоса предупредил визитер, - кишки выпущу.
- Глаза-то открой, - посоветовал Илларион, - Давай, давай, они уже должны
привыкнуть... Ну, проморгался? Это видишь? - Он показал гостю револьвер. -
Бросай свою зубочистку и постарайся объяснить, каким ветром тебя занесло в окно
пятого этажа.
- Вот блин, - сказал Репа, неохотно защелкивая лезвие и убирая нож в
карман.
- И что ты за человек?
Откуда взялся-то?
- Я первый спросил, - напомнил Илларион. - И лучше бы тебе ответить, пока
я не позвонил в ментовку.
- Так я и поверил, - проворчал Репа. Он прошел в комнату, включил свет,
похозяйски
огляделся и повалился в кресло, сразу же закинув ногу на ногу. - А ты
кучеряво живешь. Не пойму только, зачем тебе столько книжек. От них же одна
пыль.
Или это дорогие?
"Ах ты, щенок", подумал Илларион.
Он включил свет в ванной и заглянул в открытую дверь. За окном в сырой
темноте смутно белела, раскачиваясь на ветру, веревка с узлами. Забродов шагнул
в
комнату и принюхался, В воздухе явственно ощущался запах алкоголя. Ну,
естественно, подумал Илларион.
Трезвый он бы на такое не отважился. Напился и решил покуражиться,
отквитаться за мой утренний визит...
Он снова перехватил револьвер, взявшись за рукоятку, и медленно поднял на
уровень глаз. Развалившийся в кресле Репа был такой завидной мишенью, что
Илларион с трудом преодолевал искушение выстрелить. Со смертью этого бандита
мир потерял бы очень немного. Только железная заповедь - никогда не убивать без
острой необходимости - удерживала сейчас Забродова от такого простого, не
требующего физических и моральных усилий, тысячу раз повторенного, доведенного
до автоматизма движения. Нет человека - нет проблемы.
- Встать, - тихо, но резко скомандовал Илларион.
- Да успокойся ты, вояка, - лениво процедил Репа, раскидываясь в кресле
еще
привольнее.
Илларион большим пальцем взвел курок. Барабан револьвера со щелчком
провернулся, и черный зрачок дула уставился бандиту в лоб. Услышав щелчок. Репа
мгновенно собрал в кучу свои разбросанные во все стороны конечности и вскочил
судорожным движением человека, невзначай усевшегося на раскаленную плиту.
- Да ты чего, командир?! - воскликнул он, задом обходя кресло, словно оно
могло защитить его от пули.
- А ничего, - ответил Илларион. - Сейчас шлепну тебя, и весь разговор. Ты
зачем сюда пришел?
- Побазарить, - сбавляя тон, сказал Репа.
- С ножом? Это ты санитарам в морге расскажешь.
- Кончай, командир, слышишь? Я же вижу, эта хреновина у тебя заряжена. Еще
пальнет, чего доброго...
Учти, братва знает, куда я пошел.
- Чихать я хотел на твою братву.
- Тебя же посадят!
- Да за что, чудак? Ты залез в окно, напал с ножом... Револьвер у меня
зарегистрированный, документы в порядке - шлепну и отвечать не буду. А братва
твоя скажет: жил Репа, как сявка, и помер, как последний лох.., за смертью своей
по
веревке лез, дурак.
- Бля буду, командир, я побазарить хотел! - плачущим голосом взмолился
Репа. Глядя в револьверное дуло, он начисто забыл о том, что собеседник стоит
перед
ним в одних трусах - именно в таком виде мстительный Репа мечтал застать своего
обидчика. Раздетый человек всегда чувствует себя униженным и легче поддается
воспитательному воздействию - это Репа усвоил твердо, но в данном случае
испытанный прием давления на психику почему-то не сработал.
- Побазарить... - задумчиво повторил Забродов, не опуская револьвер. - А
почему с ножом и в окно?
Дверей не заметил, что ли?
- Так.., это.., пугануть хотел, - смущенно признался Репа. - Извини,
командир, непонятна вышла... Ты на меня утром наехал - дай, думаю, и я на него
наеду , это." вечерком. Вырулил из казино, прикатываю к тебе... Думая в дверь
звонить, а тут смотрю - окно открыто. Ну, тут меня бес и попутал. Дремучего я на
стреме оставил, буксирный конец на крыше закрепили и - вперед...
- Недоумок, - сказал Илларион, опуская револьвер. - А если бы ты сорвался?
- Да дурь все моя. - Репа виновато развел руками. - Я уж и сам.., это..,
когда
полез-то(tm) Чуть не обгадился, чес-слово...
- Чтоб ты сдох, идиот, - проворчал Илларион и полез в стол. Достав
полбутылки коньяку, он взял с полки стакан и плеснул себе на два пальца.
Наблюдая за тем, как он пьет, Репа расслабился и даже ухватился было за
бутылку, собираясь, видимо, тоже выпить.
- Лапы убери, - негромко сказал ему Илларион. - Ты уже и так вдетый, а
тебе
еще обратно лезть.
- Кк-как это - лезть? - поперхнулся Репа.
- По веревке, - ответил Илларион и показал руками, как лезут по веревке. -
Как пришел, так и уйдешь.
- Да ты чего, в натуре?! Я же убьюсь!
Илларион пожал плечами и многозначительно посмотрел на револьвер.
- Я тебя, дурака, предупреждал, - сказал он. - Хочешь быть королем в
околотке - флаг тебе в руки и паровоз навстречу, как любил говорить один мой
знакомый. Только меня в свои подданные не записывай, понял? А если ты такой
непонятливый, пеняй на себя. Это как в армии: не доходит через голову - дойдет
через руки. Пугать он меня пришел...
- Слушай, командир, - примирительно заговорил Репа, - ну, ты что - совсем
отмороженный? Это ж беспредел, в натуре... На хрена тебе неприятности?
- Со своими неприятностями я разберусь сам, - отрезал Забродов. - А ты
давай, шевели фигурой. Все равно уйдешь через окно. Только, если пойдешь сам,
полезешь наверх, а если мне придется тебе помогать, то полетишь вниз.
- Вот сука, - сказал Репа. - Ну, я тебе это припомню, козел...
- Ты уже припомнил. Вперед.
Репа вдруг совершенно непроизвольно зевнул во весь рот, сгорбился и пошел
к
ванной. Выйдя в прихожую, он рванулся было к двери, но Илларион ухватил его за
шиворот и ловко завернул в ванную. Окончательно сдавшись, Репа нерешительно
подошел к окну, высунулся по пояс и, поймав веревку, несколько раз сильно
дернул,
проверяя на прочность. Илларион наблюдал, стоя в дверях с револьвером под
мышкой.
Ему не нравилось, как выглядит Репа: казалось, вопреки естеству, он на глазах
делался
все пьянее.
Бандит осторожно, держась одной рукой за веревку, а другой за оконную
раму,
перебросил ноги через подоконник и оглянулся на Иллариона. Лицо у него было
совершенно безумное. Пьяный кураж прошел, и теперь в глазах бандита не было
ничего, кроме безумного ужаса. "Точно, убьется, - подумал Илларион. - Он уже
полумертвый. Убьется наверняка."
- Ладно, - сказал он, - слезай и вали отсюда. Давай живее, пока я не
передумал.
- Ну и шутки у тебя, - пробормотал Репа, перекидывая ноги обратно в
комнату
и неуклюже сползая с подоконника.
Он еще хорохорился, пытаясь сохранить лицо, но Илларион видел, что он
готов.
Забродова это не интересовало: бессмысленный и уродливый день воплотился в
уродливой и бессмысленной выходке стоявшего перед ним мелкого уголовника.
Илларион чувствовал, что его начинает тошнить от громоздящихся одна на другую
нелепостей. Он предпринял последнюю попытку внести во все это хоть какую-то
ясность. Поймав осторожно протискивавшегося мимо него Репу за рукав кожаной
куртки, он устало сказал:
- Момент... - Репа послушно остановился, глупо хлопая глазами, и Илларион
впервые заметил, что глаза у него голубые с поволокой, как у теленка, а ресницы
совсем светлые - Скажи мне честно, как другу: твои орлы прошлой ночью никого не
замочили?
- Да ты что, командир! Мы по мокрому не работаем.., как правило.
- Вот именно - как правило. Ты уверен?
- Век воли не видать.
- А кто мог женщину подрезать, не знаешь?
- Подрезать?
- Ну, заколоть... Отверткой ее истыкали.
- Во отморозки... У нас?
- Шла она от нас, а убили в другом районе.
- Не, командир, наши ребята тут не при делах.
Слушай, я пойду?
- Иди, иди, хромай потихоньку. Да веревку свою не забудьте отвязать, а то
еще
кому-нибудь захочется, а у меня окно без шпингалета... Я сегодня нервный.
На тебе грех будет, Репа.
- Шутишь... Это ж мой буксир, я за него только позавчера полтинник
отстегнул.
Само собой, отвяжем.
Репа снова широко зевнул и, сильно качнувшись, двинулся к выходу, Илларион
подавил желание дать атому супермену хорошего пинка, и с грустью подумал, что
гостей сегодня хоть отбавляй, но гости все какие-то странные и мало приятные.
...Выехав из арки, Репа опять зевнул и закурил, чтобы отогнать сон. Мощный
мотор джипа мерно урчал, навевая дремоту, в кабине было тепло и уютно, и спать
от
этого хотелось еще сильнее. Репа включил музыку, и салон джипа наполнился
хриплым голосом певца - одного из тех, что лопатой огребали зелень, распевая
лагерные песни.
- Так я не понял, как ты сходил? - поинтересовался сидевший на соседнем
сиденье Дремучий, прозванный так за то, что однажды признался в своем
действительно дремучем невежестве: он не знал, кто такой Чак Норрис, по той
простой причине, что происходил из семьи баптистов и сошел с нарезки буквально
год назад, разом послав в задницу и братьев по вере, и царствие небесное, и даже
папу
с мамой, не говоря уже о шестерых братьях и трех сестрах. Был он, по твердому
убеждению Репы, круглым дураком, и Репа держал его при себе именно за это ценное
качество: Дремучий, хоть и обрек себя на адские муки, в душе остался фанатиком и
теперь нарушал закон так же истово, как раньше молился, полагая арест и лагерь
чуть
ли ни равными смерти на кресте.
- Нормально сходил, - ответил Репа, незаметно морщась от унизительного
воспоминания. - Побазарили, коньячку выпили...
- А он что? - не отставал Дремучий.
- А что - он? Пика - это, братан, такая штука, что с ней не поспоришь.
Извинился, ясное дело(tm) - Опустить его надо было, - кровожадно предложил
Дремучий.
Репа подозревал, что его напарник не вполне представляет себе, что
означает
употребленное только что слово, и только презрительно хмыкнул.
Выезжая на проспект, он неудержимо зевал во весь рот.
Той же ночью, приблизительно в половине третьего, Витька Гущин по прозвищу
Шкилет медленно, нога за ногу, брел по Малой Грузинской, ожесточенно дымя
сигаретой. В кармане старой утепленной джинсовой куртки, из которой он давно
вырос, лежала мятая пачка, в которой оставалось еще две сигареты, и штук пять
или
шесть окурков, подобранных на пустой в это время суток автобусной остановке.
Правда, только один из них относился к категории "королевских", то есть достигал
в
длину примерно пяти сантиметров, остальные же были просто мусором - затяжки на
две-три, не больше. Кроме того, в кармане у Витьки-Шкилета имелся полупустой
спичечный коробок, около рубля мелочью и ключ от квартиры, в которую он не
собирался возвращаться - по крайней мере, до тех пор, пока оттуда не уберется
этот
козел.
Витьке Гущину было тринадцать лет, и все люди в его представлении делились
на четыре четко разграниченных группы. К первой относились "козлы" и "твари" -
то
есть, все без исключения люди старше семнадцати лет в зависимости от пола. Своих
сверстников и тех, кто был немного старше, Витька именовал "мудачьем" и
"телками"
- опять же, разделяя их по половому признаку. Малолетняя мелюзга в его
представлении пола не имела и именовалась не иначе как сявками.
Кроме этой нехитрой философской системы Витька обладал дефектом речи,
которому и был обязан своим обидным прозвищем, и тощим багажом воспоминаний,
которых, если бы у него имелся хоть какой-нибудь выбор, предпочел бы не иметь.
Сколько он себя помнил, отца у него не было. Они жили вдвоем с матерью в
однокомнатной хрущевке, единственным достоинством которой было то, что она
располагалась недалеко от центра. В остальном же это была вонючая и грязная
крысиная нора, которую они делили с несметными полчищами тараканов, наглых, как
московские бандиты, и таких же здоровенных и упитанных. В раннем детстве Витька
боялся этих тварей до истерики, а потом как-то притерпелся. Как говорится,
стерпится
- слюбится. Одно время он даже пытался их дрессировать, но потом это занятие ему
наскучило - тараканы были тупые и хитрые и ни в какую не желали поддаваться
дрессировке, а желали только жрать все подряд и плодиться.
Не следует думать, однако, что отсутствие в доме отца и наблюдение за
повадками тараканов, которые, как известно, все до одного являются
гермафродитами,
оставило Витьку в неведении относительно того, откуда берутся дети. Мужчины в
доме периодически бывали, иногда задерживаясь на неопределенный срок. Самый
крепкий продержался больше полугода, но потом и он куда-то бесследно исчез,
оставив после себя батарею пустых бутылок и стойкий запах грязных носков,
который,
впрочем, как-то терялся на фоне других, не менее характерных запахов. Витька
нацелился было сдать бутылки, но его опередила мать. Так Шкилет опять остался
при
своих.
Периоды между появлениями в квартире мужчин были относительно
спокойными. Мать пила, но в меру, и временами даже подрабатывала мытьем лестниц
или мелкой спекуляцией. Впрочем, торговля у нее шла из рук вон плохо: надо было
совсем не иметь брезгливости, чтобы купить что-нибудь у этой опустившейся,
всегда
полупьяной женщины.
Потом в доме опять возникал запах грязных носков и задубевшего от долгой
носки мужского белья, и, проснувшись утром, Витька видел на замызганной подушке
рядом с головой матери очередное небритое рыло, остро воняющее перегаром и
гнилыми зубами. Опять начинались дикие, до белой горячки, многодневные запои,
опять скрипела продавленная панцирная сетка, на которой Витька как-то раз
насчитал
троих "козлов" и двух "тварей".,. Короче говоря, в свои тринадцать Шкилет знал о
половом вопросе все, что можно о нем знать, не заглядывая в пухлые учебники.
Однажды ему даже предлагали попробовать: незнакомая тварь с вислым задом и
складчатым животом раздвинула ноги и, маня его рукой с грязными обкусанными
ногтями, пьяным голосом проблеяла: "Иди сюда, петушок, поцелуй мамочку..."
При виде того, что располагалось между дряблыми бедрами с синеватыми
прожилками вен, Витька заблевал весь пол, после чего сипло и шепеляво выругался
матом и убежал из квартиры. Вернулся он только к вечеру следующего дня.
Незнакомой твари в доме не было, мать спала мертвым сном, уткнувшись лицом в
подушку.
На ней не было ничего, кроме обтрепанной бечевки с оловянным крестиком,
висевшей на тощей шее, и Витька прикрыл родительницу рваным, кисло вонявшим
одеялом, стараясь смотреть в сторону. Потом пришлось добрых полчаса ползать на
карачках, оттирая с пола блевотину - и свою, и чужую.
Витька давно перестал бороться. Время слез и просьб давно осталось позади,
а до
того, чтобы бить приходящим к ним домой козлам морды, он еще не дорос. Да он и
не
собирался бить морды - он просто ждал, когда еще немного подрастет и сможет уйти
из дома.
Этот день наступил совершенно неожиданно и намного раньше, чем ожидал
Шкилет. Однажды мать привела домой нового "козла". Как вскоре понял Витька, это
был не просто козел, а законченный отморозок. Мать он не "трахал" и не "имел" -
он
ее мордовал, поскольку на обычный секс его попросту не хватало. В свои
тринадцать
Витька был уже неплохим специалистом в области диагностики половых отклонений
и очень быстро разобрался в ситуации. Да и как тут было не разобраться, когда в
ход
то и дело шла лыжная палка, которую этот псих приволок с какой-то помойки и
которой пользовался с большой изобретательностью... Это было уже не противно, а
страшно. Больше всего Витька боялся, что однажды этот чокнутый сообразит снять с
палки ограничительное кольцо, и тогда дело не обойдется простыми побоями.
Именно это и произошло сегодня вечером. Увидев, что собирается сделать
проклятый отморозок, Витька не выдержал. Он давно возненавидел мать за свое
"счастливое детство", но это было уже слишком. Он бросился вперед, вопя что-то
нечленораздельное и почти ничего не видя из-за застилавших глаза слез. Нападение
получилось неожиданным, и ему удалось вырвать лыжную палку из потных волосатых
лап.
- Ты чего, бляденыш? - удивленно промычал мужчина, все еще сидя верхом на
его матери. - А ну, отдай мой вибратор!
Вибратором этот скот называл свою лыжную палку.
- Да пошел ты на...! - выкрикнул Витька прямо в страшную краснофиолетовую
рожу, заросшую грязной седоватой щетиной. - Соси хрен у пьяного
ежика!
О последней фразе он немедленно пожалел - так ругались сявки из начальных
классов, и ему такие слова были не к лицу. Впрочем, залп попал в цель - пьяный
зверь заревел и неуклюже сполз с кровати на пол. Витька все еще сыпал
ругательствами, выпаливая в ненавистное рыло все, которые знал, и новые,
изобретаемые прямо по ходу дела, и замолчал только тогда, когда мужчина схватил
со
стола сточенный до тонкой, похожей на невиданный стальной зуб полоски хлебный
нож.
Витька посмотрел на него - голого, грязного, вонючего, с головы до ног
покрытого спутанной черной шерстью. с ножом в руке и с глазами, как у бешеной
селедки, - и понял: убьет. Искромсает в лохмотья, в кровавые лоскутки, а потом
вместе с матерью завернет в клеенку и выбросит в мусорный контейнер.
Зверь бросился вперед, молча и с неожиданной плавной стремительностью, и
тогда Витька перехватил лыжную палку на манер винтовки со штыком и сделал
короткий, точный выпад, целясь в.., ну, понятно, куда именно.
И попал!
Это был мастерский удар, и при воспоминании о нем тонкие губы Шкилета
тронула бледная тень улыбки Все получилось, как в кино, даже звук: удар
сопровождался коротким чавкающим хрустом, и голый человек, похожий на упыря -
не на киношного, а на самого настоящего, - остановился, словно с разбега налетел
на
каменную стену. Медленно-медленно он разинул щербатую щетинистую пасть,
медленно-медленно обхватил руками свое хозяйство, и так же медленно, словно бы
даже торжественно, опустился на колени. Потом он мягко повалился на бок,
медленно
- очень медленно! - подтянул колени к животу, показав грязные серо-желтые
подошвы босых плоскостопых ног, и только после этого завыл - не закричал, а
именно завыл, вот именно как упырь, которому забивают в сердце осиновый кол.
- Нравитша вибратор, бля? - спросил Шкилет сквозь оскаленные зубы,
задыхаясь от свирепого боевого азарта.
И тогда случилось самое страшное: мать подняла с подушки опухшее от водки
и
побоев синее лицо, посмотрела на него заплывшими бессмысленными глазами и вдруг
с воплем: "Убью бляденыша!" рванулась к ножу.
Витька не помнил, как выскочил из квартиры. "Вибратор" все еще был у него
в
руке, и при свете горевшей в подъезде лампочки он разглядел, что изогнутый
наконечник лыжной палки испачкан густой, лаково поблескивающей кровью. Он
оглянулся. Погони не было - то ли у матери хватило ума не выскакивать голышом на
улицу (в чем Витька сильно сомневался), то ли она просто не удержалась на ногах
и
свалилась рядом со своим козлом. Витьке это было уже безразлично. Он просунул
конец лыжной палки между прутьями перил, уперся, налег всем своим цыплячьим
весом, и тонкая дюралевая трубка медленно, нехотя согнулась пополам. Витька
потянул ее на себя, сгибая в другую сторону. После первого раза дело пошло
легче,
после третьего на металлической поверхности появилась черная трещина, похожая на
беззубый рот, а после пятого палка переломилась, и кусок с окровавленным
наконечником со звоном запрыгал по ступенькам.
- Штоять, бля, - сказал ему Витька.
Он поднял обломок и вышел во двор. Половину палки с ручкой он зашвырнул в
кусты - пусть ищут свой вибратор, если он им нужен, - а кусок с наконечником
спрятал под куртку, предварительно ополоснув наконечник в луже. Он и сам не
знал,
зачем ему понадобилось это смехотворное оружие, но с ним было как-то спокойнее -
пожалуй, это была единственная надежная вещь в предательском, изменчивом мире.
В начале третьего он вышел на Малую Грузинскую.
Несколько раз мимо него проезжали патрульные машины, и тогда он прятался в
тень - мальчишке вдруг подумалось, что чертов козел мог отбросить копыта, и
теперь менты рыщут по городу, чтобы изловить его, Витьку Гущина, и упечь в
колонию для малолетних правонарушителей. В колонию Витьке не хотелось - про
тамошние порядки он был наслышан. Он не знал, что из слышанных им страшных
рассказов является правдой, а что - , беспардонным враньем, но знакомое,
привычное
зло всегда кажется предпочтительнее неизведанного, и Шкилет старательно прятался
от милицейских машин.
Точнее, прятался он от всех машин, проезжавших в этот глухой ночной час по
Малой Грузинской. Издалека не разберешь, патрульная машина или нет, так что
лучше не рисковать.
Витька чувствовал, что тупеет, превращаясь в шагающий автомат. Куртка
грела
слабо, и зверски, до обморока, хотелось спать. На протяжении последних двух
недель
он сильно недосыпал - мешали вольные упражнения с "вибратором",
сопровождавшиеся придушенными нечеловеческими воплями, зверским хрюканьем
очередного "папаши" и глухими ударами по голому телу.
О еде он старался не думать - сейчас, посреди ночи, ее негде было даже
украсть.
"На вокзал надо идти, - подумал Витька. - Пропаду на хрен, околею..."
Впереди опять сверкнули фары. Они горели совсем низко и были широко
расставлены. Это могла быть навороченная иномарка какого-нибудь выбившегося в
люди бандита, но с такой же вероятностью фары могли принадлежать милицейскому
"форду" или "мерседесу", которых в последнее время в Москве развелось
неимоверное
количество. Шансы были пятьдесят на пятьдесят, и Витька решил не рисковать. Он
чувствовал, что сегодняшнего риска ему хватит на несколько лет вперед, а при
экономном расходовании эту дозу можно было спокойно растянуть на всю
оставшуюся жизнь.
Шкилет торопливо огляделся. Шея ворочалась с трудом, словно у него уже
началось трупное окоченение. Поблизости обнаружилась узкая полукруглая арка,
пронзавшая насквозь толщу старого, довоенной постройки дома. Впрочем, в таких
тонкостях Шкилет не разбирался.
Арка представляла собой надежное укрытие, и это было все, что его в данный
момент интересовало.
Он нырнул в провал, мгновенно растворившись в темноте, и прильнул всем
телом
к холодной шершавой штукатурке. Штукатурка пахла сыростью, пальцы мальчишки
нащупали какие-то борозды. Одни борозды, мелкие и шедшие в разных направлениях,
были, наверное, оставлены гвоздями наскальных живописцев, а другие, глубокие
горизонтальные царапины, похоже, образовались из-за того, что далеко не каждый
водитель мог точно вписаться в эту каменную кишку.
Машина неторопливо прокатилась мимо, и Витька прерывисто вздохнул - это
все-таки оказался милицейский "форд" с потушенными мигалками. Сквозь боковое
стекло Шкилет разглядел тлеющий огонек сигареты, и ему страстно захотелось
курить. Витька на секунду задумался. С одной стороны, сигарет оставалось всего
две
штуки, а с другой - что же их теперь, до самой смерти беречь?
Шкилет вздрогнул и поежился. Сегодня вечером слово "смерть" перестало быть
для него пустым звуком Сегодня он заглянул в ее пустые глазницы, ощутил ее
смрадное дыхание и понял, что хочет жить. В грязи, в муках, в колонии - как
угодно
и где угодно, но жить.
Мысли были совершенно недетские, Витька понимал это лучше любого
психолога, но он понимал также, что от этого никуда не денешься. Он вовсе не
стремился к раннему взрослению - просто так сложилась жизнь Шкилет вздохнул и
потянул из пачки предпоследнюю сигарету. Дрожащий огонек на пару секунд
высветил худые скулы, вздернутый нос и сведенные к переносице сосредоточенные
глаза. Потом спичка полетела в сторону, прочертив в воздухе коротенькую огненную
дугу. Витька глубоко затянулся и сделал шаг в сторону улицы.
Позади раздался шорох. Шкилет вздрогнул и хотел было обернуться, но не
успел.
Его рывком притянули к чему-то податливому, влажному, пахнущему
кожгалантереей, табаком и пролитой водкой. Витька сообразил, что это чья-то
кожаная куртка. За доли секунды в его мозгу пронеслись десятки жутких рассказов
о
притаившихся в таких вот арках извращенцах и даже охотниках за донорскими
органами. "Утекай... В подворотне нас ждет маньяк", - вспомнилась ему строчка из
подслушанной где-то песенки, а в следующее мгновение в детское горло впился
капроновый шнур удавки.
Начни Витька рассуждать и изобретать планы спасения, все кончилось бы
быстро
и в меру болезненно Но, выиграв пару часов назад первый в своей жизни бой не на
жизнь, а насмерть, Шкилет все еще был взведен, как боевая пружина, хотя и
полагал
себя смертельно уставшим и готовым вот-вот околеть от холода, голода и
недосыпания. Кроме того, он был вооружен. Смешная пика, сооруженная из обломка
лыжной палки, словно сама собой выскользнула из-под куртки и удобно, прикладисто
легла в ладонь. Не помня себя от боли, ужаса, Витька перехватил пику поудобнее,
взявшись за нее обеими руками, извернулся и нанес короткий удар назад, со
стороны
выглядевший так, словно парнишка делал себе харакири. Убийца был заметно шире
тринадцатилетнего подростка, и обломок лыжной палки, лишь слегка чиркнув по
старенькой джинсовке, вонзился незнакомцу в ребра.
Этот удар, конечно же, не смог прорвать плотную кожу куртки, но все же
убийца,
болезненно зашипев, присел и на миг ослабил смертельную хватку. Витька-Шкилет
ужом выскользнул из-под удавки, развернулся и наотмашь ударил своей пикой,
целясь
по смутно белевшему в темноте размытому овалу лица. На этот раз он промазал, и
удар пришелся не по глазам, как он рассчитывал с холодным спокойствием человека,
которому нечего терять, а по прикрытому вязаной лыжной шапочкой черепу. Чуть
повыше виска. Убийца охнул и схватился за голову.
Витька бросился прочь, не разбирая дороги. У него вдруг прорезался голос,
и он
завопил во всю мочь легких, пронзительно и отчаянно, изо всех сил работая ногами
и
все еще сжимая в кулаке обломок дюралевой трубки с кривым, похожим на
стилизованный язычок пламени наконечником - нелепое оружие, во второй раз за
несколько часов спасшее ему жизнь. Он выскочил на Малую Грузинскую и,
продолжая отчаянно вопить, как мчащаяся по вызову пожарная машина, пересек
проезжую часть и стрелой полетел по тротуару. Пробежав пятьдесят метров, он с
разгона врезался головой в объемистый живот пожилого гражданина, выходившего изза
угла.
Пожилой гражданин оказался пенсионером Пряхиным, который вот уже третий
год подряд мучился бессонницей и, невзирая на опасности, которыми пугали его
родные и знакомые, каждую ночь совершал прогулки по окрестностям, всякий раз
меняя маршрут, чтобы не так скучать в своих одиноких странствиях. Будучи
протараненным летящим сломя башку неопознанным объектом, издававшим
потусторонние звуки, пенсионер Пряхин не устоял на ногах и с размаху сел на
асфальт, безнадежно испачкав при этом светлый плащ. Пенсионер Пряхин каждую
субботу смотрел сериал "Секретные материалы", по присущей восторженности
принимая эту белиберду за чистую монету, и первой мыслью было предположение,
что он наконец сделался объектом контакта с внеземной цивилизацией. Правда,
контакт на поверку оказался жестковат - совсем в стиле любимого сериала
пенсионера Пряхина, - но достойный пожилой гражданин повел себя подобающим
образом и, невзирая на боль и неожиданность, вцепился в неопознанный объект
мертвой хваткой.
Объект на поверку оказался мальчишкой, страшно неухоженным, напуганным до
потери дара речи и вдобавок вооруженным металлической палкой, которой он с
перепугу попытался изувечить своего спасителя. Пока они возились на тротуаре, к
ним подкатил милицейский "форд", и оба гладиатора успели по разу схлопотать
резиновой дубинкой, прежде чем недоразумение разъяснилось.
Добившись, наконец, от Витьки какого-то толку, патрульные бросились в
подворотню, но убийцы, разумеется, давным-давно след простыл. Тем не менее,
недетские приключения Витьки Гущина по прозвищу Шкилет на этом закончились, а
поднятый посреди ночи с супружеского ложа майор Гранкин получил окончательное
подтверждение версии, согласно которой в районе Малой Грузинской завелся маньяк.
Узнав адрес, по которому располагалась пресловутая подворотня, где он обитал,
Гранкин неопределенно хмыкнул и энергично потер ладонями щеки, чтобы
окончательно проснуться - по названному дежурным адресу проживал
милитаризованный библиофил Забродов.
- Ты меня, конечно, извини, но это мне определенно не нравится, -
неприятным металлическим голосом сказала Алла Петровна, не глядя на лежавшего в
постели мужа. - Насколько я понимаю, ты отмечал новоселье с коллегами. Это,
конечно, не возбраняется, но надо же, в конце концов, и меру знать. Никогда не
думала, что ты способен пропить получку. И опять начал курить, у тебя в кармане
сигареты.
- Ий-я? - с трудом разлепив пересохшие губы, удивился Сергей Дмитриевич.
- У меня?.. Ах, да... Вчера... Вчера? - вдруг встревожился он.
Алла Петровна обернулась и окинула его критическим взором.
- Хорош, нечего сказать, - заметила она. - Вчера, вчера, не беспокойся.
Слава
Рипа ван Винкля тебе пока что не грозит.
- Какой Слава? - тупо переспросил Сергей Дмитриевич. Перед глазами у него
плыли черные круги, голова трещала, а во рту было такое ощущение, словно, пока
он
спал, там свила гнездо семейка стервятников. - С чего это он будет мне грозить?
- Хорош, - повторила Алла Петровна.
Сергей Дмитриевич с виноватой тоской посмотрел на жену. Она была, как
всегда,
свеженькая, только что из душа, в шелковом халате, который он так любил, с
обмотанной полотенцем мокрой головой.
- Душ принимала? - зачем-то спросил Сергей Дмитриевич.
- Принимала... И тебе настоятельно советую. Хотя тебе, похоже, больше по
душе грязевые ванны.
- Слушай, - с нехорошим предчувствием спросил Шинкарев, - я что-нибудь
натворил?
- А то как же. Посмотри на себя! На голове шишка, на ребрах ссадина,
куртка
вся в какой-то дряни.., по-моему, тебя рвало, причем не один раз. От получки
остались
какие-то гроши, я полночи не спала, в окно смотрела. По улицам всякая сволочь
шатается, и ты туда же.
В подворотне, буквально под окнами, какого-то мальчишку чуть не задушили,
я
прямо извелась вся...
- Когда? - прохрипел Сергей Дмитриевич, сползая с кровати.
- Да за каких-нибудь полчаса до твоего прихода.
Вот уж, действительно, явление Христа народу! Удивляюсь, как ты весь
подъезд
не перебудил воплями. Все грозился кого-то не то зарезать, не то утопить.., а
может
быть, все сразу, я не вникала. Все, хватит болтать, ступай в душ, на работу
опоздаешь.
- Да ну ее к дьяволу, эту работу, - проскрипел Сергей Дмитриевич, держась
за
спинку кровати. Он никак не мог разогнуться - мешало головокружение и тупая боль
в правом боку. Опустив глаза, он обнаружил на дряблой коже длинную краснофиолетовую
ссадину.
- Кто же это меня так? - вяло поинтересовался он.
- Надо думать, коллеги, с которыми ты пил. И не вздумай прогуливать. Мало
мне того, что муж на старости лет в пьяницы записался, так он еще и в
безработные
метит.
- Ладно, ладно, - проворчал Сергей Дмитриевич, - понесла...
Пока он стоял под обжигающими струями душа, жена накручивала волосы.
Делала она это тут же, в ванной, чтобы не таскаться с тяжелой коробкой по всему
дому, и разговаривала с Сергеем Дмитриевичем сквозь занавеску. У Аллы было
прекрасное качество - она не умела долго сердиться.
- А потом прибежала эта жирная корова со второго этажа - ну, у которой
левретка, ты должен помнить. - и давай тараторить: маньяк, маньяк... Какой-то
тип в
кожанке и лыжной шапочке напал на бродячего мальчишку и хотел задушить
удавкой...
Сергей Дмитриевич выставил из-за занавески намыленную голову.
- Что значит - бродячего? - спросил он. - Это же не собака...
- То и значит - бродячего. Ну, беспризорника... Какой-то малолетний
бандит,
их сейчас в Москве полно.
Представляешь, у него с собой оказалась лыжная палка, и он отбился. Пырнул
этого маньяка острым концом, а потом, вроде бы, съездил по голове и убежал.
Подрастет, сам маньяком станет.
Сергей Дмитриевич убрал голову. Он задумчиво ощупал бок и дотронулся до
шишки над виском. На какую-то долю секунды он действительно ощутил себя
маньяком.
Ему вдруг очень захотелось с ревом выскочить из ванны, срывая занавеску,
набросить ее на голову жене и молотить по макушке чем-нибудь тяжелым, пока не
замолчит.
Что она, в самом деле, заладила - маньяк, маньяк...
Подступившая к горлу злоба ушла так же внезапно, как возникла. Не ощущая
ничего, кроме тупой апатии, Сергей Дмитриевич стал осторожно намыливать
пострадавший бок. "Маньяк, - думал он, безучастно возя мочалкой по основательно
заросшему жирком телу. - Это я - маньяк? Неужели все это относится ко мне?
Господи, этого же просто не может быть! Я же мухи не обижу, всем известно!"
Он ополоснулся под душем и пошел завтракать. Кусок не лез в горло, в
животе
противно бурлило.
- Не могу, - сказал он, отодвигая тарелку. - Извини, тошнит.
Жена вздохнула и, вынув из холодильника, поставила перед ним загодя
заготовленную кружку огуречного рассола.
- Водки на опохмелку у меня нет, - суховато сказала она. - Чем богаты, тем
и
рады.
- Спасибо.
Заискивающе поглядывая на жену, Шинкарев осушил кружку и сразу
почувствовал себя лучше. Он обратил внимание на то, что ведет себя так, будто с
ним
не случилось ничего более серьезного, чем безобразная пьянка, и мысленно пожал
плечами: а как еще ему себя вести? Несмотря на многочисленные свидетельства
ночных похождений, переварить мысль о том, что все эти убийства, нападения и
хулиганские выходки являются делом его рук, было совсем не просто. Через силу
запихивая в себя бутерброд и запивая растворимым кофе, по вкусу напоминавшим
отвар каменного угля, Сергей Дмитриевич придирчиво проинспектировал себя
изнутри. Это оказалось нелегким делом: голова была словно ватой набита, и мысли
увязали в этой вате, путались в ней, глохли, как крики в тумане, но Шинкарев не
сдавался. Ему почему-то казалось важным разобраться с этим делом раз и навсегда,
прийти к какому-то компромиссу и жить дальше, сохраняя хотя бы видимость
согласия с самим собой.
Он искал и не находил в себе признаков безумия и кровожадности. При мысли
о
чужой крови его по-прежнему мутило, крови он боялся всегда и всякий раз
болезненно морщился и отворачивался, когда какой-нибудь работяга из его бригады
демонстрировал ободранный о ржавое железо палец, чтобы мастер своими глазами
убедился в наличии производственной травмы. При взгляде на чужие увечья у
Шинкарева подводило живот, мошонка становилась маленькой и твердой, как два
холодных камешка в мешочке из толстой резины, а в самом интимном месте
организма возникало болезненное ощущение, словно по нему щелкнули ногтем.
В голову Сергею Дмитриевичу снова пришла странная, почти потусторонняя
мысль о кровожадной твари, притаившейся на задворках его сознания. Мысль эта не
вызвала в нем никакого отклика: она была слишком надуманной, пригодной скорее
для кинотриллера или для покетбука в пестрой обложке. Пожалуй, она исходила
именно оттуда: Сергей Дмитриевич, хоть и не был поклонником этого литературного
жанра (он вообще не любил читать, ограничиваясь, как правило, газетами), мог, не
сходя с места, перечислить парочку книг и не менее трех фильмов, в которых
описывались подобные явления. Все это была белиберда, высосанная из пальца. Тем
более дикой казалась на этом фоне сложившаяся ситуация.
"Получается, что я проживаю одновременно две жизни, - почти безразлично
подумал Шинкарев, тупо жуя и глядя остановившимся взглядом на продолжавшую
что-то оживленно рассказывать жену. - В одной из них я - примерный семьянин и
усердный работник, любитель собирать грибы и сидеть у телевизора с газетой на
коленях и бутылочкой холодного пивка под рукой. Зато в другой, в той, которую
днем
забываю, я - кровожадный маньяк, который рыщет по улицам в поисках жертвы и
между делом творит мелкие пакости. Похоже, по ночам мне абсолютно все равно, как
именно пакостить роду человеческому - лишь бы нагадить посильнее, дать выход
накопившейся за день злобе. Черт, да какой еще злобе? Откуда она во мне
берется?"
На этот вопрос ответа не было, так же, как и на множество других.
Например,
Сергей Дмитриевич никак не мог понять, когда же, в таком случае, он успевает
высыпаться. Поспать он любил и при случае мог проваляться в постели до полудня.
Получалось, что он и спал как бы по частям: дневной, всем известный и ни у кого,
даже у себя самого, не вызывающий интереса Сергей Дмитриевич Шинкарев, как и
положено обывателю, ложился спать после вечернего телесеанса и просыпался утром
по звонку будильника, а его вторая, никому не известная темная половина как раз
в
этот момент засыпала, да так крепко, что он на протяжении многих лет даже не
подозревал о ее существовании.
"Раздвоение личности, - подумал он. - Шизофрения. Да нет, пожалуй,
шизофрения - это что-то другое.
Похожее, но другое." Он решил, что надо будет посмотреть определение слова
"шизофрения" в каком-нибудь справочнике или словаре медицинских терминов, но
это была, как любили выражаться в дни его молодости, зола. Какая разница, как
называется болезнь, если ты все равно не можешь от нее избавиться? Слова ничего
не
меняют, даже наоборот: чем больше слов, тем больше путаницы.
Сергей Дмитриевич вдруг осознал одну простую вещь: дело было не в том,
каким
именно словом обозвать творившийся с ним и внутри него кошмар, а в том, как ему
теперь поступать. Если верить фактам - а не верить им было нельзя, он до сих пор
ощущал ноющую боль в ушибленном лыжной палкой (надо же!) боку, - получалось,
что в данный момент Шинкарева ищет вся столичная милиция, да и сосед по
лестничной площадке наверняка дорого дал бы за то, чтобы узнать, кто разукрасил
его
машину. Все эти люди были загонщиками, а он, Сергей Дмитриевич Шинкарев -
дичью, сезон охоты на которую открыт круглый год. Охотники были в своем праве,
этого Шинкарев не отрицал, поскольку при свете дня свято чтил Конституцию,
Уголовный Кодекс и постановления городских властей. Но существовал другой закон,
который, как понял вдруг Сергей Дмитриевич, был выше всех писаных и неписаных
кодексов - неоспоримое, заложенное природой право живого существа на
самозащиту.
Он не виноват, что так вышло, что таким родился, и не собирался по
собственной
инициативе сдаваться обществу, которое довело его до сумасшествия. "Да, - с
ожесточением подумал Шинкарев, - до самого настоящего сумасшествия. Как еще
это назвать, если я сижу за завтраком, ничего не помню и пытаюсь не то разделить
себя пополам, не то, наоборот, сложить вместе разналивающиеся половинки? Нечего
тут складывать, нечего делить - я это я, и точка. Кто же станет меня любить,
если не
буду делать этого сам? Жена ко мне привыкла, всем остальным на меня начхать, и
никто, кроме меня самого, не в состоянии мне помочь. Вернее, помочь мне, скорее
всего, просто невозможно. Либо это как-нибудь пройдет само, либо я пропал. Но
помогать упечь себя в дурдом, а то и за решетку, не стану, это уж как пить дать.
Вот
так, господа, и идите-ка вы все в глубокую задницу. Я - это я, а вовсе не вы с
вашими
кодексами и пересудами на скамейке у подъезда. Я и моя тень. Я и мой друг - граф
Дракула-Задунайский... Ну и бред, мать его за ногу".
Бред или не бред, но рассуждения помогли. Сергей Дмитриевич расправил
плечи
и выпрямился, сев ровнее, чем вызвал удивленный взгляд жены. Даже похмелье,
казалось, отступило - возможно, благодаря рассолу, а может быть, и по иной
причине. Он человек, и никому ничего не должен. Всю жизнь его обкрадывали - то
государство, то вороватые и наглые продавщицы в магазинах, то соседи по
подъезду,
так и норовившие при случае вытащить из почтового ящика газету. Дымящие заводы и
автомобили воровали у него здоровье, хамы воровали его нервные клетки, набитые
долларами рекламодатели воровали добрую половину времени, которое он мог
провести у телевизора, получая простенькое бездумное удовольствие - одно из
очень
немногих доступных удовольствий. Что удивительного, если человек в такой
ситуации
свихнулся? Конечно, если все начнут убивать за здорово живешь, то ничего
хорошего
из этого не выйдет, но он-то ни в чем не виноват! Он болен, и вылечить его не
может
никто. Сумасшедший дом ничуть не лучше тюрьмы, а в чем-то, пожалуй, даже хуже, и
все, на что он может там рассчитывать - это издевательства санитаров и, в лучшем
случае, лошадиные дозы транквилизаторов, которые превратят его в тихого идиота.
На мгновение Сергей Дмитриевич почувствовал страшное одиночество и
обреченность загнанного в угол зверя. Но это состояние длилось только мгновение.
"Поймайте сначала, - в совершенно несвойственной прежде ему манере подумал
Шинкарев, - а там посмотрим." Страх остался, но теперь Сергей Дмитриевич мог его
контролировать, не позволяя животному ужасу затмевать разум.., сколько бы там
его
ни осталось.
- Шинкарев, - пробился в сознание настойчивый голос жены, - Шинкарев, ты
меня слышишь, или все еще в прострации?
Сергей Дмитриевич вздрогнул и вернулся к реальности.
- Конечно, слышу. Задумался просто. Ты о чем-то спрашивала?
- Да как тебе сказать... Я спросила: может быть, ты мне все-таки
объяснишь, по
какому случаю вчера фестивалил?
Сергей Дмитриевич быстро и привычно, словно всю жизнь вел двойное
существование, взвесил плюсы и минусы и решил, что полуправда будет
предпочтительнее заведомой лжи, - Это из-за твоей Жанны, - сказал он. - Вчера
ко мне на работу приходил следователь. Он сказал, что ее убили. Ну, я и
расстроился
немного...
- Ничего себе немного, - вставила жена.
- Ну, много... Какая разница? Ее ведь этим не вернешь. Да и испугался я,
признаться. Я же, судя по всему, был последним, кто видел ее живой.., если,
конечно,
не считать убийцу. Кстати, - спохватился он, - а что это тебе взбрело в голову
сказать, будто она помогала мыть посуду? Если бы я ляпнул, что мы с ней
беседовали
о музыке, могла получиться полная ерунда.
- Я надеялась, что у тебя хватит ума промолчать, - ответила Алла Петровна.
-
Зачем мне нужно, чтобы моего мужа таскали на допросы и держали под подозрением,
как какого-то маньяка? И потом, сразу же пошли бы пересуды: а что это за ночные
разговоры на кухне? Да еще при живой жене! Представляешь, что можно насочинять?
- Все, что угодно, - согласился Сергей Дмитриевич. - До группового секса
включительно.
- Вот именно. А сказать, что она ушла со всеми, я не могла. Гостей
наверняка
будут опрашивать. К чему явное вранье? Тем более, что ты ни в чем не виноват.
- Спасибо, - с чувством сказал Сергей Дмитриевич. - Вечно ты меня, дурака,
выручаешь. Что бы я без тебя делал?
- Да уж... Осторожнее надо быть, Шинкарев.
Сергей Дмитриевич вскинул глаза от тарелки и подозрительно посмотрел на
жену. Алла Петровна ответила прямым, твердым взглядом. Этот взгляд напоминал
каменную стену: разгадать по нему мысли Аллы Петровны было невозможно.
"Неужели знает? - метнулась в сознании Сергея Дмитриевича паническая мысль. -
Неужто догадалась?
- В каком смысле? - спросил он. - Что значит осторожнее?
- Это значит, что надо меньше пить, - спокойно ответила жена. - Вечно ты
по
пьянке попадаешь в какие-то истории. Недотепа ты у меня, Сережа. Пить тебе
совсем
нельзя. Был бы бабой, насиловали бы тебя на каждом углу. Сто граммов налил и
действуй.
- Скажешь тоже, - неловко ерзая, проворчал Сергей Дмитриевич. Он
испытывал смущение: жена была абсолютно права, но от этого слова не делались
менее обидными.
Алла Петровна заметила и правильно поняла его смущение.
- Пойми, я не хочу тебя ранить, - мягко сказала она, - но это правда. Пить
тебе нельзя. Совсем нельзя, понимаешь? Лучше, если это скажу тебе я, потому что
я
тебя люблю и понимаю, как никто на свете.
"Это точно, - подумал Сергей Дмитриевич. - Только она меня и может понять.
Как в песне поется: ты у меня одна... Может, сказать ей? Она меня любит, не
предаст"."
Он вовремя спохватился и поймал себя за язык.
Признаваться жене в том, что с ним происходит, нельзя ни в коем случае.
Вопервых,
неизвестно, как она это воспримет, а во-вторых, Сергей Дмитриевич очень
боялся, что темному двойнику не понравится откровенность дневного собрата. Чего
доброго, монстр решит, что жена представляет для него опасность, и в одно
прекрасное утро Сергей Дмитриевич проснется рядом с растерзанным трупом.
- Все, все, - смущенно пробормотал он, - больше не буду. Честное слово.
Все,
завязал.
Он поймал себя на том, что думает о своей свихнувшейся половине, как об
отдельном человеке. "Что ж, - решил он, - ничего удивительного. Привыкаю. Мозг
привыкает и ищет способы защиты. Так и надо себя вести: как будто у меня вдруг
объявился сумасшедший брат-близнец, о котором никто не знает и существование
которого надо тщательно скрывать от всего мира.
Иначе, наверное, и не получится, а то я окончательно рехнусь".
Закончив завтрак, он спокойно оделся. Перед тем, как уйти на работу,
открыл
стенной шкаф и выдвинул ящик с инструментами. Как и следовало ожидать, его
любимой отвертки с ручкой из прозрачной, похожей на застывший мед пластмассы,
на месте не оказалось.
На всякий случай он пошарил в глубине шкафа, но и там не было. Сергей
Дмитриевич не удивился. Именно этого он ожидал и точно знал, куда подевалась его
любимая отвертка. Он пожал плечами, поставил ящик на место и закрыл шкаф.
Более или менее отчистив куртку, он надел ее, нахлобучил шляпу, прикрывая
ссадину на лбу, и отпер дверь. Жена вышла проводить, и он снова поразился тому,
какая она до сих пор красивая. Ее не портил даже завязанный поверх бигуди старый
платок, и, обнимая жену, мягкую и податливую под скользким шелком халата,
Шинкарев испытал прилив настоящей нежности... и не только.
- Эх, - сказал он, - давненько мы с тобой не упражнялись, мать.
- В чем это? - игриво спросила Алла Петровна, прижимаясь к нему низом
живота и усиливая мужнино возбуждение.
- В том самом. Может, правда, на работу не ходить? Авось, не выгонят. Где
они
другого дурака найдут на такую зарплату?
- На бирже. Иди, иди, сексуальный маньяк. Я никуда не денусь, у меня
сегодня
отгул, так что ты еще свое получишь. Ступай, герой-любовник, и больше не
напивайся.
- Ну, я же обещал.
Он ушел, испытывая небывалый в последнее время душевный подъем. Возможно,
заключенное с ночной половиной перемирие было кратковременным, но сейчас в его
душе царили мир и спокойствие. Он вежливо поздоровался с поднимавшимся
навстречу соседом. Тот опять был с головы до ног в камуфляже и, судя по всему,
возвращался со своей утренней зарядки, которая нормального человека за три дня
вогнала бы в гроб. Сосед ответил с отменной вежливостью. Он был чем-то
симпатичен
Сергею Дмитриевичу, и Шинкарев искренне сожалел о том, что в беспамятстве
изуродовал его машину.
Машина, впрочем, уже стояла на своем обычном месте во дворе и выглядела
как
новенькая. Это порадовало Сергея Дмитриевича, потому что давало понять: пусть
далеко не все, но кое-что в этом сумасшедшем мире можно починить и исправить.
На работе он первым делом отправился на растворно-бетонный узел, чтобы
лично
договориться насчет десяти кубов бетона для заливки новой грузовой рампы на
складе
готовой продукции. Заказать бетон можно было и по телефону, но из-за цементной
пыли похожие на истощенных мельников оператор РБУ и его помощник очень
любили знаки уважительного внимания, так что личный визит давал шанс получить
бетон в первую очередь. Сергей Дмитриевич угостил их вчерашним "Мальборо",
рассказал бородатый анекдот и, улучив момент, незаметно швырнул в громыхающее
жерло самой большой бетономешалки свернутую в тугой ком старую лыжную
шапочку.
Вернувшись с зарядки, которая Шинкареву, да и не ему одному, казалась
какойто
чрезвычайно изощренной разновидностью самоистязания, Илларион Забродов сразу
же отправился в душ, чтобы смыть трудовой пот. Ухая и крякая под тугим
контрастным дождиком, он с неудовольствием посматривал на круглое окошко в
стене ванной. Ночной визит Репы был похож на фрагмент бредового сна, но Илларион
ни минуты не заблуждался на сей счет: все это было на самом деле, а не
привиделось.
"И ведь всегда у меня так, - сердито думал он, медленно ворочаясь под
ледяными струями. - То месяцами живу, как трава, пью чаек с Пигулевским и
коньячок с Мещеряковым, а то накатит такая полоса, что не знаешь, за что
хвататься.
Валится на голову всякая дрянь, как кирпичи из кузова самосвала, только успевай
уворачиваться. Задвижку, что ли, на окно привинтить?
Да ну ее к черту. Вот уж, действительно, после обеда горчица..."
Вспомнив о Пигулевском, Илларион спохватился: старик давно зазывал на
чашечку чая. Забродов улыбнулся. Чашечка чая у Марата Ивановича всегда
оборачивалась двумя-тремя часами, после которых у Иллариона порой ощутимо
саднило горло: старик был ярым спорщиком. Спорить он мог о чем угодно - яростно,
до хрипоты, напрочь забывая о приличиях и периодически переходя на личности. Без
этого он скучал и начинал чахнуть. До предела насыщенная магнетизмом атмосфера
самозабвенного спора оказывала на нервную систему Марата Ивановича
стимулирующее воздействие.
Илларион был отлично осведомлен об этой невинной слабости престарелого
букиниста и при каждом удобном случае умело подыгрывал, провоцируя споры
заведомо безграмотными высказываниями по поводу приобретенных Маратом
Ивановичем книг и старинных безделушек.
Старик немедленно приходил в ярость и осыпал Забродова свирепыми
ругательствами, самым сильным из которых, впрочем, был "невежественный
молокосос".
"Решено, - подумал Илларион, выбираясь из душа, - сегодня еду на Беговую к
Пигулевскому. Давно никто не обзывал меня молокососом и малограмотным
костоломом. Марат Иванович по телефону хвастался, что раздобыл прижизненного
Тиниуса. Верится, конечно, с трудом, но надо посмотреть - а вдруг? Значит,
сегодня
Беговая, завтра рыбалка, а все эти маньяки, репы и майоры гранкины пусть катятся
в
тартарары вместе с любителями писать на дверях и резать колеса".
Не одеваясь, он тщательно побрился, и тут раздался звонок в дверь. Хорошее
настроение мгновенно улетучилось.
- А, чтоб ты провалился! - громко сказал Илларион, втайне надеясь, что
ранний гость услышит его и действительно провалится.
Звонок повторился.
- Человек - хозяин своего настроения, - назидательно произнес Забродов,
обернул бедра полотенцем и пошел открывать.
Он ожидал увидеть за дверью майора Гранкина, у которого за сутки
окончательно созрело желание упечь его за колючую проволоку, но это оказалась
соседка.
- З-дравствуйте, - с запинкой сказал Илларион, отступая в глубь прихожей и
хватаясь руками за сползающее полотенце.
"Вот так штука, - в смятении подумал он. - Это называется - попал. Как в
том
анекдоте про китайца, к которому домой все время приходили разные люди и
интересовались его политическими убеждениями. А он, бедняга, никак не мог
угадать
правильный ответ и каждый раз получал по мягкому месту. "Сизу, пью цай", -
вспомнил Илларион, - "цитаю "Зэньминь Зибао". Слысу - звонят. Снимаю станы,
открываю дверь, а это соседка за солью присла".
- Ой, - всплеснула руками соседка, - я, кажется, не вовремя! Извините, я
попозже зайду.
- Да нет, что вы, - пятясь к дверям ванной, возразил Илларион. - Это я
распустился совсем, хожу, как папуас, без штанов. Вы проходите, располагайтесь,
я
сейчас.
Он нырнул в ванную. "А она все-таки чертовски красива, - подумалось ему. -
Не кинозвезда, конечно, и не модель, но оч-чень даже ничего. Как раз в моем
вкусе. И
до чего же странно получается: только муж за порог - то я к ней, то она ко мне.
Айяй-яй,
Забродов.
Как говорится, каждый рассуждает в меру своей испорченности. Но если она
сейчас попросит щепотку соли, это будет уже настоящий анекдот, без дураков".
Он затянул на животе ремень, наскоро причесался перед зеркалом и вышел из
ванной. Ему казалось, что соседка должна сидеть в кресле, картинно забросив ногу
на
ногу или, наоборот, кокетливо сдвинув красивые колени, но она стояла к нему
спиной
в глубине комнаты и с любопытством разглядывала стеллажи, легонько касаясь
пальцами тускло поблескивавших корешков.
У нее была стройная фигура - не девичья, конечно, но как раз такая, какой,
по
мнению Иллариона, должна быть фигура сорокалетней женщины, - красивые волосы
и отлично вылепленные руки - белые, красивые и сильные, с тонкими подвижными
пальцами. Забродов на секунду остановился в дверях, невольно залюбовавшись
гостьей, но тут же одернул себя - она была замужем.
"Ну-ну, - с иронией сказал он себе, - не будь ханжой. Бог создал женщину
красивой специально для того, чтобы на нее было приятно посмотреть. Не только
для
этого, конечно, но в данном случае лучше ограничиться тем, что есть, и не
зариться на
чужое. А смотреть - смотри, что же тут плохого?"
- Интересуетесь? - спросил он, входя в комнату.
Соседка обернулась со смущенной улыбкой, словно ее застали за чем-то
недозволенным.
- Как вам сказать, - ответила она. - Люблю читать, не более того.
- Так это же чудесно! - с несколько преувеличенным энтузиазмом воскликнул
Илларион. Ситуация была довольно двусмысленная, и он не вполне понимал, как себя
вести. - Вот если бы вы любили топить книгами печку, это было бы другое дело.
Она рассмеялась.
- А вы, я вижу, настоящий специалист.
- Да куда уж мне... Так, любитель. Подбираю, что с воза упало... Но здесь
встречаются любопытные экземпляры. Впрочем, вы же не коллекционер. Вам, должно
быть, неинтересно.
- Отчего же? - удивилась она. Голос был звонкий, совсем молодой, и
Забродов
поймал себя на том, что соседка нравится ему все сильнее. - Я вижу, у вас здесь
настоящая сокровищница. Девятнадцатый век.., ого" даже восемнадцатый!
- Есть и семнадцатый, - скромно похвастался Илларион, - вон там, наверху,
слева.
- Ой, правда! Господи, до чего интересно! Вот так живешь, крутишься, как
белка в колесе, а вокруг столько удивительного! А ты, как ломовая лошадь, и шоры
на
глазах...
- Вы совершенно не похожи на ломовую лошадь, - не удержался Илларион. -
Напротив... Гм. Извините, это я куда-то не туда заехал.
- Почему же не туда? - Тон вопроса был так же непонятен, как и выражение
глаз. Что это было: насмешка, предостережение типа "Не влезай - убьет!", простая
вежливость или, наоборот, приглашение к более активным действиям? - Поверьте,
комплименты всегда приятны. От мужа их не дождешься, он ко мне привык, как к
домашним тапочкам, а на работе.., ну, там у всех одни деньги на уме.
- Гм, - повторил Илларион. Он действительно не знал, что еще сказать.
- Я собственно, вовсе не жаловаться пришла, - спохватилась Алла Петровна.
-
Вы уж не сердитесь, я к вам вломилась... Просто сегодня у меня отгул, а идти
никуда
не хочется, да и куда пойдешь? Тем более, муж на работе.
- Да, - сказал Илларион, который никак не мог понять, куда она клонит. - Я
его встретил на лестнице.
Он у вас очень приятный человек.
- Да, очень. Но дело не в нем. Просто, когда мы приходили звать вас на
новоселье...
- Извините, - перебил ее Илларион. - Я ужасный свинтус и совершенно
некомпанейский человек. - Книгочей-одиночка, Этакий, знаете ли, замшелый
индивидуалист.
- Пустое. - Алла Петровна улыбнулась, и Илларион не мог не улыбнуться в
ответ. - Просто я еще тогда заметила, сколько у вас книг. Может, дадите чтонибудь
почитать?
Илларион задумчиво поскреб ногтями щеку. Жадность не относилась к числу
пороков Забродова, но он знавал множество очень честных и порядочных людей,
которые всегда в срок и до последней копейки отдавали долги, никогда не забывали
вернуть взятую напрокат по случаю свадьбы или именин табуретку и при этом
считали, что нет ничего естественнее, чем зачитать книгу, которую взяли на
время,
хотя любая книга из его коллекции стоила куда больше табуретки, а некоторые
тянули
на целый мебельный гарнитур.
- Я клятвенно обещаю вернуть ваше сокровище точно в назначенный срок, -
без труда угадав причину его колебаний, добавила Алла Петровна.
Илларион с удивлением почувствовал, что краснеет.
Сегодняшний день начинался не лучше вчерашнего. Накануне с утра пораньше
его поджидал неприятный сюрприз, а сегодня он раз за разом попадал впросак,
невольно ставя себя в дурацкое положение.
- Ч-черт, - пробормотал он. - Извините... Поверьте, я вовсе не думал...
- Думали, думали, - весело уличила его во лжи Алла Петровна. - Еще как
думали. Я вас насквозь вижу, потому что сама не раз бывала на вашем месте. Я
когдато
собирала детективы.., я понимаю, для вас это смешно...
- Не вижу ничего смешного, - серьезно ответил Илларион. - Смешно, когда
человек любит читать детективы, а сам заставляет полки Гегелем, Кантом и
Спинозой,
от которых, честно говоря, его с души воротит.
И все для того, чтобы произвести впечатление на знакомых. Собственно, это
не
смешно, а грустно: человек без нужды унижает и ущемляет собственное "я", как
будто
без этого мало всяких ущемителей. Ох, простите, опять меня понесло. Больная
тема,
знаете ли.
- Что-то непохоже, чтобы вы себя сильно ущемляли, - сверкнув загадочной
улыбкой, заметила Алла Петровна. - Да и извне, как мне кажется, вас не очень-то
ущемишь. Вы весь какой-то.., как из твердого дерева.
- Дубовый?
- Крепкий. Надежный. Сильный.
- Ох! А еще?
- Еще? Еще вы цельный.
- Ну, я же говорю: дубовый массив. Есть за мной такой грех. Я ведь, знаете
ли,
всю жизнь прослужил в армии. А теперь вот, как говорится, снял портупею и
рассыпался.
- Вы?! В армии? А я-то думала, что ваш камуфляж - это.., ну.., ну,
камуфляж. В
прямом смысле слова, - Увы. Вы, к сожалению, ошиблись.
- Скажите тоже, к сожалению. Вы заметно улучшили мое мнение о нашей
армии.
- Гм, - снова сказал Илларион. Этот быстрый, как в пинг-понге, обмен
игривыми репликами напоминал стремительный дебют шахматной партии, когда
игроки, почти не размышляя, обмениваются быстрыми заученными ходами.
Осмотревшись, он решил, что этот разговор далековато завел по скользкой дорожке,
и
довольно неуклюже вывернул на большак.
- Так что случилось с вашими детективами?
"Вот это и называется у шахматистов "непринятым ферзевым гамбитом", -
подумал он, борясь с желанием сильно дернуть себя за ухо. - Нечего, нечего. На
чужой каравай рот не разевай. Всяк сверчок знай свой шесток.
Ну, и так далее... Но какая женщина! Черт в юбке. Точнее, в халате".
- С детективами? А... Ну, что могло с ними случиться? Половину зачитали,
и,
как водится, самые лучшие. Так что я вас отлично понимаю. Так дадите что-нибудь
почитать? Видите, какая я настойчивая.
- На то вы и женщина. С детективами у меня, честно говоря, не так, чтобы
очень. Честертон сгодится?
- Обалдеть можно! Честертон - моя любовь. Он такой тонкий, психологичный.
Не то, что нынешние писаки, у которых на каждой странице крови по колено и все
время кого-нибудь пытают.
- У вас отличный вкус. Еще есть Коллинз. Дать?
- Спасибо. Пока хватит Честертона. Просто не знаю, как вас отблагодарить.
Может быть, сами что-нибудь придумаете?
Илларион вздрогнул, надеясь, что это вышло незаметно. Это уже было
предложение - прямое и недвусмысленное, как удар по зубам.
В комнате повисла неловкая пауза. Алла Петровна, держа в руках томик
Честертона, смотрела на Забродова. Взгляд у нее был прямой и безмятежный, и
Илларион готов был поклясться, что она читает его мысли.
Грешные, черт бы их побрал, мысли, очень грешные...
"Вот история, - подумал он. - Что же ей ответить? Черт, а может, так и
надо:
вопрос - ответ, да - да, нет - нет, и никаких гвоздей... Двадцатый век на
исходе,
время скоростей. Муж у нее - медуза, рохля, а она вон какая - огонь... И умница.
Черт, не умею я так.
Хорошо быть кисою, хорошо собакою... Вот то-то и оно.
Где хочу, пописаю, где хочу, покакаю. Торопливость же есть низведение
высшей
точки любви до уровня простейшего физиологического отправления - как у кисы с
собакою... Миль пардон, мадам. Пока, действительно, хватит с нее и Честертона.
Он
такой психологичный. А там посмотрим".
- Право, не знаю, - как можно мягче ответил Илларион. Он так и не научился
отказывать женщинам так, чтобы они при этом не обижались. Да и возможно ли это
хотя бы теоретически: отказать женщине, не нанеся ей смертельной обиды? Илларион
в этом сомневался. - В общем-то, я не привык брать плату за подобные услуги...
Дайте мне подумать.
Алла Петровна, казалось, Нисколько не обиделась.
Она лукаво улыбнулась, и Забродов окончательно уверился в том, что она
читала
его мысли с такой же легкостью, как и заглавия стоявших на полках книг. Это было
достойное уважения умение: в свое время сотрудники Особого отдела дорого бы дали
за то, чтобы узнать, о чем думает капитан Забродов.
- А знаете, - сказала Алла Петровна, - я придумала. Я работаю в казино...
Вы
не знали? В "Старом Колесе". У нас там ожидается презентация новой книги
Старкова. Слышали про такого?
- Слышал. Неплохой сценарист. И повести у него были неплохие. "Черный
парус", например. Хотя я не поклонник Старкова, если честно. Вышел из возраста,
наверное.
- Жалость какая... А я хотела устроить вам пригласительный билет. Я в баре
работаю, так что голодным в любом случае не останетесь.
- Действительно, жалость. Хотите, как на духу? Не люблю я этого всего:
презентации, чествования... Вообще не люблю сборищ малознакомых людей.
- Да, это я заметила.
- Еще раз извините. И вообще, что это за новость: презентация книги в
казино?
- Почему же новость? Все так делают. Казино им презентацию, а они нам
рекламу на последней странице обложки, или, к примеру, в романе упомянут:
"Старое
Колесо", дескать самое крутое казино. Лучше, чем в Лас-Вегасе.
Илларион поморщился.
- Н-да, - сказал он. - Значит, Старков тоже подался за длинным рублем. И
как
называется роман?
- А вот и не угадали, - Алла Петровна опять рассмеялась. - Это вовсе не
роман, а документальная вещь. "Спецназ в локальных войнах" или что-то в этом
роде.
- Ну да?! - поразился Илларион. - Старков что же, бывший спецназовец? Вот
не подумал бы никогда.
- Да откуда мне знать? - она пожала плечами. - Так вы пойдете?
- Была не была, - решился Илларион. - Уговорили.
- Ну, спасибо!
- Ох, извините. Что-то я сегодня, в самом деле...
Все время попадаю в дурацкое положение. Я вам очень благодарен, правда. С
детства интересуюсь спецназом, и в особенности - локальными войнами.
- Эх, вы, насмешник. Вот возьму и обижусь.
- Не смейте. Я у ваших ног и смиренно молю о прощении.
- Осторожнее, рыцарь. Я не каменная.
Когда соседка, наконец, ушла, Забродов тяжело повалился в кресло и громко,
прочувствованно сказал:
- Уф! Уморился, ей-богу...
От этого посещения осталось странное чувство. Он никак не мог понять, было
ли
поведение соседки продиктовано простым кокетством или она действительно хотела
внести в свою монотонную жизнь некий оттенок риска, этакий запретный плод,
невинный адюльтерчик с чудаковатым, но привлекательным с виду соседом.
Настойчивость и прямота, с которой она перла напролом, сметая все
возводимые
Илларионом препятствия, вызывали удивление пополам с легким испугом: с таким
напором инструктору сталкиваться не приходилось. То есть, он встречал и гораздо
более напористых особ, в мечтах видевших себя замужем за офицером, которого, к
тому же, месяцами не бывает дома, но Алла Петровна женщина совсем иного сорта.
Она явно предлагала себя, но делала это так легко и непринужденно, так изящно,
что
Забродов был совершенно сбит с толку. "Что это - любовь? - думал он, сидя в
кресле и дымя сигаретой. - Да ну, чепуха. Или надеется на мне подзаработать?
Тоже
непохоже... Вполне возможно, кстати, что это у нее такая манера дразнить
незнакомых мужиков. А я уже и поплыл... К черту, к черту. Только скандала с ее
коротышкой мне не хватало. Пусть поищет чувственных удовольствий где-нибудь в
другом месте. Хотя, признаться, жаль упускать такую возможность. Уж больно
хороша...
Вот поди ж ты: барменша, говоря по-русски, обыкновенная буфетчица..,
правда,
это тоже не совсем по-русски, но ладно, суть от этого не меняется.., так вот,
барменша, а как умна! Манера речи, вкус... Правда, в гости все равно пришла в
халате,
но это уже детали".
В конце концов он махнул на все рукой, решив, что жизнь покажет, плотно
позавтракал и, созвонившись с Пигулевским, отправился на Беговую.
Марат Иванович Пигулевский содержал на Беговой небольшой магазинчик,
представлявший собой странную, но очаровательную смесь антикварной и
букинистической лавок. Иллариону это заведение неизменно напоминало айсберг:
под тесным торговым залом и микроскопическим кабинетиком Марата Ивановича
простирался огромный, тщательно оштукатуренный и очень сухой подвал, в котором
во все времена года неусыпным бдением Марата Ивановича поддерживалась одна и та
же температура. Подвал был полон книжных сокровищ, запрятанных среди гор
бумажного хлама, изданного в советские времена и ждавшего своего часа, чтобы
стать
библиографической редкостью. В этом нагромождении разбирался только Марат
Иванович, который мог с закрытыми глазами и даже, не спускаясь в подвал,
сказать,
на каком стеллаже, в каком ряду или в какой пачке находится та или иная книга.
Илларион больше всего любил именно этот подвал, хотя в тесном кабинете
Марата Ивановича, время от времени выполнявшем роль подсобки, тоже было очень
неплохо. Здесь пахло старыми книгами и крепким цейлонским чаем, и все вещи в
кабинете неизменно радовали глаз. Они постоянно менялись - одни уходили, другие
появлялись, - но всегда были отменного качества, несмотря на порой весьма и
весьма
почтенный возраст.
Кое-что, впрочем, оставалось без изменений, а именно фундаментальный,
сработанный на века письменный стол Марата Ивановича, его любимое гамбсовское
кресло, вечно смешившее Иллариона тем, что напоминало ему "Двенадцать стульев",
и пыльные малиновые гардины на окнах, украшенные потемневшими золотыми
кистями. Гардинам было что-то около ста лет, они изрядно выцвели и обветшали, но
все равно придавали кабинету какой-то особенный, ни с чем не сравнимый шик и
очарование настоящей, надежной, никуда не торопящейся старины.
С этими гардинами была связана какая-то страшная тайна: их совершенно не
трогала моль. В ответ на все вопросы Забродова Марат Иванович только хихикал, а
когда тот упорствовал в своем любопытстве, выходил из себя и принимался кричать
скрипучим стариковским голосом, что он не потерпит насмешек от всяких
невоспитанных молокососов. Илларион никак не мог взять в толк, при чем тут
насмешки - у него и в мыслях не было смеяться, просто тайна неуязвимых для
времени и моли гардин никак не выходила у него из головы, - но послушно умолкал
до следующего раза, давая старику остыть. Он подозревал, что тут какой-то хитрый
секрет, и десятки раз обнюхивал, ощупывал и чуть ли не пробовал гардины на зуб,
но
так ничего и не добился.
Вот и сегодня он первым делом потрогал гардину и, пожав плечами, уселся на
сиденье для посетителей.
На сей раз его роль выполняло роскошное ореховое кресло на гнутых ножках,
очень удобное и, вне всякого сомнения, очень старое. Илларион осторожно
опустился
в обтянутые вытертым красным плюшем глубины и, не удержавшись, снова потрогал
гардину, для чего пришлось изогнуться всем телом. Гардина была как гардина -
ничего особенного.
- Опять? - недовольно спросил Марат Иванович, глядя на гостя поверх очков.
- Сколько можно мусолить эти несчастные занавески? Ты в них скоро дыру
протрешь.
- И протру, - мстительно пообещал Илларион. - Должна же быть на них хоть
какая-то управа, если даже моль их не берет.
- Негодяй, - вздохнул Марат Иванович. - У тебя уже виски седеют, а ведешь
себя, как мальчишка.
- Это ты как мальчишка, - уперся Илларион. - Что тебе, жалко поделиться
секретом? Я, может быть, от моли погибаю, скоро последние штаны дожуют, а ты
кочевряжишься. В могилу, что ли, собираешься секрет унести?
Марат Иванович снова вздохнул.
- За что я всегда тебя любил, Илларион, - медленно произнес он, - так это
за
неизменную тактичность. Ты, конечно, вовсе не хотел сказать, что мне скоро на
тот
свет.
- Ага, - ничуть не смутившись, воскликнул Илларион, - заело? Открой тайну,
несчастный!
- Открою когда-нибудь, - пообещал Марат Иванович. - Но учти, ты будешь
сильно разочарован.
- Как-нибудь переживу, - легкомысленно ответил Илларион. - Ну, где твой
магистр Тиниус? Только не говори, что уже продал, иначе я решу, что его у тебя
вовсе
не было.
- Молокосос! Не все сразу. Перед тем, как садиться за стол, надо нагулять
аппетит. Сначала попьем чаю.
Он вынул из тумбы и расставил чайные причиндалы, предварительно подстелив
газету, чтобы невзначай не испортить столешницу. Илларион заметил, что это была
"Правда", датированная пятым ноября тысяча девятьсот тридцать седьмого года.
Передовица называлась "В канун юбилея Великого Октября москвичи выражают
товарищу Сталину свою безграничную любовь". Улыбнувшись, Илларион встал и
включил электроплитку, на которой уже стоял чайник.
- Ты знаешь, Марат Иванович, - сказал он, возвращаясь в кресло, - у меня
была одна знакомая дама, которая часто выражалась буквально твоими словами:
"Не все сразу, Илларион. Сначала попьем чаю." Очень она чай любила, просто
до
беспамятства, и заваривала отменно. А к чаю и сушки, и пироги, и карамель, и
рафинад тут же, и плошка с медом... Устоять ну просто невозможно. Тем более, что
впереди, как и у тебя, главное блюдо...
- Ну? - подозрительно спросил Марат Иванович, который никогда не мог
понять, рассказывает Забродов о реальных событиях или просто плетет небылицы, на
ходу сочиняя из головы.
- Вот тебе и "ну"... Устоять, говорю, практически невозможно. Ну, я наемся
до
отвала, а уж чаем нальюсь по самые брови, а потом это.., бегаю туда-сюда, как
заведенный. А зима, мороз трескучий, удобства все во дворе и, главное, далеко.
Оделся
- разделся, оделся - разделся, как молодой солдат у глупого сержанта."
- И что?
- Да ничего. Сбегаешь раз пять, и уже не до главного блюда. Зачем, думаю,
я
сюда приперся? Еще отморожу что-нибудь, бегавши...
- Фи, - сказал Марат Иванович, - казарма. Так я не понял, ты отведал
главное
блюдо или нет?
- И этот человек обзывает меня казармой. Имей совесть, Марат Иванович, мы
же все-таки о женщине говорим. И потом, это была притча. Ты главную идею понял?
- Понял, понял, - проворчал Пигулевский, снимая чайник с плиты и наполняя
заварник.
- И что теперь?
- А ничего. Сейчас будем пить чай.
Илларион хмыкнул: сбить Пигулевского с намеченного курса было не так-то
просто. Впрочем, чай у Марата Ивановича действительно был отменный. За чаем они
болтали о пустяках, в соответствии с пожеланием Пигулевского "нагуливая
аппетит".
Наконец, чай был выпит, чашки убраны, и на поверхность стола лег тяжелый том в
темном сафьяновом переплете. Илларион нетерпеливо сунулся вперед, чтобы
взглянуть на дату издания, и весьма чувствительно получил по рукам.
- Драка - не аргумент, - заметил он.
Марат Иванович, не обратив на его слова внимания, бережно открыл книгу и,
осторожно повернув, продемонстрировал Иллариону фронтиспис и титульный лист.
Илларион взглянул на дату - 1836, - и попытался прочесть набранный готическим
шрифтом латинский заголовок.
- Что-то такое насчет Святого Иоанна, - сказал он наконец. - Жаль, в
латыни
я не силен... Погоди, погоди...
Это что же - та самая?
- "Явление Святого Иоанна", - сияя, как новенький пятак, подтвердил
Пигулевский.
"Явление Святого Иоанна" было написано магистром Тиниусом из Лейпцига в
тюрьме, где этот почтенный ученый муж делился баландой с крысами в течение
двадцати двух лет. Магистр был страстным библиофилом и в разное время убил двух
человек, чтобы раздобыть денег на книги. Десять лет он отсидел за решеткой, пока
длилось следствие, и еще двенадцать ему прописали за шалости, так что в сумме
как
раз и получилось двадцать два - законы в тогдашней Германии были не те, что в
нынешней России, и срок заключения во время следствия в зачет не шел. Илларион
узнал эту историю от Пигулевского, а потом вычитал в каком-то библиографическом
исследовании.
- Ты посмотри, какой экслибрис! - подпрыгивая от нетерпения, как
мальчишка, воскликнул Пигулевский и перевернул страницу.
Экслибрис оказался что надо. На нем был изображен могучий мужчина в маске
палача, который стоял на фоне Г-образной виселицы, поставив ногу на плаху.
Правая рука этого мрачного персонажа опиралась на огромный топор с широким
зазубренным лезвием, а из кулака левой красноречиво свисала веревка с петлей.
Чтобы смысл картинки был предельно ясен, внизу красовалось набранное петитом
латинское двустишие.
- Что написано-то? - поинтересовался Илларион.
- "Тот, кто книгу украдет, мимо плахи не пройдет", - ответил Пигулевский.
-
Не совсем так, но общий смысл такой. Я ведь не Маршак, - добавил он, словно
оправдываясь.
- Да, это заметно, - поддел его Илларион.
- Ну, знаешь! Этот стишок тоже, между прочим, не Гете писал.
- Как знать, как знать. Что ж, хорошая книга. Похожа на настоящую.
- Что?! Что значит - похожа? Что ты имеешь в виду? - вскинулся букинист.
- Ну, перестань, Марат Иванович, - продолжал дразнить его Илларион. - Что
ты кричишь? Всех покупателей распугаешь. Подумают, что я тебя здесь убиваю.
- Вот именно, убиваешь! Ты меня убиваешь дремучим невежеством и
мальчишеской самоуверенностью.
И не увиливай от ответа. Что значит - похожа на настоящую?
- Мы же оба знаем, что купить настоящую ты не мог. Во-первых, взять негде,
а
во-вторых, откуда у тебя такие деньги?
- Так я, по-твоему, просто нищий самозванец, у которого нет ни знакомств,
ни
денег! Ну, разуй же глаза!
Посмотри на печать, посмотри на бумагу, посмотри на переплет, наконец!
Они еще долго препирались, вертя книгу так и этак - впрочем, достаточно
осторожно. Пигулевский в доказательство своих утверждений выдергивал с полок
книгу за книгой, совершенно загромоздив огромный стол, и Илларион, сам того не
замечая, мало-помалу втянулся в спор, который затеял только для того, чтобы
доставить старому приятелю удовольствие. Он тоже принялся стаскивать с полок
увесистые тома, горячась все больше и больше. Постепенно их голоса поднялись до
крика и проникли через плотно закрытую дверь в торговый зал. Вскоре в дверь
постучали, и молоденькая продавщица робко сообщила им, что они действительно
распугали всех покупателей. Продавщица была новая, и на ее лице без труда можно
было прочесть, что доносившиеся из кабинета вопли напугали не только
покупателей.
- Закройте дверь! - завопил Марат Иванович. - Мало мне здесь одного
невежды!
Дверь захлопнулась. Пигулевский яростно обернулся к оппоненту и увидел,
что
Забродов смеется.
- Что тут смешного?
- Посмотри в зеркало и увидишь.
- Сам смотри в зеркало.., солдафон.
- Я уже посмотрел, потому и смеюсь. Ну, скажи на милость, зачем ты девушку
напугал?
- Кто напугал девушку?
- Ты, Марат Иванович. Я думал, она в обморок грянется от твоего крика.
- Я что, кричал?
Илларион расхохотался.
Марат Иванович поежился, на глазах утрачивая боевой пыл.
- Надо же, как неловко получилось, - пробормотал он и, сорвавшись с места,
убежал в магазин утешать продавщицу и приносить ей свои извинения.
Слушая, как он что-то неразборчиво бубнит за дверью, Илларион неторопливо
закурил, стараясь держать сигарету подальше от пожелтевших страниц. Здесь, в
этом
кабинете, он всегда ощущал на своем лице слабое, но ровное и постоянное
дуновение
ветра времени.
Вдыхая запах старой бумаги и переплетной кожи, он думал, что именно так,
наверное, должна пахнуть История.
На ум ему пришла аналогия с компьютерной игрой. Однажды инструктору
довелось наблюдать, как сын одного из его бывших сослуживцев вел через кишащий
неприятельскими солдатами военный лагерь шустрого виртуального вояку, который
палил во все стороны от живота и, подорвавшись на мине, через секунду вскакивал,
как ни в чем ни бывало. Потом мальчик повернул своего солдата назад и повел
обратно той же дорогой. Неприятеля там больше не было - остались только бараки,
заграждения из колючей проволоки, мертвые камни и сложенные из мешков с песком
пустые пулеметные гнезда. Это была История. Люди жили, сражались, любили и
умирали, растворяясь в земле, оставляя после себя немые долговечные
свидетельства
своего существования. Илларион вспомнил теорию одного писателя-фантаста:
человечество живет в рамках одной-единственной секунды и вместе с ней движется
вперед сквозь время. А позади остается голая земля, пустые строения, осиротевшие
ленты дорог и еще книги - самые живые из неодушевленных предметов.
Потом вернулся Марат Иванович, выбранил Иллариона за курение в святилище и
предложил спуститься в подвал. Старик панически боялся потопа, который мог
случиться, если бы проходившие через подвал канализационные и водопроводные
трубы вдруг прорвало. Он не давал покоя сантехникам и не менее трех раз в день
самолично спускался в хранилище, придирчиво проверяя, все ли там в порядке.
Пигулевский долго гремел связкой ключей, отпирая дверь, потом щелкнул
укрепленным на стене выключателем и первым спустился по крутой узкой лестнице.
Илларион последовал за ним.
Здесь, внизу, было царство книг. Книги стояли на прочных дубовых
стеллажах,
книги лежали неразвязанными пачками, и какие-то растрепанные учебники и атласы
шаткими пирамидами громоздились вдоль проходов, грозя засыпать неосторожного
исследователя, рискнувшего углубиться в бумажные катакомбы. Пока Марат Иванович
озабоченно ползал по углам, осматривая и даже выстукивая трубы, Илларион
пустился
в самостоятельное путешествие по книжному лабиринту.
Здесь был, в основном, ширпотреб, который Марат Иванович со скрежетом
зубовным скупал у населения - он органически не переносил даже мысли о том, что
заключенная в переплет печатная продукция может быть каким-либо способом
уничтожена.
Внезапно из глубины помещения раздался придушенный, полный ужаса вопль.
Илларион метнулся по коридору на голос. Вчерашний день был еще жив в его памяти,
и по дороге он успел навоображать себе бог знает чего, так что, увидев Марата
Ивановича живым и невредимым, хотя и побледневшим, едва сдержался, чтобы не
дать ему по шее.
- Ну, что тут у тебя? - недовольно спросил он.
Марат Иванович вытянул перед собой дрожащую руку и трагическим шепотом
произнес, указывая пальцем куда-то в угол:
- Там...
- Что, течь?
Букинист отрицательно замотал головой и повторил:
- Там...
Илларион вгляделся и увидел здоровенную коричневую крысу, с самым
невинным видом расположившуюся на связанном в пачку потрепанном
тридцатитомнике Диккенса. Равнодушно посмотрев на людей, упитанная зверюга
спокойно возобновила прерванное их появлением умывание. Морда у нее была самая
что ни на есть наглая, усы нахально топорщились, а голый розовый хвост кокетливо
свешивался с верхушки книжной пирамиды. Это было немногим лучше наводнения, и
Илларион целиком разделял чувства Марата Ивановича, хотя и был далек от того,
чтобы бледнеть и вскрикивать.
- Мерзавцы, - простонал Пигулевский, - Они же обещали...
- Кто обещал? - опешил Забродов. - Крысы?
- Нет, - от расстройства старик даже позабыл вспылить, - эти халтурщики с
санэпидемстанции. Они меня уверяли, что с крысами покончено раз и навсегда.
Что же делать, Илларион?
- Травить, конечно, - сквозь зубы ответил Забродов, на глаз прикидывая
расстояние до крысы. - Дай-ка ключи.
- Зачем это тебе понадобились мои ключи? - подозрительно спросил
Пигулевский.
- Сейф хочу обчистить, - ответил Илларион, продолжая внимательно смотреть
на крысу. - Не валяй дурака, Марат Иванович, давай связку.
Пигулевский, что-то сообразив, протянул увесистую связку. Илларион
подбросил
ее на ладони. Ключи звякнули. Крыса, видимо, тоже что-то почуяла. Она перестала
умываться и подозрительно уставилась на Иллариона.
- Что ты собираешься делать? - шепотом спросил Марат Иванович.
- Да так, - неопределенно ответил Илларион и сделал короткий, почти
незаметный взмах рукой.
Крыса уловила движение и попыталась увернуться, но было поздно. Тяжелая
связка ударила ее точно в голову, и она, кувыркаясь, покатилась по проходу.
Они подошли. Крыса лежала неподвижно, и возле оскаленной пасти алело на
светлом бетоне яркое пятнышко крови. Илларион нагнулся, поднял ключи и отдал
Пигулевскому.
- Вроде, не запачкались.
- Однако, - удивленно протянул Марат Иванович. - Вот это бросок. Так я
даже в молодости не умел.
- А знаешь анекдот про аксакала? - спросил Забродов. - Решил как-то
аксакал
заняться джигитовкой и, натурально, сразу же с коня-то и свалился. Поднимается и
говорит: э, мол, старый стал, совсем дерьмо ослиное стал... А потом поглядел по
сторонам, видит - вокруг никого нет. "А, - говорит, - чего там. И в молодости
дерьмом был".
- Вот спасибо, - обиделся Марат Иванович, но тут же снова пригорюнился. -
Что же мне теперь делать?
- Как что? Отраву разбрасывать, норы заделывать...
Можно крысиные капканы поставить, но, по-моему, им эти капканы до фонаря.
Крыса - тварь умная, умнее собаки. И умнее лошади. Чего она в капкан полезет?
- Вот и читали бы книги, раз такие умные, - проворчал букинист. - Грызтьто
зачем?
- А они таким способом усваивают информацию, - с серьезным видом
предположил Илларион. - Непосредственно, так сказать. Перерабатывают байты в
калории.
- Тебе все шуточки, - вздохнул Марат Иванович, направляясь к лестнице.
Убитую крысу он нес в руке, держа ее за хвост. Крыса болталась, как маятник. - А
я
вот живу в постоянном страхе. Вчера, например, такого ужаса натерпелся! Даже не
вчера, а уже сегодня, ночью.
Я в магазине засиделся.., честно говоря, своего Тиниуса рассматривал.., и
вдруг
рев, визг, грохот! Два каких-то молодчика на джипе не вписались в поворот.
Хорошо,
что напротив магазина кто-то оставил грузовик. Водитель сразу умер, а пассажира,
такого же дурака, "скорая" увезла.
- Что же тут хорошего?
- Ну, а если бы в витрину? Да бензобак взорвался бы? Что тогда?
- Тогда, Марат Иванович, тебе было бы уже все равно.
- Не надейся, - огрызнулся старик, - не дождешься. Зря я тебя в завещании
упомянул, теперь через слово на могилу мне намекаешь.
- В завещании? Меня? Интересно, что же ты там написал? "Скажите Забродову,
что он неуч и солдафон"?
- Примерно так. А если серьезно, то я тебе решил кое-какие книги оставить.
Знаю, что квартира у тебя маленькая, так я самое ценное отобрал. А остальное - в
библиотеку...
- Ну, Марат Иванович, что-то рано ты засобирался...
- Возраст, Илларион, возраст. В моем возрасте все свои дела нужно держать
в
порядке и вовремя платить по счетам - просто так, на всякий случай. Но особенно
не
радуйся, я еще вас всех переживу. Хотя не дай бог, конечно...
Они вышли из подвала. Марат Иванович запер дверь и, широко шагая,
устремился
к продавщице.
- Вот что, Машенька, - начал он, но девица не дослушала. Выскочив из-за
кассы, она с визгом умчалась в кабинет, захлопнула за собой дверь и заперлась на
задвижку.
- Что это с ней? - удивился Пигулевский, оборачиваясь к Иллариону.
Забродов корчился от хохота, держась одной рукой за живот, а другой за
прилавок, чтобы не упасть.
- Ну вот, - простонал он сквозь смех, - опять ее напугал. Сбежит она от
тебя,
помяни мое слово. Она сейчас, наверное, в психушку звонит, "скорую" вызывает...
- Да почему?!
- Марат Иванович, милый ты мой... Ой, не могу...
Ты посмотри, что у тебя в руке!
Пигулевский опустил глаза, и его взгляд встретился с остекленевшим
взглядом
дохлой крысы.
- Ну и денек, - сказал Марат Иванович.
- Золотые твои слова, - поддакнул Забродов.
Аполлон Степанович Пряхин был наречен Аполлоном не просто так, а со
смыслом. Его отец был скульптором, а мать художницей - давно, еще до войны.
Тогда же, до войны, в этой творческой семье родился младенец мужского пола,
которого восторженные родители назвали Аполлоном, по молодости лет ничуть не
смущаясь тем обстоятельством, что звучное имя неважно сочетается с отчеством и,
тем более, с фамилией.
Аполлону Пряхину было пять лет, когда началась война. Отец сразу же ушел
на
фронт и погиб чуть ли не в первой атаке - он мастерски лепил, но стрелял
отвратительно, и вдобавок плохо видел. Мать по дороге в эвакуацию подхватила
сыпной тиф и умерла, не доехав до места.
Аполлон Пряхин остался один.
Он сменил двенадцать детских домов. В одних было чуть лучше, в других -
хуже, но в целом это было немногим веселее, чем, скажем, попасть в концлагерь к
немцам или на лесоповал в родную Сибирь. Понял он это гораздо позже, а тогда
голод
и постоянные унижения казались ему неотъемлемой частью существования. Так жили
все, чем он лучше?
Он был даже хуже, потому что его звали Аполлоном.
Когда молодая учительница показала ученикам фотографию голого мужика и
сказала, что вот это и есть Аполлон, Пряхину два месяца не давали прохода.
"Аполлон,
покажь лица!" - слышал он днем и ночью. Он дрался, ему разбивали физиономию -
жизнь шла своим чередом, и в конце концов его оставили в покое.
Как его только ни называли! Аполошкой. Аполошей.
Аполком (это было в недавно освобожденной Белоруссии. "Ты, Аполак, хадзи
сюды", - говорили ему). Полоном. Баллоном. Толей. Почему-то Пашей И даже, черт
побери, Полей.
За "Полю" он тоже дрался. Впрочем, в этом он был не оригинален - дрались
все.
Потом он, как ни странно, вырос, правдами и не правдами вернулся в Москву,
поступил учеником токаря на завод и проработал на нем до пенсии, став незадолго
до
этого знаменательного события бригадиром. Жениться он так и не собрался -
возможно, помешало имя, а может быть, была для этого какая-то другая причина.
Может быть, он всю жизнь стеснялся показать кому-нибудь свои яйца - они
были не такие аккуратные, как у настоящего Аполлона.
Квартиру Пряхину дали в центре. Его долго обходили очередью, а потом вдруг
спохватились, устыдились - так считал Аполлон Степанович; бывалые же и более
практичные люди полагали, что профсоюзные боссы просто струхнули в ожидании
проверки и выделили из резервного фонда очень уютную, хотя и небольшую
однокомнатную квартирку в старом доме на Малой Грузинской. Это была, пожалуй,
единственная крупная удача в его жизни.
К тому времени он уже отыскал в Москве родственников - и у матери, и у
отца
были братья и сестры, а у них, в свою очередь, тоже были дети, приходившиеся
Аполлону Степановичу двоюродными братьями и сестрами. Между ними
установилась некая видимость родственных отношений, но по-настоящему родными
людьми они не стали. В редкие минуты раздражения Аполлону Степановичу казалось,
что причиной тому был застарелый комплекс вины: он отчетливо помнил, как сестра
матери Анна Филипповна угостила его пряником и отвела в детприемник, когда он
сразу после войны рванул когти из рязанского детдома и на товарном поезде
приехал в
Москву. Больше он не убегал, и остальные родственники его не искали,
удовлетворившись, видимо, полученной от Анны Филипповны информацией о том,
что он жив.
Теперь в однокомнатной квартире Аполлона Степановича жила его внучатая
племянница Светлана - семья, членом которой Аполлон Пряхин никогда не был,
росла, а жилплощадь в Москве стоила фантастических денег. С переездом в его
квартиру Светланы приступы раздражения стали случаться у Аполлона Степановича
чаще, и он втайне радовался, что в свое время не поленился и приватизировал
квартиру - так, по крайней мере, с ним никто не заговаривал о доме престарелых.
Ему исполнилось шестьдесят три года, и Светлане оставалось только
терпеливо
ждать смерти деда, стараясь при этом быть тише воды, ниже травы.
Что она и делала в меру своих сил и умственных способностей.
Правда, в одном они сошлись: оба были без ума от телесериала "Секретные
материалы". По субботам Светлана жарила огромную сковороду подсолнухов, и они
садились напротив телевизора, лузгая семечки и не отрывая глаз от экрана.
Была у них и еще одна точка соприкосновения. Если Аполлон Степанович
прожил жизнь бобылем, то и его внучатой племяннице, похоже, грозила та же
участь.
В свои двадцать три года она была безобразно толста, неряшлива и
периодически
покрывалась какой-то красной сыпью. Она много ела по вечерам, а ночью храпела
так,
что Аполлон Степанович, которому и без того не спалось, был вынужден покидать
квартиру и часами бродить по пустым ночным улицам. Постепенно он втянулся и
начал получать от ночных гуляний ни с чем не сравнимое удовольствие. Отсыпался
он
днем, когда Светлана уходила на работу, и никто не мешал старику покемарить
вполглаза часок-другой.
Все было бы ничего, не приди Светлане в голову, что единственным
препятствием на ее пути к семейному счастью является нехватка жилплощади. Пока
жив Аполлон Степанович, считала она, ей ничего не светит.
Своего мнения она ни от кого не скрывала. Все до единого соседи полагали
ее
неблагодарной дурой, что полностью соответствовало действительности, и были
целиком на стороне Аполлона Степановича. Впрочем, от моральной поддержки ему
было не легче: жил-то он не с соседями, а со Светланой. Выгнать скандальную
родственницу взашей у Аполлона Степановича не поднималась рука: он слишком
хорошо помнил, каково ему было, когда вместо обещанного зоопарка тетушка Анна
Филипповна привела племянника в приемник-распределитель. Ему было жаль
Светлану, и еще он не хотел, чтобы кто-то подумал, что он мстит, Собственно, все
это
было не так уж страшно для человека, прошедшего через детские дома военных и
послевоенных лет и большую часть своей жизни промыкавшегося по общежитиям.
Как бы ни ерепенилась Светлана, она неизменно умолкала, поджимала хвост и
уходила в свой отгороженный шкафом угол, стоило Аполлону Степановичу заговорить
о завещании. Жить было можно. но Аполлон Степанович был недоволен: хотя бы на
старости лет хотелось немного пожить спокойно.
Он начал всерьез подумывать о том, чтобы продать квартиру в Москве и
подыскать что-нибудь подешевле в провинции. Вырученных от продажи денег хватило
бы не только на квартиру в каком-нибудь райцентре, но и на безбедную жизнь в
течение нескольких лет - возможно, до самой смерти. Чем дольше Аполлон
Степанович жил со Светланой, тем сильнее убеждался в том, что это, пожалуй,
единственный выход. В провинцию Светлана за ним не поедет. Было немного жаль
Москвы, но и тихая провинциальная жизнь наверняка имела свои преимущества.
Размышляя обо всех этих невеселых вещах, Аполлон Степанович шел по
уснувшим улицам. Сверху накрапывал мелкий холодный дождик, и Аполлон
Степанович раскрыл предусмотрительно захваченный из дома зонт.
Зонт был старый, большой, и под ним было сухо и уютно, почти как под
крышей.
Мимо проносились редкие машины, иногда рядом притормаживали патрульные
"уазики", но, вглядевшись в одиноко бредущую под дождем фигуру, милиционеры
уезжали - все они хорошо знали привычки Аполлона Степановича и давно махнули
на него рукой: если за три года ночных гуляний со стариком ничего не случилось,
то
не случится и впредь. Да и кому он нужен в поношенном светлом плаще покроя
семидесятых годов и дурацкой клетчатой кепке? Издали же видно, что взять с него
нечего, кроме анализов... Тем более, что на все предупреждения и увещевания
Аполлон Степанович отвечал одинаково: кому, дескать, я нужен, и вообще, чему
быть,
того не миновать.
И как-то всегда получалось, что он прав: три года подряд каждую ночь,
невзирая
на погоду, он выходил на улицу, и за три года его ни разу никто не остановил,
кроме
все тех же патрульных. Придраться милиционерам было не к чему: документы у
старика всегда были при себе, оружия он не имел, а комендантский час в Москве,
слава богу, еще не ввели. Правда, один не в меру ретивый сержант не раз
высказывал в
разговорах с коллегами предположение, что дед в светлом плаще просто готовит
какое-то крупное преступление, а пока что приучает сотрудников милиции к тому,
что он является как бы неотъемлемой частью городского пейзажа, запасаясь таким
образом чем-то вроде алиби. Сержанта подняли на смех, что полностью опровергало
расхожее мнение, будто в патрульно-постовой службе работают сплошные идиоты.
Время приближалось уже к трем часам, когда Аполлон Степанович свернул на
Малую Грузинскую.
Ходьба утомила его, сырой ночной воздух успокоил нервы, и он чувствовал,
что
уснет, едва успев коснуться щекой подушки. Старательно обходя блестевшие в свете
уличных фонарей лужи, Пряхин в который раз порадовался тому, что в свое время не
стал терпеть светкин храп и выбрался на свежий воздух. Он чувствовал, что эти
прогулки очень полезны для здоровья - не понимал, а вот именно чувствовал.
Сейчас
состояние его организма было даже лучше, чем три года назад: живот, как-то
незаметно выросший у него годам к пятидесяти, заметно уменьшился в размерах, он
перестал задыхаться при ходьбе и начисто пропали головные боли, не дававшие
житья
в последние десять лет. Аполлон Степанович рассчитывал протянуть еще лет
пятнадцать-двадцать - конечно, при условии, что избавится от Светки, которая
надоела ему, как паховая грыжа. Кому приятно жить под одной крышей с человеком,
который желает тебе смерти?
"Если буду переезжать, - подумал он, - обязательно выберу город, в котором
есть река, и не какая-нибудь Зловонючка, а нормальная река, в которой полно рыбы
и
которую нельзя переплюнуть одним плевком.
С моей бессонницей рыбалка - самое милое дело".
Мимо, приветственно мигнув фарами, проехал милицейский "уазик". Аполлон
Степанович шутливо отдал честь, приложив пальцы к козырьку своей клетчатой
кепки. "Уазик" фыркнул выхлопной трубой и укатил.
Потом встретился продрогший бомж Васяня, старый знакомый, которого опять
выставили из подъезда, где он устроился на ночлег. Они немного поговорили о
погоде
и о политике. В связи с темой погоды Васяня пожаловался на геморрой, Аполлон
Степанович ему посочувствовал и дал три рубля с мелочью - больше у него при себе
не было.
- Хороший ты мужик, Степаныч, - благодарно прохрипел Васяня, - а только
посидел бы ты пока что дома. Слыхал, маньяк у нас завелся? Неровен час, и до
тебя
доберется.
Про маньяка Аполлон Степанович, конечно же, слышал. В этом плане ему даже
было, чем похвастаться, ведь это именно его, а не кого-то другого, вчера ночью
протаранил удиравший от убийцы мальчишка. Пряхин рассказал Васяне эту историю,
предупредительно держа зонт так, чтобы тот прикрывал и его, и бомжа.
Выслушав его, бомж зябко передернул плечами, вынул из кармана изжеванный,
треснувший вдоль деревянный мундштук, вставил в него окурок и закурил. Курил он
скупыми экономными затяжками, надолго задерживая в легких вонючий дым.
- Вот я и говорю, - хрипло заметил он между затяжками, - сидел бы ты дома.
Маньяк - он и есть маньяк. Ему все равно кого кончать, старого или малого. Тем
более, что этого пацана ты, можно сказать, спас. Кабы не ты, догнал бы его этот
гад и
додавил до полной и окончательной победы. Как бы он тебе за это не отомстил.
- Да брось ты, Васяня, - рассудительно сказал Аполлон Степанович. -
Маньяки - они потому и маньяки, что завернулись на чем-то одном. Их всегда по
почерку узнают. Один, к примеру, женщин насилует и убивает, другой малолеток в
лифте караулит... Этот псих на пацана напал, так зачем, скажи на милость, ему
такой
старый дед, как я?
- Ну, не знаю, - нерешительно сказал Васяня. - Может, ты и прав...
- Ясное дело, прав, - уверенно произнес Пряхин. - И потом, вся милиция на
ногах, ищут. А этого гада уже, наверное, и след простыл.
- Это точно, - Васяня сплюнул на тротуар, - ищут. Меня сегодня целое утро
в
отделении продержали, все выспрашивали: не видал ли чего, да не я ли это...
Козлы. Ищут они... Они без фонарика свою задницу найти не могут, когда
подтереться надо, а ты говоришь - ищут-.
Человек, стоявший в нескольких шагах от них, скрытый густой тенью старого
пятиэтажного дома, слегка переменил позу и медленно растянул губы в невеселой
улыбке. Отблеск дальнего фонаря смутно блеснул на обнажившихся зубах. Глаз его
видно не было - их скрывал низко надвинутый капюшон старой офицерской плащнакидки.
Из своего укрытия человек слышал каждое слово.
Слова доносились до него в искаженном, изуродованном виде. Голоса Пряхина
и
бомжа напоминали ему какое-то утробное ворчание, словно были записаны на пленке,
пущенной с малой скоростью. Очертания фигур, домов и деревьев были изломанными
и болезненно перекрученными, и все вокруг было пропитано ненавистью.
Ненависть сырым туманом висела в воздухе, ненависть сеялась с неба мелким
дождем и собиралась в лужи под ногами. Она текла по водосточным трубам, она
отравляла небо и землю, ядовитым потом выступала из каменных стен и вила гнезда
в
обнажившихся мокрых ветвях деревьев, корни которых пили ненависть из земли точно
так же, как пиявка сосет кровь.
Ненависть распирала человека в плащ-накидке изнутри, и если бы взглядом
можно было убить, то и Пряхин, и Васяня давно лежали бы на тротуаре. Ненависть
была живым существом, и, как всякое живое существо, она росла и требовала пищи -
с каждым днем все больше и больше. Огромный слизистый червь ненависти пожирал
своего хозяина изнутри, он был голоден всегда, и его уже не удовлетворяли мелкие
подачки вроде распятых котов или проколотых шин. Такие вещи можно было терпеть
в качестве легкой закуски. Главным блюдом была кровь, предсмертные судороги и
последний выдох жертвы, и ненависть толкала своего хозяина все вперед и вперед,
подсказывая ему все новые способы и нашептывая имена.
Глядя на беседующих стариков, человек в плащ-накидке подумал, что было бы
неплохо разом покончить с обоими. Старик в светлом плаще помог мальчишке
выскользнуть из лап смерти, и ненависть осталась голодной. А бомж... Что ж, бомж
-
это лишняя пара глаз, а значит - лишняя опасность. Если кто-то увидит,
разглядит,
догадается.., нет, бомжа нужно тоже убить. Может быть, получив двойную порцию
крови, ненависть на время угомонится и даст хозяину немного отдохнуть,
отлежаться
на дне. Старик в светлом плаще, которого бомж называл Степановичем, был
абсолютно прав: милиция, хоть и вяло пока, но уже начала шевелиться, и несколько
ночей, проведенных в своей постели, пошли бы убийце на пользу. Пусть успокоятся,
пусть решат, что маньяк, которого они ищут, сменил район своих действий...
Кстати, сменить район тоже не помешает. У убийцы были такие планы, и он
уже
начал подготовительную работу в этом направлении, запасаясь кормом для своей
ненависти впрок.
Так что же все-таки делать с бомжем? Убийца покрепче стиснул рукоять
спрятанного под плащ-накидкой топорика. Два точных удара - и дело сделано.
Рискнуть? А что, если что-то снова пойдет не так? Все-таки их двое, а рисковать
нельзя. Если хотя бы один из них увидит лицо убийцы и останется жив, все будет
кончено прежде, чем наступит утро.
Нет, с бомжем придется подождать. Тем более, что район буквально
нашпигован
милицией. Возле дома старика приготовлена засада, убийца отчетливо видел в
темном
салоне одной из припаркованных у подъезда машин огоньки сигарет. Это было
логично: менты знали, что старик гуляет по ночам, и решили ловить маньяка на
живца. Ну-ну... За любителем ночных прогулок наверняка следовал незаметный
соглядатай, готовый при первом же признаке тревоги броситься на помощь. Скорее
всего, обнаружив убийцу, менты станут стрелять на поражение - так будет проще и
им, и суду. Человек в плащ-накидке не собирался подставляться под пули, да и
присутствие на собственном судебном процессе в его планы не входило.
Осторожно оторвавшись от сырой стены, убийца сделал медленный, бесшумный
шаг назад и окончательно растаял во тьме.
Оперуполномоченный отдела по расследованию убийств лейтенант Гусев
закинул руки за голову и потянулся так, что затрещало сиденье стареньких
"жигулей".
Гусев был человеком рослым и очень неплохо развитым физически, и после трех
часов
заключения в тесном салоне самого популярного в России автомобиля чувствовал
себя
так, словно сутки пролежал связанным в каком-нибудь не слишком просторном
чемодане. Это "великое сидение" раздражало его, поскольку представлялось
абсолютно бессмысленным.
- И какого хрена мы тут торчим? - недовольно пробормотал он. - Ведь ясно
же, что никакого толку от этого не будет.
- Тебе-то какая разница? Сказано сидеть, вот и сиди себе. Скажи спасибо,
что
на голову не капает, - флегматично ответил его напарник старший лейтенант
Волосюк.
Волосюк был старше Гусева не только по званию, но и по возрасту. Всякому,
кто
слышал его фамилию, не видя самого Волосюка, моментально представлялся могучий,
дочерна загорелый украинец с бычьей шеей, с подстриженными скобкой смоляными
волосами и пышными усами на широком угрюмом лице. Этот стереотип был
настолько силен, что, сталкиваясь с ним впервые, человек получал легкий шок:
Волосюк абсолютно не укладывался в рамки представления типичного москаля о
типичном хохле. Он был невысок, худ, рыж и вдобавок ко всему в свои неполных
тридцать лет начал стремительно лысеть. Правда, усы у него все-таки были, но
тоже
совершенно не казачьи - рыжие, маленькие, аккуратнейшим образом
подстриженные, как английский газон, подбритые со всех сторон так, что сразу
было
видно: уходу за этой деталью своей внешности старший лейтенант Волосюк
посвящает много времени.
- Эх, - со вздохом сказал Гусев, - выпить бы, что ли...
Волосюк немного поразмыслил над этим неуклюже завуалированным
предложением и сказал:
- Да. Выпить было бы неплохо.
- Так я сбегаю, - оживился Гусев.
- Сиди, чучело, - все так же флегматично остановил Волосюк. - Сбегаю...
Нам утром перед Гранкиным отчитываться. Унюхает, что от нас перегаром разит, вот
тогда побегаем.., по потолку, мать его.
- Да, блин. Это точно. Пятый угол будем искать.
- Хорошо, если пятый угол. Хуже, если искать придется новую работу. -
Волосюк поскрипел кожаной курткой, вынул из кармана пачку сигарет и протянул
Гусеву. - На-ка вот, закури лучше.
- Спасибо, у меня свои.
Гусев тоже полез в карман и вынул штампованный жестяной портсигар с
рельефно выдавленным на крышке памятником Минину и Пожарскому.
- Видал-миндал, - с легкой иронией удивился Волосюк. - Да ты у нас
солидный бобер! А часов на цепочке у тебя, случаем, нету?
- Нету, - ответил Гусев.
Он соврал: карманные часы у него были, и он каждый раз клал их в карман,
идя в
бар или на свидание.
Ему казалось, что это выглядит шикарно, но носить часы на работу он
стеснялся:
у некоторых его коллег, в том числе и у Волосюка, были такие языки, что Гусев
предпочитал с ними не связываться. Портсигар - Другое дело. Это вещь нужная:
сигареты в нем не мнутся, да и вообще...
- Минин и Пожарский, - задумчиво сказал Волосюк, разглядывая портсигар. -
Слушай, - оживился он, - ты же у нас коренной, московский. Может, скажешь, куда
эти князья Пожарские подевались?
- В смысле? - не понял Гусев, - Ну, вот, смотри. Были, к примеру, князья
Шереметьевы, были Голицыны, Орловы там всякие... А Пожарский - один. Как
пошел он с этим торгашом Мининым на поляков, так и не слыхать про него больше.
Как будто один на свете был.
- Может, его поляки и грохнули, - пожав плечами, предположил Гусев. - А
кстати, какие поляки? Откуда под Москвой поляки? Я думал, он на татар ходил.
- Ясно, - сказал Волосюк. - Тогда конечно... Эх, ты, коренной...
- А чего? - обиделся Гусев, хорошо расслышавший прозвучавшую в последней
фразе Волосюка насмешку, но так и не понявший, к чему конкретно она относится. -
Нужны мне эти твои князья... Да я и на Красной площади-то всего три раза был,
когда
нас в оцепление гоняли. Чего я там не видал?
- И то правда, - согласился ядовитый Волосюк. - Чего ты там не видал?
Гусев надулся и, отвернувшись, потянул из портсигара папиросу.
- Что это ты на "беломор" перекинулся? - удивился Волосюк. - На экзотику
потянуло?
- Так - односложно и неопределенно ответил Гусев.
Он чиркнул зажигалкой, запыхтел, раскуривая папиросу, и по салону потянуло
сладковатым дымком. Волосюк принюхался.
- Э, - сказал он, - вон оно что. Я и не знал, что ты пыхаешь.
- Да я не взатяжку, - попробовал отшутиться Гусев.
- Смотри, - предупредил Волосюк. - Загремишь из органов вверх
тормашками, и жаловаться некому будет.
- А что, заложишь? - агрессивно спросил Гусев.
- Дурак ты. Я тебя не заложу, а вот другой кто-нибудь может. Да и я. Имей
в
виду: увижу у тебя шприц или коку, сразу к Гранкину пойду. Прикажет рапорт
писать
- напишу, и рука не дрогнет. Сам, дурак, подставляешься, и меня когда-нибудь
подставишь, а не меня, так кого-нибудь другого. Вот забалдеешь сейчас, а этот
гад
откуда-нибудь выползет. Упустим - что ты тогда запоешь?
- Как же, жди, выползет, - огрызнулся Гусев. - Дурак он, что ли, две ночи
подряд на одном месте отмечаться? И потом, какого хера мы этого деда пасем?
Зачем
маньяку старик? Ему пацан нужен...
- А скрипачка? - напомнил Волосюк.
- Скрипачка... Что же он, гад, как оккупант, что ли: женщин, стариков и
детей?
Специалист широкого профиля...
- Ну, на мужиков эти психи редко нападают, - авторитетно заявил Волосюк. -
Мужик может и сдачи дать.
Гусев со скрипом опустил стекло и выбросил косяк в мокрую темноту.
- Весь кайф испортил, - пожаловался он.
- Переживешь, - отрезал Волосюк. - Дать тебе нормальную сигарету?
- Да есть у меня, есть, успокойся.
Они закурили. Дым, лениво клубясь, нехотя выползал из салона через узкую
щель
между стеклом и верхним краем дверцы, оставленную Гусевым специально для этой
цели. В щель время от времени залетали мелкие капли сеявшегося с неба дождя, но
эти редкие холодные прикосновения даже нравились Гусеву: они лишний раз
подчеркивали то обстоятельство, что в салоне тепло и сухо, в то время как на
улице
дождливая октябрьская ночь. Сквозь эту ночь где-то шагал полоумный старик,
которому ни в какую не спалось вместе со всеми нормальными людьми, а за ним по
пятам, стараясь оставаться незамеченным, крался старший лейтенант Купцов. Гусев
представил, как он продирается сквозь темные, заросшие мокрыми кустами дворы,
спотыкаясь о скамейки и бордюры и шарахаясь от каждой тени, чтобы невзначай не
спугнуть маньяка, как шлепает по лужам, тиская в кармане пистолет, и невольно
хмыкнул.
- Представляешь, каково сейчас Купцову? - сказал он.
- Да, - согласился Волосюк, - не позавидуешь.
Наша служба и опасна, и трудна, - закончил он со вздохом.
Некоторое время они сидели молча, периодически посматривая на дверь
подъезда, в котором жил Пряхин.
Потом Волосюк толкнул Гусева в бок.
- Не спи.
- А я и не сплю, - ответил Гусев и только теперь понял, что действительно
задремал. Глаза слипались, словно веки были намазаны клеем, а негромкий стук
дождя по крыше и капоту машины убаюкивал почище всякой колыбельной.
Волосюк опять завозился, закуривая. Гусев подумал, не последовать ли
примеру,
но курить не стал - за последние четыре часа он выкурил столько, что никотин
начал
оказывать на нервную систему обратное воздействие: вместо того, чтобы бодрить,
дым
вызывал тошноту, а спать хотелось еще больше. Будь оно все проклято, подумал
Гусев.
Когда же кончится эта пытка?
Ноги у него опять затекли, и он заворочался на сиденье, меняя позу.
- Слушай, - предложил он, - давай по очереди покемарим, а?
- И ты, конечно, первый, - иронически ответил Волосюк. - Потерпи, Гусь,
скоро этот старый хрен вернется со своего променада, и мы будем свободны. Тогда
и
выспимся.
- Может, он уже окочурился, - проворчал Гусев. - Лежит где-нибудь с
дыркой в пузе, и Купцов поблизости... А мы тут ждем, как два придурка.
- Думай, что говоришь. Смотри, накаркаешь.
Волосюк беспокойно задвигался. Слова Гусева попали в точку: он и сам уже
начал беспокоиться. Старика не было слишком долго, да и Купцов давненько не
выходил на связь. Волосюк носил милицейские погоны не первый год и хорошо знал,
что тщательно разработанные планы часто не стоят выеденного яйца: у преступников
тоже есть планы, и первый ход, как правило, за ними, так что сплошь и рядом все
идет
не так, как представляется начальству в кабинетах.
Особенно, если речь идет о маньяке. Психу наплевать на доводы разума и на
опасность, его действия непредсказуемы. Поди знай, кого он выберет следующей
жертвой. Конечно, одинокий старик - легкая добыча, он словно вызывает огонь на
себя, но это вовсе не значит, что маньяк услышит его зов. Он вполне может
напасть на
кого-нибудь другого. Например, на Купцова.
Некоторое время Волосюк мучился сомнениями, беспокойно ерзая на сиденье.
Портативная рация лежала в кармане, но кто знает, где сейчас Купцов? Сигнал
вызова
может его выдать, и хорошо, если о его присутствии узнает только старик. А если
убийца где-то рядом, он может испугаться и залечь на дно, и тогда ищи свищи...
Он покосился на Гусева. Лейтенант опять дремал, бессильно уронив на грудь
тяжелую, как чугунное ядро, голову. Вот дерьмец, подумал Волосюк. Прокаркался и
опять заснул. Он снова двинул Гусева в бок, на этот раз гораздо сильнее, Гусев
вздрогнул и поднял голову.
- Что такое? - недовольно проворчал он.
- Купцов что-то давненько на связь не выходил.
- Ну и что?
- Да вот я думаю: может, его вызвать?
Гусев душераздирающе зевнул.
- Нельзя, - сказал он. - Гранкин запретил.
- Запретил-то он запретил, - с сомнением произнес Волосюк, - но...
- Что - "но"?
"А в самом деле, - подумал Волосюк, - что - "но"? Мы получили четкие
инструкции. Инструкции, между прочим, как раз и придуманы для таких случаев,
когда не знаешь, как поступить. Вряд ли Купцов даст себя убить. А если вызов его
выдаст, несдобровать.
Гранкин мне голову оторвет и выставит на всеобщее обозрение, чтоб другим
неповадно было. А если не выдаст, все равно меня дураком сделают: а вдруг этот
псих
был в двух шагах от Купцова, услышал рацию и слинял?
Доказывай потом, что ты не верблюд... Ну, а если Купцову все-таки не
повезло, с
меня взятки гладки: действовал по инструкции. Сидел, ждал, наблюдал.""
И он продолжил наблюдение за подъездом Пряхина.
По сторонам от подъезда росли густые кусты - в темноте было не разобрать,
какие именно. Растительность полностью закрывала фасад до второго этажа, так что
сидевшим в машине милиционерам был виден только тот подъезд, за которым они
наблюдали. И, конечно же, они не заметили человека, который тенью проскользнул
вдоль стены под прикрытием кустов и бесшумно вошел в соседний подъезд. Убийца
не хотел ждать, у него были совсем другие планы.
Вскоре в поле зрения Волосюка и Гусева появился Пряхин, хорошо различимый
в
темноте благодаря светлому плащу. Старик шел не спеша, совершенно не боясь
темноты и того, что могло в ней таиться. Гусев, который в очередной раз вынырнул
из
своего мучительного полусна, первым заметил пенсионера.
- Явился, не запылился, - сказал он. - Смотри, вон он, ползет, как вошь по
гребешку. Цел и невредим.
Я же говорил, мы здесь только время теряем.
Волосюк поспешно потушил сигарету и вгляделся в темноту.
- Ага, вижу. Ну, и слава богу. Что-то нет у меня настроения маньяков
ловить.
Радуйся, Гусь, сейчас домой поедем.
- Да чего мне радоваться, - Гусев пожал плечами. - Ну, поедем... У тебя
хоть
жена дома. Разбудишь ее и того.., тепленькую, а?
- Да, - со вздохом сказал Волосюк, - ее сейчас разбудишь.
- Ну, не буди. Можно же, наверное, и так...
- Да ну ее, пусть лучше спит. А то, того и гляди, в самом деле проснется.
В кармане у Волосюка, кашлянув, ожила рация.
- Он вошел во двор, - раздался искаженный помехами голос Купцова. -
Принимайте.
- Приняли уже. Видим, как на ладони. Все, отбой, подходит.
Купцов отключился.
Старик миновал машину, даже не взглянув в сторону, и вошел в подъезд. Он
закрыл зонт, энергично встряхнул его, обдав цементный пол брызгами, и, стараясь
не
шуметь, стал подниматься к себе на пятый этаж.
По дороге ему пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание - годы были
уже не те, и никакой здоровый образ жизни не мог вернуть ему того, что было
утрачено давным-давно. Он немного постоял на лестничной площадке, опираясь на
зонт, как на трость, и нащупывая в кармане ключ от квартиры. Ему вдруг
вспомнился
Васяня, который пугал его каким-то маньяком. "Ну, и где он, твой маньяк? -
мысленно обратился он к бомжу. - Ты сам-то, небось, перетрусил. Живешь по
подвалам, по чердакам, ночуешь в парадных. Вот на твоем месте я бы точно сон
потерял. Того и гляди, нарвешься..."
Он усмехнулся. Здесь, на освещенной лестнице, все эти мысли казались
пустыми
и никчемными. Маньяк - это что-то отвлеченное, не имеющее отношения к реальной
жизни. Все маньяки в наше время живут на телестудиях, снимаются в триллерах, или
пишут под псевдонимом детективные романы, давая выход больной фантазии. На
улице маньяку совершенно нечего делать - там ведь дождик...
Покачивая головой в такт своим мыслям, Аполлон Степанович возобновил
восхождение.
Старый дом был построен с большим размахом. Потолки высоченные,
лестничные площадки поражали своей шириной. Внутри дом подвергся
основательным изменениям: огромные, по восемь - десять комнат коммуналки
разбили на отдельные квартиры, понастроив перегородок, понаставив дверей,
понагородив каких-то невообразимых углов. В результате подъезд превратился в
пятиэтажный лабиринт, разобраться в котором свежему человеку было трудновато.
Чтобы здесь жить, требовалась определенная сноровка, которую Аполлон Степанович
давно уже приобрел. К примеру, смотреть в дверной глазок, чтобы узнать, кто
пришел,
было бесполезно: слабая лампочка освещала только самую середину лестничной
площадки, а в узких изогнутых тупичках, образованных возведенными здесь
перегородками, круглые сутки было темно, как в могиле.
Стоя под лампочкой, Аполлон Степанович вынул из кармана ключ и крепко
зажал его в пальцах. Он давно научился отпирать дверь на ощупь, но вот если ключ
выпадет из руки, придется долго ползать на четвереньках, шаря по полу руками.
Однажды с ним такое уже было, и, по разумению Аполлона Степановича, это было
пострашнее, чем встреча с маньяком.
Сунув зонтик под мышку и держа наготове ключ, он шагнул в темноту
короткого,
изогнутого под прямым углом коридорчика, упиравшегося прямо в дверь его
квартиры. Из коридорчика ощутимо тянуло сквозняком, и он понял, что кто-то опять
оставил открытым чердачный лаз. Это удивило его: когда он выходил, люк был
закрыт.
Кому понадобилось лезть на чердак посреди ночи? Впрочем, выходя, он мог
просто не заметить сквозняка, а разглядеть люк в кромешной темноте было и вовсе
невозможно. Как и большинство из нас, Аполлон Степанович жил в твердой
уверенности, что с ним лично ничего плохого произойти не может, и потому
немедленно забыл и о сквозняке, и о люке, и о своем удивлении.
Он сделал шаг, и тут навстречу ему из темноты шагнула странная фигура.
Аполлон Степанович ужаснулся: прятавшийся у дверей в его квартиру человек был
одет так же, как, если верить разным картинкам, во все времена одевалась Смерть:
в
широченный плащ без рукавов, но зато с островерхим капюшоном, закрывавшим
почти все лицо. Не хватало только косы и песочных часов. Потом Пряхин различил
цвет этого странного одеяния и понял, что его напугала обыкновенная офицерская
накидка, а в следующее мгновение полы широкого плаща взметнулись, как крылья, в
свете сорокаваттной лампочки тускло блеснуло лезвие топора, и на прикрытую
смешной клетчатой кепкой голову пенсионера Пряхина обрушился страшный удар.
За первым ударом последовали второй и третий, и еще, и еще". Убийца
поднимал
и опускал топор, как усердный дровосек, превращая труп Аполлона Степановича в
кровавое месиво - ненависть жаждала крови.
Наконец убийца устал. Он разогнулся, поправил сбившийся капюшон и негромко
произнес, обращаясь к изувеченному телу.
- Теперь можешь звать своих легашей, старый придурок.
Он повернулся и исчез там, откуда тянуло сырым и холодным ночным
сквозняком и запахом голубиного помета.
Забираясь на чердак, убийца услышал, как далеко внизу, на первом этаже,
негромко хлопнула дверь подъезда. Некоторое время он колебался, но в конце
концов
решил, что на сегодня с него хватит: у милиционера наверняка имелся пистолет, а
ненависть молчала - она была сыта.
Шинкарев чиркнул спичкой и прикурил, сосредоточенно скосив глаза на
огонек.
За спиной по жестяному карнизу окна монотонно барабанил дождь. На кухне царил
полумрак - осенние рассветы ленивы, особенно когда небо затянуто тучами, - но
Сергей Дмитриевич не торопился зажигать свет. Сидеть в полутьме у себя на кухне
и
неторопливо курить, пуская дым в потолок, было невыразимо приятно. В последний
раз он сидел так больше десяти лет назад, и вот теперь снова...
Сергей Дмитриевич курил, не скрываясь и не боясь упреков жены. Он был
достаточно умен для того, чтобы понимать: время его удовольствий на исходе.
Неважно, сколько еще это протянется: день, месяц или год. Вечно так продолжаться
не может, рано или поздно его поймают. Смертная казнь в России как будто
отменена,
но то, что будет потом, жизнью тоже не назовешь.
Теперь он ни о чем не жалел. Бесполезно переживать по поводу того, что ты
не
можешь изменить. Совесть его тоже не мучила: как можно терзаться угрызениями
совести из-за того, чего ты не помнишь? Не забыл, не вычеркнул из памяти, а
просто
не помнишь. И никогда не помнил, потому что не видел. Видел тот, другой...
На минуту ему даже стало жаль, что он ничего не помнит. Тот, другой,
наверняка
получал удовольствие от своих ночных похождений. Он развлекался, а
расплачиваться
придется Сергею Дмитриевичу. Немножко несправедливо, а? И вообще, подумал
Шинкарев, какие у меня удовольствия? Вот вчера, к примеру. Что я, многого хотел?
Всего-то навсего собрался переспать с законной женой. И жена, что характерно,
хотела того же... А что в итоге? "Извини, Шинкарев, у меня началось." С чего бы
это?
Кончилось полторы недели назад, и вдруг на тебе - началось... И спать легла в
этой
своей бронебойной ночнушке, а не в его любимой, полупрозрачной...
Старенькие ходики на стене торопили: время не ждет. Жалко тратить
оставшиеся
дни на то, чтобы получать втыки от начальства и самому давать втыки подчиненным,
но просто так работу не бросишь. И потом, день там или год, но жить на что-то
все
равно надо. Вот эти самые сигареты тоже бесплатно не раздают.
Впервые за много лет он проснулся раньше жены и даже раньше, чем зазвенел
будильник. Виновато было, конечно, выпитое на ночь пиво - похоже, сегодня ночью
он никуда не выходил, а если выходил, то не удосужился облегчиться где-нибудь на
улице. А правда, подумал он, выходил я или не выходил?
Он потушил сигарету и заглянул в спальню. Жена спала, разбросав по подушке
волосы. Косынка, которой она с вечера стянула себе лоб, жалуясь на головную
боль,
совсем сползла на лицо. Шинкарев не стал поправлять - пусть спит. Рядом с ней на
тумбочке кверху переплетом лежала раскрытая книга. Читала допоздна, решил Сергей
Дмитриевич, осторожно прикрывая дверь.
Стоя посреди прихожей, он огляделся, решая, с чего начать. Привычным
движением нащупав в стенном шкафу свою куртку, он убедился, что она сухая.
Это еще ни о чем не говорило - ночью дождя могло и не быть. Пошарив в
карманах, Сергей Дмитриевич не обнаружил там ничего заслуживающего внимания.
Все говорило за то, что двойник взял отгул, но Шинкарев уже привык
рассчитывать на самое худшее. Что-то нашептывало, что ночью с ним произошла
масса интересных событий. "Может быть, память понемногу возвращается? - с
неожиданным для себя сарказмом подумал Сергей Дмитриевич. - Вот будет номер...
Вспомнить все, что я натворил за это время будет, пожалуй, пострашнее, чем
посмотреть фильм ужасов. Ну и что? Чего ты ноешь, Шинкарев? Не ты ли хотел
острых ощущений?"
Было еще одно местечко, куда стоило заглянуть.
Сергей Дмитриевич открыл соседний шкаф, в котором хранил инструменты,
баночки с гвоздями и шурупами, шнуры с вилками от давно вышедших из строя
электроприборов и прочую дребедень, которой всегда навалом у любого хозяина. На
верхних полках этого шкафа стояли банки со всякими соленьями, вареньями и
маринадами, которые Алла Петровна каждый год закатывала десятками. Основные
припасы хранились в подвале, а здесь была лишь малая часть, подлежавшая
употреблению в ближайшее время.
То, что он искал, было здесь. Свернутая в тугой ком офицерская плащнакидка,
о
существовании которой Шинкарев давным-давно забыл, лежала поверх ящика с
инструментами. Она была свернута подкладкой наружу, так что было непонятно,
сухая она или мокрая. Сергей Дмитриевич прикоснулся пальцами к клетчатой клеенке
подкладки. Нет, так ничего не поймешь...
Ему вдруг снова сделалось страшно. Сколько ни притворяйся этаким
суперменом, которому море по колено, себя-то не обманешь. Сергей Дмитриевич
боялся, боялся до судорог, и именно поэтому взялся за торчащий край накидки и
потянул на себя.
Накидка развернулась, и Сергей Дмитриевич едва успел подхватить
вывалившийся из нее топор. Это был маленький, очень удобный топорик с
прикладистым, красиво изогнутым и любовно отполированным топорищем. Сейчас он
был сплошь покрыт густыми красными пятнами, еще не успевшими просохнуть,
лезвие было зазубрено, словно им рубили гвозди, и кое-где на него налипли
короткие
седые волоски.
"Ха, гвозди! Кости им рубили, а не гвозди", - подумал Шинкарев. Он даже
забыл, что боится чужой крови.
Тело утратило всякую чувствительность, взгляд расфокусировался, на губах
выступила слюна. Он не мог пошевелить даже пальцем, и только под черепом шла
лихорадочная суетливая возня. Мысли толкались, налезали друг на друга, а потом
вдруг разбегались в стороны, как капли воды по раскаленной сковороде.
"Да, ночка у меня была еще та. А ведь не видать мне ни тюрьмы, ни
сумасшедшего дома, - понял он вдруг. - Менты меня просто пристрелят, как
бешеного пса, а в отчете напишут, что я оказал сопротивление при аресте.
Поделом, не
спорю, но от этого не легче. Хотя, чем так жить..."
Он снова, в который уже раз, подумал о самоубийстве, но только вскользь,
отлично понимая, что у него никогда не хватит мужества на последний шаг. Он
знал,
почему люди порой кончают с собой, но никак не мог взять в толк, как они это
делают. Как можно спрыгнуть с двенадцатого этажа или пустить пулю в лоб? Как
можно сидеть в теплой ванне и пилить вены, точно зная, что после этого
обязательно
умрешь? Ну, скажите на милость, КАК? Пусть уж лучше это сделают другие.
И лучше, если произойдет это ночью, когда власть над телом берет полоумный
двойник. Вот его пусть и убивают выстрелом в затылок, а он, Сергей Дмитриевич,
просто ляжет вечером спать и не проснется. То-то жена удивится... Или не
удивится?
Ладно, решил он, приходя в себя. Что будет, то будет, а торопить
собственный
конец ни к чему. Ну, что тут у нас?
Он осторожно, чтобы не брякнуть, положил топор на плащ-накидку и посмотрел
на руки. Ладони были в крови. Шинкарева затошнило, но только чуть-чуть, и сразу
же
отпустило.
Вот с этого и начнем, решил он, снова беря топор и направляясь в ванную.
Свет
он включил локтем, чтобы не запачкать кровью выключатель.
Он тщательно отмыл топор и руки, а потом и ванну, забрызганную розовым.
Ему
подумалось, что надо было мыть топор в раковине - вряд ли он теперь сможет
мыться в этой ванне. "Сможешь, - сказал он себе. - Сможешь, как миленький".
Топор он положил назад в инструментальный ящик, решив как-нибудь потом,
когда все более или менее уляжется, отнести его на работу и отдать заточнику
столярного участка, чтобы тот привел в порядок поврежденное лезвие. Заточник был
мастером своего дела, и топор, побывав в его руках, становился острым, как
бритва.
Шинкарев представил, на что похожа сейчас его жертва, и содрогнулся от пугливого
отвращения. "Нет уж, - подумал он, - лучше все-таки ничего не помнить.
Спокойнее как-то".
Теперь надо было решить, что делать с плащ-накидкой. Район был старый, о
мусоропроводах здесь знали только понаслышке, а хранить испачканную кровью
хламиду дома опасно - на нее могла случайно наткнуться жена. Устраивать
постирушки Сергею Дмитриевичу было уже некогда, да и где такую здоровенную
сушить? Покопавшись в шкафу, он осторожно выволок из-под груды хлама старые
гантели, с помощью которых когда-то мечтал сделать себе мышцы. Гантели были
ржавые, но веса от этого не потеряли. Одну он затолкал на место, а вторую туго
обернул плащ-накидкой. Образовавшийся увесистый ком Сергей Дмитриевич затолкал
в пакет с прочными пластмассовыми ручками. Дело было, можно сказать, сделано.
Накидка отправится вслед за наручниками.., кстати, откуда они все-таки взялись,
эти
наручники? Теперь, узнав о себе побольше, Шинкарев почти не сомневался, что снял
их с мертвого милиционера. Тогда где, интересно, пистолет? Не мог же он, забрав
наручники, оставить на трупе пистолет. Или мог?
Ох, вряд ли...
Пистолет, скорее всего, лежал где-то, дожидаясь своего часа, и что-то
подсказывало Шинкареву, что время это скоро наступит. "Вот кончится у меня
инструмент, - подумал он, - тогда, глядишь, и пистолет найдется. А может,
поискать? Вдруг он где-то в квартире?
Нет, не стоит. Начнешь рыться, жена обязательно спросит, что ищешь. Еще и
помогать полезет... Нет, не стоит искать. Придет время, сам найдется. Да и вряд
ли я
пистолет дома спрятал. Слишком опасно".
Его вдруг заинтересовал один вопрос: а почему, собственно, двойник никогда
не
убирает за собой? Почему он постоянно оставляет какие-то улики? Что это -
послания от ночного Шинкарева Шинкареву дневному?
Очень может быть... Написал бы письмецо, что ли...
Мысль неожиданно показалась забавной. А почему бы и нет? Если тот псих не
пишет, то можно написать ему. Уймись, мол, сволочь... А вдруг ответит?
По спине у него пробежали мурашки, живот свело.
В этой затее было что-то от спиритизма, от нее отчетливо попахивало
мистикой,
сделкой с дьяволом... Сумасшедшим домом это пахнет, решил Шинкарев, но мысль
засела в сознании, как ржавый гвоздь.
Перед тем, как уйти на работу, он заглянул в спальню. Жена по-прежнему
спала.
Она переменила позу, повернувшись к двери спиной и свернувшись калачиком.
Сердце Сергея Дмитриевича сжалось от нежности и печали. Как она будет
жить,
когда все откроется? Как она перенесет его арест, а может быть, и смерть?
Жалость
тут же сменилась раздражением. "А я? - подумал он. - А как это перенесу я? Ей
хорошо, она ни в чем не виновата. Спит себе и ничего не подозревает, как курица
на
птицефабрике. Муж по ночам бродит неизвестно где, а ей хоть бы что".
Он немедленно устыдился своих несправедливых мыслей и тихо прикрыл дверь.
Спускаясь по лестнице и здороваясь с одетым в камуфляж соседом, который был
мокрым насквозь не то от пота, не то от дождя, он подумал, что такая резкая
смена
настроений вряд ли свидетельствует о душевном здоровье. Ему вдруг стало смешно:
тоже мне, светило психиатрии! Как будто мало прямых свидетельств того, что у
него
поехала крыша, так надо еще и смену настроений приплести! Цирк, да и только.
Плащ-накидку он утопил на очистных вместе с пакетом, а во время обеденного
перерыва сел за стол в пустой комнате мастеров, придвинул к себе бланк
накладной,
взял шариковую ручку и крупно написал на обороте бланка: "Шинкарев!"
Выведя свою фамилию, он задумался: ну, и что дальше? Описать свои
переживания? Бред, ей-богу. Если писать, то писать надо так, чтобы никто, кроме
него
самою, не понял, о чем идет речь. Ну, это ладно, это не проблема.
Но что именно должно быть в письме к самому себе?
Он пожал плечами. Двойник с ним не церемонился и в тонкости не вдавался. В
конце концов, главное - установить контакт. Господи, подумал он, контакт! Это с
собой-то. Обалдеть можно.
Он тряхнул головой и решительно закончил свое послание. Оно получилось
коротким, но энергичным. "Шинкарев! - было написано в письме. - Опомнись.
Если можешь, ответь".
Сергей Дмитриевич перечитал написанное, удовлетворенно кивнул и
подписался: "Шинкарев".
- Вот так, - тихо пробормотал он, сворачивая письмо и пряча его в карман.
-
Если получу ответ, можно смело идти сдаваться в психушку.
Посмотрев на висевшие над столом часы, он встал и вышел из комнаты: у него
еще оставалось время на то, чтобы на скорую руку перекусить. Направляясь к
буфету,
он испытывал удовлетворение, словно наконец сделал что-то важное и необходимое.
Когда он вернулся, жены уже не было дома - ушла на работу, оставив
коротенькую записку: "Шинкарев, не скучай. Еда в холодильнике. Буду поздно. Ты
свиненок, потому что я из-за тебя проспала до десяти. Почему не разбудил? Я
соскучилась. А."
Сергей Дмитриевич равнодушно скомкал записку и выбросил в мусорное ведро.
Ему подумалось, что сегодня просто какой-то день письма или что-то в этом роде -
всех тянет поупражняться в эпистолярном жанре.
Он вывалил на сковородку немного картофельного пюре, разбил сверху два
яйца
и поставил на огонь. В глубине холодильника стояла банка с остатками томатного
сока.
Есть не хотелось. Честно говоря, хотелось напиться, чтобы перестать,
наконец,
думать.
Выложив еду на тарелку и прихватив стакан с соком, он прошел в гостиную и
расположился в кресле напротив телевизора. Он включил ящик и стал есть, держа
тарелку на коленях и бездумно глядя в экран.
По телевизору шел какой-то документальный детектив. Впрочем, это могла
быть
передача "Человек и закон" или еще что-нибудь в этом же роде - Шинкарев не
застал
начала и ни капли об этом не жалел. Какая разница? Все равно смотреть передачу
про
чужие преступления лучше, чем сидеть в пустой квартире и думать о своих
собственных, Показывали какого-то субъекта, который, как понял Сергей
Дмитриевич,
специализировался на том, что выделывал кожи. Сырье для своего промысла он
добывал, свежуя подростков в возрасте от десяти до пятнадцати лет, предпочитая
при
этом мальчиков.
- Привет, коллега, - с набитым ртом сказал ему Шинкарев. - На твоем месте
мог бы быть я.
Субъект ничего не ответил Сергею Дмитриевичу. Он был худой, с нездоровым
цветом лица и рыхлой кожей и говорил монотонно, словно против собственной воли
произносил заученный текст.
- А шкура у тебя дерьмовая, - нарочито развязно и грубо заметил Сергей
Дмитриевич. - Я бы ее выделывать не стал. Ты же псих, приятель, разве нет? Мы с
тобой оба психи.
- Самое страшное? - вяло переспросил этот кожевенник, отвечая, видимо, на
вопрос журналиста, которого Сергей Дмитриевич не расслышал за собственной
тирадой. - Самое страшное в таких, как я, это то, что мы обычные люди. У нас нет
клыков и когтей, мы ничем не выделяемся из толпы... - Он вдруг улыбнулся -
мягко,
застенчиво, словно признавался в милых детских шалостях. - Мы живем среди вас, и
мы можем появиться где угодно.., буквально где угодно. В любое время. И никто не
узнает, что перед ним маньяк, пока не станет поздно. Обыкновенность, понимаете?
Вы нас не замечаете, а мы живем среди вас, и нас больше, чем вы думаете.
- Среди вас, - повторил Сергей Дмитриевич. Аппетит у него пропал
окончательно. - Среди... "Среди" - это ерунда, вчерашний день. "Внутри" - вот
нужное слово.
Он поднес ко рту стакан с томатным соком, но тут же резко отшатнулся и
поставил стакан на пол возле кресла, едва сдержав рвотный позыв.
Ему почудилось, что в стакане кровь.
Когда Илларион подъехал к казино, все места для парковки были уже заняты.
Стоявший у входа охранник, похожий на чучело ковбоя из музея восковых фигур в
своих кожаных штанах, жилете с шерифской звездой и стетсоновской шляпе, окинул
притормозивший напротив потрепанный внедорожник тяжелым взглядом, в котором в
равных пропорциях были смешаны подозрительность и пренебрежение, и что-то
сказал через плечо крутившемуся рядом парковщику. Парковщик кивнул, криво
улыбнулся и выстрелил в сторону Илларионовой машины окурком.
"Ясное дело, - подумал Забродов, озирая выстроившиеся напротив входа в
"Старое Колесо" "крайслеры", "мерседесы" и "шевроле". - Как говорится, не лезь с
посконным рылом в калашный ряд. Эту пословицу наши российские холуи выучили
отменно. Жаль только, что на этом их знакомство с народной мудростью
закончилось.
Им, похоже, ни разу не приходилось слышать, что не все то золото, что блестит".
Свободное местечко отыскалось за углом, на тихой боковой улочке. Илларион
приткнул "лендровер" к бровке и вышел из машины. Заперев дверцу, он недовольно
подвигал плечами - одолженный у Мещерякова смокинг жал под мышками, стесняя
движения. Говоря по совести, в смокинге Илларион ощущал себя ряженым, но
деваться было некуда: вездесущая народная мудрость гласила, что в чужой
монастырь
со своим уставом не лезут. И, опять же, назвался груздем - полезай в кузов...
Он улыбнулся, ни к селу ни к городу вспомнив, что в детстве эта пословица
буквально ставила его в тупик.
Всякий раз, как он слышал про кузов, ему представлялся здоровенный
самосвал,
под завязку нагруженный черными груздями, и он поражался: кто же это ездит за
грибами на грузовике и, главное, где взять столько грибов?
Он закурил и неторопливо двинулся вперед. Идти на презентацию не очень
хотелось, но название книги интриговало. Было интересно, что думает
небезызвестный писатель и сценарист Старков о спецназе. Как говорится, писатель
-
зеркало действительности, и Иллариону было до жути любопытно посмотреть, в
каком виде отражается в этом зеркале спецназ, и сравнить отражение с оригиналом.
Уж очень солидно, с претензией на глубокую информированность, звучало название:
"Спецназ в локальных войнах". Прямо монография какая-то, ей-богу...
Забродов сомневался, что Старков мог получить доступ к по-настоящему
секретной информации. Если бы даже и получил, то на одном из этапов подготовки
книги к выходу в свет ее бы непременно притормозили - ГРУ это ГРУ, а не овощная
база, и вообще ФСБ во все времена ревностно охраняла свои секреты от
посторонних,
так что вряд ли содержание книги соответствует солидному названию. Ох, вряд
ли...
Он обогнул угол и подошел ко входу в казино. Маскарадный ковбой, заметив
это,
расправил внушительные плечи и загородил проход. Впрочем, сделано это было
вполне корректно, в духе времени - презентация презентацией, но и клиента
отваживать не стоит. Взглянув на малоподвижное лицо охранника, Илларион снова
ощутил, что смокинг на нем с чужого плеча, и понял, что охранник определил это с
первого взгляда.
- Извините, - почти не шевеля губами, сказал охранник, - но сегодня казино
закрыто.., гм.., на спецобслуживание.
- А я как раз намерен спецобслужиться, - вежливо ответил Илларион и
предъявил пригласительный билет.
- Извините, - повторил охранник, освобождая Проход. - Добро пожаловать.
Проходя через зал с игровыми автоматами, Илларион услышал впереди
негромкий взрыв вежливых аплодисментов и понял, что торжественная часть близится
к завершению. Это его не слишком огорчило, он никогда не был большим охотником
до хвалебных речей, к кому бы эти речи ни относились. Хорошее всегда хорошо, а
плохое - плохо, что бы при этом ни говорили окружающие.
Он миновал двух молодых людей, которые, периодически отхлебывая из бокалов
с шампанским, сражались с "однорукими бандитами". Судя по укрепленным на
лацканах карточкам, это были представители прессы. Проходя мимо, Илларион
уловил обрывок их разговора.
- ..чертова бодяга. То же, что и всегда Можно было и не приходить, и так
все
известно наперед.
- Скажи спасибо, что в казино, а не в кабаке. Надоело смотреть, как они
обжираются.
- Спасибо... Можно подумать, ты мимо рта носишь...
Забродов сдержал улыбку и вошел в главный зал.
Он угадал: речи уже закончились, и присутствующие начали растекаться по
залу.
Илларион выделил две сравнительно густых кучки: возле кассы, где всем желающим
бесплатно выдавали фишки, и возле одного из столов, на котором лежала стопка
книг
в одинаковых пестрых обложках и за которым сидел мужчина лет сорока пяти. Он с
размеренностью автомата надписывал протянутые книги, успевая при этом улыбаться
и что-то говорить в ответ на звучавшие со всех сторон комплименты, Судя по
всему,
это и был Старков.
Илларион с любопытством разглядывал писателя, не испытывая, впрочем,
никакого пиетета. Старков писал неплохие повести, и по его сценариям было снято
несколько очень неплохих фильмов, что достойно всяческого уважения. Но здесь
имелось одно "но": все это было давненько. А вот теперь, похоже, Старков решилтаки,
выражаясь языком шоу-бизнеса, "раскрутиться".
Забродов огляделся. Да, это была раскрутка, причем раскрутка по полной
программе: среди присутствующих были лица, чьи фотографии месяцами не сходили
с газетных полос и чьи появления на телеэкране были почти такими же регулярными,
как рекламные паузы. Он с удивлением узнал в сидевшем поодаль дряхлом старце
классика советской детской литературы, которого давно считал умершим и всеми
забытым. Патриарх выглядел так, как должен выглядеть человек в его годы, и
непрерывно брюзжал.
- Нет, Костенька, - услышал Илларион надтреснутый старческий тенорок, -
это я не люблю, не умею я этого. В наше время в рулетку не играли. Вот если бы
шашки...
Костенька, которому на вид было лет пятьдесят с хвостиком, убрал в карман
стопку фишек, которые пытался предложить классику, и растерянно огляделся,
пытаясь, видимо, сообразить, где можно раздобыть шашки. Патриарх детской
литературы взирал на него снизу вверх с самым требовательным видом. Иллариону
показалось, что старик просто развлекается на свой манер - о маразме Забродову
думать не хотелось.
За стойкой бара сноровисто орудовала Алла Петровна. Красивые сильные руки
так и порхали над рядами стаканов и бутылок, и Илларион невольно залюбовался -
ему всегда нравилось наблюдать, как работают настоящие профессионалы. Словно
почувствовав его взгляд, Алла Петровна посмотрела на соседа и приветливо
улыбнулась, сделав приглашающее движение горлышком бутылки, которую держала в
руке. Илларион кивнул и пробрался к стойке.
- Здравствуйте, - сказал он, усаживаясь на освободившийся табурет. -
Извините, я немного опоздал.
- Пустое, - сверкнув белозубой улыбкой, ответила Алла Петровна. - Ничего
интересного вы не пропустили. Выпьете чего-нибудь?
- От пары капель хорошего коньяка не откажусь.
Это Старков раздает автографы?
- Старков. А вон там, видите? Ну, вон тот старичок, которому шашки
принесли... Знаете, кто это?
- Знаю. Я, по серости своей, думал, что его уже лет тридцать, как на свете
нет.
Интересно, где это они шашки раздобыли?
- Ума не приложу, честное слово. А вон, смотрите, кто пришел!
Потягивая коньяк, который действительно оказался отменным, Илларион
обернулся и увидел ведущего популярного телешоу. Он не сразу узнал всеобщего
любимца: на лице звезды не было привычной располагающей улыбки. Без грима оно
казалось усталым и сильно постаревшим. Народный любимец что-то тихо, но очень
резко выговаривал стоявшему рядом с ним молодому человеку.
Молодой человек кивал, ежесекундно меняясь в лице то краснея, то бледнея.
Илларион отвернулся.
Допив коньяк, он поблагодарил Аллу Петровну, поставил бокал на стойку и
неторопливо двинулся к столику, на котором еще оставалось несколько экземпляров.
Старков уже встал из-за стола и теперь беседовал с кем-то в сторонке.
Голос у
него был звучный, как у оперного певца, но слов разобрать было нельзя из-за
стоявшего в зале шума.
Илларион взял одну из лежавших на зеленом сукне книг в твердой глянцевой
обложке. Название было оттиснуто золотом, а ниже красовалось изображение
человека в камуфляже, который, припав на одно колено на фоне черного дыма с
оранжевыми языками пламени, целился куда-то из американской снайперской
винтовки Лицо стрелка было разрисовано черными полосами, а все металлические
части винтовки в строгом соответствии с суровой правдой жизни скрывались под
туго
наверченными на них тряпками цвета хаки, чтобы не отсвечивали.
Илларион перевернул книгу. На последней странице обложки он обнаружил
фотографию Старкова, на которой тот выглядел лет на десять моложе, и аннотацию,
из которой следовало, что Игорь Старков знает то, чего знать не должен, если не
является, как минимум, полковником ФСБ. Илларион поднял брови, выражая
вежливое сомнение, до которого, впрочем, здесь никому не было дела. Ну-ну,
подумал
он, посмотрим. Аннотация - дело тонкое, особенно в наше время. Кто же верит
рекламе.
Может быть, книга действительно неплохая, а вся эта мишура - просто дань
времени и конъюнктуре? Сейчас ведь сплошь и рядом даже книги вполне серьезных
авторов запихивают в такие обложки, что, если бы не читал их раньше, в руки бы
не
взял, постеснялся...
Он открыл книгу и первым делом просмотрел оглавление. Заглавия выглядели
интригующе: "История спецназа", "Стратегия и тактика", "Война в пирамидах" - гм,
ого! - "Операции на море", "Взорванные острова"... Интересно, подумал Илларион,
что же это за острова такие? Не припоминаю...
Он отыскал заинтересовавшую его главу об островах и наискосок пробежал
глазами первую страницу.
То, что он прочел, окончательно испортило настроение.
Дурацкий смокинг жал подмышками, в зале было жарко, в воздухе слоями
плавал
табачный дым, а книга, которую он держал в руках, оказалась, как и следовало
ожидать, обыкновенной пустышкой, рассчитанной на дурака однодневкой, а попросту
говоря - беззастенчивой халтурой.
Илларион вздохнул. "Может быть, я ошибся? - подумал он. - Просто открыл
книгу на неудачном месте. Надо попробовать еще. Ну-ка, что у него там про Сирию?
"
Он нашел "Войну в пирамидах". Черт, то же самое... Надо уходить, решил
Илларион. Проваливать восвояси, пока я ему что-нибудь не сказал. Нет, но каков
наглец! Ведь ничего же не знает. Начитался "Зарубежного военного обозрения" и
решил, что этого хватит. Документалист, мать твою...
Кто-то тронул его за рукав.
- Надписать вам экземпляр? - раздался над ухом оперный баритон Старкова.
"Не успел, - подумал Илларион. - Вот черт, не успел. Придется взять
экземпляр и вежливо поблагодарить. Не стоит портить человеку праздник, да и
демонстрировать свои познания, честно говоря, не стоит.
Бог с ним, пусть живет. В конце концов, от меня же не убудет. А книженцию
эту
можно будет выбросить, а еще лучше - свезти Пигулевскому. Он ее продаст какомунибудь
балбесу по бешеной цене - все-таки с автографом..."
Он обернулся. Вблизи Старков выглядел еще старше. Под глазами набрякли
нездоровые мешки, в уже начавших редеть волосах серебрилась седина, глаза под
полуопущенными веками показались Иллариону мутноватыми, а выражение лица
было снисходительным, как у спустившегося с Олимпа небожителя, "Не заводиться",
- напомнил себе Илларион.
- Давайте, давайте, не стесняйтесь, - протягивая руку к книге, продолжал
Старков.
- Благодарю вас, - вежливо сказал Илларион и неожиданно для себя закончил:
- Не стоит.
Рука Старкова замерла на полпути и медленно опустилась. Так же медленно
снисходительность на его лице сменилась выражением удивления. "Да какого
дьявола,
- подумал Илларион. - Сам напросился. Он же не испытывал душевных мук,
выпуская в свет эту белиберду стотысячным тиражом!"
- Почему не стоит, позвольте узнать? - с плохо скрытым пренебрежением
поинтересовался литератор.
- Просто потому, что эта книга мне не нужна, негромко ответил Илларион,
стараясь не привлекать внимания.
- Зачем же вы тогда пришли? - спросил Старков.
От него сильно пахло коньяком, и Илларион пожалел, что все-таки не
выдержал и
ввязался в спор.
- Из любопытства, - признался он. - Меня заинтриговало название.
- А содержание, значит, не заинтриговало?
- Мне не хотелось бы это обсуждать. По крайней мере, здесь и сейчас.
- Нет, позвольте! Почему же не здесь? Здесь все свои, мне стесняться
нечего.
- Так уж и нечего?
- Гм, - Старков сбавил тон, да и лицо его приняло почти нормальное
выражение. - Вас явно что-то не устраивает, и не устраивает сильно. Почему бы
нам
это не обсудить? Читательская критика, знаете ли, порой идет автору на пользу.
Или
вы вообще не читатель?
- Отчего же. Я читал ваши книги и смотрел ваши фильмы, и они мне
понравились. Это была очень добротная и довольно честная проза.
- Но? Ну, продолжайте. Вы меня уже похвалили, теперь настало, как
говорится,
время правды. Переходите к критическим замечаниям, прошу вас.
- Простите, - сказал Илларион, - но критиковать можно то, что достойно
критики. А это, - он дотронулся до блестящей обложки, - обыкновенная халтура на
уровне мелкого хулиганства.
- Довольно резкое замечание, - сказал Старков, натянуто улыбаясь. - Я бы
сказал, что оно граничит с личным оскорблением.
- Как и ваша книга, - добавил Илларион. - Я понимаю, что в наше время все
вынуждены зарабатывать деньги. Творческие люди тоже периодически хотят есть, -
Вот именно, - вставил Старков.
- Да ради бога! Это же святое дело, и сугубо личное вдобавок. Ну, написали
бы
триллер какой-нибудь, что ли. Публика была бы довольна. Зачем же вы беретесь
исследовать предмет, в котором ничего не смыслите и о котором ничего не знаете,
кроме того, что он вроде бы существует? Да еще и рекламируете плод своей
фантазии
как документальную книгу. Кстати, фантазия у вас бедновата. Не ожидал,
признаться.
- Однако, - протянул Старков. Илларион заметил, что он борется с
раздражением. "Ох, зря я это все затеял", - снова подумал он. От его внимания не
укрылось то обстоятельство, что люди вокруг начали прислушиваться к разговору -
некоторые с недоумением, а некоторые и с плохо скрытым злорадством. "Ох, зря.
Кому это все нужно?"
- Простите, - сказал он. - Я сожалею, что затеял спор. Надпишите мне
экземпляр, пожалуйста, и я пойду Патриарх детской литературы, в одиночестве
двигавший по доске шашки, вдруг рассмеялся дробным старческим смехом и
немедленно закашлялся. Пузатый Костенька принялся осторожно колотить мэтра по
спине, косясь на Иллариона, как на полоумного. Старков заметно побледнел. "Черт
меня все время за язык тянет, - с огорчением подумал Илларион. - Прав Мещеряков
Язык мой - враг мой. Ох, что сейчас начнется..."
- Послушайте, - сквозь зубы сказал Старков, - не знаю, как вас...
- Забродив.
- Забродов... Никогда не слышал.
- Ну, еще бы.
- Ладно, неважно. Так вот, Забродов, усвойте раз и навсегда, что я не
нуждаюсь
в подачках. Я еще не выжил из ума... - Старков почти незаметно покосился на
классика, который, забыв про свои шашки, внимательно прислушивался к их
разговору, всем своим видим выражая глубочайшее удовлетворение. Илларион понял,
что Старкову очень хочется добавить: "Как некоторые", но литератор сдержался.
Впрочем, классик его, кажется, прекрасно понял, потому что немедленно отвесил
иронический полупоклон. - Я не нуждаюсь в подачках, - повторил Старков.
Классик оскорбительно вздернул кверху кустистые седые брови, но никто, кроме
Иллариона, этого не заметил. - И не потерплю публичных оскорблений.
- Я ведь сразу сказал, что не хочу обсуждать эту тему, - напомнил
Илларион.
- А я хочу!
- Тогда чем вы недовольны?
- Тем, что вы, кажется, решили, что можете учить меня, как писать книги.
- Отнюдь. Я только хотел напомнить вам, что прилагательное
"документальный" происходит от существительного "документ". Вы запутались в
терминологии сами и пытаетесь запутать сто тысяч читателей.., это при условии,
что
каждый экземпляр вашего опуса прочтет только один.
- Чушь и ерунда. Читателю все равно. Он хочет, чтобы ему за его деньги
щекотали нервы и утоляли сенсорный голод. - Старков явно почувствовал под
ногами твердую почву и даже снисходительно улыбнулся с видом мудреца,
вынужденного втолковывать прописные истины деревенскому простофиле. -
Помните, что говорил один из деятелей шоу-бизнеса: пипл все схавает.
- Бесспорно, - согласился Илларион. - Еще раз простите. Просто меня никто
не предупредил, что вы ушли из литературы и записались в пушкари. Я помню время,
когда вы рассуждали иначе. "Писатели, художники, музыканты, артисты всех мастей
- это пехота, которая идет вперед, не считая потерь, расчищая путь тому, кто
придет
на поле боя с плугом и вырастит хлеб на ее костях..." Я не поручусь за точность
цитаты, но смысл был примерно такой.
- Выспренняя чепуха, - проворчал заметно смущенный Старков.
- Ваши слова. Точнее, одного из ваших персонажей. Но если они вас не
устраивают, я могу выразиться по-другому, более доступно. Каждый жулик, впервые
замышляя мошенничество, полагает себя умнее всех и уверен, что никто не схватит
его за руку.
В наступившей тишине раздались редкие одинокие аплодисменты. Классик с
треском бил в ладоши, истово кивая лысой головой, похожей на темное яйцо.
Толстый
Костенька, склонившись к его волосатому уху, что-то быстро зашептал,
одновременно
придвигая к старику доску с шашками.
- Подите к дьяволу! - громогласно заявил ему старец. - Я хочу послушать! В
кои-то веки...
- Вы хотите сказать, что я жулик? - севшим от ярости голосом спросил
Старков.
- Я хочу сказать, что ложь остается ложью, клевета - клеветой, а халтура -
халтурой, сколько бы за нее ни платили и сколько бы человек этим ни занималось.
Вот вам мнение читателя, можете записать в блокнот и перечитывать перед сном.
Поверьте, вам это не повредит. Еще раз извините. До свидания.
Он повернулся и пошел к выходу под одинокие рукоплескания классика.
"Идиот,
- думал он. - Меня совершенно нельзя выпускать в высший свет, я там зверею.
Повело кота за салом... Нашел, где резать правду-матку, да еще такими
ломтями..."
Краем глаза он заметил, что молодые люди с карточками представителей
прессы
на лацканах крадутся за ним по пятам. Лица у лих были, как у почуявших дичь
борзых. Илларион ускорил шаг. Только этого не хватало...
В зале с игральными автоматами его грубо схватили за плечо. Илларион
обернулся. Конечно же, это был Старков. "Любопытное зрелище, - подумал
Забродов. - Литератор в ярости. Поделом тебе, Варвара, поделом..."
- Уберите руку, - тихо сказал он. - Вы пьяны.
Не я затеял эту ссору. Вам хотелось критики, вы ее получили. Чего вам еще?
- А вот этого! - сказал Старков и замахнулся кулаком.
Илларион поймал запястье, остановив удар на полпути. Некоторое время оба
стояли неподвижно, глядя друг другу в глаза, потом Старков обмяк, плечи повисли.
Илларион выпустил руку, и литератор ушел к гостям, сутулясь и потирая
запястье. Илларион проводил его взглядом, испытывая сильную неловкость. Он всетаки
влез со своим уставом в чужой монастырь, и закончилось это, как и следовало
ожидать, весьма печально.
- Буквально несколько слов, - раздалось вдруг у него над ухом, и его опять
схватили за рукав.
- Каково ваше мнение о книге Старкова? - послышалось с другой стороны.
Илларион посмотрел сначала направо, потом налево.
Молодые люди с карточками на лацканах сейчас были как две капли воды
похожи на сотрудников контрразведки, которым удалось, наконец, изловить шпиона:
они стояли по обе стороны, держа Иллариона за локти и наставив на него
диктофоны,
как пистолеты.
- Рукава отпустите, - попросил Илларион.
- Только после эксклюзивного интервью, - сказал один из молодых людей,
цепляясь за Забродова, как клещ, и придвигая диктофон к самому его лицу.
- Перетопчешься, - осадил его второй. - Нас здесь двое, какой тебе
эксклюзив?
Илларион двинул локтями, высвобождаясь. Он немного не рассчитал, и
проклятый смокинг все-таки лопнул под мышками.
- Грубо, - сказал один из молодых людей, сидя на полу.
- С представителями свободной прессы так не обращаются, - поддержал его
второй, выбираясь из-под "однорукого бандита".
- Мне очень жаль, - сказал Илларион, жестом успокоил подскочившего
охранника и вышел.
Ему действительно было очень жаль.
Вернувшись в зал, литератор Игорь Старков осторожно огляделся, пытаясь на
глаз определить, как обстоят дела. В душе у него все бурлило от только что
пережитого унижения, и расхожая фраза, гласившая, что художника обидеть может
каждый, сейчас казалась невыносимо глупой. Настоящего художника не может
обидеть никто. Точно так же, как никто не может обидеть настоящего мужчину, не
рискуя схлопотать по физиономии. А он даже не смог дать в морду этому никому не
известному Забродову после того, как тот играючи вытер о него ноги. Хорошо хоть,
что никто не видел этого позорища... Там, правда, были оба борзописца, которых
он,
дурак, сам же сюда и пригласил, но это ерунда. Кто им поверит, в конце концов...
Праздник был безнадежно испорчен. Все старательно делали вид, что
веселятся, и
даже чертов старый мухомор, сделавший себе имя на детских стишках в ту пору,
когда
о таких вещах, как конкуренция и конъюнктура, никто и слыхом не слыхивал, опять
играл сам с собой в шашки. Тоже мне, борец за правду, хлопальщик в ладоши...
Небось, в свое время за такие слова накатал бы на этого Забродова такую телегу,
что
тот потом лет двадцать рассуждал бы о литературе перед белыми медведями. А сам
бы
в это время сидел в пяти-комнатной квартире и вместе с другими верноподданными
писаками сочинял сказки для дураков: надо, мол, сеять разумное, доброе и вечное,
а
ужин отдай.., ну, кому-нибудь.
А также завтрак и обед. За идею ведь ничего не жалко...
Пехота, подумал он, стараясь не замечать косых осторожных взглядов,
которые,
как раскаленные стрелы, вонзались в него со всех сторон, терзая остатки
самолюбия.
Драная, битая-перебитая пехота, которая прет вперед, не считая потерь. Отряд не
заметил потери бойца...
Кто под красным знаменем раненый идет? Кто, кто...
Конь в пальто.
Главное, подумал он, что я ни капельки не врал, когда писал про эту самую
пехоту. Не врал, а искренне заблуждался. Запудрили мне мозги старые грибы... Или
не
заблуждался все-таки? Если оставить в стороне революционную романтику и красные
знамена, которыми я, кстати, никогда особенно и не размахивал, что останется? Да
не
так уж и мало, это даже Забродов признает. Я тогда честный был, по пятьсот
страниц в
месяц на-гора не выдавал. Писал, старался, мечтал войти в анналы, как Лев
Николаевич или хотя бы как Алексей Николаевич, что тоже неплохо. Так ведь хорошо
было Льву Николаевичу писать честно, когда он родился графом и с голоду бы все
равно не помер. А вот Алексей Николаевич уже прогибался, да еще как!
Давай-ка не будем про Алексея Николаевича, сказал он себе, а вслух через
силу
поддерживал разговор с экзальтированной особой, пытавшейся выглядеть на двадцать
лет моложе настоящего возраста. На Алексее Николаевиче свет клином не сошелся,
так же, как и на Алексее Максимовиче. Был ведь еще и Михаил Афанасьевич, да и не
он один. Да и к чему тревожить мертвых, посмотри вокруг! Сколько нашего брата
целыми днями мыкается по редакциям, перебивается с хлеба на воду, а ночами лепит
нетленку, которую, вполне возможно, никто и никогда не напечатает, потому что
прибыли от нее никакой, одни убытки. Прибыль от нее будет, но будет нескоро, а
кому это надо - ждать сто лет? Да хотя бы и десять.
Он снова огляделся и стиснул зубы, борясь с охватившим его омерзением. Вот
тебе расплата за все, подумал он. Вот эти люди - твоя компания. Отныне и присно,
так сказать. Плесень, шушера, денежные мешки, шоумены хреновы... Сам виноват.
Струсил в свое время, не отважился рискнуть... А мог бы. Мог бы греметь на весь
мир
и оставаться при этом сравнительно честным.
Как Аксенов, как этот алкаш Довлатов... Чем я хуже?
Теперь, конечно, всем. А тогда? И тогда был хуже, сказал он себе. Потому
что не
рискнул, струсил, а вот они рискнули, и теперь на коне и плевать на нас на всех
хотели. Лимонов, слава богу, хоть перестал учить нас как жить. Гуру
заокеанский...
А Забродов прав. Не зря меня с души воротило, когда я стряпал эти
"Локальные
войны". Как чувствовал.
Скотина, подумал он о своем давнем приятеле, который с некоторых пор
занимал
видный пост в издательстве "Вест". Подбил меня на это дерьмо, а сам в кусты...
Успех
гарантирован, видите ли... Нет, в денежном выражении успех, несомненно, будет, а
вот в остальном... В остальном ощущение такое, словно дерьма наелся, честно
признался он себе. И поделом. Взял и сразу же нарвался на знающего человека.
Интересно, подумал Старков, а откуда он взялся, такой грамотный? Ему вдруг
стало невыносимо стыдно. Одно дело, когда сочиняешь за большие деньги
безответственную чепуху про каких-то абстрактных спецназовцев, и совсем другое,
когда вполне конкретный, живой, осязаемый и вдобавок, судя по всему, сильно
разозленный спецназовец во всеуслышание объявляет, что ты просто зарвавшийся и
завравшийся невежда. А в том, что Забродов имел самое непосредственное отношение
к спецназу, Старков уже не сомневался. И ведь самое страшное, подумал он, самое
позорное, что Забродов этот - не солдафон, не тупой нажиматель на курок, а
человек
явно образованный и начитанный. С простым костоломом я бы управился играючи, в
два-три слова, а этот просто взял меня за загривок и натыкал мордой в дерьмо,
как
помойного кота. А я, кретин, еще драться полез... Вот получил бы по тыкве, знал
бы
тогда, что такое тактика спецназа, документалист недоделанный...
Он снял с проплывавшего мимо подноса бокал шампанского и осушил одним
махом, словно это был не благородный "брют", а вода из-под крана. "Десять лет
назад
я бы его так не отпустил, - подумал литератор Старков, одержавший временную
победу над халтурщиком Старковым. - Я бы его обязательно разговорил. У нас бы
нашлось, о чем поговорить, уверен. Да и сейчас, наверное, еще не поздно. Это,
конечно, совсем не спецназовский стиль - что-то объяснять, оправдываться,
ссылаться на обстоятельства, - но до чего же хочется иногда поговорить с
человеком,
который может тебя понять! А Забродов наверняка понял бы меня лучше, чем все эти
делатели денег и трахатели дорогих шлюх".
Он вдруг заметил, что торопится к выходу, все еще сжимая в руке пустой
бокал.
Не понимая, что собирается делать, Старков оттолкнул оказавшегося на дороге
охранника и разгоряченный, в распахнутом смокинге, выскочил на улицу. Хотя с
момента ухода Забродова прошло не больше двух минут, того уже нигде не было
видно.
- Где человек, который только что вышел отсюда? - спросил он у вышибалы.
- Там, - коротко ответил тот, указывая направление рукой. - У него
"лендровер" за углом, такой старый, защитного цвета. Да вот он.
Из-за угла выехал потрепанный "лендровер" с укрепленным на капоте запасным
колесом. Старков бросился к нему, размахивая руками, но "лендровер" проехал мимо
- Забродов то ли не заметил писателя, то ли не захотел продолжать разговор.
"Ну, еще бы, - с досадой подумал Старков. - Я же к нему драться лез и
вообще
вел себя, как последний идиот. О чем ему со мной разговаривать?"
Слева засигналила какая-то машина, настойчиво предлагая психованному
пешеходу убраться с проезжей части. Старков ахнул пустой бокал об асфальт и
вернулся на тротуар.
В дверях казино его уже поджидал старый приятель Виктор Крюков, которому
принадлежала идея написания книги.
- Брось, - сказал он, - не обращай внимания.
Языком чесать все горазды. Если из-за каждого козла нервничать, никакого
здоровья не хватит. Уехал, и черт с ним. В другой раз начистишь ему рыло, никуда
он
не денется. Номер запомнил? Сейчас позвоню, у меня есть ребята в милиции, они
ему
покажут кузькину мать. Козел приблудный...
- Послушай, Витя...
- Да?
- Да пошел ты в задницу! - с удовольствием выговорил Старков и повернулся
к
парковщику. - Машину!
- Ну и черт с тобой, блаженный, - сказал Крюков. - Тварь неблагодарная, -
Шагай, шагай, а то гости заскучают. Расскажи им, как ты из меня проститутку
сделал,
им это будет интересно.
- Я из тебя проститутку сделал? А кем ты был - лучом света в темном
царстве?
Неудачник.
Старков повернулся к нему спиной - затевать вторую за вечер драку не
хотелось. Кроме того, в чем-то Крюков был прав. "Интересно получается, - подумал
Старков, - все кругом правы. Забродов прав по-своему, Крюков по-своему, и даже
этот пескоструйный классик тоже, видимо, прав. Один я кругом виноват. Бедный я,
несчастный".
Самоирония, как всегда, помогла, и, садясь за руль своего белого
"крайслера", он
был почти спокоен. Вот только пить так много, пожалуй, не следовало. Впрочем,
шок,
полученный от разговора с Забродовым, основательно его протрезвил, и он
чувствовал,
что способен просидеть за рулем хоть всю ночь. Он любил водить машину, получая
от
самого процесса огромное удовольствие. Ему приходилось слышать, что писатели и
художники обычно являются никуда не годными водителями, и в целом был с этим
согласен. Творческие люди склонны к задумчивости и созерцанию, половину жизни
они проводят в мире своих фантазий, откуда один шаг до загробного мира, если ты
прогуливаясь по стране грез, одновременно с бешеной скоростью ведешь автомобиль
по скользкой от недавнего дождя дороге.
К себе лично он все это не относил. Водительский стаж у него был весьма
приличный, и за все это время он только однажды угодил в аварию, да и то не по
своей
вине. Свой первый автомобиль, зеленый, как майский лист, "жигуленок" первой
модели, Старков вспоминал с нежностью. Его нынешняя машина, конечно, не шла ни
в какое сравнение с той маломощной тележкой.
Он уселся поудобнее, дружески похлопал по рулю и включил зажигание.
- Ну, приятель, давай покатаемся, - сказал он машине, как живому существу.
Он колесил по городу почти три часа и даже подвез нескольких пассажиров.
Ему
нравилось иногда примерять на себя личину таксиста. Кроме того, среди случайных
попутчиков попадались порой очень интересные люди, которые рассказывали очень
интересные вещи.
Кое-что из услышанного он вставлял потом в свои книги и сценарии, а одна
история даже легла в основу фильма, который сценарист Старков считал своим самым
удачным детищем.
Правда, сегодня ему не удалось разжиться ничем, кроме нескольких долларов.
Пассажиры удивленно косились на мужчину в смокинге, который беспечно вел
тяжелый "крайслер" по оживленным городским магистралям, благоухая при этом
дорогим коньяком и все время беззастенчиво нарушая правила. Такая обстановка не
располагала к задушевным разговорам, но Старков не сетовал на судьбу. Напротив,
он
был благодарен ей за то, что она вовремя подбросила странного незнакомца по
фамилии Забродов, который щелкнул его по носу как раз тогда, когда это больше
всего
требовалось. Похоже было на то, что любовь между литератором Старковым и
издательством "Вест" на этом закончилась, но это не слишком огорчало: мало ли в
Москве издательств!
Надо попытаться написать роман, решил он. Хороший, честный роман, как я
умел когда-то. Пороху у меня на это хватит, а там как Бог даст...
Возможно, в нем все еще бродил алкоголь, который, как известно, временно
делает всех решительными и готовыми в одиночку сражаться со всем белым светом
или, наоборот, одарить весь белый свет любовью. Пусть так, решил Старков. Пусть
это
алкоголь. Алкоголь ослабляет внутренние тормоза. Слава богу, что под банкой я
мечтаю написать роман, а не набить кому-нибудь морду. Значит, жив еще писатель
Старков. Еще не до конца скурвился литератор Старков, раз не чужд до сих пор
порывов благородных...
Хмель, наконец, окончательно выветрился, и Старков почувствовал, что
смертельно устал. Вместе с ясностью мышления вернулись проблемы: неоплаченные
долги, невыполненные обязательства, жена, которая уже год, как ушла, но исправно
требовала денег - сплошные деньги, суета сует, пустые хлопоты, в которых
незаметно проходит жизнь. Он высадил последнего попутчика в Чертаново, без
возражений, чтобы не пугать человека, принял деньги, кивнул на прощание и по
опустевшим улицам погнал машину домой. Светофоры одиноко и ненужно
перемигивались на перекрестках желтыми сигналами, редкие встречные машины
неслись с такой же, как и он, недозволенной скоростью, мимо мелькали дома,
призрачно освещенные дежурными лампами витрины магазинов, переливалось на
крышах и фасадах назойливое разноцветье рекламы...
Он сбросил скорость, свернул во двор своего трехэтажного дома и по
наклонному
пандусу спустился в подземный гараж. Дремавший в своей застекленной будке
охранник встрепенулся, услышав звук работающего мотора, и нажал кнопку на
пульте, поднимая разрисованный наклонными красно-белыми полосками жестяной
флажок, который перегораживал проезд. Опустив флажок, он немедленно уронил
голову на грудь и закрыл глаза.
Старков загнал машину на свою стоянку, заглушил мотор, вынул ключ
зажигания
из замка и выбрался на ровный шероховатый бетон. Слева от его машины стоял
высокий, сплошь черный "гранд-чероки" известного тележурналиста, который жил на
втором этаже, а справа поблескивал "мустанг" директора одного из московских
рынков. "Ну и компания, - подумал Старков. - Слева направо: профессиональный
болтун, халтурщик от литературы и ворюга с рынка. И пожаловаться некому, сам
выбирал, лез, стремился..."
Он захлопнул дверцу и нажатием кнопки запер центральный замок. Положив
ключи в карман, Старков вынул сигареты и неторопливо закурил. Спешить было
некуда - дома никто не ждал, кроме автоответчика. "Так как, литератор Старков, -
мысленно спросил он себя, - напишем романчик-то? Полепим нетленку? Денег на
первое время хватит, можно себе позволить... Жалко, конечно, связей, жалко
наработанных приемов, знакомств.., черт, да меня через полгода забудут. Вылезет
откуда-нибудь бойкий сопляк, у которого в куриных мозгах одни баксы, будет гнать
фуфло и радоваться, что старый дурак Старков свалил, наконец, в сторонку, дал
дорогу молодежи... Ну и хрен с ним. На то он и сопляк, пусть радуется. А у меня
уже
есть не только деньги, но и имя. Не так-то просто это имя забыть. Тем более, что
через
полгода, максимум через год я им всем преподнесу сюрприз: вот он я! Решено:
отдохну месячишко, к морю слетаю, а потом засяду. Буду работать, как проклятый,
по
двенадцать часов в день, пока не напишу что-нибудь настоящее, пока не задавлю в
себе валютную проститутку..."
Он вздрогнул от неожиданности, когда из-за громоздкого "чероки" вдруг
совершенно бесшумно вышел человек, одетый в камуфляжный комбинезон и светлые
кроссовки. "Вот тебе и спецназ", - ни к селу ни к городу подумал Старков.
Впрочем,
даже он знал, что спецназовцы обычно не натягивают на голову женские капроновые
чулки.
Человек в камуфляже вскинул перед собой руки, в которых был зажат какой-то
бесформенный белый ком. Мозг Старкова сработал со сверхсветовой скоростью: он
сразу понял, что в руках у незнакомца пистолет, завернутый в тряпку для того,
чтобы
приглушить выстрел. Так можно держать только пистолет, и ничего больше...
Старков отшатнулся, прикрываясь руками, но было поздно. Обтянутый желтой
резиновой перчаткой палец плавно нажал на спуск. Выстрел получился
приглушенным, как будто кто-то сильно хлопнул дверцей автомобиля.
То ли наверченная на ствол пистолета ткань помешала убийце как следует
прицелиться, то ли отшатнувшийся Старков отчасти ушел с линии огня, но пуля,
направленная ему в голову, ударила литератора в ключицу. Боль была адской, и,
падая
на ярко-красный капот "мустанга", Старков удивился: он-то всегда считал, что
после
пулевого ранения обычно наступает шок, когда человек не чувствует боли, а тут...
Он
вскрикнул, устыдившись того, как тонко, по-женски прозвучал этот крик, все еще
на в
силах поверить, что это происходит именно с ним. "Вот тебе и спецназ", - подумал
он снова за секунду до того, как убийца прижал растерзанный, почерневший
спереди,
отвратительно воняющий жженым порохом и горелой тряпкой матерчатый ком к его
голове и спустил курок.
Тело литератора мягко, как тряпичное, сползло со скользкого капота
"мустанга"
и, ударившись по дороге о бампер, упало на пол. Простреленная голова издала
глухой
стук, соприкоснувшись с бетоном. Убийца бесшумно нырнул в укрытие.
Вскоре послышались приближающиеся шаги.
Странные звуки, долетевшие из глубины гаража, встревожили охранника. Он
решил, что писатель вернулся навеселе и прищемил дверцей палец или отколол чтонибудь
не менее несуразное и болезненное - не зря же он так кричал! Нельзя было,
конечно, исключить возможность того, что на Старкова напали - по совести говоря,
охранник не мог поручиться, что, пока он дремал в своей будке, мимо него никто
не
проходил. Поэтому он ступал осторожно, вынув на всякий случай из кобуры свой
газовый пистолет.
"Крайслер" писателя стоял на месте, но самого его нигде не было видно.
- Эй, - позвал охранник. - Э-эй! Что случилось?
Помощь нужна?
Ему никто не ответил.
- Шутки они шутят, - недовольно проворчал охранник, протискивая грузное
тело в щель между "крайслером" и "мустангом". - Два часа ночи, а им все
хиханьки...
Тут он увидел торчавшие из-под передка "мустанга" ноги в лаковых туфлях и
понял, что шутками здесь и не пахнет. Бросившись вперед, он увидел распростертое
на бетоне тело с развороченной выстрелом головой и присел над ним на корточки.
Зачем-то пощупал пульс, потом спохватился, что валяет дурака. Какой там пульс,
когда у человека такая дыра в голове...
Он с содроганием отвернулся, чтобы не смотреть на изуродованную голову
Старкова, и взгляд его случайно упал на хромированный бампер. В бампере
отражалось его гротескно растянутое в ширину лицо и что-то еще - зеленое,
пятнистое, отдаленно напоминающее человеческую фигуру.
Только теперь до него дошло, что, если Старкова убили, то убийца должен
быть
где-то рядом. Забыв про свой пистолет, он испуганно обернулся и успел четко, как
на
фотографии, разглядеть камуфляжный комбинезон, черный чулок, скрывающий лицо,
и стремительно опускающийся сверху толстый железный прут.
Он упал лицом вниз на труп Старкова и замер.
Убийца склонился над ним, пощупал пульс, прислушался к хриплому дыханию и,
удовлетворенно кивнув, вышел из гаража.
Илларион спустился во двор, отпер дверь багажника и забросил в машину
чехол с
удочками и рюкзак с запасом провизии, спичек и сигарет, которого должно было
хватить на три дня, а если немного себя урезать, то и на неделю. Бак
"лендровера" был
полон, в багажнике стояли две канистры, которые Илларион собирался наполнить по
дороге. После этого можно будет отправляться хоть в Занзибар, хоть на Псковщину.
Вспомнив о Псковщине, Илларион слегка поморщился.
Отдых у него тогда вышел весьма насыщенный, такое не забудешь. Началось
все с
намерения поохотиться на лося, а закончилось совершенно несерьезным, каким-то
киношным трюком - он тогда протаранил грузовым "мерседесом" морскую яхту,
стоявшую у причала Рижского порта. И, что характерно, ни одного лося он так и не
увидел, даже издали... А все Мещеряков с Сорокиным, подумал он сердито. Все наши
чрезвычайно умные полковники. Отправили человека на отдых вдали от шума
городского...
Тряхнув головой, он отогнал посторонние мысли.
Впереди у него было несколько дней полной свободы наедине с природой.
Немного холодно, немного сыро, но зато ни одного комара. И ни одного полковника,
между прочим. Холода и сырости Илларион не боялся. Он давным-давно достиг с
природой полного взаимопонимания и мог одинаково уютно чувствовать себя хоть на
верхушке дрейфующего айсберга, хоть в самом центре пустыни.
Он не мешал природе, и природа не мешала ему - не хватало разве что
отпечатанного на гербовой бумаге пакта о ненападении, подписанного высокими
договаривающимися сторонами.
Забродов захлопнул заднюю дверь и, насвистывая, направился к водительскому
месту. Было шесть утра, солнце еще не встало, но небо было чистым и постепенно
наливалось светом.
- А денек-то будет ничего себе, - вслух сказал Илларион.
Дойдя до передней дверцы, он остановился и вполголоса выругался. Дверца
была
грубо взломана - судя по всему, с помощью обычной монтировки.
- Это уже не смешно, - строго сказал он в пространство. - Сколько можно, в
самом деле?
Он заглянул в салон, чтобы определить нанесенный автомобильными ворами
ущерб. Как ни странно, все было на месте, за исключением подаренного когда-то
Мещеряковым шикарного набора отверток, который хранился в бардачке. Магнитола,
старенький "кенвуд", мирно покоилась в своем гнезде. Магнитолу не взяли потому,
что у нее была съемная передняя панель, без которой прибор разом терял половину
своей стоимости.
- Кстати, - сказал Илларион, вынул из кармана пластмассовый футляр,
похожий на футляр для очков, извлек из него миниатюрную панель и установил на
место.
- Погибать, так с музыкой, - мрачно пошутил он.
Вздохнув, он достал из багажника молоток и несколькими ударами более или
менее выровнял смятый, покореженный металл. Теперь дверца худо-бедно
закрывалась, хотя вид у нее, конечно, был аховый. Илларион снова вздохнул.
Настроение было испорчено.
- Черта с два, - сказал он, обращаясь к неизвестным любителям шарить по
чужим машинам. - Плевать я на вас хотел. По распорядку у нас рыбалка. Вот и
будем
рыбачить.
По дороге он все же заехал к Репе, но ему никто не открыл - Репа не то
крепко
спал, не то еще не вернулся из своих ночных похождений. Илларион пожал плечами:
куда он денется? Рыбалка - значит рыбалка.
И вообще, человек должен быть хозяином своего настроения. Подумаешь,
дверца...
Ведя "лендровер" прочь из города, он уже подпевал своему "кенвуду",
старательно не вспоминая ни об изуродованной дверце, ни о полковниках, ни о
вчерашнем разговоре со Старковым. Старков его не волновал: в конце концов,
каждый
волен выбирать образ жизни сам. Во всяком случае, о спецназе писать он больше не
станет, да и спецназу от его писанины ни жарко, ни холодно. Старковы приходят и
уходят, а спецназ остается - хороший или плохой, но в различных формах он
существовал во все времена, так что начинать свою книгу господину Старкову надо
было, пожалуй, не со Второй мировой, а с той поры, когда человек обнаружил, что
спорные вопросы проще всего решаются с помощью каменного топора.
Вот только как теперь смотреть в глаза соседке...
Илларион постарался убедить себя, что его поездка на лоно природы вовсе не
является бегством от собственной совести, олицетворенной теперь Аллой Петровной,
которую он так по-свински подвел, но это ему не очень удалось. Называется,
сделала
приятное соседу."
Ну и ладно, подумал он. Ну, сбежал. Мальчишество, конечно, но, если
разобраться, умнее ничего и не придумаешь. Извиняться, конечно же, придется, но
к
тому времени она уже успеет остыть. Да может, она и не сердится. Что я сделалто?
Ну, поспорили чуток на тему нравственности в современной литературе. Редкостное,
кстати, сочетание: современная литература и нравственность. Необычное.
Постепенно мысли его, двигаясь по расширяющейся спирали от воспоминания о
вчерашней ссоре с литератором, вполне естественным образом переключились на
соседку. Сначала Иллариону почему-то вспомнились ее руки, потом улыбка, а потом
и
все остальное. Некоторое время он с удовольствием разглядывал воспроизведенный
памятью образ Аллы Петровны, отчетливо осознавая, что злостно нарушает одну из
заповедей Христовых, в которой упоминается жена ближнего. "Жестокая штука, -
подумал он про заповеди. - "Не возжелай...", "Не укради...", "Не убий." - это
понятно и, в общем-то, довольно легко выполнимо. В первом случае надо просто не
работать в торговле, а во втором - не служить в спецназе. А вот насчет "не
возжелай"
посложнее. Ну, вот что делать, если желается? На Тверскую бежать?
Так это вроде дурацкой идеи, что можно бросить курить, заменяя сигареты
леденцами. Зубы испортишь, вот и весь эффект. Это леденцами. А на Тверской еще и
не то можно испортить. И потом, сказано: не прелюбодействуй. Н-да,
положеньице..."
Он фыркнул, а потом рассмеялся: нашел себе проблему. Забродов в
значительной
степени был фаталистом и полагал, что все равно рано или поздно все встанет на
свои
места и будет так, как должно быть, а усилия, направленные на то, чтобы изменить
предначертанный ход событий, ведут лишь к умножению проблем и ускоренному
износу нервной системы.
С Аллы Петровны мысли Иллариона перескочили на ее мужа. Забавный
коротышка Сергей Дмитриевич в последнее время как-то вдруг перестал казаться
Забродову забавным. Они все так же вежливо здоровались, встречаясь каждое утро
на
лестнице. Шинкарев всякий раз поднимал свою смешную допотопную шляпу и
улыбался, но теперь он при этом почему-то отводил глаза, а улыбка стала
напоминать
предсмертный оскал убитой Илларионом в подвале у Пигулевского крысы.
"Может быть, он меня в чем-то подозревает? - подумал он. - Может быть,
соседки напели что-нибудь насчет меня и его драгоценной супруги? Ведь в тот раз,
когда она взяла у меня Честертона, мы довольно долго болтали. Да и вчера утром,
когда приносила пригласительный билет на эту чертову презентацию, она застряла у
меня минут на десять. Может быть, дело в этом?
Ну, а я-то тут при чем? Я ведь ни сном ни духом, а всякие мыслишки идут в
счет
только на Страшном Суде.
Пусть с женой разбирается, если недоволен..."
Ему вдруг подумалось, что Шинкарев, вполне возможно, уже начал разбираться
с
женой: на днях, когда он по своему обыкновению приподнял шляпу, здороваясь с
Илларионом, тот заметил у него над виском здоровенную шишку, залепленную
пластырем. А может быть, у него неприятности? На работе, например. Или, скажем,
хулиганы побили... Поговорить с ним, что ли? И что сказать?
Илларион пожал плечами: какая разница, что говорить. Порой человеку
достаточно просто того, что с ним заговорили. Зачастую интонация важнее слов,
это
он знал по собственному опыту. Надо поговорить, решил Забродов. Посидим похолостяцки,
бутылочку раздавим... Может быть, он просто обижается. Вот я к нему
на
новоселье не пошел, он ходил-ходил, улыбался, здоровался, а потом вдруг
задумался: а
что это сосед новоселье мое проигнорировал? Не уважает? Взял и обиделся.
Очень даже запросто. Чужая душа - потемки.
"Лендровер" свернул с шоссе и некоторое время, довольно урча, перемалывал
высокими колесами непролазную грязь проселочной дороги, которая, петляя и кружа,
шла по лесу. Впереди, метрах в пятидесяти, на дорогу выскочил здоровенный заяц и
сел столбиком, подозрительно разглядывая приближавшуюся машину.
Заяц нисколько не напоминал забавного зверька из детских книжек с
картинками
или из мультфильма, и это было хорошо. Он был какой-то очень настоящий, и при
взгляде на него Илларион в очередной раз ощутил, что все проблемы, казавшиеся
неразрешимыми в городе, на самом деле не стоят выеденного яйца.
Он дал короткий сигнал, и заяц одним прыжком скрылся в лесу. У Иллариона
при
этом сложилось впечатление, что он не очень торопился: прыжок вышел каким-то
ленивым, словно косой просто решил поддержать свою репутацию труса. Нате, мол,
подавитесь.
Возле приметной сосны с раздвоенным стволом Илларион свернул налево и
повел вездеход прямо через лес, без дороги. Машина двигалась медленно, не ломая
подлесок, а пригибая его к земле, так что он почти сразу же поднимался, скрывая
след
"лендровера". Забродов выбирал дорогу, ориентируясь по давно знакомым приметам:
поваленное дерево, поросший молодыми елками бугор, большой муравейник, который
за то время, что Илларион здесь не бывал, сделался еще больше. Вскоре в
просветах
между деревьями тускло, потаенно блеснула темная вода, и "лендровер" выкатился
на
плоский берег лесного озера. Вода в озере по цвету напоминала крепко заваренный
чай из-за множества гнивших на дне древесных стволов, и рыбачить здесь надо было
с
умом, иначе крючков не напасешься.
"А смокинг-то я Мещерякову так и не вернул, - подумал Илларион, разгружая
машину. - Ничего, приеду - верну. Все равно его в починку нести надо".
Он немедленно забыл и о смокинге, и о Мещерякове.
Мещеряков - это еще куда ни шло, но вот смокинг в окружающий пейзаж
совершенно не вписывался.
Утренний клев, скорее всего, уже закончился, но Илларион все равно
разобрал
снасти и забросил удочки: не сидеть же до вечера просто так! А с удочками
появляется иллюзия, будто ты чем-то занят. Глядишь, и на уху между делом
наберется.
Действуя быстро и сноровисто, он разбил старенькую одноместную палатку и
натаскал сушняка для костра. Хворост был лишь слегка влажным, и Забродов не
сомневался, что сможет без труда развести огонь. "Все-таки у нас, в средней
полосе,
на удивление мирная, одомашненная природа, - подумал он. - Даже какая-то
игрушечная, что ли... Сногсшибательных красот здесь нет, зато к человеку она
относится помягче, чем какая-нибудь Ниагара или, скажем, тропики. Погибнуть,
сражаясь с нашей природой, может только полный идиот или безнадежно городской
человек. Ни тайфунов, ни цунами, ни гор, ни пропастей... Вулканы не извергаются,
водопады не падают, носороги не бегают, львы не прыгают, крокодилы на тебя изпод
воды с аппетитом не поглядывают - живи и радуйся! И то недовольны: зимой им
холодно, а летом, видите ли, комары".
Он поймал себя на том, что рассуждает, как какой-нибудь егерь с
сорокалетним
трудовым стажем, и беззвучно рассмеялся. "А что, - подумал он, - чем я не егерь?
Вот надоест в городе торчать, наймусь в какое-нибудь лесничество. Голову даю на
отсечение, что через мой участок мышь не проскользнет. Я их научу природу
охранять"
Он представил себе, как будет жить в большом и чистом деревенском доме с
мансардой, в котором обязательно построит камин и где вдоль стен будут тянуться
простые, сколоченные из крепких сосновых досок книжные стеллажи. Днем будет
обходить участок и ущучивать браконьеров, а по вечерам садиться у камина и
читать...
"Точно, - подумал он. - А по ночам отстреливаться от односельчан, которые придут
с топорами и бензином, чтобы пустить по ветру за то, что ты не разрешаешь им
воровать дрова. Ну и, разумеется, за то, что по вечерам ты читаешь, а не глушишь
вместе с ними самогон. Развеселая пойдет у нас жизнь..."
Он сел на берегу, возле своих удочек, закурил и стал смотреть на воду, в
которой
отражалось небо и деревья, стеной окружавшие озеро. Ему было немного грустно.
Порой Иллариону казалось, что он какой-то урод, потому что какая-то
частичка
его души напрочь отказывалась взрослеть. Обычный человек, как правило, перестает
бредить такими понятиями, как добро и справедливость, самое позднее, годам к
двадцати пяти. Плетью обуха не перешибешь - это аксиома, и Забродов отлично
понимал, что она верна и неопровержима. Но вот смириться с этим почему-то не мог
и по-прежнему искренне огорчался, в очередной раз обнаружив, что у каждой палки
два конца и невозможно совершить что-нибудь хорошее, не натворив при этом бед.
Взять хотя бы тех же гипотетических сельчан, которые воруют дрова. Конечно,
дрова
можно отстоять, и очень даже запросто, причем малой кровью.., но кровью всетаки!
Дать кому-то по шее, наложить штраф, может быть, упечь кого-то для острастки на
пару лет... Это их-то - забитых, от рождения обделенных всем на свете, встающих
с
петухами и идущих пахать землю, которую ненавидят и которая ненавидит их, а
потом беспробудно пьющих, потому что - тоска. Да черт с ними, с дровами! Пусть
рубят. И будут рубить, и через полвека рубить будет уже нечего. Это по мелочи. А
если копнуть глубже?
Илларион всухую сплюнул на землю. Копать глубже он не хотел - копал уже, и
не раз. Ему все чаще приходило в голову, что ответ можно найти разве что в
церкви, и
он знал, каким будет этот ответ. Ты живешь в царстве дьявола, скажут ему. Будь
чист,
кроток и терпелив, подставь другую щеку, и твое будет Царствие Небесное. "И это
правильно, наверное, - подумал Илларион, глядя на застывшие в неподвижной воде
поплавки. - Это как в зоне. Тамошние порядочки тоже далеки от идеала, и рыпаться
бесполезно. Надо просто терпеливо мотать свой срок, и в конце концов это
кончится.
Может быть, тебя даже досрочно освободят за примерное поведение. Только как
быть,
если родился солдатом и сызмальства не приучен подставлять другую щеку?"
Хорошо Мещерякову, подумал он, прикуривая новую сигарету от окурка
предыдущей. Он такими вопросами, похоже, не задается. Для него все ясно:
интересы
государства превыше всего. Ай эм джаст э солджиер, и никаких гвоздей. Их бин
зольдат, иначе говоря. А насчет всяких там аппаратов насилия - это он проходил в
училище и благополучно выбросил из головы вместе со всем остальным марксизмомленинизмом.
Зачем ему это? Философствующий солдат - это же нонсенс, и мне на
это указывали всю мою жизнь разные люди и в разных выражениях. Ломать, крушить
и рвать на части - вот это жизнь, вот это счастье...
Из задумчивости его вывел какой-то звук - очень привычный и в то же время
совершенно неуместный на берегу этого тихого лесного озерца. Илларион
недоумевающе огляделся и только после этого понял, что слышит чириканье
оставшегося в машине мобильника. "Вот черт, - подумал он, - и здесь достали.
Зачем я его вообще взял?"
У него возникло желание не подходить к телефону, а то и вовсе зашвырнуть
трубку в озеро - пускай рыбы разговаривают, - но он встал и, недовольно ворча,
побрел к машине: мало ли что? Шел он медленно, втайне надеясь, что, если звонят
по
какому-нибудь пустяковому поводу, то телефон замолчит прежде, чем он до него
доберется. Но телефон не умолкал, и трубку пришлось взять.
- Ну? - неприветливо сказал он в трубку.
- Хрен гну, - немедленно откликнулась трубка голосом Мещерякова. - Ты
куда провалился? В бега подался, что ли?
- Какие, к дьяволу, бега? От тебя спрячешься... Чего тебе надобно, старче?
Генерала, наконец, дали?
- Пока нет. На складе красная тесьма кончилась, лампасы к брюкам никак не
пришьют, так что задержка только за этим, - отшутился Мещеряков. - Вот видите,
- сказал он куда-то в сторону, - я же вам говорил".
- С кем это ты там, полковник?
- С кем надо. Ты где, Илларион?
- На рыбалке. Рыбка плавает по дну, хрен поймаешь хоть одну.
- Слушай, - Мещеряков на секунду замялся, и эта заминка насторожила
Иллариона, - тебя тут ищет один...
- Зачем?
- Это он пускай тебе сам скажет. Передать трубочку?
- Ну, передай. Тебе на месте виднее...
Мещеряков вместо ответа тяжело, протяжно вздохнул, и в следующее мгновение
в трубке раздался другой голос, показавшийся Иллариону смутно знакомым.
- Алло.
- Алло, - не слишком ласково отозвался Илларион, которому этот странный
звонок нравился все меньше с каждой минутой. - И что дальше?
- Это майор Гранкин.
- А-а, то-то я смотрю, что голос знакомый. Чем могу служить, майор?
- Мне нужно вас допросить. Вы сами приедете, или прислать за вами
вертолет?
Учтите, мы вас запеленговали, так что не пытайтесь скрыться.
Тон у майора был такой, что Илларион завелся с пол-оборота.
- Плевать я хотел на ваш пеленг, майор, - сказал он. - Там рядом с вами
сидит
полковник Мещеряков, спросите его, если мне не верите. Если будете разговаривать
в
подобном тоне, то вам придется изрядно попотеть, прежде чем вы убедитесь, что у
вас
руки коротки меня поймать. Я, конечно, приеду, зачем же вертолет впустую
гонять...
Только вы уж будьте добры, окажите мне ответную любезность: скажите, зачем это я
вам так срочно понадобился?
- Для допроса, - сухо ответил Гранкин. - Это все, что я могу вам сейчас
сказать. Сколько времени вам нужно на то, чтобы вернуться?
- Часа полтора, - сказал Илларион, - ну, два...
- Значит, через два часа встретимся у вас дома.
Учтите, если вас к этому времени не будет, я объявлю розыск.
- Фу ты, ну ты, - сказал Забродов. - Ладно, не кипятитесь. Еду.
Выключив телефон, он выругался и стал сворачивать палатку. Когда очередь
дошла до удочек, он заметил, что одного поплавка не видно. На крючке сидел
молодой
окунек. Илларион осторожно извлек крючок и опустил окуня в воду.
- Плыви, дурак, - сказал он. - Твое счастье.
Он пошел к машине, борясь с неприятным ощущением, что сам, как окунь,
сидит
на крючке.
Возле поста ГАИ (Илларион никак не мог привыкнуть к новой аббревиатуре -
ГИБДД, в ней ему чудился намек на погибель, гиблое дело и прочие неприятные
вещи) за ним увязался неприметный потрепанный "форд". Илларион сделал пару
ненужных поворотов и петель, но "форд" висел за спиной, как привязанная к
собачьему хвосту консервная банка, и Забродов понял, что майор Гранкин решил
взяться за него всерьез. Он никак не мог взять в толк, почему из всего
многомиллионного населения столицы майор привязался именно к нему, и, несмотря
на раздражение, решил не хулиганить и дать себя допросить, чтобы попутно узнать,
что все-таки понадобилось от него настырному майору.
Ведя машину одной рукой, он взял с приборного щитка трубку и большим
пальцем набрал номер.
- Мещеряков?
- Да.
Мещеряков отвечал коротко и односложно, и Илларион сразу понял, почему.
- У тебя что, опять совещание?
- Да.
- Этот долдон Гранкин уже ушел?
- Да.
- Черт возьми, какая увлекательная беседа. Слушай, ты не знаешь, что ему
от
меня надо? Что-то он развоевался не на шутку. Вертолеты какие-то, пеленги... Он
это
что, серьезно?
- Да.
- Ну что ты заладил, как попугай: "да, да"? Ты можешь толком объяснить, в
чем
дело?
- Нет.
- Ну вот, уже какое-то разнообразие. Хотя хрен редьки не слаще...
- Извините, - сказал Мещеряков в сторону. - Слушай, ты, клоун, - яростно
зашипел он в трубку. - Ты опять во что-то влип по самые уши. Если причастен к
атому делу, лучше беги без оглядки.
- Да к какому делу?! - взорвался Илларион. - Что ты меня пугаешь
неизвестно чем? Ни к чему я не причастен, успокойся, чумовой!
- Да? Ну, тогда у меня все, - нормальным голосом сказал Мещеряков и
положил трубку.
Илларион пожал плечами, бросил телефон на соседнее сиденье и посмотрел в
зеркало. Он стоял на светофоре, и замызганный "форд" торчал тут же, почти
прижимаясь передним бампером к заднему бамперу "лендровера". Сквозь
забрызганное стекло Забродов разглядел, что машина набита людьми под завязку - в
ней сидели пять человек. Что бы ни пытался пришить ему Гранкин, это было, судя
по
всему, очень серьезно, и майор, похоже, был на все сто процентов уверен в
собственной правоте.
- Долдон, - убежденно повторил Илларион, борясь с искушением рвануть
через перекресток на красный свет и поиграть с ментами в догонялки - просто для
того, чтобы сорвать злость. Секунду он размышлял над этой перспективой и пришел
к
прежнему выводу: лучше не хулиганить, а употребить время, оставшееся до встречи
с
майором, на то, чтобы хорошенько подумать.
Он законопослушно дождался смены сигналов и не спеша повел машину в
сторону центра, время от времени проверяя, на месте ли "хвост", и безуспешно
пытаясь думать. Беда была в том, что он решительно не видел за собой никаких
прегрешений, из-за которых стоило бы заваривать всю эту кашу с пеленгаторами,
вертолетами и почетным эскортом, который совершенно неприкрыто пытался его
конвоировать. "Чертовня какая-то, - думал он. - "Эскортируемый почетным
эскортом на автомобиле "форд-эскорт", подозреваемый двигался по городу". Надо бы
продать фразочку какой-нибудь газете, им понравится... А кстати, не мои ли
знакомые
из свободной прессы накатали на меня телегу? Забродов, мол, пихается локтями,
ущемляя тем самым свободу слова... Или, к примеру, Старков решил все-таки дать
мне
по морде, только другим способом? Да ну, чепуха какая. При чем здесь тогда
вертолет? Тоже мне, преступление - облаял литератора. Во всероссийский розыск
мерзавца! Литераторы - цвет нации, и мы никому не позволим... Н-да. Вот тебе и
поразмыслил".
Он свернул в знакомую арку и припарковал машину. Во дворе его встречали по
всем правилам: здесь стояла черная "Волга", микроавтобус, возле которого курили
какие-то серьезные люди в штатском, и "уазик" с омоновцами.
- Ни фига себе, - сказал Илларион, с трудом открыл изуродованную дверцу и
вышел из машины, высоко задрав руки, как сдающийся в плен немец. - Нихт шиссен!
- жалобно воскликнул он. - Гитлер капут!
Угрюмые омоновцы дали ему понять, что его шуточки совершенно неуместны,
распластав на капоте "лендровера" и с профессиональной сноровкой ощупав с головы
до ног. Илларион хотел сказать, что боится щекотки, но не стал: кто-нибудь
сгоряча
мог дать по шее, и тогда торжественная встреча неизбежно была бы омрачена
безобразной дракой. Учитывая масштабы встречи, Забродов опасался, что, если он
начнет драться, его просто пристрелят - похоже, парни были настроены весьма
серьезно и ожидали от него всяких фокусов.
Закончив обыск, омоновцы расступились. Илларион обернулся и оказался лицом
к лицу с майором Гранкиным.
- Что это за цирк, майор? - резко спросил он. - Я же сказал вам, что
приеду.
Зачем было валять дурака на виду у всего дома? Мне здесь еще жить да жить, между
прочим.
- Это не цирк, - так же резко ответил Гранкин, - Существует определенный
порядок, которому я должен следовать при задержании особо опасного преступника,
и
я ему следую. А насчет соседей не волнуйтесь. Вряд ли вы с ними скоро увидитесь.
- М-да, - сказал Илларион, обводя взглядом ряды окон. Почти во всех окнах
торчали заинтересованные лица: суббота, все сидели по домам и были рады
бесплатному представлению. - Особо опасного, говорите? Все то же солнце ходит
надо мной, но и оно не блещет новизной, - грустно процитировал он.
- Что? - не понял майор.
- Не "что", а "кто". Это Шекспир. Классику надо знать, майор. Иногда это
оказывается полезным. Можно спросить, из-за чего горит сыр-бор? Что происходит?
- Происходит арест по обвинению в убийстве писателя Игоря Старкова. Хотите
посмотреть на ордер?
- Старков убит?! Тогда ясно, почему вы пришли ко мне...
- Вот именно. Так предъявить вам ордер?
- А то как же. Сами говорите - процедура. Хотя должен вам сказать, что вы
глубоко заблуждаетесь.
- Вот, читайте, - Гранкин протянул ему ордер. - А насчет того, заблуждаюсь
я или нет, мы поговорим в другом месте.
- Поговорим... Тут написано: обыск. Надеюсь, ваши люди еще не высадили
дверь? Возьмите ключи. Вот эти от квартиры, а эти от машины. И поаккуратнее с
книгами, пожалуйста. Уверяю вас, они тут ни при чем.
- Не беспокойтесь.
- Да уж, не беспокойтесь... Ну, куда садиться?
Его усадили в "Волгу", и автомобиль, фыркнув выхлопной трубой, вырулил
через
узкое жерло арки на Малую Грузинскую.
Разговор продолжился в тесном кабинете, стены которого были оклеены
выцветшими обоями, а на окне красовалось сомнительное украшение в виде частой
решетки.
- Присаживайтесь, - не поднимая головы от бумаг, сказал майор Гранкин,
когда Иллариона ввели в кабинет. - Можете курить.
Илларион вынул из предложенной пачки сигарету, повертел в пальцах и
положил
на стол.
- Спасибо.
- Что так? - продолжая быстро писать, спросил Гранкин. - Учтите, в камере
вам курить не дадут.
- Яд, мудрецом предложенный, возьми, из рук же дурака не принимай
бальзама,
- заявил Илларион.
- Дурак - это, надо понимать, я? - уточнил майор.
- Кто вас знает. Но ведете вы себя соответственно.
- Со-от-вет-ствен-но, - по слогам повторил майор, поставил жирную точку в
отчете, который писал, и отодвинул его в сторону. - Ну, ладно. Посмотрим, такой
ли
я дурак, как вам кажется. Итак, что вы делали сегодня ночью?
- По ночам я обычно сплю.
- Это обычно, А сегодня ночью что вы делали?
- Спал. Подтвердить этого никто не может, так что поехали дальше.
- Хорошо... А во сколько, если не секрет, вы легли?
- Не секрет. Я лег в половине двенадцатого - плюс-минус десять минут.
Вернулся из казино и лег спать. Кстати, это может подтвердить мой сосед по
площадке. Когда я поднимался к себе, он как раз шел навстречу с мусорным ведром.
- Ничего подобного, - сказал майор. - Ваш сосед утверждает, что не видел
вас
с самого утра.
- Он что, обалдел? - опешил Илларион. - Может быть, это не тот?
- Тот, тот. Шинкарев Сергей Дмитриевич.
"Вот оно что, - подумал Илларион. - Сволочь ты, однако, Сергей Дмитриевич
Шинкарев. Решил, значит, избавиться от соперника... Ибо сказано: не возжелай
жены
ближнего своего, иначе будет тебе дальняя дорога и долгий приют в казенном
доме..."
Он так огорчился, что пропустил следующий вопрос Гранкина.
- Простите, что вы сказали? - переспросил он.
- Я спрашиваю, что вы делали а казино?
- И даже не спрашиваете, в каком. Вы же отлично знаете, что я был на
презентации этой книги Старкова, как бишь ее... "Спецназ в локальных войнах",
вот.
Соседка пригласила, жена этого самого Шинкарева, Алла Петровна. Кстати, я хотел
бы попросить вас об очной ставке с Шинкаревым. Он беззастенчиво врет, и я хочу
узнать, почему он это делает.
- Будет вам очная ставка. Только не забывайте, что вы не следователь, а
как раз
наоборот. Расскажите подробно, что произошло между вами и Старковым на
презентации.
- Ну, дословно я вам, конечно, рассказать не смогу... В общем, книга у
него
вышла дрянная, причем заведомо дрянная, потому что писал он ее ради денег и
совершенно не зная материала. Вы можете в этом сами убедиться. Думаю, даже ваших
знаний хватит на то, чтобы во всем разобраться. Короче говоря, я ему так и
сказал..,
причем, заметьте, он сам ко мне подошел. Мы поспорили.., крепко поспорили, не
скрою. Он даже немножечко вспылил.
- А вы?
- А я извинился и ушел.
- И все?
- В общем, да.
- А в частности? Что вы скажете на это?
Майор жестом фокусника выдернул откуда-то из-под стола две газеты и
протянул Иллариону.
Газеты были свежие и сложены таким образом, что Забродову сразу бросился в
глаза заголовок: "Известный писатель неадекватно реагирует на критику". Другая
газета кричала: "Мордобой на презентации!" Илларион наскоро пробежал глазами обе
статьи и брезгливо отодвинул от себя газеты.
- Эта писанина сродни книге Старкова. И вообще, раньше все было как-то не
так: сначала проводилось следствие, а потом его результаты либо попадали, либо
не
попадали в газеты. А теперь, я вижу, все наоборот. Не так все было, дорогой
товарищ
майор. Совсем не так.
- Не товарищ, а гражданин, - поправил его Гранкин. - Не так, говорите? А
как?
- Он догнал меня и пытался ударить. Ну, выпил человек лишнего, да и я был,
признаться довольно резок.., даже жуликом, помнится, его обозвал. Он замахнулся,
я
его блокировал.., просто поймал за руку и придержал. Потом он ушел. А потом
налетели эти два юных наглеца - охотники за сенсациями. Тут я, честно говоря,
немного сплоховал. В общем, я их нечаянно уронил.
Смокинг порвал.., да вы его, наверное, видели.
- Видел. Что было дальше?
- Дальше не было ничего интересного. Я поехал домой, пожелал соседу доброй
ночи и, лег, спать, потому что утром собрался на рыбалку.
- Врете, - сказал майор. - Я вам расскажу, что было дальше. Старков задел
вашу профессиональную гордость.., честь мундира, так сказать. Он оскорбил вас и
ударил. Или пытался ударить, неважно. Вы съездили домой, переоделись, проникли в
гараж Старкова и застрелили его. После этого вы оглушили сторожа и ушли, но тут
вы
просчитались: сторож остался жив, и он успел вас рассмотреть.
- Меня?
- Он видел человека в камуфляже, с чулком на голове.
- И на основании этой чепухи вы привезли меня сюда? Да полноте, майор. Над
вами будет хохотать вся криминальная милиция Москвы.
- Не будет. Я ведь еще не закончил. Есть ведь еще результаты обыска...
Он полез в сейф и вынул оттуда объемистый бумажный пакет.
- Вот эти предметы были обнаружены под сиденьем вашего автомобиля, -
сказал он, с торжественным видом выкладывая на стол пистолет Макарова,
обугленное и простреленное полотенце и черный капроновый чулок. - Вы
прокрались в гараж мимо задремавшего сторожа, застрелили Старкова,
воспользовавшись полотенцем в качестве глушителя, а когда сторож все-таки
прибежал на шум, ударили его по голове чем-то тяжелым и скрылись. Нет, молчите!
Ваше положение осложняется тем, что вот этот пистолет, - он указал на стол, -
был
в прошлом году снят с тела убитого сержанта милиции. Его убили обыкновенным
кирпичом, забрали оружие и наручники. Вы убили, Забродов. Скучно без работы, а?
- В ваших рассуждениях есть одно слабое место, - сказал Илларион. - Вы не
могли не заметить, что дверца моей машины взломана. Теперь я понимаю, зачем ее
взломали. Но допустим на минутку, что вы правы. Значит, я убил Старкова, спрятал
все это добро под сиденье и уехал от греха подальше в лес. Так?
- Так. Только сначала вы убили милиционера.
- Бог с вами, допустим. Хотя я бы не стал для этого пользоваться кирпичом.
Но
допустим. Итак, я уехал в лес, на озеро, и тут позвонили вы. Вместо того, чтобы
завернуть пистолет в полотенце, сунуть все это в чулок, бросить в озеро и
податься в
бега, я преспокойно возвращаюсь в Москву, в буквальном смысле слова сидя на
орудии убийства. Признайтесь, ведь на пистолете нет моих отпечатков?
- Отпечатки легко стереть. Вот этим полотенцем.
А что до ваших нелогичных действий, то вы ведь, насколько я понимаю, не
вполне здоровы. Это очень прискорбно, потому что, если экспертиза признает вас
невменяемым, вам удастся избежать наказания, отделавшись принудительным
лечением.
- Аллах с вами, майор! Что это вы несете?
- Только то, что вижу. Ну, ладно. Значит, вы отрицаете, что убили Старкова
и
сержанта Разумовского?
- Конечно.
- Что - конечно? Да или нет?
- Отрицаю.
Яростно налегая на ручку, Гранкин занес его ответ в протокол и протянул
бумагу
Иллариону.
- Подпишите.
- Это все? - спросил Забродов, возвращая ручку.
- Не все, к сожалению. Расскажите, что у вас вышло с Репниным.
- С кем?
- С Андреем Репниным по кличке Репа. Он ведь навещал вас на днях?
- Ах, Репа... Ну, навешал т-это не то слово. Он залез ко мне в окно.
Илларион подробно рассказал о ночном визите Репы и о том, чем он был
вызван.
3 голове его в это время теснились самые различные мысли, но он решительно отмел
их в сторону: требовалось время, чтобы спокойно во всем разобраться и
разработать
стратегию защиты. Знай он обо всем заранее, он никогда бы не сдался добровольно
и
как-нибудь распутал клубок нелепых обвинений, к которым, как он подозревал, вотвот
должны были присоединиться обвинения в убийстве скрипачки, нападении на
беспризорника и зверской расправе над стариком из дома напротив. И при чем
здесь,
спрашивается, Репа? Черти полосатые, подумал он. Валят все в кучу, как
самосвал...
Нашли козла отпущения.
- Коньяком вы его поили? - спросил Гранкин.
- Репу? Что за дикая идея.., нет, конечно.
- А вот его приятель Гриневич по кличке Дремучий утверждает, что Репнин
рассказал ему, как вы с ним выпивали.
- Ну, не мог же он ему рассказать, как все было на самом деле. При чем
здесь
Репа?
- При том, что на бутылке коньяка, которая, стоит у вас в столе, кроме
ваших
отпечатков, обнаружены отпечатки пальцев Репнина.
- Ну да, он хватался за бутылку...
- Ловко у вас получается, Забродов. На все у вас готов ответ. Но беда в
том, что
уехав от вас, Репнин заснул за рулем. Его джип перевернулся и врезался в
грузовик.
Репнин погиб на месте, а вот Гриневич вчера пришел в себя и дал показания. И
знаете,
что самое интересное? Вскрытие показало, что Репнин незадолго до смерти пил
коньяк. Кроме коньяка, в организме удалось обнаружить следы сильнодействующего
снотворного.
Как вам это?
- Как в кино, - признался Илларион. - Совсем вы меня растеряли, майор...
Но
это недоразумение непременно разъяснится.
- Ох, сомневаюсь, - сказал Гранкин, нажимая на кнопку вызова дежурного. -
Идите, отдыхайте. Нам с вами еще работать и работать. Другими эпизодами займемся
в следующий раз.
- Гм, - сказал Илларион.
- Уведите, - скомандовал Гранкин вошедшему дежурному.
- Один вопрос, майор, - останавливаясь в дверях, сказал Забродов. - Где
перевернулся Репнин?
- На Беговой, рядом с антикварной лавкой. Если бы не грузовик, влетел бы
прямо в витрину.
- С ума сойти, - сказал Илларион.
За три дня ничего нового не произошло.
Каждое утро, выходя из дома, Сергей Дмитриевич привычно опускал правую
руку в карман куртки и нащупывал сложенный вдвое листок - свое послание самому
себе. Убедившись в том, что листок лежит на месте, он извлекал его из кармана и
подвергал придирчивому осмотру: двойник мог написать ответ здесь же, свободного
места на бумаге было навалом. Но накладная, на обороте которой Шинкарев написал
свою записку, лишь немного запачкалась и потерлась на сгибах, что было вполне
естественно.
За эти три дня Сергей Дмитриевич почти поверил в то, что его двойник,
наконец,
угомонился хотя бы на время. Ситуация и без того была опасной - Шинкарев
буквально кожей чувствовал, как сужаются круги, описываемые подле него
следствием. Никаких внешних признаков того, что следствие вообще ведется, вокруг
не наблюдалось, но Сергей Дмитриевич был уверен, что ищейки идут по его следу.
Нужно было затаиться, переждать, но ирония судьбы заключалась в том, что ночному
Шинкареву было глубоко плевать на переживания и решения Шинкарева дневного -
он действовал по собственному усмотрению и действовал очень неосторожно.
Порой, сидя перед телевизором или топча заводскую непролазную грязищу по
дороге с объекта на объект, Сергей Дмитриевич прикидывал, как он сам поступил бы
на месте двойника. Это была своеобразная игра, основанная на болезненном
любопытстве, которое толкает пациента хирургического отделения отодрать
присохшие к ране бинты и заглянуть под повязку.
У него все время получалось, что он вел бы себя примерно так же, как его
ночной
близнец: выбирал жертвы без всякой системы и убивал тем, что подвернется под
руку.
Разве что делал бы это где-нибудь подальше от собственного дома и с большими
временными промежутками. Что же касается мелкого хулиганства...
Что ж, он еще неплохо помнил времена, когда ему доставляло удовольствие
написать мелом на заборе непечатное слово или бросить в соседский нужник
килограммовую пачку дрожжей. Через этот период мелкого пакостничества проходит
большинство людей, это что-то вроде возрастного заболевания, которое со временем
кончается само по себе. Видимо, думал Сергей Дмитриевич, у него оно так и не
прошло, перейдя в тяжелую скрытую форму.
Один раз - дело было в пятницу, - идя заводскими задворками от второго
литейного к сборочному конвейеру, он свернул с дороги, подошел, увязая в грязи,
к
уныло ржавевшему на обочине контейнеру, вынул из кармана заранее припасенный
мелок и, воровато озираясь, в сугубо экспериментальных целях вывел на шершавом
рыжем железе матерное ругательство. Удовольствия он при этом не получил, зато
сердце добрых полтора часа билось в груди, как испуганная птица, и до самого
вечера
он испытывал мучительную неловкость пополам с совершенно бредовыми
опасениями, что его кто-то видел и что автора похабной надписи будет легко
определить с помощью графологической экспертизы.
Переживания эти были ему знакомы - точно так же он ощущал себя в далеком
детстве после очередной проделки. Эксперимент можно было считать неудачным.
Или для чистоты эксперимента нужно попытаться кого-нибудь убить?
Жена уже ушла на работу, и, сидя по обыкновению перед телевизором с
тарелкой
на коленях, Шинкарев стал обдумывать разнообразные способы убийства и
кандидатов на высокое звание жертвы. Кандидатов было хоть отбавляй, да и
способов
тоже, но все эти способы требовали решительных, сопряженных с физическими
усилиями и большим риской действий, и Сергей Дмитриевич обозлился на двойника:
этот псих украл у него ночное время, наиболее подходящее для совершения
преступлений, и ни в какую не желал делиться своими ощущениями, предоставляя
Сергею Дмитриевичу взамен этого полное право волноваться, бояться и, в конечном
итоге, понести расплату за дела, в которых он принимал участие только
номинально,
как один из совладельцев своего тела. Это было обидно до слез, и Сергей
Дмитриевич
вдруг почувствовал, что сейчас действительно заплачет. В самом деле, в глазах у
него
защипало, и по щеке скатилась одинокая слеза. Шинкарев вытер ее тыльной стороной
ладони и с холодной отрешенностью подумал, что нервы стали ни к черту - болезнь,
как бы она ни называлась, прогрессировала буквально не по дням, а по часам.
Он вдруг очень ясно представил себе, чем все это кончится. В один
прекрасный
день обе его половины сольются в одно безумное целое. Первый шаг к этому уже
сделан, а когда этот короткий путь завершится, он свихнется окончательно и
укокошит кого-нибудь среди бела дня и при всем честном народе. Возможно,
последней жертвой станет, наконец, он сам, и тогда ему предстоит доподлинно
узнать, так ли страшен черт, как его расписывают попы.
Он снова немного всплакнул от жалости к себе. Слез он не стыдился - чего
стыдиться, если он один? Слезы - далеко не самое страшное из того, что он про
себя
знает.
Сергей Дмитриевич закончил ужин, не ощущая вкуса пищи, и залпом выпил
стакан холодного, чуть подсахаренного чая. Он любил холодный чай и всегда держал
в
холодильнике бутылку с этим напитком. Странная привычка, подумал он с горькой
улыбкой, но что возьмешь с сумасшедшего? Хорошо, что это только чай, а не кровь.
Некоторые, например, расчленяют свои жертвы, и самые интересные места
закатывают в банки с маринадом, а кое-кто, по слухам, даже пытался солить головы
в
бочке с огурцами. Вон, по телевизору показывали чудака, который выделывал кожи.
"Мы среди вас", - вспомнилось Сергею Дмитриевичу. Да уж, подумал он.
Золотые слова...
Стемнело, но он не стал включать свет. Ему вдруг подумалось, что еще
немного,
и, обманутый темнотой, двойник как-то проявит себя, шевельнется внутри и, может
быть, заговорит с ним. Он сидел, боясь сдвинуться с места, и ждал, обмирая от
мистического ужаса перед тем, что должно было вот-вот произойти.
Но ничего не произошло, разве что спина совершенно затекла, и начала
кружиться голова. Шинкарев вздохнул, вслух обозвал себя дегенеративным ослом и
включил свет.
Оказалось, что уже начало двенадцатого, а это означало, что он пеньком
просидел в кресле больше трех часов. По телевизору шла какая-то белиберда,
которая
неизвестно когда и как успела начаться. "Задремал я, что ли?" - подумал
Шинкарев,
отлично зная при этом, что не смыкал глаз. Скорее уж, это было что-то вроде
транса...
Спать, однако, хотелось со страшной силой, и лишь огромным усилием он
заставил себя подняться и вынести мусор. Где-то ему приходилось слышать, что
выносить мусор вечером - дурная примета, но чистота была для Аллы Петровны
настоящим пунктиком, и, оставив полное мусорное ведро в доме до утра, Сергей
Дмитриевич рисковал вместе с завтраком получить довольно неприятный выговор.
Выслушивать колкости ему не хотелось, он и так чувствовал, что находится на
грани
нервного срыва, и потому сунул ноги в туфли, набросил куртку и вышел из
квартиры,
держа в руке прикрытое пластмассовой крышкой мусорное ведро.
На лестнице он опять столкнулся с Забродовым и не сразу его узнал: вместо
обычного камуфляжного костюма сосед красовался в смокинге и во всем остальном,
что к смокингу прилагается. Несмотря на праздничный костюм, был он на этот раз
непривычно угрюм, но с Сергеем Дмитриевичем поздоровался, как всегда, вежливо, и
первым посторонился, пропуская его и мусорное ведро.
Сергей Дмитриевич кивнул в ответ за неимением шляпы, которую можно было
бы приподнять, и привычно отвел глаза. Сталкиваясь на лестнице с Забродовым, он
в
последнее время почему-то не мог на него смотреть: чудак в камуфляже казался
опасным. Кроме того, толстуха со второго этажа, у которой была левретка, по
секрету
сообщила Шинкареву, что его жена зачастила к соседу. Шинкарев вежливо послал
толстуху к черту - Алла Петровна была чересчур умна, чтобы заводить амуры на
виду у всего подъезда. Сергей Дмитриевич не сомневался, что, вздумай она завести
любовника, он об этом никогда не узнает. Но не оставляла мысль, что жена могла
заподозрить его в том, в чем он подозревал себя сам, и поделиться сомнениями с
соседом. Сосед был мужчиной крепким, и, судя по всему, не только решительным, но
и весьма головастым, и в случае чего мог запросто скрутить Сергея Дмитриевича в
бараний рог, или, что было бы еще хуже, подкараулить двойника во время одной из
ночных прогулок и застукать на горячем. Поэтому Шинкарев старался как можно
меньше попадаться ему на глаза, но, как назло, сталкивался нос к носу всякий
раз, как
выходил из дома. Это, между прочим, тоже было очень подозрительно.
"Это паранойя, вот это что такое", - подумал он, вываливая содержимое
мусорного ведра в стоявший во дворе контейнер. Мысль эта не принесла ему
успокоения, и, ложась в постель, Шинкарев всухую сжевал четыре таблетки
валерьянки, хотя и без того засыпал на ходу.
А наутро он, наконец, получил ответ от двойника.
По случаю субботы идти на работу было не нужно, и он так и этак
прикидывал,
как бы проверить послание, не привлекая внимания жены. Жена же, как назло, хоть
и
легла очень поздно, встала одновременно с Сергеем Дмитриевичем и все утро ходила
за ним по пятам, в юмористических тонах описывая презентацию и то, как их
начитанный сосед смешал с грязью писателя Старкова.
Сергей Дмитриевич кивал, улыбался в нужных местах и один раз даже заставил
себя рассмеяться, внутренне сходя с ума: головная боль и сухость во рту наводили
его
на подозрения. Чтобы жена не заметила его состояния, он, стараясь говорить в
таком
же, как и она, игривом тоне, рассказал, встретил на лестнице непривычно угрюмого
соседа.
- Теперь я понимаю, почему он был такой надутый, - сказал он. - Это же
надо: пришел и испортил презентацию! Вот артист!
Наконец, Алла Петровна обнаружила, что в доме вышел весь хлеб, и снарядила
мужа в магазин. Выйдя на лестницу, Шинкарев первым делом полез в карман и
вздрогнул: карман был пуст. Он лихорадочно зашарил по всем карманам, и наконец
обнаружил записку в заднем кармане брюк. Кроме записки, он нашел во внутреннем
кармане куртки черный капроновый чулок. Он узнал его: эти чулки Алла Петровна
надевала, когда ей хотелось побезобразничать в постели и вокруг нее. Коротко
удивившись тому, что здесь делает чулок, да еще один, Шинкарев рассеянно сунул
его
в карман и вернулся к записке.
Записка была смята в комок чьей-то небрежной рукой.., чьей-то
окровавленной
рукой, поправил себя Шинкарев. Ха, чьей-то! Ясно же, чьей...
Бумага выглядела так, словно ею вытирали испачканные кровью руки, а потом
скомкали и затолкали в карман. Оглянувшись по сторонам, Сергей Дмитриевич
расправил мятый лист и пробежал глазами знакомый текст. Он не сразу понял, что
ответ находится у него перед глазами: поначалу оставленная двойником надпись
показалась ему просто следами окровавленных пальцев, которые вытирали о бумагу.
Да это и были следы окровавленных пальцев, но при ближайшем рассмотрении они
складывались в буквы, а буквы образовывали слово.
Одно-единственное коротенькое слово, косо выведенное прямо поперек
записки.
То же самое слово, что было нацарапано на дверце забродовского
"лендровера".
Вместо подписи стоял кровавый отпечаток большого пальца. Сергей
Дмитриевич,
содрогаясь от отвращения, приложил сверху большой палец своей правой руки.
Размер, похоже, совпадал, но этого было мало.
"А чего тебе еще? - спросил он у себя. - Кто, кроме тебя, мог это сделать?
Но я
все равно должен убедиться... Ах ты, мерзавец! Значит, это и есть твой ответ?
Интересно, что же ты выкинул на этот раз?"
Он не запомнил, как сходил в магазин и вернулся домой. Хлеба он, тем не
менее,
принес, и жена ничего не заметила. Сняв куртку и, ботинки, Сергей Дмитриевич
сходил в гостиную, прихватил простой карандаш и перочинный нож и заперся в
туалете.
Здесь он расстелил у себя на коленях кусок туалетной бумаги и торопливо
наскоблил на него графитовой пыли с кончика карандаша.
Он обмакнул большой палец в графит и прижал его к записке рядом с прежним
оттиском. Отпечаток получился на загляденье, и Сергей Дмитриевич, хотя и ничего
не
смыслил в дактилоскопии, без лупы и микроскопа видел, что отпечатки очень похожи
друг на друга. Вот эта петля, и этот завиток... А вот эти пальчики мы обнаружили
на
чемодане русской "пианистки", вспомнилось ему ни к селу ни к городу.
Действуя с деловитой размеренностью робота, он скомкал обе бумаги, оторвал
от
укрепленного на двери рулона еще один кусок и тщательно вытер палец. Всю бумагу
он бросил в унитаз, спустил воду и, убедившись, что ничего не всплыло, вышел из
туалета. Вымыв, как полагается, руки с мылом, он вернулся в гостиную, вернул на
место карандаш и ножик, а потом пошел на кухню - Алла Петровна звала к столу.
На завтрак была жареная печень с картофельным пюре. Сергей Дмитриевич
всегда был без ума от этого, блюда, но сегодня оно не лезло ему в рот. Он
давился,
изображая волчий аппетит, но Алла Петровна, как ни крути, жила с ним не первый
год
и сразу почуяла неладное.
- Что с тобой, Шинкарев? - спросила она.
- Мммм? - удивился Сергей Дмитриевич, поспешно запихивая в рот огромный
кусок печенки, чтобы выиграть время, и сразу же насаживая на вилку новый.
Алла Петровна перехватила его руку, не дав донести кусок до рта, и
внимательно
посмотрела ему в глаза.
Сергей Дмитриевич смог выдержать ее взгляд в течение двух секунд, а потом
трусливо отвел глаза.
- Прожуй, - спокойно сказала она, - и объясни, что происходит.
Он повиновался, как делал всякий раз, когда жена говорила таким тоном.
Алла
Петровна редко проявляла твердость, предпочитая, как всякая умная женщина,
править семейным кораблем из-за кулис, не оскорбляя мужского самолюбия, но ни
она сама, ни Сергей Дмитриевич никогда не обманывались насчет того, кто в семье
главный. На сей раз, однако, обстоятельства были таковы, что Сергей Дмитриевич
повиновался, но лишь наполовину.
Он старательно прожевал, протолкнул кусок в горло, запил холодным чаем и
сказал, по-прежнему глядя в угол:
- Я не понимаю, о чем ты говоришь.
- Отлично понимаешь, - сказала Алла Петровна. - Нет, положи вилку. Ты же
не можешь есть, тебя с души воротит - что я, слепая? В чем дело, Сережа?
- Да ни в чем. Что ты выдумываешь? Простудился, наверное. Что-то мне с
утра
нездоровится - голова кружится и во рту сухо."
- Поставь градусник, - немедленно отреагировала жена.
- Глупости, - с облегчением отодвигая тарелку, сказал Шинкарев. - Как
будто
мне от градусника полегчает.
- Ладно, это действительно глупости. Я же вижу, что дело не в простуде.
Тебя
что-то гложет, и это продолжается уже не первый день. Я долго молчала, но вижу,
что
тебе с каждым днем становится все хуже. Ты осунулся, побледнел, взгляд у тебя
сделался какой-то" я не знаю.., какой-то волчий, затравленный...
- Чепуха, - насквозь фальшивым голосом произнес Сергей Дмитриевич. -
Просто устал. На работе все как с цепи сорвались: Фигаро тут, Фигаро там.
Осунешься
тут...
- Ой ли? - Алла Петровна сердито взглянула на него. - Или тут все дело в
какой-нибудь малярше? Что-то я не припомню случая, чтобы ты из-за переизбытка
работы перестал спать по ночам.
Сергей Дмитриевич вздрогнул так, что на столе зазвенела посуда.
- Что... Что ты имеешь в виду?
- Я имею в виду, что ты частенько выходишь по ночам из дома. Я проснусь, а
тебя нет. Знаешь, когда пятнадцать лет спишь с человеком под одним одеялом,
начинаешь даже во сне ощущать, есть он с тобой рядом, или его нет. Например,
сегодня ночью...
Мысли Сергея Дмитриевича лихорадочно заметались: что сказать? Ну, не
молчи,
скажи что-нибудь, она же ждет, и не просто ждет, а гадает, строит версии... Она
же все
поймет, если уже не поняла! Но что сказать?
Спас звонок в дверь. Сергей Дмитриевич не смог сдержать короткий вздох
облегчения - ему была дарована короткая отсрочка. Алла Петровна уловила этот
вздох и, вставая из-за стола, с нажимом произнесла:
- Мы еще вернемся к этому разговору.
К этому разговору они так и не вернулись - надо полагать, по той простой
причине, что необходимость в нем отпала сама собой.
Как вскоре понял Сергей Дмитриевич, звонок в дверь не спас его, а
окончательно
утопил.
Жена пошла открывать, а он так и остался сидеть за столом, бездумно
ковыряясь
в тарелке с пюре: он расчесывал картошку зубьями вилки, отчего та становилась
похожей на вспаханное поле, выкапывал в ней водоемы, окружал их стенами и
наполнял подливкой, которую тут же и спускал, проделывая в картофельных стенах
узкие канавки. За этим высокоинтеллектуальным занятием и застал его майор
Гранкин, вошедший в кухню в сопровождении Аллы Петровны.
- Приятного аппетита, - сказал майор. - Извините, что помешал.
- Пустое, - ответила Алла Петровна. - Позавтракаете с нами?
- Да, - выдавил из себя Сергей Дмитриевич, которому уже виделись решетки,
колючая проволока, окрики конвойных и издевательства соседей по камере, -
присоединяйтесь.
- Увольте, - майор комично замахал руками, словно отгоняя мух, - никак не
могу. У меня, знаете ли, тоже есть жена, и ей все время кажется, что, если она
впихнет
в меня завтрак, то со мной ничего не случится.
Так что я набит под завязку.
- Я очень хорошо понимаю вашу жену, - сказала Алла Петровна. - Если бы
мой муж работал в милиции, я бы сошла с ума.
- Не сошли бы, - присаживаясь к столу, успокоил ее майор.
"И без этого сойдешь", - обреченно подумал Сергей Дмитриевич, но,
разумеется, промолчал.
- Выпейте хотя бы чаю, - поражаясь собственной наглости, предложил он, - а
то как-то неудобно. Пришел человек - значит, надо угощать, а вы от всего
отказываетесь...
- Вот от чая не откажусь, - сдался Гранкин. - Только без сахара и, если
вас не
затруднит, покрепче.
С самого утра голова пухнет.
- Представьте, у меня тоже, - не успев сдержаться, ляпнул Шинкарев.
- Осень, - наполняя чайник, вмешалась Алла Петровна. - Время вирусных
инфекций.
- Ох, как бы я обрадовался, если бы дело было в обыкновенном гриппе! - со
вздохом сказал майор.
"Я тоже", - подумал Сергей Дмитриевич.
- Собственно, я к вам, Алла Петровна, - продолжал Гранкин.
Сергей Дмитриевич удивился до такой степени, что машинально сунул в рот
кусок остывшей печени и принялся размеренно, как корова на пастбище, двигать
челюстями. Решетки и конвойные, похоже, согласны были подождать его еще
немного.
- Я вся внимание, - сказала Алла Петровна.
Она поставила чайник на плиту и села напротив майора, поставив локоть на
стол
и положив на ладонь подбородок. Сергей Дмитриевич очень любил смотреть на нее,
когда она сидела так, и даже сейчас невольно залюбовался красивой линией руки и
твердыми, но очень женственными очертаниями подбородка и губ.
- Это по поводу вчерашней презентации в вашем казино, - сказал майор.
- А почему вы пришли именно ко мне? То есть, я ничего не имею против, но я
ведь всего-навсего подаю напитки...
- Дело в том, что это касается вашего соседа Забродова, так что я как бы
убиваю
одним выстрелом двух зайцев.
- А! - Алла Петровна рассмеялась. - Вы по поводу этой ссоры? Неужели у
Старкова хватило ума написать жалобу? Уверяю вас, что это сущая чепуха.
Старков сам же все и затеял. Мне, говорит, нужна читательская критика. Ну,
Забродов и выдал критику.
А Старков, естественно, обиделся. Он-то думал, что критика - это когда
хвалят,
а оказалось наоборот. А перед этим он раз пять по пятьдесят граммов коньяка
принял,
я считала, это у меня профессиональное. Да шампанское сверху... Можете записать
в
своем протоколе, что Старков сам во всем виноват. Кричал, руками махал, а когда
Забродов ушел, он за ним побежал, и лицо у него было такое... Ну, по-моему, у
него
кулаки чесались. В общем, вел себя, как свинья. Пишите, пишите, я не боюсь. Если
увижу, прямо в глаза ему скажу, не посмотрю, что писатель.
- Не скажете. - Гранкин вздохнул. - Старкова сегодня ночью убили.
Застрелили из пистолета.
Алла Петровна прижала ладонь к губам, словно запоздало хотела их
запечатать.
- Ой, - тихо, как-то совсем по-бабьи выдохнула она, - как же это? Что же
это
я вам тут наговорила?
- Да, - сказал Гранкин, - в свете ваших показаний дело представляется не
слишком сложным. Особенно, если Старков дал Забродову по физиономии. Некоторые
газеты утверждают, что так оно и было.
- Да чепуха это! - горячо воскликнула Алла Петровна. - Да не было этого
ничего! Ну, поспорили они немного... Кого вы слушаете? Каюсь, наболтала,
хотелось
соседа выгородить. Вы же знаете, бабий язык, что помело. А про газеты вы мне не
говорите, знаю я, из каких газет у нас вчера корреспонденты были. Они за свой
рейтинг сами утопятся и мать родную утопят, не задумываясь.
- М-да, - неопределенно промямлил Гранкин. - У вас чайник кипит, между
прочим...
Алла Петровна встала и занялась чайником.
- Вы не переживайте, - сказал Гранкин, глядя ей в спину. - Не забивайте
себе
голову тем, что ваши показания могут повредить Забродову. Вот если вы от них
откажетесь, это может повредить следствию. А Забродову повредить, знаете ли,
трудно. Больше, чем он сам себе навредил, вы ему не навредите.
- Ну, конечно, - с недоверием в голосе откликнулась Алла Петровна.
- Уверяю вас. Я, вообще-то, не имею права, но раз такое дело... Сторож в
гараже
видел убийцу. Лица он не разглядел, но зато уверен, что человек, застреливший
Старкова, был одет в камуфляж. Это вам ни о чем не говорит?
Алла Петровна обернулась, держа в руках заварочный чайник. Она кусала губы
и
сильно хмурилась.
- Мало ли что - камуфляж, - медленно проговорила она. - Камуфляжа этого
на любом базаре навалом.
- Вы просто прирожденный адвокат. Камуфляж сам по себе действительно ни о
чем не говорит, но вот вкупе со вчерашней ссорой наводит на некоторые мысли. Как
вы полагаете?
- Н-не знаю, - задумчиво проговорила Алла Петровна, совершая чайником
осторожные круговые движения, чтобы чай быстрее заваривался. - А почему
охранник не разглядел лица?
- А, - отмахнулся Гранкин, - старый прием. Чулок на голову, и ты Фантомас.
Шинкарев вдруг вспомнил о том, что второй чулок до сих пор лежит в кармане
его куртки, и на мгновение закрыл глаза. Вот так и попадаются, подумал он. Вот
так
вас, дураков, и ловят...
Разговор между тем продолжался так, словно Сергея Дмитриевича вовсе не
было
на кухне. Это его вполне устраивало: нужно было отдышаться и решить, что со всем
этим делать. Надо же, подумал он, куда меня занесло...
За писателей взялся. Это жена мне уши прожужжала:
Старков, писатель, презентация... Черт, я ведь даже не знаю, где он живет.
Я не
знаю, а мой непутевый братец знает. Он, наверное, вообще знающий парень,
сообразительный. Однако, пора и мне пошевелить извилинами.
Забродов... Что ж, Забродов так Забродов.
- в десять? Так рано?
- Так ведь они же поссорились, - словно оправдываясь, отвечала Алла
Петровна. - И потом, я не помню точного времени. Может быть, была половина
одиннадцатого.
- Неважно. Все равно Старков был убит намного позже, и нет никаких
доказательств того, что он поехал домой... А кстати, Сергей Дмитриевич, давайте
мы
вас спросим!
- А? - встрепенулся Сергей Дмитриевич. - Меня? О чем?
- Ну, вы же, наверное, в районе одиннадцати часов были дома?
- Нет, - не подумав, ляпнул он, но тут же поправился. - То есть, да,
конечно.
Просто в районе одиннадцати.., точнее, даже в начале двенадцатого я выносил
мусор,
и вот...
Он оборвал фразу, не закончив, и тут же испугался, что сейчас спросят,
что,
собственно, должно означать это его "вот", но спросили о другом.
- А вы, случайно, не встретили вашего соседа? Если с презентации он поехал
прямо домой, то вы вполне могли столкнуться на лестнице.
- Нет, - сказал он, поймал удивленный взгляд жены и понял, что загнал себя
в
волчью яму собственной глупой болтовней.
- А машина Забродова стояла во дворе? У него старый "лендровер"...
- Знаю. Нет, не стояла.
Теперь Сергей Дмитриевич попер напролом. Он шел ва-банк, зная, что терять
уже нечего, и никакая ложь не изменит того факта, что жена все поняла. Одно
коротенькое "нет" решило дело, и теперь он мог спокойно громоздить вранье на
вранье - жене и так все было ясно, и все теперь зависело только от нее.
- Я вам даже больше скажу, - продолжал он, закусив удила. - Я только что
вспомнил. Где-то около часа ночи я вышел на кухню покурить. Окно у нас тут, как
видите, во двор... Так вот, "лендровера" на стоянке не было. Я еще, помнится,
удивился: где это нашего соседа носит?
Майор значительно посмотрел на Аллу Петровну.
- Вот видите.
- Да, - тихо сказала она, глядя в пол, - вижу.
- Тогда подпишите протокол, - оживился Гранкин, - и я, пожалуй, пойду.
Что-то я у вас засиделся.
- А чай? - очень натурально удивился Шинкарев.
- Да какой уж теперь чай... Забродова вашего, между прочим, до сих пор
дома
нет. Боюсь, подался в бега. Надо искать.
- Удачи вам, - все так же тихо сказала Алла Петровна.
До самого вечера они не сказали друг другу ни слова. Алла Петровна
закрылась в
спальне, а Шинкарев весь день бродил, как неприкаянный, между гостиной и кухней,
куря сигарету за сигаретой и мучительно пытаясь понять, как ему быть и что
делать
дальше. Несколько раз он подходил к дверям спальни, а один раз даже взялся за
ручку,
но открыть так и не отважился.
Он чувствовал, что гибнет, но страшнее этого было ощущение, что он теряет
жену. Только теперь он понял, как много значила в его жизни Алла Петровна и
насколько важной была для него их близость. Неважно, каким словом это называть:
любовь, привычка, совпадение взглядов... Единственно важным казалось то, что за
все
эти годы они ни разу не предали друг друга, и даже тетерь, когда то, что с ним
творилось, стало для Аллы Петровны очевидным, она не выдала мужа.
А теперь, за этой закрытой, даже не запертой дверью она уходила от него,
отдаляясь с каждой секундой.
Она все поняла, в этом не было сомнений. У нее был цепкий, быстрый ум, и
то,
что она ничего не сказала майору, было, конечно же, сознательно принятым
решением. Она поняла все в то же мгновение, как он солгал, взвесила все плюсы и
минусы, в доли секунды приняла решение и поддержала его ложь, не выдав себя ни
взглядом, ни дрожанием ресниц...
Она была прекрасной женщиной, и рядом с ней Сергей Дмитриевич вдруг
почувствовал себя маленьким, ничтожным и очень грязным. Все его переживания, все
попытки как-то исправить положение и даже связаться со своим двойником рядом с
ее
молчанием выглядели копошением опарышей в выгребной яме. Она стремительно
уходила от него, потому что кто же станет жить под одной крышей с маленьким,
ничтожным и вдобавок кровожадным чудовищем?
Он метался по квартире, как раненый тигр, перебирая в уме слова, выдумывая
одну ложь за другой и немедленно отбрасывая их - все, что он мог придумать,
никуда не годилось. Жена видела его насквозь, и обмануть ее было делом
немыслимым. Это тебе не майор Гранкин... Убить ее? Шинкарев горько улыбнулся.
Все его существо восставало против этой сумасшедшей идеи.
Только в состоянии полного умоисступления он мог хотя бы мысленно
совместить эти слова в одно безумное, совершенно лишенное смысла словосочетание:
убить жену. Жену. Живую, теплую, с сильными красивыми руками и карими глазами,
которые все понимают. Взять в руки топор и ударить - по живому, по теплому,
родному... И потом, что это даст? Так он только выдаст себя, и больше ничего.
Убить себя? Нет, страшно, все равно ничего не выйдет. Что же делать?
К вечеру Алла Петровна вышла из спальни. Бледно улыбнулась, отводя
покрасневшие глаза, поправила перед зеркалом в прихожей прическу и буднично
сказала:
- Пойдем пить чай.
Они пили чай, сидя перед телевизором, и молчали.
Он радовался тому, что она рядом, и мучился от того, что это ненадолго.
Допив
чай, она унесла посуду на кухню, вернулась, выключила телевизор и сказала:
- Давай ложиться.
Он лег и вытянулся во всю длину, отстранившись от нее настолько, насколько
позволяло общее одеяло, и ощущая себя окаменевшим бревном, миллион лет
пролежавшим в песке. Вдруг она зашевелилась, прижалась всем своим упругим,
горячим телом к его каменному боку и тихо прошептала в самое ухо, щекоча его
рассыпавшимися волосами:
- Давай...
- Что? - не поверил он. - Как... А как же, ведь у тебя... Ты говорила, что
началось...
- Не болтай, - шепнула она. - Началось и кончилось. У женщин так бывает,
особенно у таких старух, как я. Давай, дурачок, я соскучилась.
Мозг Сергея Дмитриевича бунтовал, полагая такую идею противоестественной,
но организм гнул свое, и он медленно, робко обнял жену непослушными руками. Она
выгнулась, поворачиваясь так, чтобы ему было удобно, и он махнул на все рукой,
медленно погружаясь в ее тепло.
Потом, уже засыпая, он услышал ее голос:
- Я тебя никому не отдам. Слышишь?
- Слышу, - пробормотал он сквозь сон. - Что ты говоришь?
- Муж и жена - одна сатана, - сказала она с хриплым грудным смешком. -
Сережа, - позвала она вдруг, - Сережа, погоди, не спи.
- Ммм? - промычал Сергей Дмитриевич, понимая, что надо бы проснуться, но
не в состоянии разлепить веки.
- Сережа, ты выбросил второй чулок?
Шинкарев разом пришел в себя и сильно вздрогнул.
- Н-нет... Не успел...
Врать было бесполезно, да он и не хотел больше врать - по крайней мере,
ей.
Муж и жена - одна сатана, и она с блеском это доказала.
- Отдай мне, - попросила она. - Прямо с утра отдай.
- Зачем? Сам выброшу.
- Не надо выбрасывать. Я хочу его надеть.
- На голову? - спросил он и понял, что сморозил глупость даже раньше, чем
она рассмеялась.
- Вот чудак... Что за странная мысль? На ногу. Мне кажется, что в одном
чулке
будет даже пикантнее.
Это был удар ниже пояса. Отброшенное одеяло полетело в сторону, и он
набросился на нее так, как не набрасывался даже в первый год семейной жизни. Это
длилось гораздо дольше, чем обычно, и Шинкарев весь покрылся испариной, хотя
обычно не слишком утруждал себя в постели, предоставляя потеть жене.
Когда это, наконец, закончилось, и он, обессилев, упал лицом в подушку,
она
набросила на него одеяло, поцеловала в безволосую макушку и шепнула:
- Спи, родной. Я с тобой, не бойся.
Шинкарев не услышал - он спал.
...Проснувшись, он ощутил странный дискомфорт.
Зверски болела голова, но дело было не только в этом.
Попробовав шевельнуться, он обнаружил, что связан по рукам и ногам
бельевой
веревкой.
Сон, подумал он и огляделся. Страшный сон...
Алла Петровна сидела на пуфике у его изголовья и смотрела на него
страшными,
глубоко запавшими глазами, обведенными темными кругами. Посмотрев на жену, он
решил, что это точно сон: за одну ночь жена не могла так сильно постареть.
Голова трещала так, что, казалось, вот-вот развалится. Он что-то не мог
припомнить, чтобы во сне у него что-нибудь болело. Неужели это было наяву?
- Что случилось? - спросил он. - Кто меня связал?
- Я, - ответила Алла Петровна. Только сейчас он заметил, что шея у нее
плотно, в несколько слоев, обернута цветастой косынкой, которую она обычно
повязывала поверх бигуди. И голос". Голос у Аллы Петровны был хриплый, как у
алкоголички с двадцатилетним стажем.
- Ты что, простудилась? - спросил он просто для того, чтобы не молчать.
Лежать перед ней голым и связанным было невыносимо странно.., да нет, пожалуй,
не
странно, а страшно.
- Да, - прохрипела она, медленно, как в кошмарном сне, развязывая косынку.
Наконец, косынка, упала, и он увидел на белом, как мрамор, горле темные следы,
которые складывались в отчетливый отпечаток пятерни. - Мне пришлось ударить
тебя по голове лампой.., сильно ударить.., и связать. Я боялась, что ты очнешься
и...
- Что здесь было?! - крикнул он и сморщился от нестерпимой боли в голове -
настольная лампа у них была большая, на увесистой бронзовой подставке.
- Разве ты не видишь? - с какой-то покорной обреченностью спросила она. -
Ты изнасиловал меня и пытался задушить. Ты рычал. Ты.., ты был не ты.
Шинкарев заплакал. Слезы текли по щекам, и он чувствовал, как намокает
подушка, но не мог утереться - руки были связаны.
- Да, - прошептал он, - это был не я.
Она пересела на кровать, погладила его по остаткам волос и стала неумело,
дергая и причиняя ему боль, развязывать веревки.
- Я с тобой, - шептала она. - Я тебя не брошу. Я тебя вылечу, хороший мой,
любимый Сергей Дмитриевич Шинкарев плакал.
Дождя не было, но он готов был начаться в любую минуту. Тучи шли над
крышами микрорайона, как наступающие войска, и их неумолимое движение легко
было засечь невооруженным глазом. Они были разными по оттенку и плотности, а
когда они вдруг редели, расползаясь в стороны рваными тающими клочьями, в
просветах вместо голубизны виднелся все тот же серый цвет, только более светлого
оттенка - тучи были многослойными. Москва, как всегда, деловито и бестолково
копошилась под этим многослойным сырым одеялом, уже которую сотню лет подряд
торопясь во все стороны одновременно и оттого оставаясь на месте, словно
гигантских
размеров банка с реактивами, внутри которой между молекулами домов метались
озабоченные электроны, ионы, протоны и прочая химико-физическая мелочь, сегодня
по случаю подступающего дождя поголовно вооруженная зонтами.
Полковник Мещеряков, сильно наклонившись вперед и задрав голову, посмотрел
на небо из-под лобового стекла. Он увидел приближающийся дождь - огромную,
синевато-серую плотную тучу, цельную, как кирпич, без лохмотьев по краям, - от
которой вниз, к нагромождению крыш, тянулись широкие косые полосы все того же
серого цвета. Где-то уже лило, и Мещерякову вдруг стало интересно, как все это
происходит внутри тучи. Про конденсацию, статическое электричество и прочую
ерунду он более или менее знал, но вот как все это выглядит на самом деле? Как
мельчайшая водяная пыль собирается в капли? На чем они там держатся, прежде чем
набухнут, потяжелеют и упадут? Интересное, должно быть, зрелище, подумал
полковник. Капли, висящие в воздухе без всякой поддержки...
Точно так же и в жизни, подумал он, откидываясь на спинку сиденья,
закуривая и
косясь на часы. Вроде бы над тобой не каплет, но молекулы неприятностей носятся
в
воздухе, собираются вместе, сливаются в один шарик, который постепенно набирает
вес и объем, и в один прекрасный день - шлеп! - и прямо тебе в лоб. И хорошо,
если
он один, этот шарик. И потом, кроме дождя, бывает ведь еще и град. А вот как,
интересно знать, смерзаются в воздухе градины? Они ведь бывают здоровенными, с
голубиное яйцо... Должны бы, по идее, упасть раньше, чем достигнут таких
размеров.
А?
Мещеряков раздраженно отогнал посторонние мысли, помянув недобрым словом
Забродова. Никогда полковник Мещеряков не задумывался о подобных вещах, а когда
Забродов начинал приставать к нему со всякой чепухой вроде этой, неизменно
посылал приятеля к черту, чтобы не пудрил мозги. А вот теперь и сам туда же.
С кем поведешься, от того и наберешься. Оказывается, сумасшествие
действительно заразно.
Забродов не выходил у Мещерякова из головы со вчерашнего дня, когда к нему
в
кабинет, предварительно договорившись по телефону о встрече, явился этот
милицейский майор, фамилия которого наводила на мысли о граненом стакане и всех
вытекающих из этой популярной посудины последствиях. Майор интересовался
Забродовым, причем интересовался как-то нехорошо, явно с профессиональной точки
зрения. Уловив из майорских полунамеков, зачем ему нужен Илларион, Мещеряков
хотел вслух обозвать Гранкина дураком, но сдержался: работа, которую должен был
проделать майор милиции, чтобы выйти на полковника ГРУ, притом не на какого
попало, а именно на того, который был в курсе и мог ему помочь, дураку была явно
не
под силу.
Конечно, дуракам везет, но ГРУ - это все-таки не та система, которую можно
прошибить при помощи слепой удачи. Во всяком случае, Мещеряков привык считать
именно так, и раз так, то у Гранкина наверняка были самые серьезные причины
искать
Забродова, иначе не стоило и огород городить.
Мещеряков позвонил Иллариону, и тот, конечно же, немедленно ответил, а
когда
трубку взял Гранкин и начал пугать Забродова вертолетами и всероссийским
розыском, полковник понял, что майору нужна голова его бывшего подчиненного и
лучшего друга действительно до зарезу, и немедленно пожалел о том, что
согласился
разговаривать с милиционером. Улики уликами, законность законностью, но речь шла
о Забродове. Мещеряков вдруг понял, что ему безразлично, убил Илларион когонибудь
или нет. Даже если и убил, то у него наверняка были на то очень веские
причины. Как ни цинично это звучало, Забродов все время кого-нибудь убивал.
Просто он был так устроен, что любая мразь, входя с ним в контакт,
рисковала в
ближайшее время проснуться в гробу.
Мещеряков понимал, что попытки действовать по официальным каналам ни к
чему не приведут. Добро бы еще Илларион продолжал служить - тогда, пожалуй, его
вытащили бы и из камеры смертников. А так...
К тому времени, как у полковника закончилось совещание, во время которого
звонил Илларион, Забродова уже арестовали. Мещеряков немедленно принялся
звонить Сорокину, с которым они познакомились и, можно сказать, сдружились опять
же благодаря Иллариону, но полковник Сорокин, по словам дежурного, был на какойто
операции - бродил по сырому осеннему лесу с пистолетом в руке или, наоборот,
пыхтя, карабкался на двенадцатый этаж по темной лестнице - опять же, с
пистолетом в одной руке и с рацией в другой. "Развлекается, сволочь, -
несправедливо подумал Мещеряков. - Не сидится ему в кабинете. Легендарный
комдив - впереди, на лихом коне... Такой же хулиган, как и Забродов".
Сорокина ему удалось поймать только в воскресенье утром, позвонив к нему
домой.
- Он еще спит, - сообщила ему по телефону полковничья жена приглушенным
голосом.
- Мне очень жаль, - сказал ей Мещеряков, успевший за сутки взвинтить себя
до состояния, близкого к нервному срыву, - но дело очень срочное. Разбудите его,
пожалуйста.
Было восемь утра, и Мещеряков решил, что полковнику милиции стыдно
дрыхнуть допоздна - даже в воскресенье.
В трубке воцарилось долгое молчание, а потом заспанный голос Сорокина
раздраженно прорычал:
- Какого черта?
- Здравствуй, полковник, - грубовато сказал Мещеряков. - А ты здоров
дрыхнуть. И в трубку рычишь, как генерал. А если бы на начальство нарвался?
- Мое начальство знает, что я лег час назад, - проворчал Сорокин. - Это
ты,
Мещеряков? Конечно, ты, у кого еще ума хватит...
- У Забродова, например, - сказал Мещеряков, стискивая зубы - нервишки у
него расходились прямо-таки непозволительно. "Дерьмо, - подумал он. - Посадят
Иллариона - плюну на все, переодену в гражданку пяток ребят и расковыряю зону к
чертовой матери.
А Гранкина перееду на служебном автомобиле. Шофера потом как-нибудь
отмажу. Нажму на гаишников, и окажется, что майор Гранкин в пьяном виде
выскочил на проезжую часть. О чем я думал, когда сдал этому менту Забродова? Эх
ты, полковник..."
- Да, у Забродова ума хватит, - согласился Сорокин. - Как у него дела,
кстати?
- Бывает хуже, но редко. Он в СИЗО.
- Мать-перемать... В чем дело?
- Не по телефону.
- Ах, чтоб тебя... Ты где? Подъехать сможешь?
- Через полчаса буду.
- Ага, давай. Я спущусь.
Прежде, чем Сорокин положил трубку, Мещеряков успел расслышать
отдаленный женский голос, который весьма категорично объяснял Сорокину, что тот
сошел с ума, если думает, что его выпустят из дома. Несмотря на снедавшее его
беспокойство. Мещеряков улыбнулся: наша служба и опасна, и трудна...
В этом плане Мещерякову было проще, чем Сорокину: жена опять была за
границей, на этот раз в Вене, на каком-то очередном не то симпозиуме, не то
коллоквиуме. Она так часто разъезжала по заграницам, что Мещеряков порой в шутку
подумывал о том, что было бы неплохо завербовать ее для работы в разведке, а
Забродов так и вовсе во всеуслышание заявлял, что жена Мещерякова не просто
полковница, но и сама является полковником внешней разведки и именно по этой
причине появляется дома раз в месяц на неделю. "Что вы ржете, дурачье? -
раздраженным тоном спрашивал Забродов у благодарных слушателей. - Вы что
думаете, она в нашей разведке служит? Держите карман шире!
Моссад, дорогие россияне! Приедет она домой, скачает из Мещерякова
информацию, и обратно в Вену, а там уже друг-полковник Рабинович ждетдожидается,
шекели на баксы меняет, чтобы было чем заплатить ценному
сотруднику..."
Да, Забродов, подумал полковник с невольной улыбкой. Вот и довел тебя твой
язык до беды. Это же надо было додуматься: втолковывать писателю, что он написал
дерьмовую книгу!
Он уже знал, в чем дело, из вчерашних утренних газет, и теперь, когда
сидел за
рулем своей машины, поджидая Сорокина, пахнущий свежей типографской краской
экземпляр "Спецназа в локальных войнах" лежал у него под рукой. Мещеряков успел
пролистать книгу и удивлялся только одному: как это Забродов не попытался забить
ее в глотку этому писаке. Поперек, мать его... А уж если не попытался сразу, то
потом
наверняка плюнул и махнул рукой. Это же надо быть полным психом, чтобы
предположить, что Забродов полночи сидел в гараже и поджидал писаку, чтобы
свести
счеты.
Мещеряков вздохнул: уж кто-кто, а он-то знал, что правда и правосудие
порой
имеют очень мало общего.
Упечь человека за решетку - плевое дело.
"Ни хрена у вас не выйдет, - решил Мещеряков. - В крайнем случае, я его
действительно отобью и переправлю за бугор под надежным прикрытием. Вот только
сам он вряд ли на это согласится. Он ведь у нас с придурью, блаженный. Выдернешь
его из зоны, а он, вместо того, чтобы уехать и жить себе спокойненько в
особнячке на
берегу Ла-Манша, полезет выяснять, кто прав, кто виноват. Выяснит, свернет
виноватому шею, и опять придется его выручать".
"И выручишь, - сказал он себе. - Он столько раз тебя выручал, что с ним до
самой смерти не расплатиться. Служба службой, но с годами начинаешь понимать,
что есть вещи поважнее очередных званий, орденов и даже государственных
интересов. Тем более, что Илларион наверняка ни в чем не виноват, и все это -
какоето
чудовищное недоразумение, грандиозная подстава, западня, в которую Забродова
как-то угораздило свалиться".
Он снова посмотрел на часы, уже начиная раздражаться, но тут дверь
подъезда
хлопнула, и тут появился Сорокин. Он был одет по-домашнему, в растянутые
спортивные шаровары и вязаную кофту без пуговиц, при взгляде на которую в памяти
у Мещерякова всплыло полузнакомое слово "шлафрок". Слово это наверняка означало
что-то другое, но удивительно подходило к этой темно-зеленой распашонке с
поясом.
Незавязанный пояс свободно болтался концами вниз, и под распахнувшейся кофтой
виднелась затрапезная майка с динамовской эмблемой на груди. Мещеряков опустил
глаза, ожидая увидеть домашние тапочки, но на ногах у Сорокина красовались
остроносые черные полуботинки явно казенного образца с развязанными шнурками.
- Насилу вырвался, - признался Сорокин, поспешно ныряя в машину. -
Заводи, пока не спохватилась.
- Ушел с боем? - с усмешкой спросил Мещеряков, запуская двигатель.
- Что я, самоубийца? Она в туалет, а я за дверь. Вернусь, голову оторвет,
-
добавил он с тоской.
Мещеряков тронул машину с места и медленно поехал вдоль улицы - ссориться
с женой Сорокина ему не хотелось.
Сорокин сидел рядом, время от времени непроизвольно зевая и со скрипом
потирая небритые щеки. Глаза у него были красные, как у кролика, и все время
норовили закрыться.
- Где тебя носило? - поинтересовался Мещеряков. - Со вчерашнего дня
дозваниваюсь.
- Один чудила где-то раздобыл пулемет, - зевая, сказал Сорокин, - и
опробовал машинку на собственной семье. Потом сел в машину и дал тягу. Насилу
нашли.
Представляешь, засел, зараза, в старом доте. Дот в чистом поле, и обстрел
круговой. Пока мы его оттуда выковырили...
- Псих, - сказал Мещеряков.
- Да нет, просто белая горячка. Очухался - полосы на себе рвал, башку
пытался
о стену разбить. Детей у него двое было, и жену, как я понял, он любил... Водка
нынче,
брат, пошла такая, что не знаешь, где ты наутро проснешься - за решеткой или в
морге.
Мещеряков крякнул.
- Ладно, полковник, - сказал Сорокин, - давай-ка ближе к делу, пока я
прямо
тут у тебя не заснул.
Да и жена нервничать будет. Она же не виновата, что муж у нее - мент.
- К делу так к делу. Ты майора Гранкина знаешь?
- Знаю. Грамотный мужик, хотя по виду не скажешь.
- Гра-а-амотный, это да... Чем он у тебя в последнее время занимался?
- Маньяка ловил, - проворчал Сорокин. - Завелась какая-то сволочь в районе
Малой Гру...
Он осекся и вытаращился на Мещерякова так, словно у того вдруг вырос
хобот.
Сна не осталось ни в одном глазу.
- Это что же, - медленно проговорил он, - это он, значит, маньяка поймал?
- Не берусь утверждать. Ты про убийство Старкова слышал?
- Краем уха. У меня был этот пулеметчик, так что... Я с этим делом
собирался
завтра с утра ознакомиться.
- Так вот, главный подозреваемый - Забродов.
Точнее, единственный. Что-то у них там вышло с этим Старковым прямо на
презентации, и в ту же ночь Старкова расстреляли... То есть, если не знать
Забродова,
то выглядит все, как на картинке, тем более, что живет он на Малой Грузинской, а
значит, можно на него много чего повесить.
- Живет на Малой Грузинской, поссорился со Старковым и вообще ведет себя,
как псих, - задумчиво подхватил Сорокин. - Одни его разговорчики чего стоят...
Да,
Гранкина можно понять.
- Удавить его надо, а не понять, - кровожадно заявил Мещеряков и опять
полез
за сигаретами.
Сорокин дал ему прикурить, закурил сам и задумчиво выпустил дым в лобовое
стекло.
- Свихнувшийся спецназовец, - сказал он. - Да, весьма соблазнительная
версия. А что там со Старковым?
- Да не знаю я, что там со Старковым! Книгу он написал... Вот, можешь
ознакомиться.
Сорокин взял книгу и взглянул на обложку.
- Ого! - сказал он. - Название, как у научного труда. Я и не знал, что
Старков
был специалистом в этом вопросе.
- Угу, специалистом. Волосы дыбом встают, причем буквально с первой
страницы. Не знаю, как Илларион попал на эту презентацию, но, как я понял, выдал
он
этому Старкову по первое число.
- А потом, значит, подстерег и убил. Да, не ожидал я от Гранкина... Вроде,
грамотный мужик, из старой гвардии, не эти нынешние молокососы, которым лишь
бы дело закрыть. Так он тебе не рассказывал, как дело было?
- Гранкин? Как же, дождешься... Держался, как пионер-герой на допросе.
- Хоть на это ума хватило. У тебя телефон есть?
Мещеряков протянул ему трубку и остановил машину: они отъехали от дома
Сорокина уже достаточно далеко, чтобы не опасаться преследования разгневанной
полковницы, а зря жечь бензин не хотелось.
Сорокин набрал номер, держа сигарету в углу рта и морщась от разъедавшего
левый глаз дыма.
- Дежурный? Сорокин беспокоит. Да, да, взяли, все целы... Ну, ты что, сам
не
знаешь? Слушай, некогда мне с тобой трепаться. Что там по делу Старкова? У
Гранкина? А Гранкин там? Да сам знаю, что воскресенье... Мало ли - а вдруг?
Делото
серьезное... Что - ясно? Кому это все ясно? Это вам с Гранкиным все ясно, а
мне
вот не ясно, а наоборот, очень даже облачно... Позвони-ка ему домой. Да, трубку
не
клади, я здесь, у аппарата подожду. Ага, давай.
Он опустил трубку на колени и сказал Мещерякову:
- Домой звонит.
Мещеряков кивнул, показывая, что он все слышал и понял.
- Сейчас мы это дело проясним, - сказал Сорокин и поднес трубку к уху. -
Алло... Ну, что? Где? На какой, к дьяволу, рыбалке?! Ах, на карася... Ну, я ему
покажу
карася. Что? Что надо, то и натворил. Твое дело дежурить, а не сплетни собирать.
Вот
именно. Вот и дежурь.
Ага, давай, всплакни, маме пожалуйся... Ну, все, все, отстань, некогда мне
с
тобой. Все равно ничего не скажу.
Все, будь здоров.
Он вернул трубку Мещерякову и развел руками.
- На карася уехал. Куда - жена то ли не знает, то ли не говорит. Ох уж мне
эти
милицейские жены!
Он посмотрел на Мещерякова и успокаивающе похлопал его по колену.
- Да ты не расстраивайся, полковник, - сказал он. - Завтра займусь этим
прямо с утра. Ну, переночует он еще разок в изоляторе...
- Вот удовольствие, - проворчал Мещеряков.
- Удовольствие, конечно, ниже среднего, но тут уж ничего не попишешь.
Разве
что ты решишь взять тюрьму штурмом.
- Гм. - Под внимательным взглядом Сорокина Мещеряков смутился и отвел
глаза. - Честно говоря, была у меня такая мысль...
- Не валяй дурака, полковник, - серьезно сказал Сорокин. - Потерпи
немного.
Обещаю, что сделаю все возможное и невозможное.
- А если этого не хватит?
- Надеюсь, что хватит.
Мещеряков не стал настаивать. В конце концов, нечего впутывать в это
Сорокина. Пусть его совесть будет чиста.
Он отвез Сорокина домой и даже проводил до квартиры, чтобы хоть немного
смягчить его участь.
Жена Сорокина, поворчав, действительно смягчилась и напоила обоих чаем -
она была довольна, что муж все-таки вернулся, да и Мещерякова она уважала как
человека серьезного и положительного. Прихлебывая обжигающий чай, Мещеряков
подумал, как хорошо, что телепатии не существует: прочтя его мысли, симпатичная
мадам Сорокина напрочь утратила бы веру в человечество.
Аппетита у них не было, и они решили на завтрак ограничиться чаем.
Шинкарев заметил, что жене больно глотать, и поспешно отвел глаза, чтобы
не
смотреть на ее осунувшееся лицо и снова вернувшуюся на шею цветастую косынку.
Вместо этого он опустил глаза и принялся с тупым изумлением разглядывать свои
руки. Только вчера он думал о том, что никогда не сможет намеренно причинить
жене
боль, и в эту же ночь пытался задушить вот этими самыми руками. Если бы под руку
Алле не подвернулась лампа, он, как и боялся когда-то, проснулся бы рядом с
окоченевшим трупом. "Вот тогда бы я точно сошел с ума, - подумал он, -
окончательно и бесповоротно". Мысль эта показалась ему плоской и бесцветной,
более того - лживой. Ведь не сошел же он с ума, узнав, что пытался ее убить. Что
с
того, что покушение не удалось? Главное, что он пытался, и ничего с ним при этом
не
случилось, разве что появилась новая шишка на голове. Никакого, черт его подери,
сумасшествия...
- Прости, - продолжая смотреть на руки, тихо сказал он.
- Пустое, - откликнулась она хриплым шепотом. - Это не ты, это болезнь.
Надо лечиться, Сережа, Надеюсь, ты это понимаешь?
- Ты.., ты давно догадалась?
- Я подозревала с самого начала. Помнишь ту изрезанную дверь? Я тогда
собралась выбрить под мышками.., извини за подробность.., вот.., сунулась в
шкафчик,
а лезвий нет. И пальцы у тебя были порезаны, я видела.
И вообще, врать ты не умеешь. Можешь обмануть кого угодно, только не меня.
- Проклятье... Почему же ты молчала? Видишь, как все кончилось. Я ведь мог
тебя убить. Неужели тебе не страшно?
- Разве можно бояться человека, которого любишь?
И потом, я не была уверена. Что бы я тебе сказала?
- Это да...
Некоторое время они помолчали. Шинкарев рассеянно потирал запястья, на
которых все еще виднелись следы веревок, и боролся с подступавшими слезами. Он
подумал, что стал ненормально много плакать, глаза у него все время были на
мокром
месте.., собственно, подумал он, почему бы и нет? Есть от чего заплакать.
У него было такое ощущение, словно он долго шел против сильного ветра, а
теперь вот не то ветер внезапно стих, не то сам он зашел в укрытие... Это было
ощущение нездоровой легкости и опустошенности, как будто он был щепкой,
выброшенной штормом на пустой, безжизненный берег.
- И что теперь? - спросил он, чтобы заполнить эту пустоту и внести
окончательную ясность в свое положение.
- Что ж теперь, - держась за горло, хрипло ответила Алла Петровна. - Будем
жить. Я ведь сказала: тебя не брошу. Что я буду делать одна? И потом, раз я тебя
не
выдала, значит, мы теперь соучастники. Может быть, это звучит высокопарно, но я
даже довольна: теперь ты мой до конца, до донышка.
- Вот уж сокровище, - с иронией сказал Сергей Дмитриевич, но иронии не
получилось: на последнем слове голос его задрожал и поплыл, и он все-таки
заплакал.
- Боже мой, - сипло прошептала Алла Петровна, вцепившись ладонью в
забинтованное горло, - боже мой, что за проклятая жизнь! Во что она нас всех
превратила!
- Всех? - Сергей Дмитриевич криво улыбнулся сквозь слезы. - Почему же
всех? Все люди как люди, а вот я...
- Да, ты... Вот именно - ты. Ты не такой, ты тоньше, и поэтому тебе
тяжелее.
Все занимаются тем же, что и ты, только делают это по-другому и совершенно
сознательно. Кто-то больше, кто-то меньше, но все.
- А ты?
- Я? Что за вопрос? Я же у тебя ангел. Твой личный ангел-хранитель, а
ангелы,
как известно, не грешат.
- Угу. Кроме одного.
- Ну-у, ты вспомнил... Зато этот один, пожалуй, стоил всех остальных.
Посмотри, сколько тысяч лет он в одиночку сражается со всем миром. И
небезуспешно, заметь.
- Да уж. Меня он уделал в лучшем виде. Вот ты говоришь: будем жить. А как
жить-то? Что же, ты теперь будешь меня каждую ночь стреножить?
- А вот это уже деловой разговор. Ты мне главное скажи, Сережа: я тебе
нужна
или нет? Сначала реши, а потом будем думать, как из всего этого выпутаться.
- Ты... Я... Ты у меня одна, - выпалил он наконец, не придумав ничего
лучшего,
как украсть строчку у Визбора. Впрочем, это было целиком и полностью по
существу,
да и куда ему тягаться с поэтом?
- Тогда... Нет, погоди, так не пойдет. Совсем не могу говорить.
Алла Петровна встала, открыла навесной шкафчик и достала из аптечки
упаковку
анальгина. Бросив в рот сразу три таблетки, она запила чаем и протянула упаковку
мужу.
- Голова-то болит, наверное?
Сергей Дмитриевич благодарно кивнул и тоже принял лекарство, ограничившись
двумя таблетками - голова у него действительно трещала по всем швам, а положение
складывалось такое, что любое недомогание было теперь непозволительной
роскошью.
- Значит, с главным мы разобрались, - продолжала Алла Петровна, снова
садясь за стол и все еще прижимая ладонь к горлу. - Если я тебе нужна, то ты
должен
довериться мне и делать то, что я скажу. Во-первых, ты должен отдохнуть. Как
следует отдохнуть.
Сколько там тебе осталось до отпуска? Что-то около месяца, да? Вот на это
время
мы и сделаем тебе больничный, я это устрою через знакомых...
- Это, наверное, дорого, - рискнул возразить Сергей Дмитриевич.
- Кому дорого, а кому и не очень, - спокойно ответила жена. - Не забывай,
что твой ангел-хранитель в свое время работал в поликлинике. До отпуска посидишь
дома, а потом махнем куда-нибудь в теплые края.
Молчи, плевать я хотела на долги, ты мне дороже.
- Господи, бред какой, - не сдержался Шинкарев. - Ты сидишь за одним
столом с маньяком и обсуждаешь с ним планы на отпуск. Я просто глазам не верю.
- Не с маньяком, а с собственным мужем. Это, как говорят одесситы, две
большие разницы. - Алла Петровна снова была деловитой и уверенной, как всегда.
Она даже посвежела и почти перестала хрипеть и хвататься за горло, и
Шинкарев
не мог понять, что было этому причиной: анальгин или железная воля жены, взявшей
управление давшей течь семейной посудиной в свои красивые крепкие руки. -
Теперь так. В таком состоянии я с тобой, конечно, никуда не поеду, и первое
время
тебе действительно придется поспать связанным.
Понимаю, это неудобно, но ты уж извини...
- Да уж, - криво усмехнувшись, сказал Шинкарев, - извини. Куда уж тут
извиняться. Жаль только, что наручники я выбросил.
- Какие наручники?
- А ты думаешь, откуда у меня взялся пистолет?
Наверное, где-то по какому-то милиционеру до сих пор плачут. Хоть бы
узнать,
как его звали.
- Незачем, - отрезала Алла Петровна. - И забудь. Ничего не было. Вообще
ничего, ты понял? Было одно: вчера к нам приходил милиционер, и ты рассказал
ему,
что не видел ли Забродова, ни его машины. Стой на этом твердо, и все будет в
порядке.
Учти, вам могут устроить очную ставку, но там будет его слово против твоего, а
он
под подозрением, так что ничего не бойся и смело смотри следователю в глаза. Не
юли, понятно?
А то ты, чуть что, начинаешь глазками стрелять, как невеста на
смотринах... Они,
- Алла Петровна махнула рукой куда-то в сторону окна, - они, конечно, так, как
я,
тебя не знают, но там тоже не все дураки, и по глазам читают очень даже неплохо.
Так
что не дергайся, веди себя естественно. А может быть, все и так обойдется, без
очной
ставки.
- Слушай, - забыв о боли в голове, сказал ошеломленный Сергей Дмитриевич,
- откуда ты все это знаешь? Показания, очные ставки...
- А помнишь, что ты мне говорил? Чепуха, мол, твои детективы, только время
зря тратишь." Выходит, не зря, а, Шинкарев?
- Выходит, что не зря, - вынужден был признать Сергей Дмитриевич.
Ощущение нереальности происходящего понемногу отступало под деловитым
напором жены. У нее был редкий дар не пасовать ни при каких обстоятельствах и
заражать спокойной уверенностью окружающих. Теперь он был не один, и в нем
постепенно крепло предчувствие, что вдвоем с Аллой Петровной они сумеют отбиться
хоть от всего белого света.
Только как же быть с внутренним врагом?
- Это все хорошо, - сказал он. - А что делать с. со мной?
- Нет проблем, - спокойно ответила Алла Петровна. - Есть одна
старушенция... Не дергайся, тебя я к ней не поведу, незачем это. Она бабка
хитрая,
глаз у нее наметанный - живо смекнет, что к чему. Схожу сама, придумаю, что ей
наплести. У нее такие отвары, что через неделю будешь, как новенький. Не
уверена,
но, по-моему, она над ними шепчет. И не кривись, пожалуйста, я же сказала -
положись на меня.
- Отвары? Ох, не знаю... По-моему, мне нужна смирительная рубашка и
электрошок, а никакие не отвары.
Это же все равно, что лечить перелом припарками!
- С каких это пор ты у нас заделался специалистом в области медицины? -
вздернув брови, спросила Алла Петровна. Круги у нее под глазами еще не сошли, но
выглядела она гораздо лучше, чем то испуганное, отчаявшееся создание, которое
Сергей Дмитриевич увидел рано утром. Она уже начала иронизировать, и время от
времени полные, твердо очерченные губы трогала легкая улыбка, словно они
обсуждали не длинный ряд кровавых кошмаров, а какой-нибудь двусмысленный
комплимент, неосторожно отпущенный Шинкаревым посторонней женщине в
присутствии жены. Словно не она была в эту ночь на волосок от смерти.
Он вздохнул и залпом допил остывший чай.
- Вот, - сказала она, - а теперь полежи.
- С утра? Но я собирался прибить карниз."
- Карниз ждал полгода и еще подождет, ничего с ним не сделается. Тебе
нужно
как следует выспаться.
- Но я же недавно проснулся!
- Что ты называешь сном? - спросила она, и Сергей Дмитриевич сник. - В
постель, в постель. В конце концов, я тоже устала за ночь. И потом, мне нужно
выяснить у тебя еще одну вещь.
- Какую? - испугался он.
- А вот об этом мы поговорим, когда ты ляжешь.
И не спорь. Ты обещал меня слушаться.
Сергей Дмитриевич покорно поплелся в спальню, разделся и лег в постель,
попутно ногой затолкав под кровать веревку, которая все еще лежала на полу,
свернувшись кольцами, как змея. Алла Петровна, не снимая халата, прилегла рядом,
плотно прижавшись и положив голову мужу на плечо. Сергей Дмитриевич обнял ее
свободной рукой, прижимая к себе еще теснее.
- Ты хотела о чем-то меня спросить, - сказал он в ее волосы.
Она шевельнулась, положив ногу на его бедро.
- Да. Я хотела спросить: может быть, помнишь, что обещал мне сегодня
ночью?
Он вздрогнул. Все утро она вела себя так, словно кошмарного пробуждения со
связанными руками не было, как и синяков на шее, и вот теперь...
- Не помнишь? - спросила она, дыша ему в шею. - Не помнишь...
Он сглотнул и с трудом разлепил вдруг разом пересохшие губы.
- Боюсь, что сегодня ночью я вряд ли мог пообещать тебе что-то хорошее.
- А вот и не правда, - она тихо рассмеялась, и он поежился от сладкой
щекотки. - Рассказать?
- Если хочешь, - проскрипел он.
Теперь у него пересохло и горло. "Что же еще я натворил?" - в панике
подумал
Шинкарев, чувствуя, как холодеют ноги. Впрочем, судя по тону жены, ничего
страшного она говорить не собиралась.
- Конечно, хочу, - сказала она, - иначе не стала бы затевать этот
разговор.
Знаешь, как это было? Не бойся, не бойся, у тебя даже ноги стали, как две
ледышки...
Так вот, я спала, а потом проснулась.., оттого, что ты в меня вошел. Ты так
никогда
раньше не делал - грубо, толчком. Я спросила: ты что? А ты дал мне пощечину, а
потом еще одну...
Шинкарев тихо застонал.
- Успокойся, все нормально, - сказала она и погладила его по щеке узкой
теплой ладонью. - Знаешь, что ты мне тогда сказал? "Затрахаю насмерть". Ты как,
не
отказываешься от своих слов?
Сергей Дмитриевич сглотнул.
- Слушай, - сказал он, - кто из нас сумасшедший?
- Оба понемножку. Муж и жена - одна сатана, ты не забыл? Понимаешь, когда
мы с тобой занимаемся любовью, это как.., как хлеб. Хлеб - это здорово, он
никогда
не приедается, но сегодня ночью было так, как будто на хлеб положили немного
горчицы. Знаешь, это было вкусно. Если бы ты не попытался меня после этого
придушить, я смело могла бы сказать, что это самая лучшая ночь в моей жизни.
- Нет, ты точно чокнутая. - - Правда? - Ее рука скользнула по его животу и
задержалась в самом низу. - А вот наш общий знакомый с тобой не согласен. Он
голосует за новизну.
- Он тоже псих.
- А это уже к делу не относится. Три психа провели голосование и
большинством голосов постановили: долой рутину, да здравствует новизна. Ну-ка,
бегом за моим чулком! Я хочу быть похожей на проститутку.
- На чокнутую проститутку, - сказал он, вставая.
Пока она натягивала чулок на левую ногу, он чуть не сошел с ума.
- Вот, - сказала она, откидываясь на подушку. - А теперь приступай.
- Я...
- Не знаешь, с чего начать? Порви на мне халат, он мне уже надоел. А потом
ударь по лицу. Только не перестарайся, зачем мне фонарь. Наставь мне синяков, но
только ниже шеи. Ну, чего ждешь?
Шинкарев зажмурился и несильно ударил жену по щеке, получив от этого
неожиданно острое удовольствие.
- Халтуришь, Шинкарев, - глядя на него расширенными глазами, сказала она.
- Я даже не почувствовала. Сильнее!
Он размахнулся и отвесил пощечину, от которой ее голова тяжело мотнулась
на
подушке, а волосы волной упали на лицо. Алла Петровна застонала, выгибаясь
дугой,
и тогда он, тоже застонав, с треском рванул на ней халат.
- Вот уж, действительно, одна сатана, - задыхаясь, сказал он и вывернул ей
руку.
- Да!!! - закричала Алла Петровна и впилась зубами в подушку.
К тому времени, как раздраженный и озабоченный полковник Мещеряков,
напившись чая у Сорокина, вернулся в свою пустую квартиру, по обнаженной спине
Аллы Петровны Шинкаревой уже вовсю гулял, оставляя красные полосы, ремень.
Сергей Дмитриевич работал, закусив губу, по лицу его текли крупные капли
соленого
трудового пота, и сдавленные, в подушку, крики жены заставляли его издавать
низкое
звериное рычание, которое совершенно не вязалось с его узкими плечами, вислым
животом, дряблыми жирными ягодицами, одутловатыми щеками и обширной
лысиной. Сергея Дмитриевича не занимали подобные мелочи: впервые за очень много
дней ему было по-настоящему хорошо.
Он чувствовал, что скоро его личность воссоединится - так или иначе.
В понедельник майор Гранкин явился на работу в приподнятом настроении.
Вчерашняя рыбалка оказалась на удивление удачной - вечером он сдал жене полное
ведро жирных, здоровенных, как лапти, карасей, - а в камере следственного
изолятора поджидал его еще один карась, выуженный майором из мутной водицы в
субботу.
Гранкин очень рассчитывал на то, что полуторасуточное раздумье в компании
уголовников поможет Забродову образумиться. Псих он или не псих, но
самоуверенная манера поведения этого матерого мокрушника безумно раздражала
майора, хотя во время допроса он старался ничем не выдать своего раздражения -
много чести.
Немного беспокоил майора только полковник ГРУ Мещеряков, который, похоже,
состоял с арестованным в довольно близких отношениях. Гранкин подозревал, что
полковник употребит свое немалое влияние для того, чтобы вытащить приятеля из-за
решетки. "Ну, это уж дудки, - решил Гранкин, усаживаясь за стол в своем кабинете
и
закуривая. - Это только через мой труп".
Эта мысль внезапно кольнула неприятным холодком: спецслужбы есть
спецслужбы, и организовать похороны какого-то милицейского майора для них - раз
плюнуть.
Даже полраза. Что-что, а это они умеют.
Гранкин суеверно поплевал через левое плечо и постучал костяшками пальцев
по
крышке стола. Волков бояться - в лес не ходить. Наплодили психопатов,
профессиональных убийц, людям на улицу страшно выйти Но Мещеряков, вроде бы,
на такого не похож. Умный человек, полковник, должен же он понимать...
Гранкин даже покрутил головой от удивления: ну и завернул! Как будто
полковник не может быть сволочью и продажной шкурой! Ты на генералов посмотри."
Посмотрел? Теперь зажмурься, досчитай до десяти, отвернись и берись за
дело.
Колупайся в навозе и не вякай. В крайнем случае, Сорокин в обиду не даст. Он
мужик
железный, за ним, как за каменной стеной, и всех этих гэбэшников он в гробу
видал, в
белых тапочках.
Ну, а если вдруг все-таки Мещеряков решит, что ему так уж необходим труп
майора Гранкина - что ж тут попишешь... Знал, на что шел, когда надевал форму.
В ней, между прочим, не только карманы предусмотрены, куда бабки
складывать,
но и кокарда на лбу - чтобы, значит, целиться было удобнее. А не нравится -
ступай
на все четыре стороны. Среди дворников и бандитов безработицы нет и, главное, не
предвидится.
Отчитав себя в точности теми же словами, какими, случалось, отчитывал
нерадивых подчиненных, майор несколько взбодрился и открыл сейф, где лежало дело
об убийстве Старкова и еще целая кипа дел, которые, как чувствовал Гранкин,
скоро
можно будет собрать в одну папку. Правда, до этого момента было еще очень
далеко.
Он ни капли не кривил душой, говоря Забродову, что им еще работать и работать.
Конечно, теоретически Забродов мог бы пойти навстречу следствию и чистосердечно
признаться во всех своих грехах, но в такой поворот событий Гранкин не верил:
чокнутый спецназовец выглядел крепким орешком, и майору предстояло долго и
упорно по крупице раскапывать истину, изнуряя себя и подследственного
бесконечными допросами, опознаниями и очными ставками.
Конечно, в деле существовала масса неувязок. Неувязки были даже в эпизоде
со
Старковым, который Гранкин считал в общих чертах доказанным. В самом деле,
почему Забродов не избавился от улик? Ведь он мог это сделать сто раз, и тогда
его
можно было бы только подозревать на основании ссоры в казино. Камуфляж -
ерунда, тут Шинкарева была права, да и мотив убийства - ссора - выглядел бы не
слишком убедительно, не будь прямых улик. Забродов утверждает, что улики
подбросили. Действительно, дверца машины была взломана.., точно так же, как в
ночь
убийства Токаревой ему прокололи колеса.
"Точно, сам, - уверенно подумал Гранкин. - Какой умник выискался. Сам,
сам,
больше некому. Только это еще надо доказать".
Он вздохнул. Легко сказать - доказать! Впрочем, суду будет достаточно и
того,
что есть. Одного пистолета хватило бы под завязку, чтобы суд признал Забродова
виновным как по делу Старкова, так и по делу убитого в прошлом году милиционера.
Тем более, что за год все уже успели основательно подзабыть, что милиционер в
момент смерти лыка не вязал...
Вот только дойдет ли дело до суда? Если Забродов нормален, то привязать
его к
остальным эпизодам будет трудновато. А если он псих, то какой смысл его к чемуто
привязывать? Принудительное лечение и без того обеспечено.
Есть смысл, сказал себе Гранкин. Во-первых, цель следствия - установить
истину. А во-вторых, существует ведь еще и такая вещь, как отчетность. Так что
длительного общения с Забродовым наверняка не миновать.
Гранкин досадливо поморщился: казалось, что долгое общение с Забродовым
может его самого превратить в законченного психа.
- Ничего, - вслух сказал он, - сдюжу как-нибудь. Не таких обламывали.
Только бы Сорокин не выдал.
Он посмотрел на часы. До начала совещания у полковника оставалось еще
больше часа. Майор не сомневался, что от него потребуют подробного отчета, и с
новым вздохом придвинул папку с делом Старкова. Он листал дело, подбирая в уме
фразы и стараясь построить доклад так, чтобы Сорокину сразу стало ясно:
преступник
обнаружен, взят почти что с поличным, и деваться ему некуда.
Дверь кабинета без стука отворилась, и на пороге возник полковник Сорокин,
словно вызванный из небытия силой майорской мысли. Вид у полковника был
озабоченный, под мышкой белела тоненькая картонная папка.
- Сиди, сиди, - сказал он вскочившему при появлении начальника майору. -
Здравствуй, Никитич.
- Здравия желаю, товарищ полковник.
- Какой ты нынче официальный." Как рыбалка?
Гранкин стал подробно описывать перипетии вчерашней рыбалки, не спуская
глаз с лица полковника.
Сорокин между тем демократично уселся на краешек стола, закурил и слушал
майора, покачивая в воздухе носком ботинка.
Лицо полковника Гранкину сегодня определенно не нравилось, и, продолжая
говорить, он в то же время ломал голову, пытаясь угадать, что случилось.
Внезапно до
него дошло: видимо, бывшие сослуживцы Забродова, спасая честь своего мундира,
вышли на Сорокина через голову майора. "Правильно, - с горьким разочарованием
подумал Гранкин, - я мелкая сошка. Чего им со мной возиться? Как же я сразу не
подумал, что они со мной даже разговаривать не станут? Сейчас Сорокин отдаст
приказ, и делу на этом конец. Чего проще?"
- Ну, что замолчал? - спросил Сорокин. - Впрочем, бог с ними, с твоими
карасями. Покажи-ка мне дело Старкова.
Гранкин молча протянул папку, но все-таки не выдержал и спросил:
- Товарищ полковник, на вас что, наехали?
Сорокин удивленно уставился на него поверх открытой папки.
- Что? А, вот ты о чем... Ох, Никитич... Точно, наехали, - утвердившись в
самых мрачных своих подозрениях, сказал Гранкин.
- Да нет, брат, тут дело будет потоньше. Честно говоря, не хотел я ставить
тебя в
известность, но раз уж ты такой проницательный... На меня не наехали, как ты
выражаешься, а просто поставили в известность о том, что ты арестовал Забродова
по
подозрению в убийстве Старкова.
- Не только, - внутренне готовясь к нелегкой и заведомо безнадежной
схватке,
сказал Гранкин. - Я также подозреваю его в убийствах сержанта Разумовского,
скрипачки Токаревой, пенсионера Пряхина, этого бандита Репнина и покушении на
убийство несовершеннолетнего Гущина.
- Вот это список, - покачал головой Сорокин. - Значит, маньяк с Малой
Грузинской взят и находится под стражей. Так?
- Так точно, - ответил майор, твердо глядя ему в глаза. - И я его не
выпущу. В
гробу я видел ваше ГРУ.
- Не трать порох вхолостую, - спокойно сказал Сорокин. - Пока не началось
совещание, я тут у тебя посижу, полистаю дело. А ты полистай вот это, - он
положил
на стол принесенную с собой папку. - Считай, это тебе от меня подарок и помощь.
Только имей в виду, ты этой папки в глаза не видел. Это не для широких масс.
- Подписку о неразглашении дать? - ворчливо спросил майор.
- Хватит честного слова. А будешь выкобениваться, как барышня на выданье,
я
тебе сам дам - и под письку, и под попку. Так дам, что не обрадуешься.
- А что это? - спросил Гранкин, нехотя открывая папку. Он терпеть не мог
всякий бумажный хлам, предпочитая заниматься оперативной работой.
- Это что-то вроде, заметок, - ответил Сорокин. - Я вчера убил вечер на
то,
чтобы записать все, что знаю о твоем маньяке. То есть, не все, конечно. Вопервых,
я
не все про него знаю, а во-вторых, половины того, что я знаю, мне знать не
положено.
А раз мне не положено, то тебе и подавно.
- Так вы знакомы, - упавшим голосом сказал Гранкин. - Вот оно что... А я,
если честно, на вас надеялся, как на господа Бога.
- На Бога надейся, а сам не плошай, - ввернул Сорокин, с любопытством
разглядывая майора.
Гранкин закрыл белую папку и стиснул зубы. Немного поиграв желваками, он
медленно, чеканя слова, сказал, глядя в подбородок начальника:
- Имейте в виду, товарищ полковник, что я не намерен принимать во внимание
личные связи подозреваемого. Вы можете отстранить меня от дела, но
предварительные выводы представляются вполне очевидными...
Он ожидал бури начальственного гнева, но Сорокин лишь неопределенно
хмыкнул и сказал:
- Ты все-таки выкобениваешься, Никитич. Тебя еще за задницу не взяли, а ты
уже верещишь. Ты почитай, почитай. Может, тогда твои выводы перестанут
представляться тебе такими уж очевидными.
Больше не обращая на майора внимания, Сорокин углубился в чтение дела
Старкова. Гранкин еще немного посидел, пыхтя носом. Настроившись на втык, он
теперь никак не мог заставить себя сосредоточиться, - и, наконец, принялся
читать
то, что принес полковник.
А в папке было всего три листка, исписанных от руки неудобочитаемым
почерком полковника Сорокина: даты, имена, названия дел и краткое, точное и до
предела сжатое описание роли Забродова в этих делах. О том, чем занимался
Забродов
до ухода на гражданку, была только одна запись: "Инструктор спецназа ГРУ, кличка
- Ас".
Майор быстро пробежал содержимое папки глазами, вернулся к началу и начал
читать все подряд, в задумчивости теребя кончик носа. Это читалось, как
приключенческий роман.
Здесь было нашумевшее дело Удава, дело какого-то Крестоносца, о котором
майор даже не слышал, дело маньяка с Ленинградки и - ото! - шедшее параллельно
с ним дело об убийстве генерала Рахлина. Ликвидация сети нелегального вывоза
редкоземельных металлов... Черт, не раскрытие; а ликвидация! Читай - физическое
уничтожение. Ну да, так и есть. Маршрут: псковские леса - Рижский порт - Москва.
Сплошные трупы, никто из главных фигурантов не смог отмазаться - просто не
успели. Не успели даже сообразить, что надо бежать в милицию, сдаваться и
просить
защиты.
Дело этого вонючего охранного агентства, от которого осталось то, что
остается
от осиного гнезда, когда на него наступишь каблуком - серая плоская лепешка с
какими-то торчащими ошметками... Какая-то странная история про тоннели метро, о
которой Сорокин упоминал лишь вскользь...
Гранкин осторожно положил папку на стол. Да, подумал он. Значит, это он
сбесился от безделья? Это ему, что ли, было интересно, как нож втыкается в
спину?
Это я дал, подумал Гранкин и поднял глаза на полковника.
Полковник к этому времени тоже успел закончить чтение и внимательно
наблюдал за Гранкиным. Встретившись с ним взглядом, Сорокин наклонился,
протянул руку и аккуратно выдернул папку у майора из пальцев.
- Он что, платный киллер? - спросил майор.
- Это ты - платный балбес, - ответил полковник. - Если я скажу, почему он
это делает, ты либо не поверишь, либо окончательно решишь, что он псих.
- А вы попробуйте, - сказал майор.
- Попробуйте... - передразнил его Сорокин. - Просто, когда он видит
сволочь,
он не может ее не прихлопнуть.
- Как Репу, например, - подхватил Гранкин. - Или того же Старкова.
- Ладно, - вздохнул Сорокин, - оставим пока мотивы, давай поговорим о
способах. Пистолет. Пистолет, снятый с тела милиционера. Кстати, убивать этого
сержанта ради пистолета у него не было никакой необходимости. Ты ведь нашел
револьвер? Где тут протокол обыска? Ага, вижу, нашел... Ты что же, считаешь, что
он
планировал убийство Старкова за год? Тогда твоя версия, извини, рассыпается...
- Ничего не рассыпается, - проворчал майор. - Кто же пойдет на мокрое дело
со своим оружием?
- Да не нужно ему никакое оружие! Он мог убить этого Старкова, не вынимая
рук из карманов: локтем, коленом, пяткой, лбом, носом, глазом, черт подери!
Задницей своей он мог его убить! Зачем ему пистолет?
- Для отвода глаз.
- Каких глаз! Допустим, он незамеченным проходит мимо сторожа, дожидается
Старкова и стреляет...
Сторож слышит выстрел и идет посмотреть, в чем дело, и тогда он бьет
сторожа
по голове железякой... Так? Теперь скажи пожалуйста, каким надо быть идиотом,
чтобы стрелять, рискуя привлечь внимание, когда можешь убить человека двумя
пальцами? И зачем бить сторожа по голове, когда у тебя в руке пистолет? Вот она,
твоя опись, читай! "Пистолет системы Макарова с шестью патронами в магазине..."
А
он подкрадывается сзади, дает сторожу себя как следует рассмотреть, и только
потом
наносит удар какой-то железкой - заметь, даже не тем же пистолетом. И
преспокойно уходит, хотя видит, что сторож жив. Весьма профессиональные
действия, ты не находишь? Профессионал убил бы его без единого звука.., ты
видел,
кстати, как Забродов управляется с ножом? Убил бы и ушел, как пришел, и до самой
пересменки никто ничего не заметил бы. Молчи, я не закончил. Теперь возьмем
твоего
Репнина. Значит, снотворное в бокале... И Забродов, и этот, как его... Дремучий
показывают, что Репа спустился с крыши по веревке. Забродов говорит, что пугал
Репу, заставляя его лезть обратно по той же веревке под угрозой револьвера. Я уж
не
говорю о том, что у Репы был нож, и Забродов имел полное право пристрелить его,
как
бешеного пса. Он мог просто выбросить придурка в окошко и сказать, что знать
ничего не знает. Спал. А этот отморозок полез в пьяном виде по веревке и
сорвался.
Пятый этаж, гарантированный летальный исход. Ну, что скажешь?
Гранкин немного помолчал, потом с кряхтением потянулся через стол, отобрал
у
Сорокина папку с делом Старкова и с гримасой отвращения швырнул в распахнутую
пасть сейфа.
- Эх, - сказал он, - а как все красиво получалось! Вечно вы, товарищ
полковник, не дадите премию заработать... Да, типичная подстава. Кто-то нам его
подложил, а теперь хихикает и руки потирает.
- Причем этот кто-то находится где-то совсем рядом, - добавил Сорокин. -
Буквально у тебя под носом.
Гранкин пощупал у себя под носом и с горестным вздохом развел руками:
- Ничего нету...
- Вот это уже другой разговор. Ищи, майор.
Сорокин тяжело сполз со стола и пошел к двери, унося под мышкой тощую
белую папку. Он уже взялся за ручку, когда Гранкин окликнул:
- Товарищ полковник!
Сорокин обернулся.
- А можно, я Забродова еще немного подержу? На живца."
- Эх, ты, рыбак. Это уж ты с ним самим посоветуйся. Хочешь, я тебе открою
еще одну секретную тайну?
Помнишь полковника Мещерякова, к которому ты за консультацией ходил?
Вижу, что помнишь. Так вот, они с Забродовым вместе прошли огонь, воду и медные
трубы, и у меня имеются совершенно секретные сведения, что Мещеряков втихаря
набирает добровольцев для штурма тюрьмы.
- Из кого? - не зная, как это воспринимать, но на всякий случай холодея,
спросил майор.
- Из бойцов спецназа ГРУ, - сообщил Сорокин, немного постоял в дверях,
наслаждаясь произведенным эффектом, хрюкнул в кулак и вышел.
Убийца открыл глаза.
Наверное, он все-таки задремал на какое-то время - между половинками
неплотно задернутых штор пробивался голубовато-белый лунный луч, и не
правдоподобно яркая полоска наискосок рассекала темноту спальни. Там, где
похожий на шрам от сабельного удара мазок голубого света пересекал угол кровати,
он освещал лодыжки, связанные бельевой веревкой. Раньше луны не было, и, значит,
он все-таки уснул, хотя делать этого не следовало.
В том, что убийцу сморил сон, не было ничего удивительного: он неимоверно
устал и, ложась в постель, чувствовал, что в голове мутится от недосыпания. Не
помог
даже дневной сон: в последнее время он слишком активно жил по ночам, сидевший
внутри зверь не давал ему покоя, требуя новых жертв, а день был неподходящим
временем для отдыха: днем у него были дела, забросить которые тоже было нельзя.
В
отличие от страдавшего провалами в памяти Шинкарева, ночной двойник отлично
помнил все, что происходило днем, и это было тяжело; жить двумя жизнями сразу
означает нести двойную нагрузку. Правда, в отличие от все того же дневного
Сергея
Дмитриевича, убийце не приходилось мучиться сомнениями и глупыми
переживаниями, так что в этом они были, можно сказать, квиты.
Убийца лежал неподвижно и смотрел на веревки.
Веревки выглядели очень прочными, но убийца знал, что это не так: узлы,
завязанные женщиной, не могут надолго задержать того, кто по-настоящему хочет
освободиться. "Итак? - спросил себя убийца. - Что нас, в таком случае,
удерживает?"
Сон, хоть и был коротким, освежил, мозг очистился от удушливой мути, в
которой вязли мысли и чувства, и работал, как всегда по ночам, с четкой
эффективностью компьютера.
Убийца не обманывал себя - он знал, что держат его не веревки. Его
удерживал
страх окончательного разоблачения. Он и так прошел на волосок от гибели, как
какойнибудь
несчастный псих, с безумным хохотом протанцевавший по скользкому краю
крыши, и только слепота этого идиота Гранкина спасла его от наручников.
Точнее, это была даже не слепота, а, скорее, шоры, как у ломовой лошади:
майор
смотрел строго перед собой И видел только то, что ему показывали. Убийца знал,
что
потерял всякую осторожность и, если бы под руку так удачно не подвернулся
Забродов, его песенка наверняка уже была бы спета. Теперь, когда удалось так
удачно
утопить соседа, следовало отлежаться, дать охотникам время успокоиться, утратить
бдительность, и только спустя некоторое время нанести новый удар. "Тебе не
мешало
бы попоститься, - мысленно сказал убийца своей ненависти. - Веревки, отвары,
холодный чай.., ха!"
Убийца сильно сомневался в том, что отвары хоть как-то помогут его
замороченной дневной половине.
А если все-таки помогут.., что ж, тогда он найдет другой способ
поквитаться с
миром. Мир заслуживает того, чтобы с ним поквитались.
Лежавший в постели человек, уже в значительной степени переставший быть
человеком, перевел взгляд с веревок на зашторенное окно. Они были там: спали в
своих постелях, жрали в ночных кабаках, просаживали наворованное в игорных
заведениях, мочились в подъездах, совокуплялись, как умели, маялись на нарах,
разъезжали в патрульных машинах и дорогих заграничных авто, рылись в помойках,
жадно поедая отбросы, фланировали по Тверской, покупая и продавая усталые,
сильно
накрашенные тела, похожие на испорченные арбузы: снаружи - упругая бархатистая
кожа, сулящая наслаждение, а внутри - гнилая забродившая жижа. Вскроешь такой,
добираясь до сути, и шибанет в нос кислой мерзостью...
Убийца несколько раз сжал и разжал кулаки, кусая губы в мучительных
колебаниях. Ненависть ворочалась внутри, как голодное животное в клетке, но и
страх
был силен. Вскрыть пару арбузов было бы очень неплохо, но тогда весь огромный,
ювелирно тонкий труд, затраченный на то, чтобы запутать гончих, пойдет прахом:
они
сразу поймут, что рвали зубами набитое опилками чучело, и, оставив его в покое,
снова пойдут по следу.., по очень короткому следу. Можно будет попытаться
обмануть их еще раз, но тогда резервов не останется вообще, и нужно будет
действительно затаиться и сидеть в своей норе, дрожа и обливаясь холодным потом,
не смея ничего предпринять и слыша снаружи лай гончих.
Вот тогда и посидим, глухо прорычала внутри него ненависть, и убийца
безмолвно откликнулся: "Да. Да, тогда и посидим. Еще разок, еще всего один
разок, и
тогда можно смело переходить на сухой паек: вспоротые шины, исполосованные
двери, повешенные коты... Детские шалости, но все же лучше, чем совсем ничего".
Он понимал, что лжет самому себе. Это напоминало то, как заядлый курильщик
клянется бросить, когда докурит вот эту пачку.., этот блок.., с первого числа..,
с
Нового года... "Ничего, - сказал он себе. - Когда появляется реальная, а не
теоретическая угроза жизни, люди бросают и пить, и курить, и даже колоться. И я
брошу, когда по-настоящему почувствую, что смерть дышит в затылок. А пока что об
этом не может быть и речи, особенно если действовать с умом и сменить район".
Приняв решение, он сразу начал действовать, осторожными, почти
незаметными,
продуманными движениями ослабляя веревки. Наконец, последнее веревочное кольцо
бесшумно легло на пол, и убийца осторожно встал, разминая затекшие суставы.
Оглянувшись на постель, он криво усмехнулся: спи, спи... Надо же - отвары!..
Прихватив одежду, убийца осторожно выскользнул в прихожую и там бесшумно
оделся. Натянув кожаную куртку с капюшоном, он прокрался на кухню и прихватил
нож - тонкий, сточенный, но очень острый и достаточно длинный для того, что он
задумал.
Стараясь не шуметь, убийца открыл стоявшую под зеркалом женскую сумочку и
вытащил из нее деньги.
Деньги Алла Петровна носила при себе с тех пор, как Шинкарев пропил
получку.
Это правильно, подумал убийца. Пить - здоровью вредить. И вообще, ненависть в
водке не утопишь, ненависть трезва, она пьет другой напиток.
Дважды щелкнул, открываясь и закрываясь, дверной замок, и убийца вышел на
лестницу. Дверь квартиры напротив была опечатана, и убийца почувствовал, как
губы
сами собой медленно поползли в стороны, обнажая зубы в издевательской ухмылке.
Морочить головы охотникам было, конечно, не так увлекательно, как пускать кровь,
но гораздо интереснее, чем резать обивку на дверях и писать мелом на стенах
разные
слова. Это было тонкое, высокоинтеллектуальное удовольствие - убийца, в отличие
от своего дневного сожителя, считал себя интеллектуалом.
"Бедные, глупые легаши, - подумал убийца, спускаясь по лестнице, -
несчастные недоумки. И вы считаете себя охотниками? Боже, какая трогательная
наивность!"
Кодовый замок домофона щелкнул, выпуская на улицу ходячую смерть.
Выходя из арки, убийца чуть было не нарвался: дорогу переходил бомж
Васяня,
которого снова выперли из очередного подъезда. Васяня шел, волоча ноги и сильно
качаясь из стороны в сторону. Голова бессильно свисала на грудь, и он лишь
изредка
поднимал ее, чтобы окинуть пустую улицу мутным бессмысленным взглядом. То была
легкая и, более того, желанная добыча: проклятый бомж был словно бельмо на
глазу,
представляя собой постоянную угрозу. Это был потенциальный свидетель, который
мог оказаться где угодно в самое неподходящее время и, несмотря на страх перед
маньяком, упорно не желавший покидать облюбованный район. Ликвидировать
Васяню было просто необходимо, но сейчас делать этого было нельзя ни в коем
случае: мертвый бомж в данный момент оказался бы даже лучшим свидетелем, чем
живой. Смерть этого никчемного создания прямо указала бы Гранкину на то, что он
зацапал подставного, в то время как маньяк, за которым он охотился, продолжает
спокойно разгуливать по городу.
Обо всем этом убийца думал, прижимаясь спиной к шершавой оштукатуренной
стене арки. Он стоял почти на том же месте, где незадолго до этого прятался от
патрульной машины Витька Шкилет. Воспоминание об этом маленьком гаденыше,
чуть не заколовшем его дурацкой лыжной палкой, заставило убийцу тихо зашипеть
сквозь стиснутые зубы.
Этот звук, напоминавший шипение рассерженной змеи, был совсем тихим, но,
тем не менее, привлек внимание бомжа. Васяня вздрогнул, остановившись посреди
улицы, и пугливо огляделся, трезвея буквально на глазах.
- Кошка, что ли? - с предательской дрожью в голосе пробормотал он. - А ну,
брысь, паскуда!
Он прислушался. В отдалении проехала машина, и снова наступила тишина. В
этой тишине таилась угроза, многократно умножавшаяся клубившимся в мозгу Васяни
алкогольным туманом. Васяня знал одно-единственное средство против страха и
применил его, не раздумывая. Все еще стоя посреди дороги, он трясущейся рукой
вынул из замызганной котомки ополовиненный флакон одеколона "Шипр", свинтил
оранжевый колпачок и торопливо опрокинул в свой разинутый рот. Отвратительная на
вкус, обжигающая, остро воняющая парфюмерией семидесятиградусная жидкость
полилась тоненькой булькающей струйкой. Васяня торопливо глотал, давясь и
содрогаясь от мерзкого вкуса, одеколон стекал из углов обросшего седоватой
щетиной
рта.
Наконец, все горючее до последней капли перекочевало из флакона в васянину
глотку. Алкоголь сразу ударил в голову, и Васяня успел подумать, что теперь все
в
полном порядке: даже если маньяк выпустит ему кишки, добро не пропадет, да и он,
Васяня, вряд ли что-то почувствует. Слабо размахнувшись, он запустил флаконом в
темную подворотню, откуда, как ему показалось, на него шипела какая-то полоумная
кошка, повернулся к арке спиной и торопливым зигзагом двинулся прочь.
Пустой флакон отскочил от стены и с треском разбился об асфальт у ног
убийцы.
Маньяк поморщился от ударившего в ноздри густого одеколонного духа.
- Животное, - одними губами прошептал он. - Подожди, я тебя еще достану.
Это не было пустой угрозой: маньяк знал, что, если Васяня не успеет прежде
окочуриться сам, то смерть его будет нелегкой. Он собирался подстеречь бомжа в
каком-нибудь подвале и всласть поработать над ним ножом. Хотелось почувствовать
под пальцами это липкое, грязное, вшивое тело, хотелось шарить по нему руками,
отрезать от него куски - вечно сочащийся соплями нос, грязные уши, вонючий
сморщенный пенис... Поймать маргинала, залепить пластырем гнилую пасть и для
начала, чтобы не очень сопротивлялся, полоснуть ножом по воспаленным гноящимся
глазенкам - тогда ему точно станет не до драки.
Бомж скрылся из вида. Убийца тяжело, с шумом перевел дыхание, приходя в
себя
и прогоняя из головы сладострастные видения. Это - потом. Сейчас у него были
другие планы.
Он вышел из арки и, стараясь держаться в тени, пошел вдоль улицы. Вскоре
позади раздался шум двигателя, и убийца шагнул к краю тротуара, поднимая руку
навстречу приближавшемуся автомобилю. Вид у него был совершенно безобидный, и
водитель перламутрово-зеленой "десятки" без задней мысли затормозил, чтобы
подобрать позднего седока.
Пассажир поспешно уселся на заднее сиденье. Водитель про себя усмехнулся:
знакомая тактика. Если садится, не сказав предварительно, куда ехать, значит,
рейс к
черту на кулички, на другой конец Москвы. Захватывает, так сказать, плацдарм,
чтобы
водило было труднее отказаться. Ну-ну, подумал водитель, посмотрим, как это у
тебя
получится...
- Куда путь держим? - спросил он, не трогаясь С места.
- Северное Бутово, - ответил пассажир.
- Извиняюсь, конечно, но мне это не по дороге. Может, вы поймаете такси? Я
устал, как собака, спать хочется.
"Сдеру не меньше двадцатки, - подумал водитель. - Северное Бутово! А не
хочешь - вали отсюда."
- Я заплачу, - словно прочтя его мысли, сказал седок, - Очень надо.
- Двадцать баксов, - развязным тоном сказал водитель.
- У меня есть только десять." к сожалению.
- Тогда вылезайте. Или высадить вас на полдороге?
- Меня это вполне устраивает. Только поехали отсюда, ради бога. Все равно,
куда, только побыстрее.
Водитель обернулся, скрипнув сиденьем, и окинул пассажира внимательным
взглядом. Нет, на бандита, скрывающегося с места преступления, седок похож не
был.
Он включил передачу и тронул машину с места. Новенькая "десятка" мягко
покатилась вперед, тихо шурша шинами по подсохшему асфальту.
- Дома неприятности? - не поворачивая головы, спросил водитель.
- Можно сказать и так.
Некоторое время водитель молчал, время от времени поглядывая на седока в
зеркало и что-то прикидывая. Наконец он принял решение и заговорил снова.
- Вечная проблема, - сказал он, - мужчина и женщина. Вечный поиск
взаимопонимания... У меня, например, такой проблемы нет.
- Да? - вежливо удивился пассажир, сжимая в кармане рукоятку ножа и
внимательно глядя по сторонам в поисках укромного местечка. "Рано, - подумал он.
- Надо отъехать подальше".
- Представьте себе, - кивнув, сказал водитель. - Я, знаете ли, бисексуал.
Вас
это не шокирует?
- Нисколько. Будь вы хоть трисексуал - это ваше личное дело, меня оно не
касается.
Это получилось излишне резко, и водитель обескураженно замолчал. Впрочем,
надолго его не хватило, и он заговорил снова.
- Понимаете, - сказал он, - то, что я "би" - вовсе не психическое
отклонение. Просто это увеличивает спектр возможностей ровно вдвое. Понимаете?
- Конечно, понимаю.
Водитель оторвал руку от руля и кашлянул в кулак.
- Так может, - осторожно сказал он, - если вам все равно, куда ехать,
поедем
ко мне? Послушаем музыку, посмотрим записи.., у меня есть очень любопытные.
Немного выпьем, расслабимся.., вы как?
Убийца немного помолчал, соображая. Ну и ну, подумал он. Ловелас с широким
спектром... Собственно, почему бы и нет? Так даже лучше.
- А вы хорошо подумали? - спросил маньяк. - Здесь темновато, и вы могли
не, обратить внимание на мой возраст...
- Возраст в этом деле не помеха, - оптимистично заявил водитель. - Так как
- поедем ко мне?
- А к вам - это куда?
- В Измайлово.
- Далековато...
- Так вы же и хотели далеко.
- Не знаю, право... Мне как-то не приходилось раньше...
- Ну да? Тем лучше для вас! В жизни так мало новых впечатлений! Я вам даже
завидую. Мой первый опыт в этой области был уже давненько, но я его помню до сих
пор. Как первую любовь, так сказать. Так как, решено?
- А, была не была! - сказал убийца и улыбнулся. - Решено. Поехали в ваше
Измайлово. Я, конечно, новичок, но постараюсь сделать так, чтобы у вас тоже
появились новые впечатления.
- Ловлю вас на слове, - рассмеявшись, довольным тоном сказал водитель.
- Не сомневайся, дружок, - переходя на "ты", пообещал убийца, - что-что, а
новые впечатления у тебя будут.
...Через два с половиной часа усталый и неразговорчивый таксист высадил
маньяка в получасе ходьбы от его дома. Убийца расплатился и наискосок, дворами
двинулся к себе, чувствуя во всем теле приятную опустошенность.
Зверь внутри него дремал, набив себе брюхо, и проделано все было весьма
ловко:
вряд ли кто-то сумел бы найти связь между оставшимся в Измайлово голым
истерзанным трупом и действиями маньяка с Малой Грузинской.
Как и было обещано, они с водителем доставили друг другу массу новых,
волнующих впечатлений как в области секса, так и в том, что касалось игр с
острыми
предметами. Убийца вынужден был признать, что анальный секс не так уж плох, и
пообещал себе на досуге попробовать заняться новым делом с постоянным партнером.
Глаза у него слипались, но следовало еще позаботиться о том, чтобы у этого
недоумка, Шинкарева номер один, с утра было, о чем подумать. Убийца испытывал к
этому ходячему недоразумению презрительную симпатию - временами этот клоун
бывал забавен, и его темному собрату нравилось исподтишка наблюдать, как он
мечется.
Войдя в подъезд, убийца первым делом спустился в подвал и спрятал в чулане
то,
что вынес из квартиры незадачливого любителя нетрадиционного секса. Это была
добротная кожаная сумка, внутри которой лежала видеокамера, золотые часы и туго
перетянутая аптечной резинкой пачка долларов. Кипр так Кипр, подумал убийца,
пробегая большим пальцем по срезу пачки. Там тоже хватает тех, кто зажился на
свете. А местная ментовка пусть пока отдохнет...
Хозяйственная курица Алла Петровна всегда закупала картошку мешками,
которые послушный дурак Шинкарев, пыхтя и попукивая от натуги, стаскивал в
подвал. Картошку ссыпали в большой деревянный ларь, где она и лежала до весны.
До
весны, конечно, долеживало немного, но весна была далеко, так что картошки в
ларе
было навалом. Ночной двойник Шинкарева потратил некоторое время на то, чтобы
докопаться до дна, и туда, на дно, затолкал сумку со своей добычей. Добыча его
не
радовала, он охотился вовсе не за ней, и впервые обчистил свою жертву. Это
несколько омрачало удовольствие от расправы, но было необходимо для того, чтобы
придать убийству вид ограбления.
Убийца хорошо усвоил, что маньяков всегда выдает почерк, и прилагал все
усилия к тому, чтобы менять его каждый раз.
"И все, - подумал он, засыпая сумку картошкой, - и пока что хватит. До
Кипра
придется потерпеть. А потом еще что-нибудь придумается..."
Он поднялся наверх, шагая через ступеньку, снова улыбнулся, взглянув на
опечатанную дверь забродовской квартиры, и бесшумно вошел к себе. Не зажигая
света, повесил куртку в стенной шкаф, взял в углу полочки для шляп свечу,
которая
всегда лежала там на случай отключения электроэнергии, затеплил маленький огонек
и на цыпочках отправился в ванную. Тщательно умывшись, убийца прихватил свечу и
прокрался в спальню. Здесь все было тихо, лишь с постели доносилось ровное
сонное
дыхание. Убийца быстро разделся, задул свечу и ужом скользнул под одеяло.
Угрюмый вертухай в чине прапорщика ввел в допросную камеру
подследственного Забродова, нажатием на плечо заставил опуститься на
привинченный к полу табурет и с помощью наручников приковал его правое запястье
к укрепленному над откидным столиком металлическому кольцу.
- Благодарю вас, - с обаятельной улыбкой сказал ему Забродов.
Вертухай не ответил. Лицо его сохраняло совершенно каменное выражение, но
на скулах играли желваки, из чего майор Гранкин сделал вывод, что по дороге
подследственный Забродов опять трепался в свойственной ему манере, способной в
считанные минуты довести нормального человека до белого каления.
Закончив свои дела, прапорщик ушел, напоследок бросив на арестанта
многообещающий взгляд. Гранкину этот взгляд не понравился, хотя прапорщика
можно было понять.
- Жалобы есть? - спросил он официальным тоном.
- Здравствуйте, майор! - Забродов опять улыбнулся. В своем камуфляжном
костюме он был похож на пленного наемника. - Жалобы? Сколько угодно! Сижу,
понимаете ли, за решеткой, в темнице, так сказать, сырой.., вскормленный в
спецназе
маньяк молодой.
Иллюстрируя свои слова, он подергал прикованной рукой, бренча наручниками,
потом оскалил зубы, зарычал и принялся увлеченно чесаться, как одолеваемая
блохами дворняга.
Гранкин скривился, словно ненароком раскусил лимон.
- Перестаньте паясничать, - устало сказал он, - Я к вам по делу.
- Ну вот, - огорчился Забродов. - А я-то, дурень, думал, что вы
соскучились...
И это после всего, что между нами было!
Гранкин тяжело вздохнул, вынул из кармана ключ от наручников и расковал
узника.
- Ого, - сказал Забродов, растирая запястье, - какой жест. А вы не
боитесь,
что я вас здесь.., того? Мне, маньяку, терять нечего, вы даже крикнуть не
успеете.
Поверьте, ни лом, ни краденый пистолет мне для этого не понадобятся.
- Я разговаривал с Сорокиным, - признался Гранкин.
- С каким еще Сорокиным? - сделал голубые глаза подследственный. - Это
что, тоже писатель? Клянусь, я его пальцем не трогал.
- Да прекратите же! - взмолился Гранкин. - Глядя на вас, невозможно
поверить, что вы.., э...
Он замялся, с некоторым опозданием вспомнив, что полковник Сорокин взял с
него слово никому не говорить о содержимом белой папки. Никому - значит никому,
а не "никому, кроме Забродова."
- Чему вы там не можете поверить? - заинтересовался Забродов. - Что я
когото
могу убить? Могу, не сомневайтесь. Специальность у меня сами знаете какая.
- Ax, да подите вы к черту! - взорвался майор. - Вас что, отправить
обратно в
камеру?
- Полно, майор, - сказал Забродов нормальным человеческим голосом и
рассмеялся так, словно и слыхом не слыхал о следственном изоляторе и провел эти
двое суток, лежа на диване с любимой книгой. - Я же вижу, что вы пришли
извиняться, так не валяйте дурака хотя бы вы! Извиняйтесь поскорее и переходите
к
делу, .потому что ваши извинения мне нужны, как мертвому припарки.
Гранкин закряхтел.
- Ну, - сказал он, - где-то вы, Конечно, правы...
Полковник Сорокин убедил меня в том, что вина ваша, мягко говоря,
сомнительна...
- Убедил или приказал? - быстро спросил Забродов.
- Я же говорю: убедил. Я еще раз все взвесил и понял, что несколько
поторопился.
- В таком случае будем считать, что извинения приняты. Давайте переходить
к
вашему делу. Судя по тому, что вы тянули с этим визитом до вторника, вам
хочется,
чтобы я в интересах следствия еще немного позагорал на нарах.
- Почему вы решили, что я тянул? - совершенно ненатурально удивился
Гранкин.
- Ай-яй-яй, Алексей Никитич! Врать не умеете, вот что. И это при вашей-то
работе! Сами подумайте:
Сорокин наверняка говорил с вами еще вчера.., если, конечно, был на
работе. Да
если бы и не был, все равно не стал бы откладывать.
- Ваша взяла. Мне действительно хочется, чтобы тот, кто вас подставил,
окончательно успокоился и проявил себя.
- Гм, - сказал Забродов. - А вы не боитесь, что он будет долго
успокаиваться?
Проявлять себя ему теперь не резон. Может так случиться, что я просижу здесь
дольше, чем получил бы по суду.
- Дольше никак не получится, - успокоил Гранкин.
- Ну, спасибо! Значит, мне повезло при любом раскладе. Теперь я могу
сидеть
спокойно - хоть десять лет, хоть двадцать...
- До этого, я думаю, не дойдет. Мы постараемся что-нибудь придумать. Дадим
какую-нибудь дезинформацию в СМИ: мол, маньяк, который орудовал в районе
Малой Грузинской, задержан, осужден, и дело закрыто. Он расслабится, выйдет на
улицу, тут его и прихлопнем.
- Извините, майор, но это чепуха, - сказал Илларион, потирая подбородок. -
Это вы, как я понимаю, от растерянности... Должен вам заметить, что он уже много
раз, как вы выражаетесь, выходил на улицу, и никто его не прихлопнул. Я не
против
посидеть, особенно если меня переведут куда-нибудь, где можно спать не по
очереди
и не втроем на одной койке, но, по-моему, это будет пустая трата времени. Он
либо
залег на дно, либо переместился в другой район.
- Об этом я уже думал, - со вздохом признался Гранкин. - Его надо как-то
выманить...
Забродов вдруг улыбнулся.
- А вдруг это все-таки я? - провокационным тоном спросил он. - Вдруг я и
вправду сошел с катушек и сам не знаю, что творю? Читали про доктора Джекила и
мистера Хайда?
- Читал, - сказал майор. - Ерунда. Беллетристика. Здесь вам не Англия.
Здесь
все чокнутые, и мы с вами в том числе. Посмотрел вечерком телевизор, и готово:
глаза
на лоб - и на улицу с топором.
- Вы мрачный тип, - сказал Забродов. - Кстати, с самого момента ареста мне
не дает покоя одна мысль.
Помните, я просил вас об очной ставке с Шинкаревым?
Ну, с тем моим соседом, который сказал, что меня в тот вечер не было дома.
- А вы были? Тихо, тихо, я пошутил! Что вы. в самом деле... Зачем вам
теперь
очная ставка? Я вам и так верю.
- О! - сказал Илларион, уставив на майора указательный палец. - Мне вы
верите. А ему?
- О, черт, - медленно сказал майор. - Сорокин правильно сказал: под самым
носом...
- Сорокин не дурак, - подтвердил Забродов.
- - А вот я действительно дурак, - вздохнул Гранкин. - Вы были правы. "Из
рук же дурака не принимай бальзама..."
- Ага, запомнили! Кстати, дайте закурить, что вы, как жлоб какой-то...
Гранкин поспешно угостил сигаретой и поднес спичку. Илларион сделал
глубокую затяжку и блаженно закатил глаза к потолку.
- Ай, хорошо!.. Вы не дурак, Алексей Никитич, вы просто заезженный
российский милиционер. Вам некогда думать, и вы молотите по прямой, как паровоз
по рельсам, вам не до нюансов. Это не в укор, поверьте.
А что касается Шинкарева, то вам стоило бы узнать, зачем он соврал. Причин
тут
может быть множество, причем самых обыденных: забыл, например, или я ему где-то
нечаянно на мозоль наступил-. Жена у него красивая - может, приревновал?
- А вы давали повод? - спросил майор, заранее завидуя: и тут он успел...
Алла
Петровна Шинкарева была женщиной в высшей степени привлекательной, и ее
обаяние не оставило майора Гранкина равнодушным.
- Давал, - сказал Забродов. - Пару раз мы с ней беседовали, книги она у
меня
брала... Но вы же знаете, какие у людей бывают языки! Так что ничего про
Шинкарева
заранее не выдумывайте, но ведите себя таю, чтобы он испугался. Форму наденьте,
что
ли... Ну, ото вам виднее.
- Это все, конечно, ерунда, - со вздохом сказал майор, - но попробовать
стоит. Вдруг да попадем пальцем в небо?
- Так уж и пальцем, - ухмыльнулся Забродов. - Кстати, вот вам еще одна
деталь. В ту ночь, когда убили эту скрипачку, мне прокололи все колеса - то есть
не
мне, а моей машине, конечно, - и нацарапали на дверце ругательство. Помните, я
вам
жаловался?
- Помню. Я тогда, если честно, решил, что это вы сами - для алиби.
- Ничего себе, алиби... Так вот, то же самое слово было написано мелом на
двери моей квартиры.
- Ну и что? То есть, неприятно, конечно...
- На двери подъезда стоит кодовый замок, - напомнил Забродов.
- О, черт, - повторил Гранкин.
- Теоретически, конечно, возможно, что кто-то узнал код и карабкался аж на
пятый этаж специально для того, чтобы разукрасить именно мою дверь, а не чьюнибудь
еще. Но Репа клялся, что его шпана тут ни при чем, и я склонен ему
верить.
Знакомых у меня мало, а таких, которые стали бы писать мелом на чужих дверях, и
вовсе нет. Ума не приложу, кто и за что меня может так не любить, но... Шинкарев
мог сделать это совершенно свободно.
- А зачем?
- А зачем он меня топил? Накануне, кстати, я отказался идти к нему на
новоселье. Может, с этого и началось?
- Соседей надо уважать... Так вы посидите здесь денек-другой? Может быть,
даже меньше. Если окажется, что это он, я вас сразу выпущу.
- Да ладно, не мельтешите... Скажите, а одиночки здесь есть? Мне, как
маньякуубийце,
положена одиночка, а вы меня сажаете с какими-то жуликами...
- Будет вам одиночка. Давайте руку, я вас пристегну, а то меня вместе с
вами
упекут за нарушение порядка. Кстати... - Гранкин замялся. - Сорокин мне вчера
сказал одну вещь насчет полковника Мещерякова... Будто бы он набирает
добровольцев для штурма тюрьмы. Скажите, это может быть правдой?
Забродов пожал плечами, изо всех сил стараясь не улыбаться.
- Теоретически это может сделать группа из пяти-шести человек. Мещеряков
по
неопытности в такого рода делах может перестараться, и тогда сюда придет рота...
- Но это же.., черт возьми, это бандитизм!
;. - Да бросьте, никто не пострадает, и никто никого никогда не найдет.
Большинство этих людей прошли через мои руки, так что не волнуйтесь - если что,
все будет сделано очень чисто.
Некоторое время он наблюдал за майором, а потом все-таки расхохотался.
- Подите вы к черту! - обиделся Гранкин. - Конвойный! Уведите
арестованного...
Прежде, чем отправиться на Малую Грузинскую, майор Гранкин заехал в
управление, чтобы поинтересоваться новостями, доложиться полковнику Сорокину и
переодеться в форму - совет Забродова показался ему дельным. Форма, которую
обычно носил майор, когда этого было не избежать, висела у него дома, однако на
работе хранился запасной комплект, уже отслуживший свой срок, но сбереженный
майором специально па случай экстренной необходимости.
Для начала он заглянул в "аквариум" дежурного и бегло просмотрел сводку
происшествий по городу, пропустив пожары, дорожно-транспортные происшествия,
кражи личного и государственного имущества и прочую ерунду, не имевшую
отношения к делу. Его интересовали разделы, касавшиеся убийств, разбойных
нападений и - чем черт ни шутит! - изнасилований.
За истекшие сутки этого добра накопилось более, чем достаточно, но с Малой
Грузинской и прилегающих к ней улиц никаких известий не было, и Гранкин
невольно подумал о Забродове и его друзьях: докторе Джекиле и мистере Хайде. Он
немедленно одернул себя: такие мысли были не более, чем попыткой идти по пути
наименьшего сопротивления, да и забывать о "неопытном в этих делах" полковнике
Мещерякове, пожалуй, не следовало. Забродов, конечно, валял дурака, да и Сорокин
тоже (два сапога пара, подумал Гранкин), но Мещеряков действительно мог потерять
терпение, а оказаться в числе "не пострадавших" майору Гранкину как-то не
улыбалось.
Так и не зная, смеяться ли над удачной шуткой или негодовать по поводу
угрозы
силового давления, сердитый майор Гранкин поднялся на второй этаж и предстал
пред
светлые очи Сорокина. Полковник сидел за столом в своем кабинете и теребил
нижнюю губу, что служило верным признаком дурного настроения.
- Можешь быть доволен, - не дав Гранкину раскрыть рта, проворчал Сорокин.
- Ты, кажется, хотел, чтобы твой маньяк себя проявил? Вот и радуйся теперь.
Гранкин без приглашения опустился на первый подвернувшийся под руку стул,
пытаясь угадать, что бы это могло значить. В сводке ничего такого не было.
Маньяк
выходит по ночам, а сейчас день на дворе.., нашли жмурика в каком-нибудь
подвале?
- Сводку читал? - неласково спросил Сорокин.
- Ну, читал... Ну и что? Там же по нашему делу нет ничего...
- А ты не нукай. На-ка вот, ребята из Измайлово факс прислали. Ознакомься,
мистер Шерлок Холмс.
Гранкин стал читать, удивленно хмурясь и попеременно поднимая брови. Об
этом случае упоминалось в сводке: какого-то парня нашли в собственной квартире
уже остывшим. Соседка, направляясь на работу, обратила внимание на открытую
дверь, ну, и...
Читая копию протокола осмотра места происшествия, майор представил себе,
каково было этой женщине, когда она нашла своего соседа, молодого
предпринимателя Антона Козлова, в таком состоянии. Предпринимателю перерезали
глотку, выкололи глаза, кастрировали, а отрезанный мужской орган завинтили ему
же
в задний проход. Последнее обстоятельство навело майора на некоторые мысли,
которые тут же подтвердились: все опрошенные в один голос заявляли, что Козлов
был
бисексуалом и никогда этого не скрывал. На столе у потерпевшего стояла початая
бутылка вина при двух бокалах, с одного из которых были тщательно стерты
отпечатки пальцев, а сам потерпевший был совершенно раздет. Разбросанная одежда
валялась по всей комнате, из квартиры исчезли кое-какие вещи, и все выглядело
так,
словно Козлов пришел домой с партнером, - намереваясь заняться любовью или как
это у них называется. Видимо, он не на того напал: партнер его прикончил и
изуродовал, схватил, что подвернулось под руку, и был таков.
Майор хотел было разразиться сакраментальным:
"Ну и что?", но тут в глаза ему бросилось знакомое словосочетание, и свет
перед
глазами начал стремительно меркнуть. Деловой партнер Козлова жил на Малой
Грузинской и показал, что вчера вечером Козлов засиделся у него допоздна и ушел
только в начале второго ночи - живой, здоровый и веселый.
- Совпадение, - пробормотал Гранкин, чтобы хоть что-нибудь сказать.
Сорокин молчал.
- Другие соображения есть? - спросил он наконец.
- Имеются, - сказал майор. Голос его окреп, на скулах заиграли желваки.
"Ну,
козел, - подумал он о Шинкареве, - ты у меня пожалеешь, что на свет родился. Я
тебя возьму в оборот. Я тебе покажу, как надо заниматься однополым сексом..."
Он изложил Сорокину свои соображения, подробно пересказав разговор с
Забродовым и умолчав лишь о штурмовом отряде полковника ГРУ Мещерякова.
- Вот это уже на что-то похоже, - одобрил его Сорокин. - Пожалуй, я даже
съезжу с тобой.
- Думаете, не справлюсь? - обиделся Гранкин.
- Не волнуйся, справляться будешь сам. А я буду вроде свадебного генерала.
Знаешь, чем больше звезд, тем лучше. Еще лучше было бы, конечно, если бы на него
налетели омоновцы с автоматами, но вдруг он все-таки не виноват? Может выйти
неловкость. А так мы с тобой заявимся, оба в пуговицах... А? Не возражаешь?
Гранкин плотоядно ухмыльнулся и, взглядом спросив разрешения, придвинул к
себе телефон. Полистав растрепанный блокнот, он нашел нужную страничку и стал,
сверяясь, набирать номер.
- Алло, ремонтно-строительный? - закричал он в трубку сварливозаискивающим
голосом умудренного многолетним опытом прораба. - А Шинкарев
близко?
Как нету? А где? Ах, на больничном... И.., ага. Ага. На месяц, говорите? А
потом
в отпуск? Везет же некоторым(tm) А давно? С понедельника... Ну, спасибо, дочка,
извини.
Ага, домой позвоню. Знаю номер, знаю, спасибо".
Он нажал пальцем на рычаг и посмотрел на Сорокина.
Оказалось, что полковник уже надел форменную куртку и теперь поправлял
фуражку с двуглавым орлом.
- Ну, чего ты расселся? - спросил полковник. - Поехали, а то слиняет.
Гранкин, забыв о субординации, досадливо отмахнулся от него, как от мухи,
и
снова полез в блокнот. Сорокин послушно сел и закурил.
Майор набрал новый номер и долго держал трубку возле уха, слушая длинные
гудки.
- Неужели правда слинял? - процедил он сквозь зубы, но тут ему ответили.
Трубку снял сам Шинкарев.
- Слушаю, - невнятно, словно спросонья, прошелестел он.
- Здравствуйте, Сергей Дмитриевич, - сказал Гранкин самым дружеским
тоном. Лицо у него при этом нехорошо кривилось, а пальцы свободной руки
выстукивали на крышке полковничьего стола какой-то медленный и, как показалось
Сорокину, угрожающий ритм.
- Ты все-таки не очень, - тихо сказал полковник. - Не спугни. И потом,
вдруг
это все-таки не он?
Гранкин снова яростно махнул на начальника рукой.
Сорокин замолчал и снял фуражку - сидеть в кабинете в фуражке и утепленной
куртке было жарко, и он чувствовал, что начинает потеть.
- Кто это? - спросил Шинкарев. Голос у него действительно был совсем
больной.
"Я тебя вылечу", - подумал Гранкин.
- Это майор Гранкин из криминальной милиции, - весело сказал он,
продолжая барабанить по столу. - Помните меня? Мы с вами беседовали. Алексеем
Никитичем меня зовут, если забыли.
- Как же, - с явным трудом проговорил Шинкарев, - помню. Здравствуйте.
Что случилось?
- Да ничего не случилось. Надо бы повидаться, Сергей Дмитриевич. Ничего
серьезного, но у меня тут возникли кое-какие вопросы.., сомнения, знаете ли,
всякие...
Вы не против поговорить?
В трубке повисла пауза, которая продолжалась секунд двадцать. Потом
Шинкарев осторожно спросил:
- Куда мне приехать?
- Господь с вами, куда же вы поедете в таком состоянии! Я же знаю, что вы
на
больничном. Да и потом, чего вы здесь, у нас, не видали? Я правильно говорю?
- Это да, - сказал Шинкарев, - это точно. Как-то мне действительно... Не
по
себе что-то.
- Ну, вот видите. Я ни за что не стал бы вам надоедать, зная, что вы
нездоровы,
но, сами понимаете, служба... Начальство за горло берет - подавай им отчет, и
никаких гвоздей. У нас полковник знаете какой?
Мертвого за.., гм.., замучает.
Сорокин значительно кашлянул в кулак. Гранкин в ответ осклабился и закатил
глаза к потолку.
- Так я подъеду, если вы не возражаете, - продолжал он.
- Разумеется, - ответил Шинкарев.
- Часика через два вас устроит?
- Да когда хотите. Все равно я целый день дома.
- А милейшая Алла Петровна?
- Она куда-то ушла. Даже не знаю, куда. Я, честно говоря, вздремнул, мне
чтото
нездоровится...
- Это вы правильно. Это вы просто молодец. Сон - лучшее лекарство. Так я
приеду через два часа.
Он положил трубку и демонстративно утер несуществующий пот.
- Что это еще за новости - через два часа? - сердито спросил Сорокин. -
Чего ради я тогда вырядился, как павлин? Сижу тут, потею... Чего ждать-то?
- Нечего, товарищ полковник. Это я его с толку сбиваю. Пусть заранее
понервничает: что это я решил уточнить? А если он решит, что за эти два часа
успеет
собрать чемодан, это будет вообще подарок. Прямо с чемоданом и застукаем.
Вызывайте машину, я пошел переодеваться.
В понедельник Алла Петровна, как и обещала, прямо с утра позвонила в
поликлинику, где когда-то работала медицинской сестрой, и договорилась насчет
больничного для мужа. В поликлинике ее помнили и всякий раз, как она давала о
себе
знать, приглашали обратно - сестер, как водится, не хватало, а уж таких, какой
была
когда-то Алла Шинкарева, и вовсе было днем с огнем не сыскать. Так что дело с
листком нетрудоспособности устроилось наилучшим образом, и никто даже не
поинтересовался, зачем ее благоверному понадобился целый месяц: раз просят,
значит
надо, и нечего совать нос в чужие дела.
Она сразу же отправилась в поликлинику, чтобы забрать больничный и хотя бы
чисто символически отблагодарить веселого доктора Шевцова, который его выписал.
Она знала, к кому обратиться: Шевцов в свое время основательно на нее
заглядывался
и, разговаривая по телефону, дал понять, что ничего не забыл. Строго говоря,
забывать
ему было особенно нечего: так, парочка невинных поцелуев на вечеринках по случаю
дня медицинского работника, когда оба были слегка навеселе, да неизменные шлепки
по разным интересным местам, которые веселый доктор вечно раздавал направо и
налево с таким щенячьим дружелюбием, что за все время никто из сотрудников не
шлепнул в ответ по физиономии.
Увидев свою, как он выражался, "старинную любовь", доктор зажмурился и
даже
прикрыл глаза рукой, делая вид, что ослеплен.
- Я ослеплен! - воскликнул он на тот случай, если вдруг его пантомима
осталась непонятой. - Я лишился дара речи!
- Что-то незаметно, - сказала на это Алла Петровна и, подойдя, прицельно
чмокнула доктора в наметившуюся среди русых кудрей аккуратную круглую
проплешину, оставив четкий отпечаток накрашенных губ.
Доктор, не вставая, немедленно обхватил левой рукой за бедра, притянул к
себе и
похлопал ладонью пониже спины, заставив вздрогнуть от боли: их с Сергеем
Дмитриевичем вчерашний эксперимент, конечно, доставил ей огромное наслаждение,
но вот следы ремня откликались на каждое прикосновение. Вздрогнула она почти
незаметно - ей вовсе не хотелось, чтобы веселый доктор Шевцов подумал, будто ей
противен.
Поэтому она рассмеялась и мягко высвободилась, напоследок стерев с
докторской плеши помаду.
- Надо же, - сказал доктор, потирая лысину, - сразу углядела. А я думал,
незаметно. Да-а, стареем, лысеем... Только тебя время не берет. Еще красивее
стала,
честное слово.
- Это еще не предел, - сказала Алла Петровна, усаживаясь на стул, который
только что освободила полураздетая анемичная девица, выглядевшая так, словно ее,
еще в детстве припорошило пылью, и с тех пор она так и ходила припорошенная. -
Вот стукнет сорок пять.
- Баба ягодка опять? Да ты, по-моему, и в шестьдесят будешь ягодка хоть
куда.
Вы одевайтесь, одевайтесь, - обернулся Шевцов к девице, которая не спеша
копошилась в углу возле кушетки, вся превратившись в слух.
- В шестьдесят я стану уже изрядно подпорченной ягодкой. Да я и не доживу,
-
легко сказала Алла Петровна. - А насчет своих кудрей не расстраивайся. Тебе
идет,
честное слово. Мне нравятся лысые мужики, у них лица такие, знаешь..,
значительные,
что ли. Более заметные. Ничто не отвлекает.
- Да, - подхватил доктор. - Сократовский лоб.
До самого затылка.
- Ну, тебе до этого еще очень далеко... - Алла Петровна оглянулась на
припорошенную девицу, которая как раз в этот момент закончила одеваться,
неслышно шепнула "до свидания" и тихо выскользнула из кабинета. - Слушай, у тебя
там очередь, так что...
- Да, конечно. - Шевцов вынул из стола оформленный по всем правилам
листок временной нетрудоспособности и протянул Алле Петровне. - Владей.
Молоденькая сестричка, сидевшая напротив доктора, старательно делала вид,
что
ее здесь нет, усердно копаясь в стопке медицинских карточек. Сестричка была
незнакомая, но явно неглупая и очень миловидная - доктор Шевцов был добрым
приятелем заведующего поликлиникой и во все времена имел возможность выбора.
- Умница ты моя. - Алла Петровна спрятала больничный в сумочку и взамен
положила на стол конверт. - Будь добр, не кричи. Времена сейчас...
Доктор остановил ее небрежным жестом и щелчком заставил конверт
заскользить по стеклу, лежавшему на столе, обратно к Алле Петровне.
- Слыхала анекдот про поручика Ржевского? Заночевал это он у одной девицы,
утром одевается и собирается уходить. Она его спрашивает: "Поручик, а деньги?"
А он говорит: "С баб-с не берем-с."
- Так уж и не берем-с? - с улыбкой спросила Алла Петровна, снова подвигая
к
нему конверт.
- Это смотря с каких. С тебя не возьму, даже не мечтай. Убери и больше не
заикайся про деньги. Знаю я твои доходы. Что ты в нем нашла, в этом своем
Шинкареве?
- Просто он мой. А что мое - то самое лучшее.
Доктор поскреб лысину.
- А это, пожалуй, удобная позиция, - сказал он, - Во всяком случае, очень
здоровая.
- А главное, сильно экономит нервные клетки, - подтвердила Алла Петровна.
- Так не возьмешь?
- Не обижай меня, Петровна. Твой Шинкарев, конечно, самый лучший, но это
же не значит, что я совсем дерьмо.
- Ну, зачем ты так. Как знаешь. Спасибо тебе огромное. Дай я тебя поцелую,
а
ты можешь за это еще раз похлопать меня по заднице. Тебе хочется, я же вижу.
- Еще как! - с энтузиазмом воскликнул Шевцов, подставляя щеку для поцелуя,
и похлопал ее - вполне; впрочем, платонически.
Распрощавшись с веселым доктором, Алла Петровна спустилась на первый этаж,
по дороге здороваясь со знакомыми врачами и медсестрами и то и дело поневоле
вступая в разговоры: здесь ее помнили и любили, и никто из этих людей не был
виноват в ее проблемах, так что обижать их не стоило. Отношение к тому, чем она
занималась теперь, было разным: одни выражали вежливое недоумение по поводу
того, что такой квалифицированный медработник, как Алла Шинкарева, тратит свою
жизнь на смешивание коктейлей, зато другие горячо хвалили за то, что нашла в
себе
силы вырваться из этого гиблого болота. Она так же вежливо возражала одним,
указывая на то, что даже очень квалифицированный работник должен чем-то
питаться, и остужала пыл других, говоря, что хорошо там, где нас нет.
Так или иначе, ей потребовался почти час на то, чтобы спуститься с
третьего
этажа поликлиники на первый, где в неприметном тупичке северного, крыла
размещался аптечный киоск. Киоск был, по обыкновению, заперт, но Алла Петровна
постучала в обитую оцинкованной жестью дверь, и ее впустили.
Здесь работала старинная и, пожалуй, самая лучшая подруга Аллы Петровны
Ольга Синицына. Они сдружились еще в медучилище, где в одно и то же время
учились на разных отделениях, и с тех пор поддерживали тесный дружеский контакт,
ухитряясь при этом не надоедать одна другой и нигде не перебегать друг другу
дорогу.
Здесь Алла Петровна провела полчаса, напившись чаю и вдоволь
наговорившись.
Визит этот имел еще одну цель: Алла Петровна действительно была
высококвалифицированным медицинским работникам и без консультации с врачом
знала, какие медикаменты могут помочь захворавшему супругу. Синицына без звука
выдала все, что нужно, зная, что подруга не подведет, и отпуск подлежащих
строгому
учету медикаментов "налево" навсегда останется их общей тайной.
Денег она, разумеется, не взяла, и вопросов задавать не стала, чему Алла
Петровна была несказанно рада: объяснить, что творится с мужем, было бы
трудновато даже лучшей подруге.
О том, что происходило с Сергеем Дмитриевичем, она почти не думала. Алла
Петровна была цельной натурой и не мучилась сомнениями. Она обдумала все
давным-давно, приняла решение и теперь неукоснительно следовала избранным
курсом. Если этот курс приведет к гибели - что ж, они погибнут вместе, как и
положено супругам, и думать тут больше не о чем. Нужно целенаправленно и
энергично действовать, и все понемногу утрясется.
То, что она становится соучастницей преступления, ее не волновало: муж и
жена
- одна сатана. Эту поговорку явно придумал человек, очень близкий ей по духу.
Алла
Петровна всегда воспринимала семью как ячейку - не ячейку общества, как им
долбили в школе и медучилище, а как стрелковую ячейку, в которой два человека
держат бесконечную круговую оборону. Может быть, именно поэтому ее семья была
крепка, и знакомые, которые когда-то с пеной у рта учили ее жить, убеждая в том,
что
ни один мужик не стоит того, чтобы из-за него гробить жизнь, отказывая себе в
удовольствиях, постепенно заткнулись, а потом и начали завидовать - многие из
них
сменили к этому времени по несколько семей, кое-кто вообще остался на бобах, а в
тех семьях, которые каким-то чудом все еще держались вместе, далеко не все было
гладко.
Ради сохранения семьи она была готова на все, и ее семья держалась на
плаву,
как легкое, хорошо просмоленное, добротное суденышко, пробкой скакавшее по
гребням страшных житейских волн, которые один за другим топили менее крепкие
корабли. Вот только детей у нее не было - сперма Сергея Дмитриевича оказалась
малоподвижной, почти мертвой, а заводить детей от кого-то другого ей и в голову
не
приходило.
Она не держала на мужа зла - все это давно отболело, этот вопрос тоже был
обдуман, и по нему было принято окончательное и бесповоротное решение. Она не
собиралась расставаться с мужем ни при каких обстоятельствах. Если ему нужна
разрядка - пусть.
Пусть будут ремни, пощечины, ссадины, пусть выплеснет хотя бы часть
накопившейся в нем агрессии на нее - она была согласна, тем более, что это
оказалось неожиданно приятно.
Она поспешно отогнала эти мысли - заводиться сейчас не стоило, потому что
впереди был еще один визит.
Алла Петровна познакомилась с Марфой Андроновной еще тогда, когда начинала
работать в поликлинике.
Уже тогда баба Марфа, как она сама себя называла, была древней, хотя еще и
очень крепкой старушенцией.
Она была наследственной травницей и шептухой, и по Москве ходили упорные
слухи, что баба Марфа, хоть и не летает на помеле, но вещи порой творит с точки
зрения науки просто невероятные. Доктор Шевцов, благодаря которому и произошло
знакомство, с презрительной гримасой называл эти слухи реликтовым дерьмом, но к
целительским способностям старухи относился вполне серьезно и, когда очередное
флюорографическое обследование выявило в правом легком медсестры Шинкаревой
подозрительное затемнение, без лишних разговоров едва ли не силком отвез
насмерть
перепуганную Аллу Петровну к бабе Марфе.
Старуха тогда вылечила Аллу Петровну за неделю.
От чего она ее лечила, так никто и не узнал, но при повторной флюорографии
зловещее пятно исчезло, и с тех пор Алла Петровна свято уверовала в
необыкновенные
способности бабы Марфы и приложила все силы к тому, чтобы развить и укрепить
полезное знакомство.
Старуха жила в одном из пригородных поселков, и ехать туда пришлось на
электричке, так что Алла Петровна вернулась домой только к вечеру, усталая и
голодная, как волчица, но с бутылкой темного, как торфяная жижа, отвара. Во
время
визита выяснилась одна неприятная подробность: за отваром теперь нужно было
ездить ежедневно в течение, по меньшей мере, двух недель. Отвар, исцеляющий
людей от хождения во сне, сказала баба Марфа, должен быть свежим, впрок его
готовить нельзя. Еще баба Марфа посоветовала Алле Петровне походить в церковь, и
не просто походить, а помолиться об отпущении грехов. Смотрела она при этом
исподлобья, молодо и остро, и у Аллы Петровны опять возникло неприятное чувство,
что старуха видит ее насквозь, словно она, Алла Петровна, сделана из оконного
стекла.
В церковь она, конечно, не пошла: не наелся - не налижешься. Ее воспитали
атеисткой, и, хотя она давно поняла, что мир далеко не так прост, как это
пытались
представить классики марксизма-ленинизма и всевозможные очкарики, для которых
свет сошелся клином на протонах и электронах, переломить себя так и не смогла.
Случайно попав в церковь, Алла Петровна всегда испытывала мучительную
неловкость, не зная, как встать и куда повернуться, да и обряда крещения над ней
никто не совершал, так что в церкви, по ее твердому убеждению, делать ей было
нечего.
Шинкарев, весь день провалявшийся на диване перед телевизором, встретил
жену
радостно и немного испуганно: он решил, что Алла Петровна, поразмыслив, все-таки
сочла за благо сбежать и бросить мужа наедине с его сумасшествием. За весь день
он
так и не удосужился побриться, глаза покраснели и нехорошо поблескивали, и
теперь
он был похож на самого настоящего маньяка. Правда, за время отсутствия жены.
Сергей Дмитриевич нажарил здоровенную сковороду картошки. Жареная картошка
была единственным блюдом, которое ему удавалось, причем удавалось отменно, и
Алла Петровна почувствовала прилив нежности - не к блюду, конечно же, а к мужу.
Все-таки проявил заботу, несмотря на свою хворь и одолевавшие его страхи.
Вдвоем они расправились с картошкой в считанные минуты, после чего Алла
Петровна с деловитой сноровкой влила в Шинкарева большую кружку бабкиного
отвара. Отвар был горький, и Шинкарев вертел носом, как маленький, но все-таки
выпил, не дожидаясь, чтобы напомнили, от чего его пытаются излечить. Для
верности
Алла Петровна скормила ему порошок, принесенный от Синицыной: по вполне
понятным причинам она сказала бабе Марфе далеко не все о болезни мужа, и
опасалась, что одного отвара будет маловато.
Сидя перед телевизором с книгой на коленях, она поймала себя на том, что
снова
мысленно сравнивает свою семью с окопом, в котором насмерть бьется обреченный
гарнизон. Вот выдалась минута затишья, можно отдохнуть, перевязать раны,
заняться
бытовыми мелочами и поговорить о пустяках. Враг рядом, окружил окоп со всех
сторон, но, пока не началась атака, о нем не вспоминают. В душе Аллы Петровны
крепло предчувствие плохого конца. Да и то верно: сколько можно драться в полном
окружении, без надежды прорваться и получить подкрепление?
Сколько нужно, столько и можно, твердо сказала она себе, поднялась и
выключила телевизор.
- Отбой, Шинкарев, - сказала она.
Когда Алла Петровна разделась, Сергей Дмитриевич бросил короткий взгляд на
ее спину и поспешно отвел глаза.
- Болит? - спросил он.
Алла Петровна улыбнулась, глядя на него через плечо.
- Болит, - сказала она, - но еще недостаточно и не там, где должно болеть.
Сергей Дмитриевич потер слипающиеся глаза, чувствуя нарастающее
возбуждение, которое прогоняло сон. Память услужливо принялась подсовывать ему
картинки - одну интереснее другой, - и воображение немедленно включилось в
работу, подсказывая еще неиспытанные способы и приемы. "Проклятый маньяк, -
подумал он. - Чертов маньяк, как же тебе повезло с женой!"
Когда все закончилось, Алла Петровна со вздохом вынула из прикроватной
тумбочки бельевую веревку.
- Ну, красавец, - с немного грустной улыбкой сказала она, - долг платежом
красен. Теперь моя очередь над тобой издеваться. Не все коту масленица.
- Ты прямо как сборник пословиц, - заметил Сергей Дмитриевич, покорно
давая себя связать. - Крепче, крепче вяжи, не стесняйся.
- Как умею, так и вяжу, - сквозь зубы ответила Алла Петровна, затягивая
узел.
- Другая бы и так не сумела.
Она критически осмотрела результаты своих усилий и махнула рукой.
- Вроде, сойдет. Давай я помогу тебе лечь.
Она с профессиональной сноровкой уложила беспомощного, как попавшая в сеть
рыбина, мужа, устроила его поудобнее, поправила подушку, заботливо укрыла
одеялом, поцеловала на ночь и выключила свет.
- Тебе не кажется это диким? - прозвучал в темноте голос мужа.
- Что именно?
- Все это... Ведь мое место в тюрьме или в сумасшедшем доме, и тебе это
отлично известно. А ты, вместо того, чтобы избавиться от меня и начать новую
жизнь,
без этого кошмара, нянчишься со мной, покрываешь меня, пытаешься спасти". Разве
не дико?
- Не дико. Дико то, что ты сейчас говоришь. Дико, когда люди делят семью
на
"ты" и "я", делят деньги, детей, посуду Дико, когда жены спят с собственными
мужьями за деньги. А когда жена верна мужу - разве это дико?
- Понимаю.. Это как по телевизору: в радости и в горе...
- Вот имение. Спи, телезритель. Хватит болтать, я устала.
Они заснули, еще не зная, что в эту ночь будет зверски убит любитель
нетрадиционного секса и новых впечатлений по фамилии Козлов. Утром они вместе
обнаружили валявшуюся на полу у кровати веревку и лежавший в кармане любимой
кожаной куртки Сергея Дмитриевича покрытый подсохшими бурыми пятнами
кухонный нож. Алла Петровна, которая не боялась крови, тщательно отмыла лезвие и
рукоятку, после чего нож был сломан и выброшен в мусорное ведро: не могло быть и
речи о том, чтобы продолжать им пользоваться.
После этого она заставила мужа допить отвар, сполоснула бутылку и
отправилась
к бабе Марфе за новой порцией, а Сергей Дмитриевич остался наедине с собой в
пустой квартире.
Было утро вторника.
Было утро вторника, и закончивший, наконец, отжиматься от грязного пола
камеры Илларион Забродов, сидя на нарах, развлекал присутствующих чтением
наизусть "Лунного камня" Уилки Коллинза. Присутствующие, которых в пятиместной
камере было двадцать человек, слушали его, разинув рты, а самые авторитетные из
них время от времени вставляли в повествование критические замечания: действия
персонажей казались им недостаточно профессиональными.
Майор Гранкин в это время получал у следователя прокуратуры Ипатьева
разрешение на свидание с подследственным Забродовым, полковник Сорокин
занимался своими прямыми служебными обязанностями, а полковник Мещеряков уже
начал составлять в уме предварительный список людей, с которыми следовало
обсудить идею нападения на тюрьму. Он очень надеялся, что Сорокину действительно
удается все утрясти, и строил планы освобождения Забродова противозаконным путем
только потому, что Илларион никак не выходил у него из головы.
Сергей Дмитриевич Шинкарев ничего об этом не знал - у него хватало своих
забот и проблем. Внутри у него до сих пор все дрожало, как овечий хвост, после
сделанного утром открытия.
- Да, - сказала ему Алла Петровна, глядя на веревку, свернувшуюся кольцами
на полу возле кровати, - ты был прав: завязывать надо было потуже.
Больше она по этому поводу ничего не сказала, и Шинкарев был ей за это
благодарен.
Не сговариваясь, они принялись искать улики и сразу наткнулись на нож.
Пока
Сергей Дмитриевич, давясь и кашляя, делился с унитазом остатками вчерашнего
ужина, Алла Петровна с помощью воды и моющих средств удалила с ножа все следы
крови. Все еще ощущая во рту кислый вкус блевотины, Шинкарев загнал нож под
плинтус и резко потянул на себя. Лезвие сломалось с коротким щелчком, и обломки
полетели в мусорное ведро.
- Ну вот, - сказал он, утирая рот, - мы уже вместе заметаем следы. Скоро
вместе пойдем на дело, а, Петровна?
Голос у него дрожал.
- Ха, ха; - печально сказала Алла Петровна. - Если ты опять наследил возле
дома, это может кончиться очень плохо. Какой тогда был смысл топить Забродова?
- Но ты же понимаешь...
- Я-то понимаю, - по-прежнему печально ответила она, - но вот ты.., или,
как
ты его называешь, твой двойник.., в общем, по ночам ты ведешь себя, как полный
идиот.
- Не я, - убитым голосом уточнил Шинкарев. - Он ведет меня. Ерунда твои
отвары, я так и думал, что не поможет...
- Ничего не ерунда. Ты что же, хотел, чтобы с первого раза подействовало?
Две
недели! Надо что-то придумать на эти две недели, чтобы ты не мог выбраться из
постели.
Некоторое время она думала, сосредоточенно морща красивый лоб, а потом
хлопнула по столу ладонью.
- Придумала. Мы тебе наложим гипс. Сплошной, чтобы руки были прижаты к
телу.
- О, господи, - сказал Сергей Дмитриевич.
- Можем не накладывать. - Она пожала плечами и отвернулась. -
Прикончишь меня - невелика потеря.
Новую дуру найдешь.., если успеешь.
- Прости. Конечно, мы наложим гипс. А я не смогу его сломать?
- Это как наложить... Не волнуйся, в училище я это делала лучше всех.
Будешь в
саркофаге, как Четвертый реактор.
- Черт, спать же, наверное, неудобно.
- Людей резать, конечно, удобнее.
Когда Аллу Петровну доводили до крайности, она умела быть жесткой, как
стальной прут, и Шинкарев понял, что такой момент настал.
- Прости, - повторил он. - Просто ты почти убедила меня в том, что все в
порядке, вот я и расслабился. Капризничать начал, как маленький... Поверь, мне
стыдно.
Алла Петровна прижала его голову к груди.
- Расслабляться нельзя, Сережа, - сказала она. - Мне тоже все это кажется
сном, но ведь это, к сожалению, правда... Расслабляться нельзя.
Сергей Дмитриевич часто закивал прижатой к ее груди головой, борясь с
опять
подступившими слезами.
Он понимал, что расслабляться нельзя, но никогда прежде не оказывался в
такой
ситуации, когда ослабление самоконтроля было смерти подобно. В отличие от Аллы
Петровны, он не обладал внутренним стержнем из закаленной стали, и был далеко не
уверен, что сможет справиться с кошмаром даже при ее поддержке.
О том, чтобы выступить против всего света в одиночку, он даже не помышлял.
Когда жена ушла, он еще немного побродил по квартире, не зная, чем себя
занять,
и в конце концов прилег на диван. Он действительно чувствовал себя не вполне
здоровым - не то простыл, гуляя по ночным улицам, не то просто устал до потери
сознания. "Конечно, - подумал он. - Организм, конечно, имеет резервы, но ведь и
они не безграничны. Нельзя днем ходить на работу, а ночью убивать людей, не
испытывая при этом усталости. Нельзя..."
Сон навалился на него, как вонючая конская попона.
Это не был каменный сон без сновидений, к которому он привык в последнее
время. Ему снился бесконечный, очень динамичный, подвижный, как ртуть, кошмар, в
котором он был каким-то гигантским кровососущим слизняком, скрывавшимся в
подземном лабиринте от охотников - жутких бледных тварей, похожих на
человекообразных пауков. Это было жутко до обморока, он метался и стонал во сне
и
действительно периодически проваливался в спасительную темноту, но неизменно
всплывал снова, и тогда оказывалось, что за время его беспамятства бледные
охотники
успели подобраться еще ближе. Наконец, совершенно выдохшийся, он забился в
какую-то узкую вонючую щель, ввинтился в нее своей мягкой, едва обозначенной на
слизистом теле головой и закрыл глаза, чтобы не видеть, как приближается похожая
на гигантского паука погибель. Паук издал победный вопль, длившийся, казалось,
целую вечность.
Он звучал и звучал, прерывистый и пронзительный, и этот вибрирующий звук
вспорол, наконец, зловонную ткань сна, и, обмирая от облегчения, Шинкарев понял,
что это звонит телефон.
Он вскочил, не чувствуя под собой ног, и, шатаясь спросонья, бросился в
прихожую, где стоял аппарат. Он протянул к телефону руку, но тут же отдернул ее:
ему показалось, что на телефонной полочке расселся громадный бледный паук.
Шинкарев яростно тряхнул головой, паук превратился в телефонный аппарат цвета
слоновой кости, и Сергей Дмитриевич снял трубку.
Звонил Гранкин, и Шинкарев едва совладал с желанием одним быстрым
движением опустить трубку на рычаги: ядовитая тварь все-таки настигла,
замаскировавшись под безобидный телефонный аппарат, и вонзила жало прямо в мозг.
"Сон в руку", - подумал Сергей Дмитриевич.
Переговорив с майором, он вернулся на диван - ноги держали плохо, а перед
глазами плыли цветные круги. "Да я и вправду болен, - подумал Сергей Дмитриевич.
- До чего же не вовремя!"
Он постарался взять себя в руки. То, что Гранкин дал ему двухчасовую
отсрочку,
было хорошо: за это время жена могла вернуться, и в ее присутствии, с ее помощью
Шинкарев надеялся отбиться от пронырливого майора. А если не успеет?
Сергей Дмитриевич заставил себя думать. Чем вызван этот неожиданный визит?
Сомневаться не приходилось: известие о новой жертве маньяка с Малой Грузинской
достигло ушей майора, и он в два счета вычислил единственного человека, который
мог вызвать у него подозрение. Того, кто так бездарно соврал в ответ на
единственный
заданный ему вопрос.
Шинкарев подошел к зеркалу и долго смотрел на свое отражение, потом
разинул
рот так, что хрустнули связки, и заглянул в горло, словно рассчитывая увидеть
там
злокозненную тварь, одним махом опрокинувшую и без того шаткое здание его
защиты. Похоже, тварь стремилась уничтожить Сергея Дмитриевича Шинкарева, и ей
было наплевать, что при этом она может уничтожить самое себя.
"Черта с два, - подумал Сергей Дмитриевич. - Я еще побрыкаюсь".
Легче от этой мысли не стало. Он совершенно не понимал, как в такой
ситуации
можно брыкаться. Что делать? Бежать? Без денег, неизвестно куда, неизвестно, на
какой срок - может быть, навсегда... Попытаться обмануть Гранкина еще раз?
Он с размаха ударил кулаком по зеркалу. Толстое стекло устояло, кулак
пронзила
острая боль. Сейчас он был зол на жену. И угораздило же ее уехать за этим
дурацким
отваром как раз тогда, когда он так в ней нуждается!
Обмануть Гранкина... Майор показался Сергею Дмитриевичу добродушным,
довольно недалеким типом - как раз таким, каким тот старался выглядеть. Гранкин
называл это "синдромом Коломбо" - всем известно, у всех навязло в зубах, все над
этим смеются и все неизменно на это покупаются. Секрет, по мнению майора, был в
том, что человеку гораздо приятнее считать себя умнее майора милиции, и
подсознательно многие с радостью идут на этот гибельный самообман.
Гранкин угадал дважды: Шинкарев действительно считал, что майора несложно
обвести вокруг пальца, а майорское вранье насчет приезда через два часа
совершенно
сбило Сергея Дмитриевича с толку - он вообразил, что у него есть время все
хорошенько обдумать.
Бежать, конечно, было бесполезно, да и очень опасно. Кто знает, где
застанет его
ночь? Кто может поручиться, что он не начнет убивать в переполненном зале
ожидания на вокзале? Кто присмотрит за ним, пока он не помнит себя? В какую
сторону ни беги, а от себя не убежишь, и, в какую нору ни забейся, сидящий
внутри
маньяк вытащит тебя оттуда, едва уснешь, и наутро по его кровавому следу к
твоему
убежищу придут ищейки.
Оставалось одно: запираться и отпираться до конца.
Улик против него никаких...
Он похолодел, вспомнив о ноже, который до сих пор лежал в мусорном ведре.
Называется, нет улик...
Сергей Дмитриевич заметался, преодолевая слабость. Он оделся по-уличному,
выволок из шкафчика под мойкой полупустое мусорное ведро и поправил на нем
крышку, все время поздравляя себя с тем, что вовремя вспомнил о единственной
вещи,
которая могла его выдать. Эта лихорадочная деятельность немного приободрила:
когда суетишься, спасая собственную шкуру, не остается времени на то, чтобы
предаваться отчаянию.
Обувной рожок куда-то запропастился. Сергей Дмитриевич махнул на него
рукой
и, безжалостно сминая задники, загнал ноги в туфли. Подхватив ведро, он отпер
замок, открыл дверь и замер.
На пороге стоял совершенно незнакомый милиционер в полковничьих погонах.
Лицо у него было угрюмое и недружелюбное, а правую руку он как-то очень
подозрительно держал в кармане утепленной куртки, словно там у него лежал
пистолет. Некоторое время они со взаимным неодобрением разглядывали друг друга,
а
потом из-за плеча полковника выглянула оживленная физиономия Гранкина, трудно
узнаваемая под форменной фуражкой с орлом.
- О! - радостно воскликнул майор. - Сергей Дмитриевич! А вы что же, под
дверью нас поджидали?
- Этот, что ли? - проворчал полковник, не поворачивая к майору головы, и,
не
дожидаясь ответа, грудью пошел на Сергея Дмитриевича, словно перед ним было
пустое место. Сергей Дмитриевич поспешно посторонился, окончательно
растерявшись.
- Этот, этот, - радостно затараторил ему в спину Гранкин. - Шинкарев С.
Д.,
прошу любить и жаловать...
А вы, Сергей Дмитриевич, я вижу, опять мусор выносите? Как тогда, а?
- Когда тогда? - выдавил Шинкарев.
- Когда вы якобы не видели Забродова на лестнице. Ну, в пятницу же, что
вы,
забыли? Вы знаете, кто-то из древних сказал, что у лжеца должна быть хорошая
память. И это верно, Сергей Дмитриевич! Как это верно!
Видите, вы уже забыли, и запутались уже...
Сергей Дмитриевич хотел сказать, что он ничего не забыл и не понимает, на
каком основании его здесь обвиняют во лжи, но не успел: не переставая
тараторить,
Гранкин неожиданно ловко выхватил у него из руки ведро и жестом гурмана,
собравшегося понюхать булькающий в кастрюле суп, сорвал с ведра крышку.
- Обожаю копаться в мусорных ведрах, - сообщил он совершенно сбитому с
толку Шинкареву. - Там иногда попадаются пре-лю-бо-пытнейшие вещи! Так, что у
нас тут? Ну вот, я же говорил! Ножичек! Сломался ножичек, жалость-то какая!
Товарищ полковник, взгляните-ка!
Молчаливый товарищ полковник внимательно осмотрел две половинки
кухонного ножа, холодно взглянул на Сергея Дмитриевича и перевел взгляд на
Гранкина.
- Э? - вопросительно произнес товарищ полковник.
- Так точно, похож, как две капли воды! Идеально совпадает с конфигурацией
раны!
- Что? - выходя из ступора, возмутился Шинкарев. - Какая конфигурация?
Какая рана? Что это за цирк, вы можете мне объяснить?
- Конечно, да! - с энтузиазмом воскликнул Гранкин.
- Конечно, нет, - одновременно с ним угрюмо пробасил полковник. Шинкарев
и Гранкин удивленно воззрились на него, и тогда он значительно добавил:
- Вопросы здесь задаем мы. И, может быть, мы, наконец, сядем?
Не дожидаясь приглашения, он тяжело протопал в гостиную и опустился в
кресло
у журнального столика.
- Это мой начальник, полковник Сорокин, - с опасливым почтением сообщил
Гранкин Шинкареву. - Помните, я вам про него говорил по телефону?
Хотя, да, у вас же память ни к черту. Сами соврете, а потом сами же и
забудете."
Да вы проходите, что мы тут с вами стоим, как бедные родственники?
Он закрыл и запер дверь, после чего, невежливо оттеснив Сергея
Дмитриевича,
устремился в гостиную и поспешно занял второе кресло, так что Шинкареву пришлось
сесть на диван, предварительно сдвинув в сторону скомканный плед. Полковник
вдруг
гулко откашлялся в кулак, вынул, наконец, правую руку из кармана и положил на
журнальный столик тяжелый тускло-черный пистолет. Сергей Дмитриевич
окончательно убедился в том, что перед ним тот самый полковник, который
способен.., гм.., замучить даже мертвого.
"Что он, с ума сошел? - подумал Сергей Дмитриевич. - Так же, наверное,
нельзя... Я же на него жалобу подам.., генеральному прокурору."
- Весь карман изорвал, - проворчал полковник, словно угадав мысли
Шинкарева. - Приступайте, Гранкин, мне некогда.
- Итак, - сказал Гранкин, извлекая из папки бланк протокола, - Шинкарев
Сергей Дмитриевич, одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года рождения, женат,
проживает по Малой Грузинской, дом, квартира - это вы?
- Вы же знаете, - огрызнулся Сергей Дмитриевич.
- Ничего я не знаю, - все так же весело ответил Гранкин. - Может быть, про
это вы тоже наврали. Так вы это или не вы?
- Я, я. Что вы мне все тычете в нос каким-то враньем? Когда это я вам
врал?
- Ну как же, Сергей Дмитриевич. А про Забродова-то? Ведь видели вы его, и
соседи ваши показали, что машина всю ночь во дворе простояла. Как же так, Сергей
Дмитриевич?
- Не заметил, - буркнул Шинкарев.
- Бывает, бывает. Только надо было так и сказать: не помню, мол, не
заметил, не
берусь утверждать... А вы мне тут целую историю завернули про то, как вам ночью
не
спалось и вы покурить на кухню бегали. Перестарались, Сергей Дмитриевич. А? Я,
дурак, вам поверил, ни в чем не повинного человека в камеру упрятал, а там,
между
прочим, двадцать человек на пяти койках, и это еще не предел. А вы тем временем
пошли и предпринимателя зарезали.
- Никого я не резал.
- Можно, конечно, в несознанку уйти, есть такая тактика. Только как же это
вы
его не резали, когда вот он, ножичек-то? До чего докатились! Задница-то болит? -
вдруг спросил он участливым тоном.
Сергей Дмитриевич вздрогнул - в районе заднего прохода и вправду с самого
утра ощущалась тупая боль.
Глазастый Гранкин углядел рефлекторное движение и немедленно сообщил об
этом всему миру.
- Ага! - воскликнул он. - Конечно, болит. Еще бы... Покойничек, земля ему
пухом, очень это дело любил. И вы ему, значит, дали напоследок насладиться...
А потом разделали мальчишечку вот этим самым ножичком, как тушу в
гастрономе, поиздевались всласть да и домой, к жене под одеяло... А?! - рявкнул
он
вдруг медвежьим басом. - Признавайтесь, Шинкарев: жена знает про ваши подвиги?
Зачем вы убили Токареву?
Чем вам не угодил Старков? Говорите, я жду! Жена знает или нет?
Сергей Дмитриевич был на грани обморока. Гранкин страшно орал, вдруг
сделавшись совершенно непохожим на самого себя, а угрюмый полковник сидел,
словно невзначай положив ладонь на рукоятку пистолета, и молча сверлил Сергея
Дмитриевича тяжелым холодным взглядом из-под низко надвинутой фуражки с
двуглавым орлом. Они явно ни в чем не сомневались, и Шинкарев совершенно потерял
голову от ужаса - он не думал, что все произойдет так быстро. Кроме того, очень
угнетала мысль, что он на старости лет изменил жене, и с кем! Добро бы это была
молоденькая девушка, на которых Шинкарев, как всякий физически здоровый
мужчина, частенько поглядывал с большим аппетитом, но мужик!.. "Оказывается, я
еще и голубой", - подумал он с отчаянием.
- Что вы несете?! - зацепившись за последнюю мысль, закричал он. - Я что,
по-вашему, голубой?!
- Да мне наплевать, голубой ты или оранжевый в зеленую полоску!!! -
совершенно не своим голосом проревел Гранкин. Странный полковник при этом
медленно кивнул, выражая согласие, и, взяв со стола свой пистолет, принялся
вертеть
его перед носом, так внимательно разглядывая, словно видел впервые. - Спи ты
хоть
с белыми мышами, людей-то зачем убивать??
Говори, жена знает?! Я ее упеку за соучастие, куда Макар телят не гонял!
Где она
- сбежала?! Говори, где жена!
Шинкарев затравленно огляделся. Полковник, казалось, совсем забыл обо
всем,
зловеще забавляясь с пистолетом, а Гранкин, сильно подавшись вперед, смотрел на
Сергея Дмитриевича немигающим взглядом яростно горящих глаз. Лицо у него от
крика сделалось красным, а на скулах, наоборот, проступили страшноватые белые
пятна, и только теперь Шинкарев заметил, что на лице у майора имеется шрам:
тонкая
белая полоска строго вертикально спускалась от уголка левого глаза через всю
щеку
до самой нижней челюсти. Этот сумасшедший майор почему-то мертвой хваткой
вцепился в Аллу Петровну, явно намереваясь посадить ее на скамью подсудимых
рядом с мужем, и это обстоятельство окончательно сбило с толку несчастного
Шинкарева.
- Что вы уставились? - завизжал он. - Что вам от нее нужно? Она ничего не
знает! Вы слышите - ничего!!!
- Так, - неожиданно спокойно сказал Гранкин, - хорошо. Верю. А теперь
успокойтесь и рассказывайте, как было дело.
Сергей Дмитриевич явственно услышал, как в голове у него кто-то
издевательски
хихикнул, и незнакомый хрипловатый голос отчетливо, с насмешкой произнес:
"Тут тебе и крышка, Шинкарев".
Сергей Дмитриевич медленно встал на ватных ногах, набрал в грудь побольше
воздуха и вдруг стремительно метнулся к окну. Ловко увернувшись от протянутых
рук
бросившегося наперерез полковника, он издал протяжный, полный ужаса крик и
головой вперед прыгнул в маячивший за окном серый осенний день прямо сквозь
тюлевую занавеску и двойную застекленную раму.
Тяжелая железная дверь с грохотом захлопнулась у него за спиной, лязгнул
засов.
Илларион огляделся. Небо, не обрамленное тюремной стеной, показалось ему
неожиданно ярким, несмотря на глухие серые тучи и моросящий дождь. Он прищурил
глаза, давая им привыкнуть к освещению, и зябко поежился: стоять тут в одном
комбинезоне было прохладно. "Как же, - подумал он, - конец октября все-таки.
Зима на носу".
Он пошарил по карманам, нащупал сигареты, закурил и неторопливо пошел
через
пустую мокрую стоянку к одиноко маячившей в отдалении черной "волге". Когда он
приблизился, щелкнул замок, и задняя дверца сама собой распахнулась навстречу.
Забродов не торопился. Он докурил сигарету, разглядывая высокую серую
стену с
пропущенной поверху колючей проволокой, бросил окурок в лужу и только после
этого боком полез в машину. Дверца захлопнулась, автомобиль фыркнул глушителем
и выехал со стоянки.
- Ну что, узник совести, - спросил Мещеряков, оглядываясь на заднее
сиденье,
где в расслабленной позе развалился Забродов, - хорошо на воле?
Забродов ответил не сразу.
- Знаешь, - сказал он наконец, - мне там объяснили понимающие люди, что
колония - это маленькая зона, а Россия - большая.
- Старо, - сказал Мещеряков. - Это когда было!
Теперь весь мир открыт, было бы желание и деньги.
- А что мир? - спросил Илларион, и Мещеряков не нашелся, что ответить.
- Ну, знаешь, - проворчал он, - что-то быстро ты пропитался тюремной
философией.
- Тебя бы туда, - лениво сказал Забродов и вдруг немелодично затянул:
- Таганка.., где ночи, полные огня? Таганка, зачем сгубила ты меня?
Водитель явственно хрюкнул, продолжая смотреть прямо перед собой, а
Мещеряков демонстративно сплюнул.
- Старый негодяй. Зря тебя выпустили. Ты же типичный урка!
- Кстати, - принимая самый серьезный вид, сказал Илларион. - Я слышал, что
кто-то собирался брать тюрьму штурмом. Мой Гранкин все эти дни ходил просто
зеленый от предвкушения.
- Зеленый? - с удовольствием переспросил Мещеряков.
- Как доллар. Так ты не знаешь, кто бы это мог быть?
- Понятия не имею. Это же надо додуматься - штурмовать тюрьму! А главное,
ради кого?
- Вот именно. Как дела на воле? Моего коллегу уже нашли? Мне ведь ничего
не
сказали, просто вывели, вернули вещи и проводили до ворот.
- Нашли. Подробностей сам не знаю. Позвонил твой Гранкин, просил передать
извинения и сказал, что у тебя не голова, а Моссовет. Я его так понял, что ты
вычислил этого типа, не выходя из камеры. Раскрыл, можно сказать, преступление
года.
- Да уж... Это, что ли, преступление года? Знаешь, что это мне напоминает?
Вроде того, как на лошади пахали, пахали, и все, заметь, без ума: подковать
забыли,
копыта она себе изуродовала, хребет до мяса стерла, а ее по этому хребту еще и
палкой... Ну, она и лягнула, а ее за это - на колбасу. Чтоб не лягалась. Ты его
видел,
этого маньяка?
- Нет. Зачем?
- А ты сходи на экскурсию, посмотри. Мне ведь недаром такое сравнение в
голову пришло. Вот ты, казалось бы, не так уж высоко залез, а туда же: зачем...
Затем, что вы там, наверху, большую политику делаете, маневрируете: шаг
вправо, полшага влево... А того, что каждый ваш шаг - по людским головам, не
замечаете.
Мещеряков снова обернулся и некоторое время внимательно разглядывал
Иллариона.
- Ну, что ты на мне увидел? - спросил Забродов.
- Давно не приходилось видеть народного заступника. Рассуждаешь, извини
меня, как пахан на нарах: волки позорные власть захапали, народ обижают...
- А что, не правда? - переходя на свой обычный легкий тон, спросил
Илларион.
Мещеряков покусал нижнюю губу и неохотно сказал:
- Правда. Только упрощенная до уровня восприятия какой-нибудь инфузории. А
упрощения в таких делах до добра не доводят.
- Так разве это я? Это ты упрощаешь.
Водитель снова отчетливо хрюкнул.
- Отправлю в подсобное хозяйство, - не поворачивая головы, пообещал ему
Мещеряков. - Будешь там со свиньями перехрюкиваться. И когда вы успели
сговориться?
- А нам сговариваться не надо, - ответил за водителя Илларион. - Мы люди
маленькие, нам меморандумов не надо, мы и так друг друга понимаем. Так, Коля?
- Так точно, товарищ капитан.
- Надо же, как официально... Полковника, что ли, боишься? Ты не бойся, по
нему гауптвахта плачет. Это же он собирался тюрягу на абордаж брать.
- А я знаю, - продолжая внимательно следить за дорогой, откликнулся
водитель. - У нас только об этом и разговоры.
- Черт подери, - сказал Мещеряков.
Забродов громко рассмеялся.
- Не обращай на меня внимания, Андрей, - попросил он. - Я сейчас, как
беременная женщина - сплошные капризы. Сам не знаю почему, но жалко мне этого
Шинкарева.
- Нет, у тебя точно не все дома, - сказал полковник.
- Вполне возможно. Приедем - проверю До самой Малой Грузинской они
молчали, думая каждый о своем. Мещеряков усиленно дымил сигаретой, стараясь не
признаваться даже себе, что пытается забить исходящий от Забродова неназойливый,
но вполне различимый запашок: смесь волглой одежды, пота и тюремной баланды,
тоскливый дух подневольного существования.
- Слушай, - сказал он, - а что ты там делал?
- В тюрьме? Сидел. Иногда ходил. Правда, там это трудно, там на полу тоже
сидят... Еще приобщал зеков к классике детективного жанра. Коллинз, Агата
Кристи..,
правда, ее я не так хорошо помню. Знаешь, там попадаются типы, которые
угадывают,
кто убийца, с первых страниц.
- Специалисты, - без особенного восторга сказал полковник.
Они подъехали к знакомой арке.
- Здесь останови, - проворчал Мещеряков, обращаясь к водителю. - В эту
дыру можно разве что на желудочном зонде въехать. Или на сантехническом тросике.
С возвращением, - повернулся он к Иллариону. - Я вечерком заеду, если не
возражаешь.
Илларион молча кивнул, пожал Мещерякову руку и, прикуривая на ходу,
скрылся
под сводами арки.
Некоторое время Мещеряков сидел, удивленно глядя ему вслед, потом перевел
взгляд на свою руку и повернулся к водителю.
- Странно, - сказал он. - Сроду он этих телячьих нежностей не признавал.
- А я знаю, - сказал водитель. - Это потому, что вы хотели тюрьму
разнести.
- Да кто тебе это сказал?! Я ведь про это только думал, да и то не
всерьез!
- Служба такая. ГРУ, - значительно ответил водитель.
- Ладно, поехали, Абель доморощенный...
Проходя через двор, Илларион сильно хлопнул ладонью по мокрому капоту
"лендровера". Капот отозвался гулким металлическим звуком. На первый взгляд,
новых увечий за время отсутствия хозяина "лендровер" не получил, "Да откуда им
взяться, увечьям, - подумал Илларион Шинкарев, наверное, уже сидит в моей
одиночке, Репа на кладбище, а пацаны теперь, надо думать, не скоро ночью на
улицу
выйдут - страшновато, да и холодно уже..."
Он отпер дверцу багажника и забрал оттуда рюкзак.
Сигареты из рюкзака пропали. "Отправлены на экспертизу", - иронически
подумал он и захлопнул дверцу.
В том, что гранкинские менты свистнули его сигареты, не было ничего
удивительного: они были уверены, что "клиент" вернется домой очень нескоро, если
вообще вернется. Он подумал, как могло бы сложиться это дело, окажись на его
месте
кто-нибудь другой, и вздохнул: отмазываться этому другому пришлось бы долго, и
хорошо, что в России отменили смертную казнь, иначе этот другой очутился бы на
том свете раньше, чем успел доказать, что он не верблюд.
Илларион поднял глаза и замер, как вкопанный: одно из окон на пятом этаже
было выбито начисто, уцелела лишь форточка, выглядевшая довольно нелепо на фоне
пустого, кое-как затянутого полиэтиленом проема.
Ему не нужно было подсчитывать и припоминать, он и так знал, чье это окно.
Это было окно гостиной Шинкаревых.
Илларион невольно перевел взгляд вниз, на темный от дождя асфальт двора,
ожидая увидеть там следы падения с пятиэтажной высоты немолодого, находившегося
в плохой физической форме человека, но на асфальте не было ничего. По сути дела,
это ни о чем не говорило - дождь мог смыть кровь, да и дворники здесь, в центре
города, в последнее время действовали довольно оперативно, - но Забродов немного
успокоился.
Он поднялся на пятый этаж, в глубине души боясь, что дверь квартиры
напротив
откроется, и он нос к носу столкнется с Аллой Петровной. Соседка заслуживала
всяческого сочувствия, но сейчас у Забродова просто не было душевных сил на то,
чтобы утешать и отвечать на неизбежные вопросы. Дверь шинкаревской квартиры
осталась закрытой. Илларион небрежно сорвал печать со своей двери и сунул в
карман, чтобы не мусорить на площадке.
Квартира встретила тишиной и уже успевшим появиться нежилым запахом,
словно Илларион отсутствовал не три дня, а целую вечность. Раньше этот запах был
неотъемлемой частью его существования, и по возвращении из очередной
командировки приходилось долго проветривать квартиру, чтобы мертвый
застоявшийся воздух успел выветриться весь до последней молекулы.
Одну за другой распахивая форточки, Илларион подумал, как быстро возникают
привычки: всего-то пару лет посидел дома, и вот, пожалуйста...
Он осмотрел квартиру, отмечая про себя следы проведенного обыска:
ненароком
разбитую вазу, перепутанные книги на полках, сдвинутый диван. Как ни странно,
искали довольно аккуратно: видимо, Гранкин внял его просьбе и лично проследил за
тем, чтобы квартиру не перевернули вверх дном.
Илларион решил, что наведет порядок немного позже, и первым делом
отправился в душ. Сорвав грязную одежду, он пустил горячую воду и подставил тело
под тугие, курящиеся паром струйки, с наслаждением смывая тюремную вонь.
Переодевшись в чистое, он снова почувствовал себя человеком и с
преувеличенным энтузиазмом принялся за уборку. Человек - хозяин своего
настроения, твердил он себе, расставляя по местам перепутанные книги.
Он знал, что так оно и есть на самом деле, но надолго его энтузиазма не
хватило.
- Нет, - сказал он вслух, - так дело не пойдет.
Присев на корточки перед тумбой письменного стола, он открыл дверцу.
- Черт, - сказал он, - ну конечно.
Початая бутылка коньяка исчезла - видимо, была изъята в качестве
вещественного доказательства, ведь на ней обнаружили отпечатки пальцев Репы.
Сейчас она наверняка пылилась в чьем-нибудь сейфе, а коньяк из нее, скорее
всего,
просто вылили в раковину. Жалко, подумал Илларион. Хороший был коньяк.
- Знаем мы эту раковину, - громко сказал он. - У, алкаши... И не
побоялись,
что отравлен.
Делать нечего, и он закончил уборку без дозаправки. "Теряем большее
порою", -
твердил он строчку из Шекспира, орудуя пылесосом и сгребая на совок осколки
разбитой вазы. Он давно заметил, что у ментов странная идиосинкразия на керамику
- эта ваза, увы, была не первой, которая погибла от рук блюстителей порядка.
"Все то
же солнце ходит надо мной", - мысленно повторил он, ссыпая осколки в мусорное
ведро.
Мысли о Шинкареве не оставляли, но он упорно гнал их прочь. Любое
преступление можно оправдать целым рядом причин и обстоятельств: трудным
детством, социальным положением, неустойчивостью психики... От этого оно не
перестает быть преступлением, сколько ни жалей жертву обстоятельств. Все мы -
жертвы обстоятельств, подумал Илларион, заглядывая в холодильник. Только
некоторые под давлением окружающей среды идут убивать, а некоторые, наоборот,
становятся жертвами маньяков - не по своей воле, между прочим.
Он выгрузил из холодильника все необходимое и принялся готовить обед,
пытаясь понять, что его гложет. Не могли же трое суток в камере настолько
расшатать
нервную систему! Ему приходилось неделями и месяцами жить в условиях, по
сравнению с которыми любая российская тюрьма показалась бы курортом, и это
никогда не угнетало Иллариона. Да и в тюрьме он чувствовал себя вполне
нормально,
так что теперешняя депрессия вызывала у него удивление: с чего бы это вдруг?
Порок
наказан, справедливость восторжествовала, чего еще хотеть?
Все это было верно, но перед глазами упорно стояло выбитое окно. С ним
была
связана какая-то мысль, которую Забродов никак не мог поймать за хвост, чтобы
подвергнуть детальному рассмотрению. Мысль ускользала, играя с ним в пятнашки, и
в конце концов Илларион махнул на это рукой: надоест - сама придет.
Обед был готов, но есть расхотелось. Илларион вернулся в комнату и наугад
снял
со стеллажа книгу.
Взглянув на заглавие, он удивленно поднял брови: это снова была "Странная
история доктора Джекила и мистера Хайда". Если это и было совпадение, то
наверняка одно из тех, которые заставляют людей приглашать на дом попов со
святой
водой и прочими причиндалами, без которых нечистую силу из квартиры не выгнать.
Илларион заколебался, не зная, поставить ли книгу обратно на полку или
всетаки
почитать, но тут раздался телефонный звонок.
Звонил Сорокин, старательно прятавший неловкость за фамильярным тоном.
Илларион улыбнулся: полковника можно было понять.
- Ну, как ты там, маньяк-самозванец? - спросил полковник. - Обживаешься?
- Обживаюсь, - сказал Илларион. - А как ты?
Сосед мой как?
Он хотел спросить, жив ли Шинкарев, но язык почему-то не поворачивался, и
Илларион знал, почему: он боялся услышать ответ.
- Этот? - с отвращением переспросил Сорокин. - Да никак.
- Что значит - никак? - осторожно поинтересовался Забродов.
- Да вот так... Вообще, это не телефонный разговор.
Я тут к тебе в гости собрался, не прогонишь? Тогда и поговорим.
- Ну, разумеется. Беда одна не приходит, и некоторые полковники тоже
перемещаются по городу исключительно парами. Приходи, конечно. Скажи мне
только: он жив?
- Кто? Шинкарев твой, что ли? Да жив, что ему сделается! Лежит в тюремной
больнице, девять швов ему наложили. Вздумал, понимаешь ли, в окно сигануть... Да
ты, наверное, видел.
- Видел. Впечатляет. Как это он уцелел?
- А так, что я, дурень, успел его за штаны ухватить.
До сих пор голову ломаю: зачем мне это понадобилось?
Пускай бы себе летел. Собаке - собачья смерть.
- М-да, действительно - зачем? Рефлексы, надо полагать, сработали. Хорошие
у тебя рефлексы. Правильные.
Распрощавшись с Сорокиным, Илларион успел немного почитать, прежде чем его
сморил сон. Организм брал свое, ему были безразличны желания и планы Иллариона
Забродова. Почувствовав, что глаза начали слипаться, Илларион не стал
противиться и
моментально уснул.
Разбудил звонок в дверь. Забродов открыл глаза и обнаружил, что в квартире
темно. Он не сразу понял, какое сейчас время суток: утро, вечер, середина ночи?
За окном в черном небе полыхали разноцветные огни рекламы, в голове еще
плавали путаные обрывки сна, а в дверь кто-то названивал с достойной лучшего
применения настойчивостью.
- Кого это черти принесли? - пробормотал Илларион.
Он с удивлением обнаружил, что спал одетым. Это обстоятельство вместе со
звуком собственного голоса разбудило его окончательно, и он вспомнил, что к нему
обещали зайти Мещеряков и Сорокин. В дверь звонил наверняка кто-то из них или
оба
сразу, а раз так, то сейчас было никакое не утро и даже не ночь, а вечер, часов
девять,
не больше. Просто осенью рано темнеет, сказал себе Илларион, нащупал выключатель
и зажег свет.
Взглянув на часы, он обнаружил, что почти угадал: было самое начало
девятого.
Зевая, он открыл дверь.
Разумеется, это были полковники. Глядя на них, Илларион никак не мог взять
в
толк, что их объединяет.
Они были очень разными, служили в разных ведомствах и имели абсолютно
несхожие личные и служебные интересы. Правда, интересы эти время от времени
пересекались, и тогда их, словно два железных гвоздя к намагниченной
поверхности,
притягивало сюда, на нейтральную территорию. Они, несомненно, испытывали
обоюдную симпатию, хотя всячески скрывали это обстоятельство.
- Ты почему не открываешь? - начальственным тоном поинтересовался
Мещеряков.
- Вещдоки прячет, - вместо Иллариона ответил Сорокин. - Похоже, мы опять
арестовали не того.
- Кстати, о вещдоках, - сказал Илларион, впуская их в прихожую и запирая
дверь. - Сотрудники московской криминальной милиции сперли мой коньяк и мои
сигареты.
- Исключительно в интересах следствия, - быстро сказал Сорокин.
- Я так и понял. Но имейте в виду, что пить в доме нечего, да и курить,
кстати,
тоже.
Мещеряков опустил руку в карман плаща и извлек оттуда плоскую бутылку.
- Хорошо, но мало, - сказал Илларион, внимательно ознакомившись с
этикеткой. - Что скажет родная милиция?
"Родная милиция", вздохнув, продемонстрировала сразу две бутылки.
- Сигареты тоже есть, - предвосхищая очередной вопрос Забродова, сказал
Сорокин.
- Тогда проходите, - смягчился Илларион. - Есть хотите, полковники?
Спустя час с небольшим принесенная Мещеряковым плоская бутылка, опустев,
перекочевала под стол, а в одной из тех, что доставил Сорокин, осталось совсем
чутьчуть.
Сигаретный дым густыми слоями плавал над столом, замысловато клубясь в
неярком свете торшера.
Свежий и подтянутый, словно вовсе и не пил, Илларион Забродов твердой
рукой
наполнил рюмки.
- Уф, - сказал Мещеряков, энергично растирая ладонью начавшее неметь лицо.
- Не пойму, куда ты гонишь? Перепьемся все, как зюзи...
- Что и требуется доказать, - спокойно ответил Забродов. - Погода сегодня
такая.
- Ага, - проворчал Мещеряков, - погода, значит...
Тогда понятно. Хорошо, что жена уехала.
Он залпом опрокинул рюмку и бросил в рот ломтик лимона. Сорокин покосился
на приятеля и тоже выпил, но при этом, не удержавшись, коротко вздохнул - его
жена была дома и наверняка уже начала ломать голову над тем, куда запропастился
супруг.
- Не вздыхай, не вздыхай, полковник, - закуривая, сказал Илларион. - Ты
арестован по обвинению в выращивании бестолковых кадров, так что продолжай
давать показания. Закуси вот и продолжай.
- Да что продолжать, - Сорокин уныло махнул рукой с зажатым в ней
бутербродом. - Ерунда какая-то. Он вообще не умолкает. Как только очухался,
сразу
начал давать показания, и дает, наверное, до сих пор.
Собственно, это даже не показания, а так... Просит у кого-то прощения,
плачет,
признается черт знает в чем.
Мы насчитали сорок три эпизода, которые он взял на себя, а потом я ушел -
надоело...
- Не понял, - сказал Мещеряков. - Как это - надоело? Что-то на тебя
непохоже.
- Тебе тоже надоело бы, - заверил его Сорокин. - Двери он какие-то резал,
кошек распинал... Один наш юморист возьми и спроси его: а это, мол, не вы
Листьева
застрелили? Я, наверное, - говорит, - только не помню.
- Он что, правда псих? - спросил Илларион.
- Шинкарев? - уточнил Сорокин.
- Да нет, юморист этот ваш.
- Да нет, просто дурак.
- А Шинкарев?
- Ну, детальной экспертизы еще не было. Его смотрел наш психиатр. Нашел
сильнейший ситуационный психоз и нервный срыв, а насчет остального сомневается.
Да и то сказать, как с ним разговаривать, когда он то кричит, то плачет?
Илларион болезненно поморщился, представив себе эту картину.
- В общем, он, наверное, действительно псих, - продолжал Сорокин. -
Признается во всем подряд. Мы его спрашиваем: милиционера убивал? Убивал,
говорит, но где и как - не помню. Помню, как наручники выбрасывал, это да. Где
выбрасывал - помнит, на заводских очистных(tm) Нашли мы эти наручники, и еще
плащ-накидку офицерскую. Он говорит, что в этой самой накидке пенсионера
зарубил. Топором... Топор дома - зазубренный весь, но чистенький, ни капли
крови.
Или нож этот, с которым его Гранкин на пушку взял. Да, говорит, этим самым ножом
я того гомика и зарезал. Как зарезал, не помнит, и вообще понятия не имеет, что
это за
гомик такой, где живет и как он к нему попал. Так что улик, почитай что,
никаких,
кроме наручников да вещей этого Козлова, которые мы у Шинкарева в подвале нашли.
А их, между прочим, и подбросить могли. В общем, одна болтовня, даже
следственный эксперимент не проведешь.
- Очень удобно, - заметил Мещеряков, по собственному почину наполняя
рюмки. - Отпираться бесполезно, так он под дурака закосил. Все признает, а
доказать вы ничего не можете. Этакий псих-самозванец. Погоди, он вам еще
признается, что Освальда застрелил, и тоже не вспомнит, как.
- Очень может быть, - сказал Сорокин. - Он все повторяет, что внутри него
якобы кто-то живет-, ну, бред, в общем.
- А, - негромко воскликнул Забродов, - здравствуйте, мистер Хайд!
- Что? - не сразу понял Сорокин. - А, это... Да, сходство есть. Правда,
наш
психиатр говорит, что такое случается в основном в кино да в художественной
литературе. Утверждает, что в жизни он с этим не встречался.
- А что говорит его жена? - поинтересовался Мещеряков. - Он ведь, кажется,
женат?
Сорокин быстро взглянул на Иллариона. Забродов выдержал его взгляд, не
дрогнув ни одним мускулом лица.
- Женат, - сказал Сорокин. - Жена плачет.
У меня сложилось такое впечатление, что она о чем-то догадывалась... Не
могла
не догадываться. Все-таки, жили под одной крышей, спали под одним одеялом...
- То есть, - заключил Мещеряков, - теперь вы ей пришьете соучастие.
Сорокин посмотрел на него тяжелым взглядом и медленно покачал головой.
- Не знаю, как твоя, - сказал он, - а моя жена на ее месте поступила бы
точно
так же.
- Твоя правда, - вздохнул Мещеряков. - Давайте за то, чтобы наши жены не
оказались на ее месте.
Он поднял рюмку, и Сорокин с Илларионом последовали примеру.
- Так что, - закусив, закончил Сорокин, - я дал кое-кому распоряжение
отрубить ее от этого дела. Что загрустил, Илларион? Считаешь, что я не прав?
- Прав, конечно. Бесспорно, прав. Просто почему-то Репа вспомнился.
- Этот отморозок? С чего бы это вдруг?
- Я же говорю - почему-то. Не знаю, почему.
- А ты от Шинкарева не заразился? Тот тоже ничего не знает.
Мещеряков сдержанно ухмыльнулся и изящно откусил от бутерброда с черной
икрой. Илларион вспомнил, как этот лощеный кабинетный полковник в свое время ел
тушенку прямо из банки, выковыривая штык-ножом, и тоже ухмыльнулся.
- А что, полковники, - сказал он, переводя разговор на другую тему, - не
организовать ли нам с вами уху?
- Не организовать ли нам с вами цирроз печени, - пробормотал с набитым
ртом Сорокин, который, как и Мещеряков, уже начал ощущать действие алкоголя.
Илларион строго посмотрел на милиционера.
- Я сказал, уху, - повторил он. - Бросьте ваши ментовские штучки,
гражданин
начальник. Ваш Гранкин сорвал мне рыбалку, я должен наверстать упущенное.
А вам не мешает слегка проветрить ваши начальственные мозги.
- Ну-у, не знаю, - протянул Мещеряков, моментально принимая самый
озабоченный вид. - Вообще-то, работы невпроворот...
- Поехали, полковник, - повернулся Илларион к Сорокину. - А этот хмырь
пускай дальше сидит в своем кабинете и играет сам с собой в крестики-нолики.
Я такое место нашел!
- Место? - глубокомысленно переспросил Сорокин, энергично жуя. - Один
раз ты уже нашел место.
Два дня жмуриков со дна вытаскивали. А, плевать, поехали! Что я - жмуриков
не видел?
- Никаких жмуриков, - пообещал Илларион. - Готовь удочки.
- А я? - спросил Мещеряков.
- А ты работай. У тебя работы невпроворот.
- Свинья ты, Забродов. Кто твой самый старый друг - я или этот мент? Кто
хотел на тюрьму парашютный десант выбросить?
- Хорошо, что не морской, - заметил Сорокин и фыркнул, найдя эту идею
очень забавной.
- Да, полковники, - медленно сказал Илларион, обводя обоих взглядом, - а
вы
уже того... Может быть, хватит?
- Ничего подобного, - сказал Мещеряков. - Кто хотел напиться, как зюзя?
Вот
и давай, а то - "хватит"...
Прошел еще час, прежде чем полковники, наконец, засобирались по домам. Оба
были непривычно пьяны, да и сам Илларион чувствовал, что давно уже не был в
таком
состоянии, как сейчас. Когда Мещеряков и Сорокин, кое-как попав руками в рукава,
принялись выяснять, где чья шляпа, раздался звонок в дверь.
Илларион сделал удивленное лицо и открыл дверь, благо стоял рядом с ней.
Хмель мгновенно улетучился, потому что на пороге стояла Алла Петровна Шинкарева.
- Здравствуйте, - негромко сказала она, нервно тиская прижатый к груди
томик Честертона. - Простите, я, кажется, не вовремя... С возвращением вас.
Здравствуйте, - повторила она, увидев Сорокина.
Сорокин в ответ неловко поклонился, тоже трезвея буквально на глазах.
Илларион со стыдом подумал, что от них троих наверняка с чудовищной силой разит
спиртным, и посторонился.
- Входите. Здравствуйте...
- Так, - оживился Мещеряков, никогда не видевший ни Шинкарева, ни его
жену, и потому не уловивший драматизма ситуации, - так-так-так... Вот, значит,
как,
Забродов? Так, да? Иметь таких знакомых и скрывать их от друзей? Разрешите
представиться...
- Андрей, - негромко сказал Сорокин, - кажется, ты забыл на столе
сигареты.
- Надо забрать, - нахмурился Мещеряков, - а то здесь полон дом маньяков...
Алла Петровна вздрогнула, как от удара хлыстом.
- Я буквально на секунду, - торопливо сказала она. - Вернуть книгу. Вот...
- Спасибо, - сказал Илларион. - Не обращайте на нас внимания. Три пьяных
солдафона... Я... Поверьте, мне очень жаль.
- Мне тоже. Я хотела...
Она оглянулась на стоявшего в углу под вешалкой Сорокина.
- Не обращайте на нас внимания, - сказал полковник. - Мы уже уходим. И
потом, мы пьяны так, что наутро ничего не вспомним. И.., мне тоже жаль.
Мещеряков!
- громко окликнул он, заглядывая в комнату, - Где ты там?
- Сигареты ищу, - раздался в ответ раздраженный голос Мещерякова.
- В кармане посмотри.
- Точно, в кармане... Вот спасибо!
- Не за что. Пошли скорее.
В прихожей образовалась короткая неловкая сумятица, но в конце концов
Сорокин вытащил упирающегося Мещерякова за дверь, попрощался с Илларионом и
Аллой Петровной, и стало слышно, как полковники шумно спускаются по лестнице.
Он повернулся к Шинкаревой. Выглядела Алла Петровна именно так, как должна
выглядеть женщина, у которой несколько часов назад арестовали мужа, и не просто
арестовали, а по подозрению в том, что он - маньяк-убийца. Глаза были сухими, но
белки казались розоватыми, веки припухли, а нос некрасиво покраснел, натертый
носовым платком. Платок и сейчас был при ней, судорожно сжатый в руке.
- Я хотела извиниться, - сказала она сухим ломким голосом. - Понимаю, что
мои извинения могут показаться вам неуместными, но... Мне правда очень жаль. В
том, что произошло с вами, есть часть и моей вины.
- В моей жизни случались вещи пострашнее, чем проколотые шины или трое
суток в камере, - успокоил ее Илларион. - Забудьте вы об этом. Вам сейчас нужно
беречь силы, они вам пригодятся. Признайтесь только: вы ведь обо всем знали?
Она кивнула.
- А что я могла сделать? Я пыталась помочь, но он...
Она вдруг разрыдалась. Некоторое время Илларион молча стоял, не зная, как
поступить, а потом осторожно погладил женщину по голове. Алла Петровна
немедленно прижалась к нему, продолжая плакать. Илларион не отстранился,
понимая, что она нуждается в поддержке.
Прикосновение женщины, на которую он совсем недавно поневоле заглядывался,
сейчас не волновало его, вызывая лишь легкую грусть.
- Будь оно все проклято, - сквозь слезы твердила Алла Петровна, - будь оно
проклято(tm) Эта жизнь изуродовала мужа, а теперь его будут судить и, может
быть,
даже расстреляют".
- Не расстреляют, - сказал Илларион. - Сейчас не расстреливают. Ну, не
плачьте. Что же теперь...
- Вы не понимаете, - давясь слезами, с трудом проговорила она. - Мне
страшно. Холодно и страшно.
Пленка на окне все время шевелится, шуршит... Мне кажется, я тоже схожу с
ума.
Все время вздрагиваю, оборачиваюсь, как будто он здесь... Он пытался меня убить.
Вот, смотрите.
Она отстранилась, закинула голову, и Забродов увидел у нее на шее темные
отпечатки. Еще он увидел совсем рядом со своим лицом полные слез расширенные
глаза и полуоткрытые губы, за которыми влажно поблескивала жемчужная полоска
зубов. Она едва заметно подалась к нему, он почувствовал под своими ладонями ее
узкие плечи, и тут мысль, целый день ускользавшая от него, не давая покоя, вдруг
четко, как транспарант, проступила в мозгу.
- Я вас понимаю, - сказал он. - Если хотите, можете переночевать у меня. Я
постелю себе на кухне.
- Я не знаю, - растерянно проговорила она, отступая от него на шаг. -
Боюсь,
я буду неверно понята...
- Кем?
- Да хотя бы соседями...
- Плевать на соседей. Речь сейчас не о них, а о вас.
Вы не поверите, но у меня тоже бывали моменты, когда отдал бы все, лишь бы
знать, что поблизости есть хоть один человек, который в случае чего придет на
помощь или хотя бы выслушает. Так постелить вам?
Она внимательно посмотрела на него.
- Вы какой-то ненормально добрый, - сказала она. - Только зачем же вам
спать на жестком полу?
У меня нет предрассудков...
- Зато у меня, к сожалению, есть, - мягко ответил Илларион. - Если
захотите,
мы можем вернуться к этому разговору позже, когда вы немного придете в себя.
Не хочу, чтобы под влиянием минутной слабости вы сделали что-то, о чем
станете жалеть потом.
- Я вам противна, - утвердительным тоном сказала она. - Ничего
удивительного...
- Вы мне очень нравитесь, - возразил Илларион. - Присядьте, сейчас я
проветрю комнату и постелю. А завтра добудем стекло и застеклим ваше окно.
Куда это годится - встречать зиму с разбитым окном?
Пока он проветривал комнату и убирал со стола, Алла Петровна приготовила
ему
чай.
- Пейте, - сказала она, протягивая чашку.
- Спасибо. А вы?
- А я не хочу. Пойду умоюсь, а то я, наверное, похожа на привидение.
Она ушла. Илларион еще некоторое время постоял, держа в руке чашку, а
потом
аккуратно вылил чай в раковину - пить совершенно не хотелось.
Он открыл глаза и сразу понял, что виски и коньяк сыграли с ним злую шутку -
вместо того, чтобы лежать и обдумывать пришедшую ему в голову мысль, он заснул.
Он не стал шевелиться и даже снова закрыл глаза, оставив лишь маленькую
щель,
чтобы можно было сквозь полупрозрачную завесу ресниц видеть красно-сине-зеленые
сполохи рекламы за окном.
Он лежал, ощущая лопатками, спиной, ягодицами твердые доски пола, и вдыхал
удушливую вонь паленой бумаги, становившуюся сильнее с каждой секундой.
"Книги, - подумал он. - Черт подери, книги!"
Огромным усилием воли он заставил себя лежать неподвижно. Скорее всего, это
были еще не книги. Если бы занялись книги, в соседней комнате уже бушевало бы
ревущее пламя - старая бумага горит хорошо, так же, как и растрескавшаяся от
времени кожа переплетов.
"Пигулевского сейчас наверняка хватил бы инфаркт, - подумал Илларион. -
Книги - последнее, что у него осталось. Вон как он испугался, когда Репа чуть не
вломился на джипе к нему в витрину. Репа... Вот она, эта мысль: Репа. Репа,
приятель,
где же все-таки ты наглотался снотворного? Ты сказал, что решил заглянуть ко мне
по
дороге из казино. Из какого, интересно было бы узнать?"
Из комнаты доносилось тихое потрескивание и струйками тянулся невидимый в
темноте дым. Вскоре дверной проем озарился неровными тускло-оранжевыми
вспышками.
"Неужели это все? - подумал Илларион. - Неужели этим и ограничится? Не
может быть. Слишком ненадежно".
Он продолжал ждать. Казалось, он лежал так целую вечность, хотя с момента
его
пробуждения прошло не более тридцати секунд. "Еще немного, и придется вставать,
- подумал Забродов, - иначе все сгорит к чертовой матери." Он представил себе,
как
все это должно было бы выглядеть по замыслу автора, и почти наяву увидел
сообщение из сводки происшествий:
"Гражданин З., находясь в нетрезвом состоянии, курил в постели, что привело
к
возгоранию... Потерпевшего спасти не удалось."
"Ну, что ты тянешь? - мысленно обратился он к тому, кто почти неслышно
двигался в соседней комнате, разводя погребальный костер. - Давай быстрее, там
же
книги."
Наконец, послышались легкие шаги, в освещенном дымным оранжевым светом
дверном проеме мелькнула быстрая, хищно сгорбленная тень. Илларион задышал
глубоко и ровно, стараясь не кашлять от разъедающего легкие дыма.
Шаги приблизились, тень легко склонилась над лежащим на полу человеком, и
сквозь полуприкрытые веки он увидел стремительный сине-зеленый отблеск рекламы
на отполированной стали.
- Сдохни, мразь! - прозвучал искаженный яростью голос.
Забродов перехватил руку с ножом в нескольких сантиметрах от своего горла и
открыл глаза.
- Это не по адресу, - спокойно сказал он. - Вам в драмкружок.
Ему пришлось выпустить руку с ножом и стремительно отдернуть голову,
спасаясь от яростного удара, нацеленного прямо в лицо - он не учел, что у убийцы
может быть два ножа, и чуть не поплатился за свое благодушие.
"Черт подери, - подумал он, откатываясь в сторону и вскакивая на ноги, - это
же
мои ножи! Хорошо, что у меня на стене не висит пулемет!"
Сталь снова блеснула в опасной близости от горла.
Илларион ушел от удара с ленивой и плавной грацией профессионального
танцовщика, внимательно следя за мечущейся перед глазами, издающей сдавленное
рычание тенью и никак не решаясь ударить, чтобы разом прекратить это безобразие.
- Может быть, довольно? - спросил он. - Вы же сами видите, что ничего не
выходит, так к чему эти глупые танцы?
Тень ответила сдавленным ругательством и стремительно перекрестила воздух
двумя ножами.
- Не порежьтесь, - предостерег Забродов, отступая к дверям.
Дым позади него густел, сухое потрескивание усиливалось, и он начал понастоящему
беспокоиться за книги. Добравшись до дверей в комнату, он бросил
короткий взгляд через плечо и осатанел.
- Черт бы вас побрал! - закричал он. - Кто вас надоумил разводить огонь
возле
стеллажей?! На диване надо было, на диване, неужели не ясно?!
Он выбил из рук убийцы один нож, небрежно смахнул в сторону второй, отвесил
звучную оплеуху по скрытой черным чулком щеке и метнулся к уже начавшему
лениво гореть стеллажу, по пути сорвав с дивана одеяло. Кашляя от дыма и осыпая
проклятьями дилетантов, которые приходят убить человека, а расправиться могут
только с книгами, он стал душить огонь одеялом. В комнате сразу стало темнее,
только полыхала реклама за окном, да светился медленно расширяющимся
полукрутом мигающих красных огоньков тлеющий ковер на полу. Илларион затоптал
их босыми ногами, с удивлением отметив про себя, что это совсем не больно, и
метнулся к окну - дышать в квартире уже было нечем. По дороге он опять сбил с
ног
бросившегося наперерез убийцу, но извиняться не стал.
Он рванул раму на себя, давая доступ свежему ледяному воздуху, и обернулся
как
раз вовремя, чтобы направленное под лопатку острие ножа безобидно чиркнуло по
ребрам. Это было неприятно, бок сразу начал мокнуть и тупо ныть. Илларион снова
поймал убийцу за Руку, сжимавшую нож с широким, слегка изогнутым на конце, как
птичий клюв, украшенным богатым орнаментом лезвием.
- Всякое терпение имеет предел, - сказал он. - Этому ножу четыреста лет,
можете вы это понять? Он не предназначен для выпускания кишок.
В ответ полоснули ногтями по щеке, едва не задев глаз, и вцепились зубами в
запястье. Это уже было просто смешно, и даже не смешно, а жалко. Илларион как
раз
собирался об этом сказать, и тут его со страшной силой ударили коленом в пах.
Забродову стало не до нравоучений, поскольку природа, сотворившая мужчину
бойцом и добытчиком, не позаботилась хоть как-то защитить его самое уязвимое
место. Сколько ни накачивай мускулатуру, сколько ни тренируй рефлексы - одинединственный
удачный удар ниже пояса способен заставить задуматься даже самого
умелого бойца.
Илларион Забродов задумался так сильно, что его согнуло в три погибели. Если
бы
было не так больно, он непременно засмеялся бы, настолько нелепым было
положение. "Вот они, плоды книжного воспитания", - подумал он, с трудом
уклоняясь от страшного, нанесенного сверху вниз удара - точно такого же, каким
была убита Жанна Токарева. Нож мелькнул мимо его щеки и тут же ринулся обратно
- снизу вверх, целясь изогнутым кончиком в горло, как змея.
Забродов понял, что с него довольно. Помимо вполне реальной возможности
отправиться на тот свет, существовал риск, что на шум и запах дыма сбегутся люди
и
застанут его, полураздетого, окровавленного, согнутого в три погибели, с
расцарапанной щекой, сражающегося с.., с этим. Он представил себе, как будет
потешаться Мещеряков, и решил, что на месте полковника сам он потешался бы
сильнее.
Нападать из скрюченного положения было неудобно, но он нашел выход.
Остановленный на середине смертельного удара нож отлетел в сторону, Илларион
схватил убийцу за лодыжку и сильно рванул на себя. Убийца потерял равновесие и,
не
успев даже понять, что произошло, упал на пол.
Раздался шум падающего тела, но кроме этого Илларион уловил еще какой-то
звук: глухой удар и тихий, но отчетливый треск, словно кто-то наступил на орех.
Забродов медленно разогнулся, одной рукой придерживая ушибленное место, а
другой схватившись за подоконник. Рука соскользнула с подоконника и коснулась
чуть теплой металлической поверхности с жестким ребром сварного шва. "Радиатор,
- подумал Илларион, - просто радиатор. Вот и все. Как неудачно получилось."
Убийца не шевелился. Илларион добрел до выключателя и включил свет.
Комната являла собой зрелище страшного разгрома.
Подожженный стеллаж и наполовину истлевший ковер все еще лениво дымились,
повсюду валялись разбросанные листы рукописи, которую Илларион начал когда-то,
чтобы поставить точку в одном давнем споре с Маратом Ивановичем Пигулевским, да
так и не закончил - остыл. "Теперь уже не закончу", - без сожаления подумал он,
и
это было правдой: рукопись послужила топливом для костра, разведенного на ковре.
Одно из ребер радиатора парового отопления было испачкано темной кровью, и
такая же темная лужа растекалась из-под головы лежавшего на полу под окном
человека. Человек был небольшого роста. На нем были светлые кроссовки маленького
размера и камуфляжный комбинезон. Лицо скрывал черный капроновый чулок.
Илларион не стал поднимать чулок - он и без того знал, кто это.
- Ах, как неудачно, - повторил Забродов и пошел звонить Сорокину.
Следствие по делу Аллы Шинкаревой закончилось в конце декабря. Дело не было
сложным благодаря найденному в квартире дневнику Аллы Петровны, и тянулось
почти два месяца только потому, что в производстве находилась масса других дел,
фигуранты которых были живы и здоровы.
По поводу дневника Сорокин сказал, что это дело обычное: редкий маньяк не
рассчитывает на признание и славу - если не прижизненную, то хотя бы
посмертную. Илларион на это ответил, что этот расчет, как правило, вполне
оправдывается: мало кто не знает, кто такие были Герострат, Наполеон, Адольф
Гитлер, Ли Харви Освальд и Чикотило. Присутствовавший при разговоре Мещеряков
почему-то обиделся за Наполеона и обозвал Иллариона пацифистом, Сорокин же
нехотя признал, что в чем-то Забродов прав.
Илларион и без него знал, что прав: посмертная слава Аллы Петровны
Шинкаревой распространилась по району со скоростью лесного пожара и к началу
декабря вышла далеко за его пределы, обежав по кругу едва ли не весь город и
рикошетом вернувшись на Малую Грузинскую. Из-за недостатка информации и в
результате неизбежных при передаче из уст в уста искажений эта мрачная легенда
приобрела такой вид, что Забродов вынужден был некоторое время отсиживаться то
дома, то в лесу, хотя там и было уже довольно холодно: по последней версии он
был
любовником Аллы Петровны, убившим сначала несчетное количество соперников, а
потом, на манер небезызвестного мавра, и самое Аллу Петровну, так что
возмущенные
граждане неоднократно натравливали на него милицию, совершенно остервенив ни в
чем не повинных сержантов.
Чтобы компенсировать понесенный Забродовым моральный ущерб, полковник
Сорокин пошел на серьезный должностной проступок и на одну ночь ссудил ему
дневник Шинкаревой. Илларион провел эту ночь за кухонным столом, на котором
стояли бутылка коньяку, стакан и пепельница. Дочитав, он еще долго пил коньяк
маленькими глотками и курил, глядя, как мигает за окном чертова реклама.
Дневник представлял собой любопытнейший человеческий документ, и
библиофил Забродов жалел о двух вещах: 6 том, что у него нет ксерокса и о том,
что в
наш век повальной секретности этот дневник никогда не будет опубликован. Чтиво
было весьма поучительное и, как не без легкого стыда признался себе Забродов,
очень
увлекательное.
То, что Алла Петровна постепенно, не торопясь, день за днем в течение
нескольких лет делала со своим мужем, можно было смело назвать совершенным
произведением искусства - в своем роде, конечно. Убедить стопроцентного
обывателя, лишенного всяческого честолюбия, агрессивности, гордости и иных
взрывоопасных добродетелей, в том, что он опасный маньяк - это ли не искусство?
Заставить строительного мастера, обладающего несокрушимой психикой ломовой
лошади, поверить в какое-то мифическое раздвоение личности - это ли не подвиг?
Это была совершенная, отточенная, как скальпель хирурга, по-восточному, даже
не по-человечески утонченная месть. За что? Насколько понял из дневника
Илларион,
за все подряд: за нищету, за одиночество, за бездетность... Бедняжке Жанне
Токаревой
просто не повезло: пьяный Шинкарев распустил руки, схлопотал по морде и был
замечен женой за этим интересным занятием. Убить Шинкарева было нельзя, он еще
мог пригодиться, и потому умерла скрипачка.
Механизм "раздвоения личности" был прост, как все гениальное. Каждый вечер
бедняга Шинкарев выпивал вместе со своим холодным чаем дозу сильнодействующего
снотворного, а по утрам находил "улики" - иногда фальшивые, подброшенные просто
для того, чтобы варево не остывало в горшке, а иногда самые настоящие. Дневник
был
написан так, что ничего не нужно было додумывать: аккуратные, выведенные
твердым, полумужским почерком строчки криком кричали о том, какое наслаждение
испытывала писавшая их женщина, трудясь над бесчувственным телом своего
благоверного, пачкая его краской и грязью, нанося ссадины на костяшки пальцев,
осторожно полосуя их бритвенным лезвием, наставляя синяки и шишки, уличавшие
его в ночных похождениях.
Разрешилась, наконец, и не дававшая покоя Иллариону тайна бесславной гибели
Репы. Гражданин Репнин жил дураком и умер, как дурак: просаживая ворованные
деньги в "Старом, Колесе", он подсел к бару и там, сидя на высоком табурете в
полуметре от барменши, стал громогласно рассказывать Дремучему, что намерен
навестить Забродова, поучить его уму-разуму и выпить с ним коньячку. На секунду
прервав свою речь, он заказал сто граммов, которые и были поднесены с маленькой,
оставшейся незамеченной задержкой, которая стоила ему жизни.
Фармацевта Ольгу Синицыну арестовали и, кажется, даже впаяли срок, на что
Забродов, поморщившись, сказал: "На безрыбье и рак - рыба".
Бабу Марфу арестовывать не стали, тем более, что ее имя значилось в списке
"кандидатов в небожители", который помещался на последней странице дневника.
Было там и имя Забродова, чему Илларион, несмотря на имевшие место в конце
октября события, искренне удивился. "Ну, что я ей сделал?" - спросил он у
Сорокина,
на что немногословный полковник коротко и ясно ответил: "Пренебрег". Илларион в
ответ покрыл его матом, что случалось с ним довольно редко, и ушел, хлопнув
дверью.
На это тоже были свои причины: в последнее время он часто видел во сне красивые
сильные руки Аллы Петровны, волосы, твердо очерченный рот и карие глаза, похожие
на августовские звезды.
Шинкарева выпустили из клиники где-то в середине декабря. Илларион видел
его.
Сергей Дмитриевич похудел, осунулся, стал бледен и еще более тих, чем раньше.
Вернувшись домой, он заперся на двое суток, а потом привез откуда-то стекло
и
собственноручно застеклил выбитое окно. Восемнадцатого декабря он вышел на
работу, и Илларион снова начал встречаться с ним по утрам на лестнице. После
третьей встречи он начал подумывать о том, чтобы изменить режим, но не стал
этого
делать:
Шинкарев сразу догадался бы, в чем дело, а ранить его и без того израненную
душу Илларион не хотел.
На четвертый день Шинкарев заговорил с ним.
- Простите, - сказал он. - Я хочу вас спросить.
Это вы.., ее...
Илларион посмотрел ему в глаза.
- Да, - сказал он. - Я убил ее. Поверьте мне, это вышло случайно.
- Какая разница? - сказал Шинкарев. - Пожалуй, так даже лучше. Она ведь не
мучилась?
- Ни секунды, - твердо ответил Илларион.
- - Ну вот. А там она мучилась бы всю жизнь. И я мучился, зная, что она
мучается. Впрочем, речь не обо мне.
Он явно хотел сказать что-то еще, но передумал и, опустив плечи, двинулся
вниз
по лестнице. Иллариону почудилось, что плечи у него подозрительно вздрагивают.
- Будь оно все проклято, - тихо пробормотал Забродов.
Книги, стоявшие на подожженном Аллой Петровной стеллаже, почти не
пострадали. Безвозвратно погибла только одна, и Илларион почти не удивился,
выяснив, что это была "Странная история доктора Джекила и мистера Хайда". Через
неделю после пожара он приобрел другой экземпляр - правда, не такой старый и
переведенный на русский язык. Это не очень огорчало: он сомневался, что когданибудь
захочет перечитать эту книгу.
В одиннадцать часов вечера тридцать первого декабря Илларион Забродов
торопливо миновал темную арку, которая вела во двор. Пробегая мимо своего
заснеженного "лендровера", он весело пнул его по заднему скату.
- С наступающим, старичок, - сказал он.
С кодовым замком пришлось повозиться: мешал объемистый, расползающийся
пакет, который Илларион прижимал к груди обеими руками. Наконец замок уступил,
дверь распахнулась с характерным щелчком, и Забродов поспешно вошел в подъезд.
Его торопливость объяснялась не только тем, что до наступления Нового года
оставалось меньше часа, но и тем, что за ним могла быть погоня: в компании, из
которой он улизнул, прихватив со стола кое-какие продукты, люди были в
большинстве своем веселые и решительные и могли вернуть его за стол даже и в
связанном виде.
Вскарабкавшись со своенравным пакетом на пятый этаж, Илларион с облегчением
свалил его в угол возле своей двери, немного поколебался, держа в руке ключ, а
потом
решительно пересек площадку и позвонил в дверь напротив. Не дождавшись ответа,
он
позвонил еще раз.
Наконец дверь отварилась.
- Здравствуйте, Сергей Дмитриевич! - весело сказал Илларион. - У меня беда:
стяжал продукты, а съесть их не с кем. По-моему, я там даже шампанское украл.
Коньяк у меня дома есть... Вы как? Посидим по-соседски. А? Новый год все-таки!
ПРОВОДНИК СМЕРТИ
Андрей ВОРОНИН
Остросюжетный и увлекательный роман-боевик с невероятно запутанной
детективной интригой о новых жестоких
испытаниях, уготованных судьбой, бывшему инструктору спецназа ФСБ - Иллариону
Забродову.
Случайное знакомство с журналисткой Татьяной накануне Нового года лишает
Забродова покоя и превращает
пятидесятилетнего холостяка в пылкого влюбленного юношу. Но череда загадочных,
непредсказуемых событий не дает герою
насладиться счастьем. Забродов снова берется за оружие и вступает в бой.
Отопительный сезон начался две недели назад. То, что еще осталось к этому
времени от золотой осени, как-то незаметно
утонуло в кружении белых мух, затяжных дождях пополам со снегом и в бесконечной
серо-коричневой слякоти под ногами
пешеходов и колесами автомобилей. Солнце взяло длительный отпуск по состоянию
здоровья и, судя по всему, отправилось
лечить насморк куда-то в Южное полушарие.
Москва, как обычно, суетливо бурлила в черно-белом безвременьи полуосениполузимы,
но в этом бурлении ощущалась
натуга, словно город жил через силу.
Всякий, кто имел хоть какую-то свободу выбора, старался как можно скорее
очутиться под защитой прочных стен и, сбросив
с ног раскисшую обувь, прильнуть к радиатору парового отопления. В такую погоду
кривая потребления крепких спиртных
напитков обычно резко идет в гору, поскольку что же еще делать русскому
человеку, когда на улице творится такая мерзость?
Короткий, но от этого ничуть не менее тягостный день, наконец, завершился,
догорев дотла и рассыпавшись серым пеплом
где-то за тяжелыми, как отсыревшие валенки, снеговыми тучами. На крышах и стенах
разноцветным неоном заполыхали огни
рекламы, дороги превратились в реки красных и белых огней.
От сплошного потока электрических огней, который тек по Ленинградскому
проспекту, отделились два слепящих, широко
расставленных по бокам приплюснутого радиатора световых пятна. Освещая дорогу
фарами и уверенно мигая теплым
оранжевым огоньком, мощный ярко-красный "феррари" свернул в боковой проезд и
почти бесшумно вкатился во двор
высотного жилого дома в двух шагах от Белорусского вокзала.
Сидевшая за рулем дорогой спортивной машины женщина не спешила покидать
тепло и уют пахнущего натуральной кожей
и французскими духами салона. Заглушив двигатель, она закурила длинную тонкую
сигарету с золотым ободком, прикрыв
глаза и слушая, как тикает, остывая, нагретый мотор, и едва слышно шуршат, падая
на лобовое стекло, хлопья снега.
День выдался тяжелым и хлопотным, хотя и небесполезным. Работать с людьми
всегда трудно, а уж с такими...
Сами посудите, каково это: служить посредником в переговорах между тремя
сытыми австрияками, мнящими себя
большими знатоками и ценителями авангардной живописи, и одним из последних
динозавров отечественного андеграунда -
волосатым, до самых глаз заросшим нечистой бородой, вечно пьяным медведем в
растянутом водолазном свитере до колен, с
ежеминутно потухающей беломориной в зубах, которому начхать на австрияков и
который может опоздать на деловую встречу
на два с половиной часа по той простой причине, что у него, видите ли, нет
часов...
Антонина Андреевна Снегова вздохнула, вспомнив эти тягостные два с
половиной часа, в течение которых она пыталась
занять мрачнеющих меценатов светской болтовней. Но дело все-таки выгорело, и все
расстались, довольные друг другом.
Бородатый динозавр вдруг обнаружил, что в одночасье стал довольно состоятельным
человеком и больше не будет ходить с
грязными патлами и в прожженном свитере, а отутюженные австрияки помчались
добывать транспорт и утрясать
формальности с таможней: приобретенная ими коллекция насчитывала сто пятьдесят
три полотна, самое маленькое из которых
имело почти два метра в длину при метровой ширине.
Строго говоря, сделка вышла просто фантастической, особенно если учесть
постепенное угасание интереса мировой
общественности к российской культуре и к России вообще. Антонина Андреевна
совершенно справедливо считала, что не
даром получила на сей раз свои комиссионные. Впрочем, до сих пор не было ни
единого случая, чтобы клиенты обижались на
владелицу галереи "Антонина" и предъявляли к ней претензии.
Антонина Андреевна закончила искусствоведческий.
С ранней юности она относилась к тому широко распространенному типу людей,
которые не мыслят себя вне искусства,
будучи в то же время абсолютно неспособными сочинить мелодию из трех аккордов
или стишок к чьему-нибудь юбилею, не
говоря уже о том, чтобы что-то нарисовать или изваять. Эта прискорбная
ограниченность ужасно мучила Тоню Снегову лет до
четырнадцати. В четырнадцать она узнала, что любить и понимать искусство можно
не только издали, но и за деньги. С того
самого дня она уже точно знала, кем станет, когда вырастет. Правда, даже в самых
смелых своих мечтах она не видела себя
хозяйкой большой и престижной художественной галереи на Тверской и владелицей
роскошного "феррари", но жизнь иногда
бывает справедлива к тем, кто беззаветно служит любимому делу. Цепь мелких,
внешне никак не связанных между собой
случайностей, мимолетных встреч, совпадений, шапочных знакомств и похвальных
отзывов в один прекрасный день вдруг,
окрепла, приобрела прочность монолита и одним мощным рывком втащила Антонину
Андреевну на первую ступеньку
длинной лестницы, ведущей к успеху.
С тех пор прошло десять лет, в течение которых она стала тем, кем стала.
Снегова была далека от того, чтобы упиваться
своими победами и заниматься самолюбованием, но курить дорогую сигарету, сидя в
салоне собственного очень дорогого
автомобиля, отдыхая после трудного рабочего дня, было невыразимо приятно.
Антонина Андреевна со вздохом открыла глаза, потушила в пепельнице окурок и
выбралась из-за руля.
В машине было очень уютно, но и квартира, под самой крышей высотки, тоже
располагала к заслуженной релаксации.
Кроме того, где-то там, в шестикомнатных, поблескивающих светлым паркетом недрах
маялся в одиночестве полосатый кот по
кличке Хвастун. В первоначальном варианте его имя писалось через "о" - Хвостун.
- но в конце концов Антонина Андреевна
устала обращать внимание знакомых на эту, в сущности, ничего не меняющую
подробность, и Хвостун окончательно
превратился в Хвастуна. Ему на это было глубоко наплевать, знакомым тоже, и
Антонина Андреевна смирилась.
Именно Хвастун был причиной того, что она отказалась от приглашения
поужинать в "Праге", которое поступило от
расчувствовавшихся австрияков. Австрияки были убеждены, что откопали нового
Дали, и собирались озолотиться на своем
открытии. Новоявленный Дали нечленораздельным ревом выразил свое одобрение по
поводу предстоящего чревоугодия, и
звонко хлопнул самого крупного австрияка по обтянутой дорогим пиджаком жирной
спине. Австрияк поперхнулся и слегка
присел, а Антонина Андреевна вдруг испытала прилив раздражения, что случалось с
ней довольно редко Говорят, что гениям
позволено быть свиньями, но ей почему-то казалось, что окружающие вовсе не
обязаны валяться вместе с гениями в грязи из
уважения к их таланту. Кроме того, ей вспомнился Хвастун, в одиночестве
слоняющийся по темной квартире, и судьба ужина
была решена. Отклонить предложение было довольно затруднительно, но все-таки
полегче, чем объяснить пунктуальным
европейцам опоздание их делового партнера на два с половиной часа Сославшись на
сильную головную боль, она проводила
клиентов, заперла кабинет и отправилась домой.
Дверца "феррари" закрылась с негромким чмокающим звуком. Антонина Андреевна
накинула на плечо ремень сумочки и
пошла к подъезду, отрешенно шлепая по раскисшей снежной каше дорогими
итальянскими сапогами. На полпути она
спохватилась и, вернувшись, заперла центральный замок. "Феррари" благодарно
пиликнул и приветливо подмигнул
габаритными огнями. Снегова набрала код на двери подъезда и вошла в залитый
неярким светом вестибюль. Скоростной лифт
решительно устремился вверх, как стартующий с Байконура космический корабль,
заставив Антонину Андреевну слегка
присесть и сглотнуть застрявший в горле ком. Поднимаясь на самую верхотуру, она
уже в который раз удивилась причудам
собственной психики: смертельно боясь высоты, она могла часами любоваться
открывавшимся с ее шестнадцатого этажа
городским пейзажем - правда, стоя на некотором отдалении от окна.
Она привычным движением завернула рукав пальто и бросила взгляд на дорогие
изящные часики, подаренные в
позапрошлом году поклонником. Было начало одиннадцатого, но вовсе не это
заставило Антонину Андреевну снова вздохнуть.
Состоятельной даме сорока одного года, от которой, к тому же, в значительной
мере зависит успех множества бородатых и
безбородых гениев,. очень трудно выбрать поклонника, не вызывающего подозрений в
корыстных намерениях. А покупать
мужчин... бр-р-р! Антонина Андреевна была одной из тех немногих женщин, которых
не портят ни нищета, ни богатство.
К сожалению, возле нее до сих пор не было мужчины, который мог бы оценить
это ценное качество. Если бы Антонина
Андреевна смогла позволить себе это, она, перестала бы смотреть на часы - бег
секундной стрелки и неутомимое мигание
светящихся цифр на электронных циферблатах все чаще напоминали ей о том, что
время уходит, и процесс этот, увы,
необратим.
Выходя из лифта, Антонина Андреевна стиснула зубы и нахмурилась. Этот серый
слякотный день все-таки доконал ее -
настроение было испорчено, и впереди не маячило ничего, кроме нескольких тысяч
серых дней и одиноких ночей. Конечно, дни
можно заполнить работой, но вот ночи, а особенно вечера...
Доставая из сумочки ключи, она выронила их на кафель лестничной площадки и
чуть не расплакалась. Взяв себя в руки, она
подняла бренчащую связку и удивленно покачала головой усталость усталостью,
одиночество одиночеством, но сегодня с ней
творилось что-то странное. Эка невидаль - одинокие вечера! Да половина баб,
глядя на своих воняющих водкой и грязными
носками "благоверных", дрыхнущих поперек кровати, мечтает о таком вот одиноком
вечере в шикарной шестикомнатной
квартире, как о волшебной сказке, и, что самое обидное, мечтам их не суждено
сбыться. А одиночество... Антонина Андреевна
тряхнула головой, отгоняя глупые мысли, и вставила ключ в замочную скважину. Да
стоит ей шевельнуть мизинцем, и
мужики сбегутся со всех сторон - сотни мужиков. И миллион алых роз, если уж на
то пошло...
Она отперла дверь и вошла в прихожую. Позади мягко щелкнул язычок замка.
Первым делом Антонина Андреевна
нащупала выключатель и включила свет - темноты она не любила и, честно говоря,
побаивалась.
Словно в ответ на щелчок выключателя, из кабинета донесся тихий, какой-то
очень вороватый звук, словно шмыгнувшая в
норку испуганная мышь ненароком задела ее любимую китайскую вазу с сухим
букетом. Снегова вздрогнула и замерла, чутко
вслушиваясь в тишину и не слыша ничего, кроме собственного, громкого пульса.
"Господи, - с внезапным облегчением подумала она, - да я совсем ополоумела.
Это же просто кот. Мой собственный кот.
Опять забрался в кабинет, негодяй. Собственно, за что его ругать? Он проводит в
квартире круглые сутки, а я появляюсь здесь
от случая к случаю, так что это еще большой вопрос, кто здесь хозяин. С его
точки зрения хозяин, конечно, он, и, возможно, он
прав."
- Кис-кис, - позвала она. - Хвастунишка, ты где? Хвостуша! Кушать хочешь?
Это был запрещенный прием. Хвастун отлично знал слово "кушать" и просто не
мог устоять, когда его произносили - надо
полагать, срабатывал условный рефлекс. В недрах квартиры раздалось мяуканье, и
Хвастун, скользя по паркету, выскочил из
темноты и принялся с урчанием тереться о ее ноги. В его появлении тоже было чтото
странное, и она не сразу поняла, что
именно, а поняв, снова застыла, цепенея от ужаса. Кот прибежал не из кабинета, а
из спальни, где, конечно же, опять валялся
на хозяйской кровати, оставляя на покрывале некрасивые затяжки и клочья шерсти.
Из спальни!
Кто же, в таком случае, возился в кабинете? Неужели и в самом деле мышь?
"Опомнись, - сказала она себе, - какая мышь на
шестнадцатом этаже? Да их тут сроду не было!"
Антонина Андреевна нерешительно шагнула в сторону кабинета и остановилась,
не зная, что предпринять.
Шорох мог ей почудиться.., ах, как это было бы чудесно!
Но она точно знала, что донесшийся из кабинета звук не был галлюцинацией.
Она слышала его так же отчетливо, как
мурлыканье продолжавшего тереться о ее ноги Хвастуна. И было еще кое-что, кроме
звука. Теперь, привыкнув к теплу, она
ясно различала холодный сквозняк, которым тянуло из-под двери кабинета. Неужели
она ушла из дома, не закрыв форточку?
Снегова попыталась припомнить обстоятельства, при которых утром ушла из дома, но
не смогла: даже если бы не было вечной
утренней спешки и ее обычной забывчивости, касавшейся бытовых мелочей, паника,
мутной холодной волной поднимавшаяся
в ее мозгу, помешала бы ей вспомнить что бы то ни было.
Она попятилась к входной двери и слепо зашарила по ней рукой в поисках
ручки, не в состоянии оторвать взгляд от черной
щели под дверью кабинета, откуда ощутимо несло холодом. Ей казалось, что мрак в
этой щели живет какой-то своей потайной
жизнью.
Антонина Андреевна постаралась взять себя в руки и прислушалась. В кабинете
было тихо.
"Вот они, преимущества одинокого существования в шестикомнатной квартире, -
подумала она, сдерживая истерический
смешок. - Те самые бабы, которых я совсем недавно жалела - ну, те, у которых
мужья пьют и ходят в вонючих носках, - по
крайней мере, не боятся вечерами всяких сюрпризов."
По самому краешку ее сознания холодной змейкой проскользнула мысль о том,
ЧТО могло проникнуть в квартиру сквозь
оставленную открытой форточку, и Антонина Андреевна поспешно отогнала ее;
взбудораженное воображение нашептывало ей,
что там, в темноте, могло притаиться ВСЕ, ЧТО УГОДНО. Живость воображения не раз
подводила ее, особенно в такие вот
одинокие вечера, когда трезвая дневная логика отправляется на покой вместе с
солнцем, а за черным оконным стеклом и в
неосвещенных недрах стенных шкафов начинают шевелиться призраки.
Снегова решительно поставила сумочку на подзеркальную тумбу и расстегнула
пальто. Руки у нее при этом заметно
дрожали, и, прежде чем заглянуть в кабинет, она твердым шагом прошла на кухню,
взяла из шкафчика над мойкой бутылку
хереса и сделала хороший глоток прямо из горлышка.
Поставив бутылку на место и закрыв шкафчик, она закурила и пару минут
стояла, глядя в окно и давая алкоголю
подействовать. Свет на кухне она не зажигала - здесь, среди хрома и темного
пластика, в облаке вкусных ароматов хорошего
кофе, ванилина и пряностей, она ничего не боялась. Она любила готовить, как это
ни странно для одинокой женщины, почти
никогда не бывающей дома, и кухня была ее царством, в котором с ней не могло
приключиться ничего дурного. Иногда ей даже
казалось, что ее квартира чересчур велика - хватило бы этой кухни и маленькой
спальни Правда, тогда негде было бы хранить
коллекцию живописи - коллекцию, которую она собирала в течение пятнадцати лет и
которая была для нее дороже всего на
свете.
Антонина Андреевна посмотрела на прямоугольники картин, темневшие на
светлом фоне обоев даже здесь, на кухне, и
сделала в их сторону приветственный жест рукой. Старые друзья были на месте, а
это была такая компания, в которой ей ничто
не угрожало.
Она раздавила сигарету в пепельнице, и тут потерявший, наконец, терпение
Хвастун громко и недвусмысленно напомнил ей
о том, что ему, вроде бы, предлагали перекусить. Вопль был такой, словно ему
одновременно оттоптали все четыре лапы, а
заодно и хвост, и Антонина Андреевна, вздрогнув, полезла в холодильник.
Она выгребла кошачьи консервы в хвастунову миску, и кот с громким урчанием
приступил к трапезе.
Глядя на него, Антонина Андреевна вспомнила о том, что и сама она не ела со
вчерашнего вечера, если не считать едой
бесчисленное количество выпитого в течение дня кофе.
Снимая в прихожей пальто и сапоги, она все смотрела на дверь кабинета,
борясь с искушением попросту забыть о
почудившемся ей звуке и прямиком вернуться на кухню, оставив все как есть. Это
было очень заманчиво, но, во-первых,
Антонина Андреевна очень не любила идти на поводу у своих слабостей, а вовторых,
форточку все-таки следовало закрыть - на
улице шел мокрый снег, и дело могло кончиться лужей на паркете.
Неторопливо переобувшись в домашние туфли, она сделала шаг в сторону
кабинета и снова замерла в нерешительности. Все
ее страхи вернулись к ней, многократно усилившись, и теперь она уже жалела о
том, что сразу не выбежала из квартиры и не
позвонила в милицию от соседей. Конечно, сделать это можно было и теперь, но как
она будет выглядеть, если тревога
окажется ложной? Она представила себе скучающие лица милиционеров, их огромные
сапоги, оставляющие на паркете
грязные следы, и словно наяву услышала коротенькую, но энергичную речь, с
которой обратится к ней старший наряда, или как
он у них называется.
Антонина Андреевна сердито поджала губы. С мужчинами вечно так: помощи на
копейку, а бахвальства и стонов по поводу
даром потраченного времени - на сто рублей. И эти вечные снисходительные попытки
подбить клинья, словно любая одинокая
женщина только и мечтает лечь под первого встречного самца... В те времена,
когда у нее не было достаточно денег, чтобы
переплачивать за все подряд, пресекая тем самым всякие поползновения со стороны
сантехников и прочих водопроводчиков,
она научилась сносно менять прокладки в водопроводных кранах и устранять утечки
газа из плиты, не говоря уже о замене
электрических пробок и приведении в чувство забастовавших дверных защелок.
"Остается пустяк, - иронически подумала она,
загоняя остатки страха в дальний угол сознания, - научиться не бояться темноты и
вязать грабителей так, как техасские ковбои
вяжут быков. И тогда можно смело записываться хоть в ОМОН, хоть в слесари... Ну,
хватит валять дурака! Надо просто
открыть дверь и посмотреть. Привидений не бывает, а тривиальному форточнику на
шестнадцатый этаж не забраться. Не
собираешься же ты простоять в прихожей до утра?"
Она сделала еще один шаг в сторону кабинета, но тут в голову ей пришла еще
одна мысль, показавшаяся на удивление
удачной. Мужчины, как правило, прибегают к помощи оружия - чаще всего для того,
чтобы казаться самим себе сильнее и
выше. Так чем она хуже?
Антонина Андреевна вернулась на кухню, взяла самый длинный нож и
решительным шагом подошла к двери кабинета, изпод
которой все так же несло ледяным ноябрьским холодом. Здесь она задержалась
всего на мгновение, понадобившееся ей для
того, чтобы набрать побольше воздуха, как перед прыжком в воду. Сделав это,
Снегова толчком распахнула дверь и сразу же
включила свет.
Кабинет, как и следовало ожидать, был пуст. Форточка и в самом деле
оказалась распахнутой настежь, и залетавший в нее
сырой холодный ветер заставлял колыхаться прозрачную тюлевую занавеску. Край
занавески время от времени задевал пучок
сухих соцветий, стоявший в китайской вазе на полу под окном, издавая шорох,
очень похожий на тот, что послышался ей,
когда она вошла в дом.
- Чертова истеричка, - вслух сказала себе Антонина Андреевна. У нее не было
дурной привычки разговаривать с пустотой, но
нахлынувшее на нее облегчение требовало выхода, и она повторила:
- Чертова старая истеричка.
В кабинете, в отличие от остальных комнат, царил обычный кавардак. Вещи и
бумаги валялись как попало, но Антонина
Андреевна знала, что, протянув руку со своего рабочего места, может не глядя
безошибочно взять то, что ей нужно в данный
момент - это был ее личный хаос, в котором она ориентировалась гораздо лучше,
чем в холодноватом порядке своего
служебного кабинета. Здесь было очень уютно - точнее, было бы, если бы не
промозглый холод. В очередной раз обругав себя -
на этот раз мысленно, - она подошла к окну и взялась свободной рукой за
шпингалет форточки, и тут взгляд ее случайно упал
на подоконник.
Она застыла, цепенея от нового ужаса, не в силах поверить увиденному и
будучи не в состоянии обернуться, хотя что-то
подсказывало ей, что обернуться необходимо. Сама не понимая, зачем, она
протянула руку и осторожно дотронулась до
красовавшегося на матово-белой поверхности подоконника грязного отпечатка
подошвы.
Отпечаток был большой, с затейливым узором протектора, и казался совсем
свежим.
Антонина Андреевна все еще боролась с оцепенением, пытаясь заставить себя
обернуться, когда у нее за спиной раздался
шорох, и в темном зеркале оконного стекла мелькнул силуэт человеческой фигуры.
Полковник милиции Сорокин засиделся в кабинете далеко за полночь.
Потолочные светильники плавали в густом табачном
дыму, как тающие кубики масла в бульоне, а конус света от настольной лампы
казался реально существующим физическим
телом все из-за того же дыма. Зажатая в зубах полковника сигарета отнюдь не
способствовала освежению атмосферы, но
Сорокина это ничуть не волновало.
Он сидел, откинувшись на спинку кресла, курил тридцать седьмую сигарету за
сутки и обстреливал стоявшую у двери
мусорную корзину бумажными шариками. Шарики полковник катал из раздраконенных
страниц своего рабочего блокнота.
Расстояние до мишени было изрядным, бумажные шарики летели плохо, и полковник
попадал в цель в среднем два раза из
пяти. Пол вокруг корзины был густо усеян свидетельствами его промахов, но
полковник продолжал катать шарики и швырять
их через весь кабинет с упорством, достойным лучшего применения.
Он снова смял обрывок бумаги, энергично покатал его между ладоней,
прицелился и запустил через весь кабинет по
высокой навесной траектории. Шарик ударился о пластмассовый бортик корзины,
подпрыгнул и упал, разумеется, наружу.
- Дерьмо, - не вынимая из зубов сигареты, прокомментировал это событие
полковник.
Он скатал новый шарик и метнул его в корзину.
На этот раз его усилия увенчались успехом - шарик вошел в синий
пластмассовый круг чисто, как мяч, брошенный звездой
НБА.
- Два очка, - отреагировал Сорокин. - Все равно дерьмо.
Этот способ убивать время полковник вычитал в книге. Что это была за книга
и кто ее написал, Сорокин понятия не имел.
Книга принадлежала гостившему у него племяннику жены и случайно попалась ему на
глаза в туалете, где была забыта юным
интеллектуалом. Сорокин заглянул в книгу и обнаружил, что это какой-то
фантастический роман - кажется, американский. Так
вот, некий фантастический деятель, живший, судя по всему, в весьма отдаленном
будущем, развлекался метанием бумажных
шариков в чернильницу. Помнится, Сорокин тогда удивился: откуда в отдаленном
будущем чернильница? Сегодня вечером
описанная в книге забава вдруг вспомнилась ему, и он решил попробовать.
Чернильницы у него не было, но он компенсировал
разницу в размерах между чернильницей и мусорной корзиной, поставив корзину
подальше, к самым дверям.
"Надо будет позвонить Забродову и сказать, что от книг бывает не только
польза, как он утверждает, но и прямой вред, -
подумал Сорокин, глядя на замусоренный пол с чувством, напоминавшим угрызения
совести. - А он ответит, что вред книги
приносят только дуракам, и будет, между прочим, прав. Да ну его к черту! Сам-то,
небось, ножами швыряется у себя в
квартире. Интересно, где уборщица держит всякие свои тряпки-веники? Надо бы
здесь прибрать, что ли..."
Вместо того чтобы отправиться на поиски веника и совка, он с мстительным
удовольствием вырвал из блокнота новую
страницу, располовинил ее и принялся катать новый шарик.
В дверь постучали. Сорокин вздрогнул и воровато спрятал уже готовый
бумажный шарик в карман кителя, уверенный, что
это явилась уборщица.
- Войдите, - виновато пригласил он.
Дверь распахнулась, и на пороге возник капитан Амелин, вот уже два месяца,
как переставший быть капитаном и
щеголявший новенькими майорскими звездами.
- Разрешите, товарищ полковник?
- Предположим, я не разрешу, - проворчал Сорокин. - Скажу, что я занят.
Твои действия?
Амелин красноречиво покосился себе под ноги, где валялось множество
бумажных комочков, одним глазом заглянул в
корзину и вздохнул с притворным смирением.
- Зайду попозже, - ответил он. - Вместе с уборщицей.
- Ну вот! Опять мне нет покоя! - пожаловался Сорокин - Никто меня не любит.
Даже ты.
- Нечего было идти в менты, - ответил жестокий Амелин. - Ас чего это вы
взяли, что я вас не люблю?
- Если бы ты меня уважал, - сказал Сорокин, - то не пришел бы сюда в первом
часу ночи, держа под мышкой папочку с
очередной гадостью.
Амелин сокрушенно вздохнул.
- Да уж, - сказал он. - Что да, то да...
- То-то же, - горько вздохнул Сорокин. - Да ты проходи, садись. Что там у
тебя?
Амелин поколебался, зачем-то дотронулся указательным пальцем до кончика
носа, нерешительно пожевал губами и сказал:
- Да ничего, в общем. Так, шел мимо, вижу, свет у вас горит... Дай, думаю,
зайду. Вы почему домой не идете, товарищ
полковник?
Сорокин не глядя сунул окурок в пепельницу и немедленно вынул из пачки
новую сигарету.
- Домой, - со странной интонацией повторил он, - домой... Там, понимаешь,
положение... Гости, в общем...
- Так тем более! - с деланным энтузиазмом воскликнул Амелин, приняв
окончательное решение повременить с делами до
утра.
- Это как посмотреть, - проворчал Сорокин. - Глаза бы мои их не видели. И
ведь не прогонишь! Сестра жены, как-никак... С
мужем и сыном, - тоскливо добавил он после паузы.
- Да-а, - сочувственно протянул Амелин, хорошо осведомленный о жилищных
условиях полковника. - Незваный гость хуже
татарина...
- Да званые они, - скривился Сорокин. - Ты не подумай, они отличные люди, я
их всех люблю.., не то, что ты меня...
Просто... Их так много! Мы все время друг на друга наступаем.
- Вы что, с женой поссорились? - спросил проницательный Амелин.
- Что за дикая идея? И потом, я уже не мальчик, чтобы, поссорившись с
женой, уходить из дома. В общем, кончай свой
психоанализ и давай поближе к делу.
- Да нет у меня никакого...
Сорокин легонько хлопнул по столу ладонью.
- Я же сказал - хватит. Кого ты пытаешься провести? В этом кабинете не
такие, как ты, кололись. Мимо он проходил! Ты на
часы-то смотрел, "прохожий"? Гляди, выгонит тебя жена из дома.
- Гм, - промычал Амелин.
- Что - "гм"? Хочешь сказать, что такого красавца не выгонят? Или.., уже?
- Пф-ф-ф, - шумно выдохнул Амелин. - Ну... Ну, в общем... - он
непроизвольно вздохнул, - в общем, да.
Точнее, она сама ушла. А еще точнее - уехала.
- На "мерседесе", - уточнил Сорокин.
- На "вольво", - поправил его Амелин.
Сорокин помолчал, дымя сигаретой.
- Погода нынче дерьмовая, - сказал он наконец. - Гопникам не позавидуешь.
- Ну, они-то у нас всепогодные, - со вздохом возразил Амелин. - Как
бомбардировщики.
- Может, тебе того... - Сорокин неопределенно покрутил в воздухе ладонью. -
Может, помощь требуется?
- Материальная, - немедленно отреагировал Амелин. - В размере восьми
миллионов долларов.
- Ладно, - сказал Сорокин, - как знаешь. В этих делах и правда каждый сам
за себя.
- По крайней мере с тех пор, как упразднили парткомы, - подхватил Амелин. -
Наша служба и опасна, и трудна... А можно, я
с вами вместе шарики побросаю?
- Приходи со своей бумагой, - ответил Сорокин. - Ну, так что там у тебя?
Тема личных неприятностей майора Амелина и полковника Сорокина была
закрыта. Амелин наконец-то закрыл за собой
дверь, пересек кабинет и подсел к Т-образному полковничьему столу, заставив
висевшую над ним дымовую завесу слегка
раздаться в стороны.
- Я просмотрел сводки за последние два дня, - сказал Амелин. - Есть такое
дело.
- Опять? - обреченно спросил Сорокин. - А ты уверен?
- Стопроцентной уверенности, конечно, быть не может, но почерк тот же.
Одиннадцатый этаж, форточка, следы на
подоконнике. Соседи сверху весь вечер были дома. Клянутся, что ни от них, ни с
крыши никто не спускался. Собственно, на
крышу проникнуть там невозможно. Все чердачные люки перекрыты решетками, замки в
полном порядке. Районные сыскари в
полном обалдении. Получается, что он залез туда прямо по стенке.
- Одиннадцатый этаж, - напомнил не то ему, не то себе Сорокин. - Ни фига
себе! Балконы? - спросил он со слабой надеждой.
- До ближайшего метров восемь, - ответил Амелин.
- А дверь?
- Дверь, конечно, нараспашку. Не полезет же он, в самом деле, обратно по
стенке со всем этим добром.
Но следов взлома никаких. Нет, это, конечно, форточник. Но вот как он туда
забирается, черт бы его подрал?
- Много унес? - спросил Сорокин.
- Не много, но дорого. В общем, тысяч на двадцать. - Долларов, конечно.
- Губа не дура, - проворчал Сорокин.
- Квартиры выбирать он умеет, - согласился Амелин. - Скорее всего, работает
по наводке, Сорокин, морщась, потушил в
переполненной пепельнице окурок, с сомнением покрутил в пальцах сигаретную пачку
и раздраженно бросил ее на стол.
- Соображения есть? - спросил он.
- Да какие тут могут быть соображения? Это Копперфилд какой-то. Или этот..,
как его.., в общем, француз один, его по
телевизору показывали пару лет назад.
Скалолаз. Ползает по камням, как муха, безо всякого снаряжения. На козырьки
забирается на одних пальцах, почище любой
обезьяны.
Сорокин поморщился. Ему вдруг припомнилась книжка про то, как обитатель
четвертого тысячелетия космической эры
швырялся в чернильницу бумажными шариками.
- Беллетристика, - с отвращением сказал он. - Библиотека приключений и
фантастики. Цирк. И даже не цирк, а балаган - с
бородатыми женщинами и человеком-мухой. Несерьезно это, майор.
- Да почему же несерьезно? Наши высотки - это вам не Эверест какой-нибудь.
Особенно сталинские.
По ним же карабкаться - одно удовольствие.
Сорокин высоко поднял левую бровь.
- Я имею в виду, для человека с соответствующей подготовкой, - быстро
поправился Амелин. - Скажете, мало у нас таких?
- Урка-скалолаз, - с сомнением предположил Сорокин. - Хотя урками, конечно,
не рождаются... Да нет, это какой-то
Голливуд!
- Обзываться все умеют, - проворчал Амелин. - Особенно на младших по
званию. В общем, при всей фантастичности это
можно принять в качестве одной из версий. Кто нам мешает осторожно пощупать
всяких альпинистов, циркачей, гимнастов..,
кто там еще подходит по профессии?
- Монтажники-высотники, - с невозмутимым видом подсказал неисправимый
Амелин, которого, казалось, не мог понастоящему
огорчить даже уход жены.
- Монтаж.., тьфу на тебя! Шуточки ему...
- Да какие уж тут шуточки, - внезапно помрачнел майор. - Это ведь еще не
все.
- Так, - обреченно сказал Сорокин. - Есть свежие новости?
- Сообщение поступило полчаса назад. На этот раз он отметился возле
Белорусского вокзала. Группа из райотдела уже на
месте, так что вам туда ехать незачем...
- Да я и не собирался. Что же мне, за каждым домушником по Москве гоняться?
- Видите ли, товарищ полковник... На этот раз на месте преступления остался
труп.
До некоторых пор все было предельно просто и ясно.
Человек, которого какой-то острослов в милицейских погонах уже успел
окрестить "Мухой", никого не убивал и убивать не
собирался - у него не было ни склонности к мокрым делам, ни каких бы то ни было
причин ими заниматься. Это вовсе не
означало, что он пацифист по натуре.
В свое время этот гибкий, несмотря на возраст, невысокий, но
пропорционально сложенный мужчина с твердыми, как
железо, но удивительно подвижными пальцами отправил к Аллаху немало правоверных
бородачей, но тогда на нем была
военная форма, и никто (кроме, разумеется, все тех же пацифистов) не считал его
поведение зазорным. Благодарная Родина
прицепила ему на грудь парочку медалей и орден Красной Звезды, а бородатый
корреспондент столичной газеты, которого на
подступах к лагерю чуть не шлепнул часовой, принявший его за "духа", накатал о
его подвигах восторженную статью,
впоследствии изрубленную в капусту, а после и вовсе запрещенную военной
цензурой. Муха, которого в то время еще никто
так не называл, не обиделся.
Он вообще редко обижался, а уж обижаться на военную цензуру или, того чище,
на Родину полагал делом абсолютно
бессмысленным.
Разговоры об "афганском синдроме" и "потерянном поколении" казались ему
пустой болтовней - сам он не чувствовал себя
ни полусвихнувшимся боевым роботом, ни потерявшим смысл жизни персонажем романов
Ремарка. У него была его работа,
при нем было его мастерство, его хобби, его, если угодно, талант.
К тридцати пяти годам он начал понимать, что вершина его жизни пройдена, и
все, что ему осталось - это движение под
уклон. Это было неприятное открытие, которое рано или поздно делает любой
человек. В его случае положение усугублялось
хроническим безденежьем и тем обстоятельством, что его жена и дочь стали все
чаще выражать недовольство по поводу его
жизненного кредо - "бедный, но честный". Им было глубоко наплевать на его
честность. Да и не только им. Вокруг крали все
подряд, почти не скрываясь, раздуваясь от жира и спеси, и очень часто те, кому
он по роду своей деятельности оказывал
помощь, вместо простых слов благодарности со снисходительным видом совали в
нагрудный кармашек его рабочей одежды
зеленые бумажки. В конце концов он стал напоминать себе огромный дуб, гордо
возвышающийся посреди поля - дуб,
сгнивший изнутри, но продолжающий шелестеть кроной в ожидании порыва ветра,
который его повалит. Это было
мучительное чувство раздвоения, и он почти обрадовался, когда сереньким
воскресным утром его старинный приятель Валера
Кораблев, уже четыре года державший ломбард на Петрозаводской, отставив в
сторону полупустую кружку пива и ловко
распатронивая вяленого леща, вдруг негромко сказал, глядя куда-то в сторону:
- Пропадаешь, братуха. Пропадаешь ни за что!
- Чего? - переспросил он, не донеся до губ свою кружку. - С чего это ты
взял, что я пропадаю?
- Я же не слепой, - ответил Кораблев, с хрустом сдирая с леща кожу. - Да и
ты не первый, кто от своей великой честности по
миру идет.
Тот, кого через пару месяцев растерянные сыскари окрестили Мухой, поставил
кружку на стол, так и не сделав глоток. Он
полез в карман, выложил на столик мятую пачку "примы" и закурил, щурясь от дыма
и с интересом разглядывая Кораблева. К
столику, шаркая по бетону подошвами рваных растоптанных ботинок и кривя небритую
рожу, приблизился бомж Ванюша,
намереваясь разжиться глотком пивка и чинариком, а то и целой сигаретой.
- Отвали, - не оборачиваясь, сказал бомжу Кораблев. - Не мешай
разговаривать. Придешь позже.
Ванюша покорно зашаркал к другому столику. Глядя, как Кораблев деловито
расправляется с лещом, человек, которому в
ближайшее время предстояло стать Мухой, глубоко затянулся сигаретой и сказал:
- Интересно. А ты, значит, решил меня спасти.
- Угу, - невнятно промычал Кораблев, погружая в кружку свой короткий,
нахально вздернутый нос, под которым
топорщились жесткие щетинистые усы. - Жалко же смотреть, - продолжал он, вытирая
пену с усов. - Бьешься, как рыба об лед,
а вокруг деньжищ немеряно.
Муха проводил взглядом проехавший мимо пивного ларька "мерседес" с
тонированными стеклами. Ему невольно
вспомнилось выражение лица дочери, когда она садилась в его проржавевшую до дыр
"копейку", и его твердые, как стальные
стержни, и гибкие, как щупальца осьминога, пальцы крепче стиснули ручку пивной
кружки.
Внимательно наблюдавший за ним Кораблев незаметно ухмыльнулся в усы. Он не
ошибся в расчетах: его приятель, судя по
всему, давно готов был к "употреблению".
- Вот послушай, - снова заговорил Кораблев, отодвигая в сторону полупустой
бокал. - Посмотри на себя. Ты же уникум,
равных тебе - считанные единицы, а что ты с этого имеешь? Я понимаю, конечно:
честность, законопослушание, принципы там
всякие... Но ты мне скажи: должен талант вознаграждаться? Нет, погоди, молчи.
Того, что ты собираешься сказать, уже даже по
радио не говорят и в детских книжках не пишут. Кто у нас сейчас бедный? Тот, кто
зарабатывать не умеет или не хочет. Ты со
своими способностями мог бы грести бабки лопатой, а существуешь на оклад.
Значит, что же - не хочешь? Поверить в это не
могу. Чтобы умный, талантливый, молодой мужик не хотел жить по-человечески - да
быть такого не может!
Налетевший из-за угла порыв ветра захлопал отсыревшими парусиновыми
зонтиками и смахнул со столика несколько
обрывков сухой рыбьей кожи. Кораблев вдруг странно изогнулся, сморщился от
усилия и выудил из-под столика уже
откупоренную бутылку водки.
- Давай-ка, - сказал он, щедрой рукой доливая доверху бокал своего
собеседника, в котором еще оставалось граммов двести
пива. - Давай дернем для успокоения нервов, а потом поговорим.
- Да погоди, Валера, - слабо запротестовал тот. - Да ты очумел, что ли?
Утро же! Кто же с утра пораньше ерша пьет?
- А кто с утра к пивному ларьку бежит? - парировал Кораблев. - Алкаши
конченные да те, кому дома невмоготу. И не
рассказывай мне про свою счастливую семейную жизнь. Все твое семейное счастье у
тебя на морде написано. Пропадаешь,
старик.
Муха резко вскинул голову, собираясь как следует отбрить наглеца, далеко
переступившего границы дозволенного, но тут
же сник и опустил плечи: Кораблев был совершенно прав. Не будь в его словах
правды, они ни за что не встретились бы там
воскресным утром. Он попытался вспомнить, как давно начал сбегать из дома по
выходным, и зябко поежился: получалось, что
давненько.
Кораблев тем временем плеснул водки в свое пиво и спрятал бутылку. Они
молча чокнулись бокалами и сделали по
несколько глотков.
- О! - сказал Кораблев, возвращая бокал на столик и переводя дух. - Уже
теплее. Теперь можно и поговорить. Как ты
полагаешь, старик?
Муха со стуком поставил свой бокал и яростно помотал головой.
- Все равно, - сказал он. - Все равно это ничего не меняет. Воровать...
Нет, Валера, извини, я не так устроен.
- А я, значит, устроен именно так, - закончил его мысль Кораблев. - Ну,
спасибо! Воровать, старик - это кошельки в трамвае
тырить или сберкассу брать в день выплаты пенсий. А то, что я тебе предлагаю,
это не воровство и даже, если хочешь, не
бизнес. Это скорее медицина. Знаешь, вроде того, как в платных клиниках у
богатых клиентов жирок из-под шкуры
отсасывают, чтобы морда поперек не треснула. Этакое кровопускание в медицинских
целях.
- Красиво поешь, - сказал, изрядно хмелея Муха. - Прямо спаситель
человечества.
- Я-то? - Кораблев рассмеялся и отхлебнул из бокала. - Какой из меня, к
черту, спаситель? У меня для этого руки коротки.
Все, что я могу - это подсказать таким, как ты, пару адресов. Ну, и после
того.., ну, ты сам понимаешь.
- Ага, - сказал Муха. - То-то я думаю: чего он в этом своем ломбарде сидит?
- Наконец-то! - обрадовался Кораблев. - Умнеешь на глазах! Только ты всетаки
потише. Уйди отсюда, я сказал! - зарычал
он на Ванюшу, которого снова прибило к их столику. Бомж что-то невнятно
пробормотал в свое оправдание и отчалил, шаркая
по неровным бетонным плитам своими разбитыми ботинками. - Ну, так как? - снова
обратился он к Мухе. - Дело-то плевое. Я
имею в виду, для такого мастера, как ты.
Муха пососал потухшую сигарету и зачиркал спичками, прикуривая.
- И дерьмо это курить больше не будешь, - сказал Кораблев. - Это же верный
рак легких!
- Не мельтеши, - попросил Муха. - Дай подумать.
- Думай. Только не слишком долго.
- А куда мне торопиться?
- Видишь ли, - сказал Кораблев, - так вышло, что как раз сегодня вечером
клиента не будет дома.
Вернется только под утро. Представляешь, какой для него будет сюрприз? Онто,
чудак, думает, что к нему залезть
невозможно!
- А ты, я вижу, все продумал, - с непонятной интонацией сказал Муха, - и
встретились мы здесь, наверное, не случайно... Так
ведь?
Кораблев виновато развел руками.
- Ну, бог тебе судья. А что за клиент?
Кораблев наклонился к нему поближе и зашептал:
- Клиент - сволочь. Биржевик, спекулянтская морда. Вот он-то и есть самый
настоящий ворюга. Такого и шлепнуть не грех,
не то что немного пощипать.
Муха тяжело посмотрел на него, и Кораблев поспешно сменил тон.
- Да нет, это я к слову, - сказал он. - Шлепать никого не надо. Сам
понимаешь, это уже совсем другая статья.
- Статья? - переспросил Муха. Упоминание об Уголовном кодексе ему не
понравилось.
- Ну, старик, мы же взрослые люди. Конечно, статья. Но ты не дрейфь, дело
верное. Попадаются только недоумки, иначе в
России не было бы столько состоятельных людей. Сам посуди: зачем мне подбивать
тебя на опасное дело? Мы же, выражаясь
ментовским языком, соучастники. Ты на тот свет - и я следом...
- Я подумаю, - упрямо повторил Муха, хотя наверняка знал, что согласится:
жалкое существование, которое он влачил в
последние годы, окончательно встало ему поперек горла.
В тот день он так и не пошел домой. Часов до трех послонявшись по улицам и
успев за это время трижды промокнуть под
скоротечными дождиками и столько же раз высохнуть, он неожиданно для себя
обнаружил, что стоит перед дверью ломбарда
на Петрозаводской и с тупым любопытством разглядывает облезлую вывеску. Муха
пожал плечами, бросил в лужу окурок и
потянул на себя дверную ручку. Под притолокой, совсем как в старинном ломбарде,
надтреснуто забренчал колокольчик, и за
прилавком словно бы ниоткуда возник Кораблев.
- Пришел? - буднично спросил он. - Ну и молодец. Я знал, что придешь.
Пошли, потолкуем.
Он вернулся домой далеко за полночь, опять угодив под дождь, оживленный и
немного испуганный, с тремя тысячами
долларов в кармане, и обнаружил, что квартира пуста. На кухонном столе его
поджидала записка, торопливо нацарапанная
рукой жены, в которой супруга сообщала, что она "больше так не может".
- А как ты можешь, сука? - спросил Муха у пустой квартиры, швырнул
скомканную записку в мусорное ведро, вызвал такси
и поехал в ресторан. В результате он опоздал на работу почти на три часа,
схлопотал выговор и впредь вел себя осторожнее.
С женой он увиделся только на бракоразводном процессе. Одет он был попрежнему,
хотя к тому времени ею материальное
положение изменилось самым волшебным образом. Заглянув в его ставшие непривычно
спокойными и твердыми глаза, жена
неуверенно намекнула на то, что разводиться, может быть, и не надо.
- Надо, - отрезал он. - Честно говоря, это нужно было сделать давно.
Жена поняла, что спорить бесполезно, и процедура расторжения брака прошла
как по маслу. На прощание Муха протянул ей
конверт с пятью тысячами долларов и ушел, ни разу не оглянувшись. Через неделю
он сменил адрес и телефон и больше не
интересовался делами своей бывшей семьи, ограничиваясь регулярными денежными
переводами.
О нем начали писать в газетах. Читая напечатанную там чепуху, Муха от души
веселился и делал все, чтобы поддержать
свою репутацию свихнувшегося Бэтмена. Постепенно все это стало напоминать
веселую игру или криминальную комедию, в
которой тупые сыщики безуспешно гоняются за неуловимым и дерзким преступником.
Это был своего рода спорт, и теперь
Муха нарочно выбирал квартиры на верхних этажах, как уверенный в своих силах
альпинист выбирает склон посложнее,
пренебрегая исхоженными вдоль и поперек тропами. Ему нравилось шутя брать
считавшиеся неприступными крепости
банкиров и дельцов черного рынка, оставляя там свои визитные карточки и массу
мелких улик, которые ничем не могли
помочь проводившим расследование ментам. Ему нравилось по-прежнему ходить на
работу и во время редких перекуров
жаловаться на низкую зарплату и высокие цены, имея в кармане тысячу баксов на
мелкие расходы. Ему нравилась эта новая
жизнь, лихая и рисковая, как когда-то встарь, и он был потрясен, когда все в
одночасье рухнуло и рассыпалось прахом из-за
глупой случайности. Клиент, отсутствие которого на квартире как минимум до часа
ночи было ему твердо обещано,
неожиданно вернулся, застукав его на месте преступления.
Когда в прихожей щелкнул отпираемый замок и загорелся свет, Муха
инстинктивно метнулся к окну, зацепившись ногой за
вазу с какими-то сухими цветами и чуть не опрокинул ее. Проклятый веник
зашуршал, заставив его замереть на одной ноге. В
прихожей наступила нехорошая тишина, и Муха понял, что погорел.
Он осторожно опустил на пол ногу, которую все еще держал на весу, и
затравленно огляделся. Выключенный фонарик
бесполезным грузом лежал в руке, и он бесшумно затолкал его в карман.
Захламленный бумагой, какими-то черепками и
корявыми пыльными скульптурами кабинет был идеальной ловушкой: здесь нельзя было
ступить и шагу, чтобы за что-нибудь
не зацепиться. Сумка с добычей оттягивала руку, как двухпудовая гиря, и о том,
чтобы уйти через форточку, нечего было и
думать.
С отстраненным холодным любопытством проанализировав свои ощущения, он
отметил, что никогда еще так не пугался -
даже там, в горах, нарвавшись на засаду и попав под беспощадный огонь. В этом не
было ничего удивительного: тогда он был
моложе, да и ситуация была совсем другая. Там он был солдатом, за спиной
которого стояла огромная страна со всей ее
финансовой, идеологической и военной мощью. Здесь же он выступал в роли
квартирного вора, и та же страна готова была всей
своей мощью обрушиться на него и раздавить в лепешку. Веселая игра неожиданно
приобрела излишнюю остроту - к тому,
чтобы быть раздавленным, он как-то не успел приготовиться.
Немного утешало то, что на этот раз клиентом оказалась женщина. С женщиной,
в крайнем случае, несложно справиться -
напугать или, если до этого дойдет, просто дать разок по физиономии, чтобы
отлетела к стенке и не путалась под ногами. И -
ходу.
Это если она пришла одна. А если нет? Что, если с ней мужчина?
Муха неслышно скрипнул зубами и закусил обтянутую кожаной перчаткой ладонь.
Что же делать?
Женщина в прихожей позвала кота. Голос у нее заметно дрожал, но она,
похоже, уже начала успокаиваться. Муха попытался
поставить себя на ее место. Она слышала шорох, и только. Шорох напугал ее.
Женщины, которые сломя голову бросаются
навстречу опасности, бывают только в кино. Если она не откроет дверь кабинета
сразу, значит, постарается уверить себя, что
шорох ей просто почудился.
Хозяйка отправилась на кухню, и Муха понял, что его расчет верен. Она стала
действовать так, словно ничего не слышала, а
значит, дальше все пойдет по программе: покормить кота, вымыть руки, зайти, черт
возьми, в туалет, переодеться... Как только
она откроет воду в ванной или щелкнет задвижкой на двери туалета, можно будет
спокойно выйти из кабинета и покинуть этот
негостеприимный дом. И сразу же - на Петрозаводскую, к этой усатой сволочи.
Расслабился, тараканья морда, подвел под
монастырь... Я тебе покажу наводку, козел!
Она вернулась в прихожую, твердо стуча каблуками по паркету, и Муха,
успевший за время ее отсутствия подкрасться к
самой двери, услышал, как поочередно вжикнули "молнии" на ее сапогах и чуть
слышно скрипнула дверца стенного шкафа,
куда хозяйка повесила пальто. Эти негромкие, какие-то совсем домашние, интимные
звуки, издаваемые женщиной, которая не
подозревала о его присутствии, странным образом взволновали слегка одичавшего
без женской ласки Муху, и он торопливо
одернул себя: только этого сейчас и не хватало. На Тверской этого добра навалом,
так что нет никакого смысла мараться еще и
об изнасилование. Конечно, выряженные и размалеванные, метелки с Тверской не
чета хозяйке этой квартиры - женщине, по
всему видно, интеллигентной и утонченной, - но с его теперешними деньгами любая
баба - не такая уж проблема Та, которой
не нужны доллары, польстится на преподнесенные соответствующим образом розы и
умный треп.., и потом, думать ему сейчас
следовало вовсе не об этом.
Возбуждение схлынуло, и Муха сосредоточился на своей первоочередной задаче:
выбраться из квартиры.
Сейчас, когда он немного успокоился, это не казалось ему чересчур сложным:
в конце концов, можно было просто выйти из
кабинета, отодвинуть хозяйку в сторонку и спокойно уйти через дверь, как все
нормальные люди. Но чертова баба могла
завизжать, на визг могли выскочить соседи... В этом уравнении было слишком много
неизвестных, и Муха решил не
рисковать.
Армейская выучка помогла ему и на этот раз. Он был удивлен, насколько
крепко, оказывается, засела в нем забытая,
казалось бы, наука. "Вот уж, действительно: учение в молодости - резьба по
камню, а в старости - черчение на песке", -
вспомнилась ему восточная поговорка, которую любил цитировать инструктор
учебного центра, где из вчерашних школьников
делали солдат. Теперь Муха был почти спокоен и предельно сосредоточен. В конце
концов, ничего особенного не происходило:
никто не кричал, не стрелял и не звонил в милицию, а значит, дальнейшее развитие
событий целиком и полностью зависело от
него.
Он стоял, прижавшись к стене, и прислушивался к доносившимся из прихожей
звукам. Там опять было тихо - похоже,
хозяйка стояла посреди коридора, не зная, на что решиться, а может быть, просто
причесывалась.
Муха слегка поджался, как перед прыжком - похоже было на то, что чертова
баба все-таки что-то слышала и не оставила
своих подозрений. Он взвесил в руке сумку с добычей, держа ее за ремень, - бить
женщину кулаком в лицо было как-то..,
неудобно, что ли. Вот если бы она свалилась от удара сумкой по затылку... Сумка
была тяжелая, и Муха решил, что так тому и
быть. В конце концов, главное - сбить ее с ног и освободить себе дорогу.
А там - ищи ветра в поле.
Послышались удаляющиеся шаги, и Муха вздохнул с облегчением, подумав, что
хозяйка все-таки решила действовать по
намеченному им плану. Однако, вопреки его ожиданиям, она направилась не в
ванную, а снова на кухню. Это уже стало ему
надоедать, но тут ее шаги приблизились, на секунду задержались у самой двери, а
в следующее мгновение дверь резко
распахнулась, закрыв распластавшегося по стене домушника, и в комнате вспыхнул
свет.
Он услышал громкий вздох облегчения, а потом вошедшая в комнату женщина
сказала, явно обращаясь к себе самой:
- Чертова истеричка. Старая чертова истеричка.
Она направилась к окну, приглушенно постукивая по паркету каблуками
домашних туфель, и Муха осторожно выглянул из
своего ненадежного укрытия, жалея, что глаза у него устроены не так, как у
ракообразных, и не могут выдвигаться вперед на
стебельках. Он понимал, что в его распоряжении считанные секунды - нужно было
выскочить из кабинета, пока она стояла к
нему спиной, захлопнуть за собой дверь и успеть выбежать на лестницу до того,
как она поднимет крик, - но ноги вдруг
сделались словно ватными, и Муха почувствовал, что не может сдвинуться с места,
хотя адреналин гулял по всему телу
холодными волнами.
Она дошла до окна, взялась рукой за нижний край распахнутой форточки, и тут
Муха услышал сдавленный полувздох,
полустон, вырвавшийся из ее груди. Она увидела на подоконнике его "визитную
карточку", и домушник понял, что его
присутствие в квартире больше не является для хозяйки секретом. Никогда прежде
не испытанная паника, вызванная
наполовину страхом наказания, наполовину жгучим стыдом, заволокла мозг, но она
же и придала ему сил.
Быстро и бесшумно выйдя из-за двери, он шагнул вперед, обостренньм зрением
загнанного в угол зверя заметив, как ее
отражение в темном оконном стекле округлило рот, готовясь закричать от ужаса. Он
понял, что женщина тоже видит его
отражение, и поспешно заслонил лицо свободной рукой. Женщина начала
оборачиваться, и только теперь Муха заметил
блестевший в ее правой руке огромный кухонный нож - тетка, похоже, была из
крутых и умела постоять за себя. Это несколько
уравнивало шансы, поскольку при Мухе не было никакого оружия, кроме набитой
ворованным добром спортивной сумки.
Продолжая прикрываться локтем, он взмахнул рукой с зажатой в ней сумкой и
увидел, как страшный кухонный тесак взлетел
навстречу - не то для удара, не то просто для того, чтобы прикрыть лицо.
Тяжелая сумка, описав в воздухе дугу, с шумом обрушилась вниз, и хозяйка
квартиры неожиданно легко упала, как сбитый
с постамента картонный манекен. Она была совсем легонькой - килограммов сорок -
сорок пять, - и Мухе стало стыдно: не
столько из-за того, что он ударил слабую женщину, сколько из-за страха, которого
он натерпелся.
Он бросился к двери, но на пороге почему-то остановился. Позже он не раз
спрашивал себя, кой черт дернул его
остановиться и посмотреть назад, и ответ всегда получался один и тот же: видимо,
сработал профессиональный рефлекс.
Женщина позади не кричала и даже не шевелилась, и рефлекс остановил его на
полушаге, заставив обернуться и проверить, все
ли с ней в порядке.
Хозяйка квартиры лежала на левом боку - точнее, почти на животе, так что
лица ее не было видно. Муха сразу понял, что
смотрит на труп - он перевидал столько покойников, что просто не мог ошибиться.
Даже если бы у него оставались какие-то
сомнения, они немедленно развеялись бы, стоило взглянуть на темно-красную лужу,
медленно расползавшуюся из-под тела по
светлой поверхности вощеного паркета.
- Нет, - прошептал оторопевший Муха, - нет!
Как же так?
Он действительно не мог понять, как это произошло.
Удар сумкой теоретически мог послужить причиной смерти, но откуда столько
крови? Размозжить человеку череп
спортивной сумкой очень непросто, даже если набить ее кирпичами. Или она
ударилась обо что-то во время падения? Чепуха,
поблизости ни одного острого угла...
- Ах ты, господи, - простонал Муха. Ему вдруг вспомнился ртутный блеск
кухонного ножа в руке, которая взметнулась
вверх, чтобы прикрыть лицо.
"Вот то-то и оно - подумал он. - Мне ведь так и показалось, что удар
пришелся ей по локтю. Вот оно как бывает..."
Он уронил сумку на пол и на негнущихся, словно вдруг ставших деревянными
ногах подошел к телу. Медленно, как во сне,
опустившись на корточки, он взялся рукой в перчатке за плечо Антонины Андреевны.
Плечо было податливым и упругим, но
тело уже приобрело неживую инертность набитой песком тряпичной куклы. Он
перевернул труп и увидел именно то, что
ожидал: широко открытые остекленевшие глаза, тонкую струйку крови в уголке рта и
фигурную, с блестящими медными
заклепками рукоятку красного дерева, торчащую из-под грудинной кости. Нож вошел
в тело под углом, снизу вверх, и,
принимая во внимание длину лезвия, можно было не сомневаться, что сердце пробито
насквозь. Это был очень
профессиональный, действительно мастерский удар, и то, что он был нанесен
случайно, не делало его менее смертельным.
Муха медленно выпрямился и перевел взгляд с лица мертвой женщины на свои
руки. На перчатках не было ни единого
пятнышка крови, но это ничего не значило. "Мокруха - это совсем другая статья,
старик, - вспомнились ему слова Кораблева. -
Ты на тот свет, и я следом..."
- Можешь в этом не сомневаться, козел, - хрипло прошептал Муха и пятясь
вышел из кабинета.
Споткнувшись о сумку, он наклонился и механически подобрал ее, не сводя
глаз с трупа. Он убивал много раз, но эта смерть
потрясла его. Перед ним был не потный, воняющий козлом бородач в чалме, с головы
до ног перевитый пулеметными лентами,
а русская женщина, не сделавшая ему ничего плохого. Он всегда знал, что между
кражей имущества и убийством есть
существенная разница, но только теперь осознал, насколько глубока пропасть,
разделяющая эти два понятия. Теперь ментовка
будет искать не веселого форточника-виртуоза, а грязную тварь, убившую из-за
горсти побрякушек человека. Пятясь к дверям,
он спрашивал себя, чем он теперь отличается от злодеев, закладывавших гексаген в
подвалы жилых домов, и сам отвечал на
свой вопрос: да ничем. В голове его звучали голоса и роились видения, самыми
яркими из которых были опутанные колючей
проволокой ворота колонии строгого режима и синие от щетины звериные рыла
соседей по бараку. Мухе стало страшно.
Выходя из кабинета, он зачем-то выключил свет, потом все так же, спиной
вперед, пересек прихожую, выключил свет и там
и только после этого, по-прежнему пятясь, выбрался на лестничную площадку. Ему
почему-то казалось, что, если он
повернется к трупу спиной, тот немедленно вскочит и бросится в погоню,
размахивая окровавленным ножом.
- Нервы, - хрипло выдохнул он, осторожно прикрывая за собой дверь квартиры
и на мгновение прислоняясь лбом к
холодному дереву дверного косяка. - Нервы, черт бы их побрал...
- Эй, мужик, ты чего? - раздалось сзади. - С кралей поругался?
Муха вздрогнул и инстинктивно втянул голову в плечи. Только теперь он
почувствовал запах табачного дыма и понял, что
на площадке есть еще кто-то - видимо, сосед, вышедший покурить. Это был прокол
настолько глупый, что Муха даже никогда
не задумывался о возможности подобного происшествия. Ну, что ему стоило
посмотреть в глазок, прежде чем выходить из
квартиры в перчатках и с сумкой награбленного в руке?
- Да, - не оборачиваясь, пробормотал он, еще сильнее втягивая голову в
плечи, - поругался. Нервы.
- Да-а, - философски протянул сосед. Судя по тембру голоса, веса в нем было
килограммов сто, если не больше - крупный
мужчина и наверняка очень сильный. - Нынче все нервные. Как говорится, плюнешь в
морду - драться лезут.
- Вот-вот, - поддакнул Муха, боком, по-крабьи, передвигаясь к лестнице. Это
наверняка выглядело глупо и очень
подозрительно, но теперь он заботился только об одном - побыстрее унести отсюда
ноги.
- Слышь, мужик, да что с тобой? Ты чего раком ползешь? - Теперь в голосе
разговорчивого соседа слышалось подозрение. -
А ну, стой, зараза! Ты кто такой?
В сумке у тебя что?
Муха боком метнулся к лестнице, по-прежнему старательно пряча лицо.
Огромная лапища цапнула его за плечо, он
рванулся, ужом выворачиваясь из захвата, и наугад ударил свободной рукой куда-то
назад. Раздался неприятный чмокающий
звук, разговорчивый доброхот взревел быком и разжал руку.
- Нос сломал, педрила! - завопил он вслед прыжками мчащемуся вниз по
ступенькам Мухе. - Стой, гад, убью!
Лестница показалась Мухе чересчур длинной, словно за время его визита в
квартиру Снеговой дом подрос этажей этак на
сто. Он несся, рискуя сломать себе шею и оленем сигая с середины лестничных
маршей на твердый кафель площадок, слушая,
как внутри шахты гудит и лязгает вызванный травмированным доброхотом лифт.
Здоровяк не придумал ничего умнее, как самолично пуститься в погоню, а это
значило, что до приезда милиции у Мухи
оставалось сколько угодно времени.
Муха пулей выскочил из подъезда, метнулся через плохо освещенный двор,
пересек, спотыкаясь о какие-то песочницы и
уклоняясь от столкновения с качелями, детскую площадку, нырнул в вонючую щель
между гаражами, с ходу перемахнул через
какую-то ржавую железную решетку, проскочил еще один двор, промчался под сводами
сырой и длинной, как канализационная
труба, арки и оказался на Скаковой. Через несколько минут, поправляя сбившуюся
одежду, он уже садился за руль своего
ржавого "жигуленка", припаркованного на площади перед Белорусским вокзалом. В
это было трудно поверить, но, кажется,
ему удалось уйти.
Идеально отлаженный и максимально форсированный двигатель, скрывавшийся под
неказистой оболочкой, завелся с полоборота
и заработал мерно и почти бесшумно "Дворники" заходили взад-вперед,
сгребая с лобового стекла налипшую снеговую
кашу, приборная панель засветилась уютным зеленым светом. Муха включил печку, и
в кабину с гудением устремился поток
теплого воздуха Несмотря на это, Муху била крупная дрожь, и он с минуту
неподвижно сидел за рулем, приходя в себя. Потом
до него дошло, что он теряет время и накликает на себя беду, сиднем сидя на
месте, в то время как противник наверняка стянет
вокруг района непроницаемое кольцо оцепления. Процедив сквозь зубы матерное
ругательство, он врубил заднюю передачу и
вырулил со стоянки, Через несколько минут он уже свернул с Ленинградского шоссе
на Беломорскую, а оттуда на
Петрозаводскую. В тот самый момент, когда сосед Снеговой, держась за свой нос,
который был вовсе не сломан, а только
основательно разбит, по просьбе капитана милиции Нагаева приступил к описанию
встреченного им на лестничной площадке
убийцы, Муха с огромным удовольствием врезал Кораблеву в солнечное сплетение, а
потом, не давая подельнику перевести
дух, - прямо по нахальному поросячьему носу и рыжим тараканьим усам.
- За что? - хлюпая кровавыми соплями, спросил Кораблев, не делая попытки
встать на ноги, - За все хорошее, - ответил Муха
и, размахнувшись, пнул его в ребра.
Ровно за два с половиной месяца до состоявшихся на Ваганьковском кладбище
умеренно пышных похорон Антонины
Андреевны Снеговой, организованных ее друзьями и поклонниками, среди которых
встречались весьма высокопоставленные
персоны, егерь Завидовского заповедника Федор Григорьевич Нефедов вышел из дома
ни свет ни заря.
Солнце еще не взошло, но небо над верхушками леса уже посветлело, и в
сереньком предутреннем свете Федор Григорьевич
без труда различил надворные постройки, изгородь из ошкуренных сосновых жердей и
высокую деревянную раму с
развешанным для просушки сеном. Бренча карабином ошейника, к нему подбежал
бестолковый и добродушный дворовый пес
Бубен, которого Нефедов кормил исключительно из жалости, поскольку проку в
хозяйстве от Бубна было как с козла молока.
Федор Григорьевич похлопал пса по лопоухой голове и оттолкнул в сторону - он не
любил телячьих нежностей. Дурак Бубен,
как всегда, решил, что с ним играют, боком скакнул в сторону, замотал хвостом и
радостно гавкнул.
- Тихо ты, дурак, - прикрикнул на него Нефедов. - Я те гавкну!
Стоя на крыльце, он неторопливо продул беломорину, хорошенько размял ее,
еще раз продул, особым образом сплющил
мундштук и, соблюдя, наконец, все тонкости ритуала, закурил.
Синеватый дымок без следа растаял в чистом, как горный хрусталь, насыщенном
кислородом и запахами леса утреннем
воздухе. Федор Григорьевич спустился с крыльца и напрямик пошел к сараю,
оставляя в сизой от холодной августовской росы
траве двойной темный след.
Лес еще молчал - роса в конце августа и вправду холодна, и птицы не
торопятся покидать нагретые за ночь гнезда. Нефедов
поймал себя на том, что сравнивает тишину спящего леса с тишиной пустого храма,
в котором вот-вот начнется служба, и
скептически усмехнулся: говоря по совести, в церкви он не был лет с десяти и
никогда не отличался набожностью, так что
пришедшее ему на ум сравнение было, пожалуй, довольно странным.
"А ничего странного, - подумал Федор Григорьевич, с натугой отворяя осевшие
ворота сарая. - Где ж еще богу молиться, как
не в лесу? Неужто в нашей церкви?
Так ведь бог, ежели он есть, в сторону нашей церкви и не смотрит. А чего
смотреть? Как ни глянешь, а там отец Геннадий
перед старухами распинается, рассуждает о вреде алкоголя, а сам на ногах еле
стоит. Даром, что ли, у него в позапрошлом году
курятник от молнии сгорел? Видно, кончилось терпение у небесного начальства, да
в последний момент рука дрогнула, и
вместо попа куры погорели. А лес - он чистый, и человек в нем чище становится.
Правда, не всякий."
Выводя из сарая своего мерина-трехлетку, Федор Григорьевич слегка
нахмурился. В последнее время что-то очень уж много
развелось людей, которым было глубоко плевать, в храме они, в лесу или у себя в
нужнике.
Вот и сегодня из-за этих городских ухарей вместо рутинного обхода участка
ему предстояла чуть ли не боевая операция.
Разбираться с браконьерами и прочими нарушителями Федор Григорьевич не любил, и
вовсе не потому, что боялся нарваться
на заряд картечи. Боялся он совсем другого: не удержаться и в одночасье взять
грех на душу. Встречались ему такие люди,
которые словно просили, чтобы их пристрелили, не сходя с места, и сдержаться
пожилому егерю стоило больших усилий.
Мерин был молодой, с норовом, и, седлая его, Федор Григорьевич изрядно
намучился.
- Да стой ты, зараза лупошарая, - сердито приговаривал он, затягивая
ременную подпругу. - Стой, говорю, спокойно, волчья
сыть, травяной мешок.
Подобрав мокрые от росы полы линялого брезентового дождевика, он одним
махом, как молодой, поднялся в седло и
поправил за спиной старенькую тульскую двустволку. Вчера вечером из деревни
прибегал внучонок бабки Козлихи и сказал,
что в излучине Лоби, километрах в пяти от Зинцово, разбил лагерь какой-то
городской на машине. Известно, зачем городские
становятся лагерем на берегу лесной реки в самом, можно сказать, сердце
Завидовского заповедника. Динамит - это, конечно,
вряд ли, но вот сети при них есть наверняка, а то и того чище - электроудочка.
Федор Григорьевич покачал головой: это ж надо
было до такого додуматься!
Строго говоря, сети и электроудочки его не касались, это была вотчина
рыбнадзора, но где сети, там вполне может
обнаружиться и ружьецо, а рыбинспектор Злобин все равно третий день подряд
мается брюхом, и на браконьеров ему сейчас
нас.., в самом прямом смысле слова.
Нефедов тронул коленями теплые бока мерина и покинул кордон, дымя зажатой в
зубах беломориной и по-хозяйски глядя
вокруг из-под треснувшего лакового козырька старенькой форменной фуражки.
Спустя час с небольшим он приблизился к месту, где, по словам козлихиного
внука, расположился лагерем заезжий
браконьер. Солнце уже встало, высушив росу, лес звенел от птичьих голосов, и
Нефедов ухмыльнулся в усы: если залетный
москвич и впрямь решил побаловаться рыбкой, то сейчас ему было самое время
сортировать улов, попивая водочку и
подбрасывая сушняк в костер.
Привязав мерина к березе так, чтобы он мог дотянуться до травы под ногами,
Нефедов снял с плеча ружье и двинулся через
лес в сторону реки, стараясь производить как можно меньше шума. Наконец лес
впереди поредел, и в просветах между
деревьями засветилось небо. Егерь пошел еще осторожнее - меньше всего ему
хотелось, чтобы браконьер, услышав шум,
спрятался или, того хуже, сиганул в машину и газанул куда подальше. Гоняйся
потом за иномаркой верхом на мерине!
Он уже собрался раздвинуть кусты и выйти из укрытия, когда позади раздался
повелительный, с металлическими нотками
окрик:
- Хальт! Хенде хох!
Федор Григорьевич не успел повоевать в регулярной армии, но оккупацию и
партизанку помнил хорошо, хоть и был в ту
пору пацаном. Он даже не успел удивиться тому, что браконьер обратился к нему
по-немецки: тон приказа был таким
недвусмысленным, что Нефедов понял бы его, даже заговори браконьер по-китайски
или, к примеру, на санскрите. Егерь
остановился, как вкопанный, и рефлекторно вскинул руки к небу.
- Страфстфуй, руски партизан! - с утрированным немецким акцентом произнес
голос сзади. - Ти хотель мне пу-пу?
Федор Григорьевич медленно опустил руки, смачно плюнул на землю и все так
же медленно обернулся, изо всех сил
хмурясь, чтобы сдержать улыбку.
- Чтоб тебе пусто было! - с чувством сказал он. - Старый ты дурак! Голова
седая, а ума, что у дитяти.
- Ага, - сказал голос, обладатель которого по-прежнему оставался невидимым,
- наложил в штаны, следопыт? Вспомнил свое
детство золотое?
- Надрать бы тебе уши, - сказал Федор Григорьевич, больше не пытаясь
сдержать улыбку, - да боюсь, не получится. Ну, где
ты там, вылезай!
- Насчет ушей, это ты прав - руки коротки, - сказал его старый знакомый,
вставая с земли в метре от Федора Григорьевича.
Нефедов с трудом сдержал желание тряхнуть головой и протереть глаза: секунду
назад он готов был поклясться, что перед ним
ничего нет, кроме относительно ровного участка лесной почвы, поросшего травой и
густо усыпанного сосновой хвоей. - Ну,
здравствуй, Федор Григорьевич!
Нефедов шагнул вперед и с размаха, с треском впечатал свою твердую, как
дерево, ладонь в ладонь гостя.
- Здравствуй, Илларион, - сказал он. - И что ты за нечистая сила? Год тебя
не было, и вдруг - на тебе! - как снег на голову. И
все со своими шуточками.
- Ну, а чего ты крадешься, как повар к курице? - стряхивая с живота и колен
налипшие сосновые иголки, спросил Илларион
Забродов. - Сначала прешь через лес верхом, как танк, а потом подползаешь чуть
ли не на брюхе... Откуда мне было знать, что
это ты? Кто это, думаю, за мной охотится? Еще шарахнут картечью из кустов, потом
со штопкой замучишься. Ну, а когда
разглядел... Тут уж, извини, бес попутал. Уж очень ты потешно крался, прямо как
в кино.
- Кино, - проворчал егерь, забрасывая ружье за спину и возобновляя ритуал
прикуривания папиросы. - Тут, брат, иногда
такое кино творится, что впору у начальства пулемет выпрашивать. Так ведь все
равно не дадут!
- Н-да, - сказал Илларион, трогая пальцем полу брезентового дождевика
Федора Григорьевича, сомнительно украшенную
созвездием мелких, тщательно заштопанных дырочек. - А кучно пошла!
Нефедов посмотрел на свой плащ, хмыкнул и пожал плечами.
- Еще бы не кучно! С пяти-то метров...
Он наконец раскурил свою беломорину, поправил на плече ремень двустволки и
вместе с Забродовым вышел на пологий
берег Лоби, предварительно продравшись сквозь густые заросли малинника.
Федор Григорьевич провел в лесу всю жизнь, знал здесь каждую звериную
тропку, не говоря уже о тех, что были проложены
людьми, а книгу следов читал так же легко, как букварь своего внука. Он умел
ходить по лесу тихо, не нарушая покой своего
храма. Но то, как двигался его давний знакомец и, можно сказать, приятель
Илларион Забродов, всегда приводило его в
состояние опасливого удивления. "Гляди ты, - думал он, краем глаза косясь на
невысокую, ладно скроенную фигуру в
камуфляжном костюме, легко и бесшумно скользившую рядом, - и годы его не берут.
Ведь не мальчик уже, всего-то на
десяток-полтора моложе меня, а идет - ветка за ним не шелохнется. И как это он
меня услыхал? Специально ведь мерина взял,
а не мотоцикл, чтобы шума поменьше было. А вылез как? Ей-богу, как из-под земли,
прямо на ровном месте. Старею я, что ли?
Хорошо, что таких, как он, мало. Не дай бог встретить такого браконьера! Его,
пожалуй, не арестуешь..."
Берег открылся целиком. Лес в этом месте немного отступал от берега,
оставляя небольшой травянистый лужок, полого
спускавшийся к полоске белого песка, вдоль которой тихо плескалась темная вода
лесной речки. По мнению Федора
Григорьевича, это было одно из самых красивых мест если не во всем заповеднике,
то на его участке наверняка. Он невольно
поморщился, увидев тяжелый оливково-зеленый "лендровер" с укрепленной на капоте
запаской, но машина была поставлена
аккуратно, с краю, возле самой опушки, и никакого безобразия вокруг нее не
усматривалось - никаких банок, склянок и
бумажек, не говоря уже о пролитом бензине. Поодаль к небу поднимался легкий
белый дымок догорающего костра, но на сей
раз егерь даже не поморщился, издали разглядев, что костер разложен в специально
выкопанной ямке. Снятый дерн лежал
поодаль, и можно было не сомневаться, что его в ближайшее время вернут на место,
предварительно засыпав кострище землей.
Забродов, как всегда, не оставлял после себя никаких следов: вот он есть - а вот
его нет, и ничто не напоминает о его недавнем
присутствии.
- Грамотно устраиваешься, - похвалил Федор Григорьевич. - Аккуратно.
- Привычка, - рассеянно ответил Илларион, присаживаясь на корточки у
кострища. Он вынул из нагрудного кармана
линялой камуфляжной куртки сигареты, вставил одну в уголок своего насмешливого
рта, прутиком выкатил из догорающего
костра уголек, прикурил сигарету и бросил уголек обратно в костер.
- Хорошо у тебя здесь, Федор Григорьевич! - протянул он, вытирая о траву
испачканные углем пальцы. - Даже уезжать
жалко.
- Здрасьте-пожалуйста, - опешил егерь. - Только приехал, и уже уезжать? Что
так сразу?
- Ну, почему же сразу? - Забродов пожал плечами. - Пару дней, как всегда,
погощу. Но уезжать-то все равно придется. А
когда помру, и вовсе сюда не попаду.
О! - вдруг оживился он. - Идея! Напишу завещание, и в нем отдельным
пунктом: так, мол, и так, желаю быть
похороненным на кладбище деревни Зинцово, что в Завидовском заповеднике...
- Ну, как есть дурак, - проворчал Нефедов, тоже опускаясь на корточки. -
Кто же о таких вещах говорит? Да и рановато тебе о
смерти думать.
- А я, Федор Григорьевич, о ней лет с двадцати думаю, - серьезно ответил
Илларион. - Работа у меня такая.., была. Одно
время, помнится, даже и не надеялся, что в своей земле похоронят.
- Как же ты живешь-то? - глядя на переливы красного жара от пепелища,
спросил егерь. - С такими мыслями?
- Хорошо живу, - спокойно ответил Илларион. - Ты пойми, Григорьевич:
помнить о смерти и бояться ее - разные вещи.
Когда все время помнишь, что ты не вечен, живешь как-то.., полнее, что ли.
Больше успеваешь, да и чувствуешь острее.
- И не боишься? - недоверчиво переспросил егерь.
Илларион пожал плечами.
- Да как тебе сказать. Не то, чтобы боюсь, а.., ну, не хочу, пожалуй.
Организм, он ведь дурак, ему ничего не втолкуешь. Ему,
бедняге, дико: как же это - все останется, а меня не будет?
- И как же ты справляешься? - с неподдельным интересом спросил Федор
Григорьевич. Ему действительно было интересно.
Илларион непостижимым образом ухитрялся повернуть любой, самый мимолетный и
пустой разговор так, что собеседник
потом долго чесал в затылке и удивлялся: как же это ему самому не пришло в
голову? Вот и сейчас Федор Григорьевич поймал
себя на том, что, оказывается, прожил всю жизнь с таким чувством, словно впереди
у него тысяча лет. А ведь, если задуматься,
осталось-то всего ничего...
- Как справляюсь? - переспросил Илларион. - Да как все, так и я. Голова на
что? Не могу же я позволить скелету собой
командовать.
- Какому скелету? - удивился егерь.
- Да своему скелету, какому же еще!
- Ох, и здоров же ты языком чесать, - проворчал Нефедов, бросая окурок в
горячую золу. Бумажный мундштук сразу
потемнел, задымился и вдруг весело вспыхнул по всей длине, в считанные секунды
сгорев дотла. - Ты мне лучше скажи, только
без обид: с чего это козлихин пацан решил, что ты браконьер?
- А, - оживился Илларион, - доложили, значит!
Ну, пойдем.
Они подошли к машине, и Забродов распахнул дверцу багажника. В багажнике
влажной спутанной грудой громоздилась
сеть. Нефедов поднял брови: сеть как-то совершенно не вязалась с тем, что он
знал об Илларионе.
- Это он, наверное, подсмотрел, как я сеть вытаскивал, - сказал Забродов. -
Не хмурься, Григорьевич, рыбы в ней почти не
было. Видно, недавно поставили.
Надеюсь, ты не думаешь, что это мое хозяйство? ;
- Не волнуйся, - проворчал Нефедов. - Хозяйство знакомое. У нас в деревне
только козлихин зять такие плетет. Что-то
Колька мудрить начал. Мальчонку подослал...
- Колька - это такой здоровенный, белобрысый? - уточнил Илларион. - На
глазок лет тридцать - тридцать пять, немного
косолапит... Он?
- Вылитый, - сказал удивленный Нефедов.
- Ну, так он, наверное, заболел. Рука у него болит, и еще челюсть. И шея
наверняка не ворочается. Можешь пойти, навестить
больного. А вот это, - Забродов нырнул в салон машины и вернулся с обшарпанным
одноствольным дробовиком в руках, - вот
это ему гостинец. Я бы его ленточкой перевязал, да взять ее негде.
- Ну, стервец, - принимая дробовик, сказал Нефедов.
- Надеюсь, не я? - испуганно спросил Илларион.
Глаза его при этом смеялись.
- Не ты, не ты... Ах, стервец! Предупреждал ведь я его... Да что тут
предупреждать! Жить-то надо.
- Это точно, - сказал Забродов. - Жить надо прямо сейчас, а на то, что
будет через полсотни лет, наплевать.
- Представь себе, - буркнул Нефедов, переламывая ружье и нюхая патронник.
- Патрон - вот, - сказал Илларион, вынимая из кармана ядовито-зеленый
картонный цилиндрик и протягивая его егерю. - Не
нюхай, не нюхай, выстрелить он не успел.
- Теперь ясно, почему ты в кустах сидел, - откликнулся Федор Григорьевич,
со щелчком ставя ствол на место и пряча патрон
в карман дождевика.
- Да не сидел я в кустах! Лежал себе на травке...
Ты мне, между прочим, чуть руку не оттоптал.
- Лежал он... Интересно, где тебя научили так лежать? Да ладно, ладно, это
я так... Знаю, что все равно не скажешь. В
разведке, что ли, служил?
- Ну, вот видишь, - сказал Илларион, - ты сам ответил на все свои вопросы.
- Неужто догадался? - обрадовался егерь.
- А вот это я не знаю, - виновато ответил Забродов.
Через три дня бывший инструктор учебного центра спецназа ГРУ Илларион
Забродов вышел на крыльцо сторожки, в
которой обитал егерь Нефедов, и с удовольствием потянулся, хрустнув суставами.
Было начало шестого, солнце еще не взошло, и предутренний воздух приятно
холодил обнаженный торс отставного
спецназовца. Илларион глубоко вдохнул и резко выдохнул, сбежал с крыльца, высоко
подпрыгнул и бросился бежать по
грунтовке, которая начиналась сразу за подворьем Нефедова, взяв с места
убийственно быстрый темп. Откуда-то с веселым
лаем вывернулся бестолковый Бубен и помчался рядом, норовя ухватить за штанину.
Этот бездельник сразу сдружился с
Забродовым.
"Два сапога пара", - сказал по этому поводу суровый Федор Григорьевич.
Километра через полтора пес отстал, вернувшись на кордон, и дальше Забродов
побежал один. Бежать по лесу было легко -
воздух здесь был гораздо чище, чем на Малой Грузинской, и вдоволь напоенные
кислородом мышцы, казалось, совсем не
чувствовали усталости. Добежав до деревенской околицы и всполошив собак,
Илларион повернул обратно, с удовольствием
ощущая, как последствия вчерашнего прощального ужина покидают организм через
открытые поры.
Ему было хорошо. Сейчас он переживал один из очень редких в его жизни
моментов. Его устраивало все без исключения:
погода, воздух, вчерашний ужин, сегодняшняя пробежка, состояние природы и
собственного организма, и даже предстоящее
возвращение в Москву, по которой он успел соскучиться. Его ждали книги и
неторопливые беседы за чаем со старым
антикваром Пигулевским, а также язвительные споры со старинным другом и
сослуживцем Андреем Мещеряковым, который
все никак не мог дослужиться до генерала, и огни вечерней Москвы - все то, из-за
чего он не мог покинуть город и
окончательно перебраться в какую-нибудь лесную сторожку.
Даже ставшее за последние годы привычным ощущение ненужности и бесцельности
собственного существования, с
которым Иллариону приходилось бороться днем и ночью, отошло куда-то на задний
план, уступив место простой и
незатейливой радости жизни. "Все живое - трава", - вспомнилось Иллариону
название прочитанного когда-то давным-давно
романа. Помнится, дело было на полигоне, книга попала ему в руки совершенно
случайно, и он просмотрел ее по диагонали за
вечер - это была фантастика, к которой капитан Забродов относился со
снисходительной скукой. Как и следовало ожидать,Глава 4
На Ленинградском вокзале они взяли такси и вскоре уже поднимались на пятый
этаж старого, выстроенного в
неопределенном и довольно причудливом стиле дома на Малой Грузинской. Игорь
Тарасов, которого Илларион по старой
памяти называл сержантом, все еще время от времени обалдело вертел головой и
чесал затылок: меньше всего он ожидал
встретить человека, о котором рассказывал легенды своим друзьям и сослуживцам, в
пригородной электричке по дороге от
больной тетки, собравшейся помирать, но в конце концов передумавшей и решившей
на время отложить свою затею.
Илларион шел впереди, борясь с таким же желанием запустить пятерню под свое
вылинявшее армейское кепи и как следует
почесать затылок. Сегодняшнее происшествие было очередным доказательством старой
истины: прогонять воспоминания
бесполезно, они все равно просочатся наружу - например, приняв для разнообразия
облик растерянного и невыспавшегося
бородача тридцати пяти лет от роду. "Ну и черт с ними, с воспоминаниями, -
подумал Илларион. - Что же делать, если мне есть,
что вспомнить? Да и стыдиться мне, вроде бы, нечего."
Он отпер дверь и, сделав широкий приглашающий жест, пропустил своего
бывшего подчиненного в квартиру. Тарасов
остановился в прихожей, с любопытством глядя по сторонам. Илларион вошел следом
и неторопливо снял кепи и тяжелые
пыльные армейские ботинки, давая гостю время осмотреться и немного прийти в
себя: то, что для него давным-давно стало
родным и привычным, новому человеку запросто могло показаться помесью музея,
библиотеки и помещения для чистки
оружия.
- Да, - сказал Тарасов, - кучеряво. А это, - он кивнул в сторону
укрепленного на стене липового спила, в центре которого
торчал метательный нож, - для вида или как?
- Или как, - ответил Илларион. - Хотя, если честно, то я уже и сам не знаю,
для чего мне это.
Да ты проходи, садись. Сейчас я чего-нибудь соображу. Кстати, если хочешь
предупредить жену, телефон на столе.
- Благодарствуйте, - ответил Тарасов, проходя в комнату и садясь в кресло.
- Предупреждать некого.
- А, - сказал Забродов, надевая тапочки и становясь карикатурно похожим на
школьного военрука, - еще один закоренелый
холостяк.
- Увы, - возразил Тарасов. - Хорошо бы, если так. Давай не будем о
грустном, командир. А ты все там же, в учебном центре?
- Нет, - коротко ответил Забродов и двинулся на кухню.
- Что так? - поинтересовался Тарасов.
- Ты же сам сказал: не будем о грустном, - прокричал из кухни Илларион. -
Вот и не будем.
Тарасов покряхтел, слушая, как Забродов, звеня стеклом и поминутно хлопая
дверцей холодильника, орудует на кухне, снова
непроизвольно зевнул и тоже пошел на кухню.
- Ну, ладно, - сказал он, останавливаясь в дверях. - Допустим, я развелся.
- Ну, и я развелся, - спокойно ответил Забродов, нарезая ветчину. - На-ка
вот, режь салат. Справишься?
- Обижаешь, командир, - прогудел Тарасов. - С "духами" справлялся, а с
помидорами не справлюсь?
- Тогда вперед.
Тарасов взял протянутый ему острый, как бритва, финский нож со сточенным до
узенькой полоски тусклым лезвием и
принялся сноровисто резать помидоры и зелень, сооружая салат. Забродов как ни в
чем ни бывало возился рядом, и у Игоря
появилось странное ощущение сдвига во времени, словно со дня их последней
встречи прошло не пятнадцать лет, а пара дней.
- Слушай, командир, - сказал он вдруг, - а ведь нож-то тот самый! Я же его
еще с тех пор помню. Вот же черт...
- Серьезно? - оглянувшись через плечо, спросил Забродов. - Очень может
быть. Я, знаешь, как Плюшкин - собираю всякое
старье, которое выкинуть жалко. И то, если подумать, за каждой железкой - целая
история.
Тарасов на время перестал резать салат, некстати вспомнив, сколько историй
числится за той "железкой", которую он сейчас
держал в руке. Насколько он помнил, этой старенькой финкой вскрывали не только
банки с тушенкой и резали не только
помидоры и колбасу. Растекшийся по разделочной доске томатный сок вдруг напомнил
ему совсем другую жидкость, и он
зябко повел плечами. Впрочем, он тут же вернулся к прерванному занятию,
устыдившись своей минутной слабости.
В конце концов, нож - это всего лишь инструмент.., так же, впрочем, как и
профессиональный солдат.
- Может, дать тебе другой нож? - спросил вдруг Забродов, и Игорь вздрогнул:
это уже напоминало телепатию. Ведь стоял
же, кажется, спиной... Как он догадался?
- Зачем? - пожав плечами, откликнулся он.
- Ну, вдруг тебе удобнее кухонным, - после многозначительной паузы сказал
Забродов. - У этого спинка толстовата.
- Нормально, - чувствуя, что вот-вот начнет краснеть, ответил Игорь. - И
потом, я уже закончил.
Они единогласно решили, что выпивать удобнее всего на кухне, вскрыли
купленную по дороге с вокзала бутылку водки и с
большим комфортом расположились за кухонным столом, ломившимся от приготовленной
на скорую руку, но весьма
аппетитной снеди.
Через полчаса уровень прозрачной жидкости в бутылке упал наполовину,
количество закуски на тарелках изрядно
поубавилось, а в центре стола появилась пепельница.
- Так где, говоришь, ты теперь работаешь? - спросил Илларион Забродов,
чиркая колесиком зажигалки в безуспешной
попытке прикурить потухшую сигарету.
- А я ничего про это не говорил, - Тарасов усмехнулся, поднося Иллариону
свою зажигалку, - но никакой военной тайны в
этом нету. Есть такая контора - Центроспас.
- О, - уважительно сказал Илларион, делая глубокую затяжку. - Звучит, как
название какой-нибудь церкви. Но ведь это,
насколько я понимаю, МЧС? Что ж, с твоими способностями тебе туда прямая дорога.
- Да уж, способности, - проворчал Тарасов. - Были способности, а теперь
так...
- Ну да, - сказал Илларион, - так я тебе и поверил. Ты ведь, насколько я
помню, после срочной собирался в большой спорт.
До сих пор мороз по коже, как вспомню, что ты выделывал.
- У меня тоже, - сказал Игорь. - Плакал мой большой спорт, командир. Ты,
наверное, не в курсе...
Перед самым дембелем зацепило меня, так что, сам понимаешь...
- Да, - сказал Илларион, мрачнея и наполняя рюмки, - я действительно был не
в курсе. Серьезно зацепило?
- Год на костылях, два года с палочкой, - ответил Тарасов. - Теперь,
конечно, все более или менее в норме. В горы, сам
понимаешь, уже не съездишь. Так, тренируюсь помаленьку, лазаю по стенкам, но
это, конечно, не то. Да и возраст...
- Возраст... - проворчал Илларион. - Это у тебя, что ли, возраст? А ну,
подтянись на мизинце!
- Да брось, командир, - заупрямился Тарасов. - Ну что за детский сад?
- Да, - сказал Илларион, - время идет. Попробовал бы ты мне ответить так
пятнадцать лет назад!
Тарасов рассмеялся с некоторой неловкостью.
- Шалишь, командир, - сказал он. - Пятнадцать лет назад мне бы и в голову
такое не пришло. Здоровье, знаешь ли, дороже.
- Можно подумать, что я насаждал дисциплину с помощью кулаков и резиновой
дубинки, - с притворной обидой
возмутился Илларион.
- Да в общем-то, нет, - сказал Тарасов. - Но почему-то никто не сомневался,
что в случае чего можно очень даже запросто
схлопотать по шее.
- А сейчас ты, значит, сомневаешься, - заметил Илларион. - Ну-ну.
Игорь снова рассмеялся и сунул сигарету в переполненную пепельницу. Легко
поднявшись с табурета, он огляделся,
подошел к двери и снял с гвоздя висевшую над ней декоративную тарелку. Он
подергал гвоздь, проверяя, надежно ли тот
держится в стене, удовлетворенно кивнул и, зацепившись за гвоздь мизинцем левой
руки, без видимого напряжения
подтянулся четыре раза. Пятого раза не получилось - гвоздь выпал вместе с
изрядным куском штукатурки.
- Ну вот, - огорченно сказал Тарасов, - я же предупреждал. Где у тебя
веник, командир? Смотри, какое свинство развели.
- Сядь, - сказал Забродов. - Вот так всегда: позовешь человека в гости, а
он напьется и давай стены ломать.
Он поднялся, отыскал веник и совок, собрал рассыпавшуюся по полу
штукатурку, двумя ударами ладони загнал гвоздь в
стену сантиметром выше неопрятной дыры в обоях и повесил на него тарелку,
прикрыв безобразие. Тарасов тем временем
снова наполнил рюмки и закурил очередную сигарету.
- Давай за старую гвардию, командир, - сказал он. - За профессионалов -
таких, как ты.
- Я уже давно не профессионал, - вертя рюмку возразил Илларион. - Я
пенсионер.
Тарасов выпил и, морщась от вкуса нагревшейся водки, помотал головой.
- Ну и зря. Уверен, что тебя это не устраивает.
- Меня многое не устраивает, - глядя в сторону, ответил Илларион, - потому
я и пенсионер. И вообще, мы ведь, кажется,
договорились, что не будем о грустном.
- А где ты видел что-нибудь веселое? - тыча вилкой в кусок ветчины, спросил
Тарасов - Расскажи, если не слабо.
- Почему же слабо? Только что, например, я наблюдал, как бородатый дядя
подтягивался на мизинце и чуть не уронил на
себя стену. Чем не анекдот?
- Провокатор, - проворчал Тарасов - Нет, ты, конечно, молодец. Жалко, что с
большим спортом у тебя ничего не вышло.
Некоторое время Игорь молчал, внимательно рассматривая свои руки с крепкими
гибкими пальцами.
- Может, и жалко, - медленно сказал он наконец, - а может, и не очень.
Дырка в ноге - чепуха, пыль. Я и сейчас мог бы
многих за пояс заткнуть, причем одной левой.
- Не сомневаюсь, - вставил Илларион. - Но?..
- Вот именно - "но"... Рассказать историю? Ломали в Марфино старую
котельную. Стали трубу валить. Залез работяга с
тросом на самую верхотуру, а труба, заметь, старая... В общем, посыпались скобы,
застрял он там - ни взад, ни вперед. Впереди,
сам понимаешь, только небо, а сзади ступенек нету. Трос свой он с перепугу
бросил м сидит, орет... Монтажным поясом, само
собой, к верхней скобе пристегнулся, да только радости ему от этого мало: если
снизу четыре скобы подряд выпали, то чем
верхняя лучше? И, как на грех, все "вертушки" в разгоне... В общем, снял я его
оттуда.
- Да, - сказал Илларион, - с этим не поспоришь.
Это тебе не по горам без страховки ползать на потеху почтеннейшей публике.
Это, пожалуй, повесомее, чем книга рекордов.
- Вот именно, - подхватил Игорь. - А ты говоришь, пенсионер. У меня в
экипаже, между прочим, вакансия имеется.
Похлопотать?
- Ха-ха, - сказал Забродов. - Очень смешно.
Староват я, сержант, для таких дел.
- Ну-ну, - сказал Тарасов. - Только не жди, что я тебя стану утешать:
какой, мол, ты старый, да побольше бы таких стариков...
Я же вижу, в какой ты форме, а такого опыта, как у тебя, наверное, ни у кого и
нету...
- Так ведь я совсем по другой части, - ответил Илларион. - Ты что, забыл?
- Не забыл. Просто в данном случае это не имеет значения. И потом, я
отлично помню, как ты ребят вытаскивал, когда
остальные сами еле тащились.
- Так когда это было...
- Ты опять за свое? Ну и черт с тобой. Нет, я понимаю, конечно: тут у тебя
уютно, книжек вон сколько, и ножиками можно
побаловаться... Чем не жизнь? Зачем тебе вся эта головная боль: ночей не спать,
шкурой рисковать, лезть то в огонь, то в воду...
- Гм, - сказал Илларион и отвернулся к окну, сосредоточенно дымя сигаретой.
Тарасов спохватился, поняв, что наговорил лишнего, и поерзал на табуретке,
борясь с неловкостью.
- Извини, капитан, - сказал он. - Похоже, я маленько.., увлекся.
- Маленько, - согласился Забродов, продолжая смотреть в окно. - Но по сути
дела ты прав. Тот, кто идет в огонь, всегда прав.
А я действительно оброс мхом последнее время. Только ведь и я не кокетничаю,
когда говорю о своем возрасте. Будет ли от
меня польза?
- Ну, а ты как думаешь? - горячо спросил Тарасов. - Бегать, прыгать и
вязать узлы у нас все умеют, этого добра хоть
отбавляй. Но такая голова, как у тебя, одна на миллион.
- Да, - сказал Забродов, - голова крепкая. Ладно, ладно, не кричи. Обещаю
подумать.
- Вот это уже разговор, - обрадовался Тарасов. - Я тебя знаю, ты плохого не
придумаешь.
- Да уж, - сказал Илларион, разливая по рюмкам остатки водки, - уж что да,
то да... Может, и стоит попробовать. Сколько
народу я на тот свет отправил - подумать страшно. Столько за три жизни не
вытащишь!
Но, может, стоит попытаться?
- Здорово! - с торжественным видом поднимая рюмку, сказал Игорь. - Сегодня
просто праздник какой-то. Это ж обалдеть
можно: будем опять работать вместе, как когда-то. Чувствуешь?
- Чувствую, - соврал Илларион. Никакого праздника у него в душе не было.
Встретить своего бывшего ученика и боевого
товарища было, конечно, приятно, но ученики во все времена отказывались понимать
одну истину: их у учителя сотни, в то
время как учитель у каждого из них всего один. Со времен Афганской войны через
руки Забродова прошло столько курсантов,
что он давно потерял им счет. А сколько их не вернулось с больших и малых войн,
за эти годы! Невысокий гибкий крепыш,
сидевший напротив с рюмкой в руке, когда-то, как и сам Забродов, принадлежал к
элите великой армии. На мгновение
Иллариону показалось, что лицо Игоря Тарасова меняется, приобретая новые черты и
совсем другое выражение, словно на
него, как на экран, проецируются портреты всех, кого он когда-то знал, от
генералов до рядовых. "Старею, - подумал Забродов. -
Выпил двести граммов и окосел, привидения мерещатся..." Он знал, что обманывает
себя, и, чтобы заглушить горечь,
поднявшуюся со дна души, предложил:
- Давай по последней, сержант. За спецназ!
Эти слова мгновенно стерли с лица Тарасова блаженную улыбку.
Губы бывшего сержанта сжались в прямую линию, он резко встал, с шумом
отодвинув табурет, и высоко поднял рюмку.
- За спецназ, - эхом повторил он.
В тот вечер Татьяна Тарасова возвращалась с работы не в самом веселом
расположении духа. Тетка Люба, жившая в Твери и
собиравшаяся отойти в мир иной приблизительно каждые полгода, на этот раз,
похоже, была как никогда близка к приведению
своей угрозы в исполнение: пришедшая три дня назад телеграмма была заверена
врачом и не оставляла места для сомнений.
Брат Татьяны Игорь уехал в Тверь сразу, а Татьяна, к своему великому стыду, не
смогла вырваться с работы. Стоило ей
заговорить об отпуске за свой счет, как редактор поднял глаза от корректуры и
уставился на нее таким взглядом, словно она
выразила желание голышом станцевать у него на столе.
- Не понял, - сказал он. - Умнее ты ничего не придумала? Меня долбят со
всех сторон.., за ваши, между прочим, с Кареевым
выходки... А ты, значит, как у классика: "В деревню, к тетке, в глушь, в
Саратов"?
Нет, солнце мое, Татьяна свет Петровна, сама кашу заварила, сама и
расхлебывай. И потом, если мне не изменяет память, ты
уже ездила к умирающей тетке три месяца назад!
Татьяна сдержала готовое сорваться словечко, которое ни за что не пропустил
бы в печать ни один редактор, рывком
распахнула сумочку, вынула оттуда телеграмму и припечатала ее к поверхности
стола поверх корректуры, которую
просматривал ее шеф.
- Вот, - сказала она. - Я же не виновата, что она умирает каждые полгода.
Что прикажете делать - пристрелить ее?
Редактор неохотно заглянул в телеграмму поверх очков, покашлял в кулак и
заговорил тоном, каким разговаривают с
милым, но не в меру капризным ребенком.
- Послушай, - начал он. - Считается, что мы живем в свободной стране, и
каждый волен поступать так, как ему
заблагорассудится. Я с этим не спорю, но у меня имеется маленькое уточнение, о
котором многие - и вы с Кареевым в том
числе, - почему-то всегда забываете, хотя оно лежит на поверхности: свобода
предусматривает ответственность за свои
поступки. Я говорил вам: не трожьте это дерьмо. Я говорил: будут неприятности.
Теперь неприятности наступили. Вот у меня
на столе лежит повестка в суд. А Кареев предусмотрительно смылся!
- Не правда, - перебила его Татьяна. - Вы отлично знаете, где он.
- Не знаю и знать не хочу, - отрезал редактор. - Вернется - шею сверну
сопляку. А ты... Черт, ты понимаешь, что будет, если
ты сейчас уедешь? Ты дашь этим мерзавцам такой козырь, о котором они и мечтать
не могли. Ты просто потеряешь работу.
- О, - сдерживаясь, сказала Татьяна, - это уже интересно. Это действительно
угроза, или мне послышалось?
Редактор закряхтел, снял очки и сильно потер натруженную переносицу. Без
очков вид у него сделался какой-то
беззащитный и очень усталый.
- Тебе не послышалось, - сказал он со вздохом, - и это не угроза. Это
медицинский факт. Если мы не станем драться, нас
либо попросту закроют, либо надавят на меня так, что я буду вынужден - вынужден,
понимаешь? - уволить вас обоих. Мы
живем в свободной стране, помнишь? Не убегай, Танюша, - вдруг попросил он почти
жалобным тоном. - На тебя вся надежда,
а ты...
Всего-то три дня. А через три дня езжай хоть к тетке, хоть в Пицунду.
Дело так и не дошло до суда, в чем Татьяна, в общем-то, и не сомневалась.
За сутки до начала процесса Андрей Кареев, на
пару с которым она раскопала дело о взятках в одной из клинических больниц
города, вернулся из своей очередной
таинственной отлучки, позвонил Татьяне и в обычной для него иносказательной
манере сообщил, что дело улажено: истец
отказался от намерения защищать свою честь и достоинство в судебном порядке.
Насколько поняла Татьяна, Карееву удалось
раздобыть какие-то документы или свидетельства, с помощью которых он умерил пыл
разгневанного главврача.
"Завтра обо всем поговорим, - пообещал он. - Я тут такого наковырял..."
На работу он, однако, так и не пришел, ограничившись торопливым и
маловразумительным телефонным разговором с
главным редактором. Шеф был полон самых мрачных предчувствий и не преминул
устроить Татьяне разнос. Через полчаса он
снова вызвал ее к себе и долго извинялся, но легче Татьяне не стало: она сама
чувствовала, что они с Кареевым давно
переступили черту, за которой свободный журналист превращается в законную дичь.
Подтверждение этому не заставило себя долго ждать. Сразу после полудня в
редакции раздался телефонный звонок.
Интеллигентный мужской голос попросил пригласить к телефону Татьяну Тарасову.
Татьяна взяла трубку, и тот же
интеллигентный голос с расстановкой произнес:
- Слушай меня внимательно, сука. Если вы с твоим Кареевым не перестанете
валять дурака, вас закопают.
Ты все поняла?
- Кто вы такой? - спросила Татьяна. Голос у нее не дрожал - шок был
настолько силен, что внутри у нее все онемело, как от
новокаина. - Как вы...
Но вопросы остались без ответа - на том конце провода повесили трубку.
- Что случилось? - участливо спросила Оленька Щусева, в ведении которой
находились ксерокс, телефон и прочие мелочи из
разряда "принеси-подай". - Кто звонил?
- Свобода, - назидательно сказала ей Татьяна, - предусматривает
ответственность за свои поступки.
Процитировав шефа, она спокойно встала из-за стола и очень спокойно
удалилась в туалет, где с ней случилось что-то вроде
кратковременной истерики. Немного успокоившись, она привела себя в относительный
порядок и вернулась на свое рабочее
место, втайне удивляясь столь бурной реакции на обычное, в общем-то, событие: за
время ее работы журналистом ей много раз
угрожали если не смертью, то инвалидным креслом. Обычно она оставляла эти угрозы
без внимания, полагая их неотъемлемой
частью своей профессиональной деятельности, но на этот раз все было как-то
иначе.
В голосе звонившего ей человека звучала холодная уверенность.
Уже перед самым концом рабочего дня ее снова вызвал главный редактор и сухо
объявил, что десять минут назад подписал
приказ об увольнении Андрея Кареева.
- За прогулы, - ответил он на невысказанный вопрос Татьяны, зачем-то отводя
глаза и без нужды перебирая лежавшие на
столе гранки.
- Чудесно, - почти не слыша собственного голоса, сухо сказала Татьяна. -
Только я не совсем понимаю, зачем вы сообщаете
это мне. Я бы все равно прочитала приказ.
- А затем, - со сдержанной яростью сказал шеф, - что вы с твоим Кареевым
допрыгались. Оба. Пока - я подчеркиваю: пока -
мне удалось обойтись малой кровью. Что касается тебя, с этого дня ты переходишь
в отдел рекламы. У меня все.
- Надолго? - поинтересовалась Татьяна.
- До особого распоряжения, - процедил шеф с явным отвращением. Было
непонятно, к кому относится это отвращение: к
Татьяне или к нему самому. Зная своего шефа, Татьяна была склонна считать, что
верно второе предположение. Впрочем,
жалеть главного редактора она не собиралась: каковы бы ни были его чувства, он
сделал то, что сделал.
- Благодарю вас, - произнесла она как можно спокойнее. - Я могу быть
свободна?
- Нет, - сказал шеф, - не можешь. Я еще не все сказал. Поверь, то, что я
сейчас говорю и делаю, не доставляет мне ни
малейшего удовольствия...
- Тогда зачем вы все-таки это делаете? - поинтересовалась Татьяна, хотя
заранее знала ответ. У шефа на мгновение
изменилось лицо, и на какой-то миг ей стало стыдно: он был всего-навсего старым
больным человеком и ничего не мог
изменить в картине окружающей действительности, так что последний вопрос Татьяны
прозвучал, пожалуй, излишне жестко.
- Ты хочешь, чтобы я ответил? - устало спросил шеф. - Молчи! Я отвечу сам.
Я все это делаю потому, что я старый трус и
хочу жить. Это во-первых. А во-вторых, я хочу, чтобы вы с Кареевым перестали
строить из себя Бонни и Клайда и как-нибудь
дожили хотя бы до моих лет. Вы хорошие ребята и талантливые журналисты, и у вас
впереди масса интересных материалов и
сенсационных расследований. Я не хочу произносить речей на ваших похоронах и не
хочу, чтобы вы вдвоем расследовали мою
безвременную кончину.
- Да здравствует свобода, - чувствуя, как дрожат губы, сказала Татьяна. - В
особенности свобода слова.
Шеф с грохотом выдвинул ящик стола, выхватил оттуда нераспечатанную пачку
"беломора", криво надорвал ее дрожащей
рукой и, не разминая, бросил в угол рта папиросу.
- Вы же бросили, - чувствуя, что вот-вот заплачет, сказала Татьяна.
- Ну и что? - ответил главный редактор. - Все, марш отсюда! И не забудь: с
завтрашнего дня ты сотрудник рекламного
отдела!
Татьяна ушла, отказав себе в удовольствии напоследок хлопнуть дверью.
Почему-то это последнее обстоятельство огорчило
ее больше всего, словно она была приговорена к казни, и ей отказали в исполнении
последнего желания Добравшись на метро
до Пражской, она прошла квартал пешком и на Чертановской села в трамвай, доехав
на нем до самого конца. Татьяна жила на
улице Академика Янгеля, одним концом упиравшейся в Варшавское шоссе, а другим -
в Битцевский лесопарк. Зимой, когда
рано темнело, здесь бывало страшновато, но сейчас, в конце августа, до
наступления темноты оставалось еще несколько часов.
Она без приключений добралась до своего дома, и тут ее ожидал очередной
неприятный сюрприз.
Когда от двери подъезда ее отделял какой-нибудь десяток метров, из-за
фанерной избушки на детской площадке
неожиданно шагнула мужская фигура. Погруженная в свои невеселые мысли Татьяна
испуганно шарахнулась в сторону: на ум
ей почему-то первым делом пришел дневной телефонный звонок анонима, обещавшего
"закопать" и ее, и Кареева. Потом в
глаза ей бросился роскошный букет ярко-алых роз, окончательно сбивший ее с
толку, и только после этого она, наконец,
разглядела знакомое лицо, улыбавшееся ей поверх букета.
- Витька, - прошептала она, обессиленно приваливаясь плечом к стволу очень
кстати растущего поблизости клена. - Ты с ума
сошел! Разве можно так пугать людей?
- Я тебя напугал? - деланно изумился Виктор Вагин, прикладывая ладонь
свободной от букета руки к сердцу. В его жестах,
словах и даже мимике усматривалась некая размашистость, яснее всяких слов
говорившая о том, что ее получивший отставку
ухажер успел основательно заложить за воротник.
- Вот черт, - он поскреб недавно отпущенную норвежскую бородку, - надо было
все-таки побриться.
- Надо было, - сухо ответила Татьяна, делая шаг вправо, чтобы обойти
Вагина. - Борода тебе совершенно не идет.
Ей не хотелось ссориться с сослуживцем брата, вдруг воспылавшим к ней
нежными чувствами, но Вагин был не в ее вкусе, о
чем она сразу же поставила его в известность, так что это внезапное появление с
букетом роз и в облаке винного перегара было,
по меньшей мере, бестактным. Кроме того, ей сейчас было не до отражения атак
сексуально озабоченных мужчин, у которых не
сложилась семейная жизнь, - у нее хватало других забот.
Нимало не смущенный холодностью приема, Вагин шагнул в ту же сторону, что и
Татьяна, снова преградив ей дорогу.
Теперь Татьяна разглядела, что он пьян гораздо сильнее, чем ей показалось
вначале. Пьяные мужчины всегда вызывали у нее
отвращение пополам с легким испугом: большинство из них, приняв лишнего,
превращались в опасных скотов.
- Вить, - попросила она, - а, Вить. Отстань, ладно? Мне сейчас не до
танцев, честное слово. Я устала, как собака, у меня
неприятности...
- Неприятности? - Вагин подобрался и даже, как ни глупо это выглядело,
слегка выпятил грудь. - Кто обидел самую
красивую девушку Москвы?
- Брось, Витя, - устало сказала она. - К сожалению, ты мне помочь не в
состоянии.
- Откуда ты знаешь? - обиделся Вагин. - Я многое могу. Зря, Танюшка...
- Что - зря?
- Зря ты со мной так. Я, наверное, не умею ухаживать, и слова всякие - не
по моей части. Я всю жизнь руками работаю. Зато
я к тебе всей душой, не то что эти твои очкарики, шелкоперы твои... Ну вот,
опять чего-то сморозил, прямо чувствую...
"Да, Витя, ты все правильно чувствуешь", - хотела сказать Татьяна, которой
изрядно надоели эти пьяные излияния, но тут с
улицы во двор свернул, сверкнув в лучах заходящего солнца любовно
отполированными бортами, высокий джип с
хромированными подножками и массивной решеткой на переднем бампере. У Татьяны
нехорошо защемило сердце: все
машины во дворе она знала наперечет, и джипов среди них не было. В свете
сегодняшнего анонимного звонка появление перед
домом джипа, давно ставшего как бы визитной карточкой преуспевающей российской
"братвы", выглядело зловеще.
Когда джип медленно прокатился мимо, продемонстрировав Татьяне не то три,
не то четыре заинтересованно повернутых в
ее сторону мясистых лица, и остановился поодаль, она отважилась пойти на
маленький трусливый компромисс: все-таки Вагин
был молодым, крепким мужчиной и мог в случае чего вступиться за нее. Еще раз
покосившись на стоявший в сторонке джип,
из которого так никто и не вышел, Татьяна решила, что прогонять Вагина, пожалуй,
рановато. Подобная расчетливость,
вообще-то, была ей несвойственна, но страх, посеянный в ее душе телефонным
звонком, оказывается, никуда не ушел: он
просто затаился на самом донышке души, исподволь разрастаясь вглубь и вширь и
поджидая удобного момента, чтобы
всплыть на поверхность.
- Витя, - примирительно сказала она, - Витя... ты ничего особенного не
сморозил. Во всяком случае, я поняла, что ты хотел
сказать. Но... Я ведь тебе уже говорила: ты совсем не в моем вкусе. Ты только не
обижайся, пожалуйста, ладно? В этом никто
не виноват. Ну, тебе же ведь не все девушки нравятся, правда?
- Да ладно, - пробормотал Вагин, - чего там. Понял, не дурак. Ясно, что
ничего мне тут не светит. Может, хотя бы розы
возьмешь? Зря я, что ли, тратился?
- Розы просто чудесные, - искренне сказала Татьяна, принимая букет. -
Погоди, куда ты? Пойдем, я тебя хотя бы чаем напою.
А еще лучше - кофе.
- А еще лучше - стрихнином, - проворчал Вагин, но видно было, что он
доволен. Слишком доволен, вскользь отметила
Татьяна, косясь на стоявший в отдалении джип и лихорадочно пытаясь выбрать из
двух зол меньшее.
"Да, Тарасова, - подумала она. - Однако, ты докатилась. Посмотри, чем ты
сейчас занята. Выгадываешь, высчитываешь... А
человек, между прочим, совершенно не виноват ни в твоих неприятностях, ни в том,
что ты ждешь волшебного принца. И,
между прочим, надо тебе заметить, что ждать принца, когда тебе двадцать восемь
лет от роду - это уже симптом.
- Вот теперь ты действительно болтаешь глупости, - сказала она, решительно
хватая Вагина под руку. - Какой еще стрихнин?
Да его сейчас ни в одной аптеке не достанешь.
- Эх, ты, журналист, - сказал Виктор Вагин, с самым довольным видом идя
рядом с ней к подъезду. - Кто же ищет стрихнин
в аптеке? Это в санэпидемстанцию надо обращаться, а ты - аптека...
- Если не перестанешь городить чепуху, я так и поступлю, - пообещала
Татьяна, вталкивая его в подъезд и входя следом.
Прежде, чем закрыть за собой дверь, она обернулась.
Дверца джипа приоткрылась. Из нее высунулся мордастый парень лет двадцати
пяти в черной футболке и с золотой цепью
на шее. Он бросил на асфальт окурок, смачно сплюнул и вдруг, посмотрев прямо на
Татьяну, издевательски подмигнул ей.
Дверца захлопнулась, и джип, набирая скорость, скрылся за углом дома.
Усадив гостя на диван в комнате, Татьяна отправилась на кухню и первым
делом поставила букет в высокую стеклянную
вазу - подарок брата ко дню рождения.
Затем она набрала воды в старенькую медную джезву, купленную еще во времена
студенчества в Киеве, и засыпала в нее две
полных чайных ложки кофе, с грустью отметив, что кофе осталось совсем немного. В
магазин выходить не хотелось - было
страшновато. Наглая демонстрация силы, произведенная только что телефонным
анонимом, не оставила ее равнодушной, и
Татьяна терялась в догадках, пытаясь понять, чем она была вызвана. Меньше всего
она ожидала столь быстрой реакции от
проворовавшегося главврача, которому был посвящен их последний репортаж. Кроме
того, журналистов обычно отстреливают
до публикации, а не после. Скорее всего, причиной послужил материал, добытый
Кареевым во время его последней отлучки.
Видимо, это была настоящая бомба, которую заинтересованные лица пытались
обезвредить прежде, чем она взорвется.
Обиднее всего было то, что Татьяна даже не подозревала, о чем может идти
речь. Постепенно ее раздражение вполне
логичным образом перекинулось с телефонного анонима и струсившего главного
редактора на Кареева, который заварил эту
кашу, даже не поставив ее в известность.
Это был странный тандем: она и Кареев. Они подружились еще на журфаке -
именно подружились, никакой любовью там и
не пахло. Среди газетчиков не принято работать парами, но они работали,
ухитряясь не перебегать друг другу дорогу и ни разу
не вспомнив о такой вещи, как авторское самолюбие. Как их только ни называли
редакционные острословы! Они успели
побывать и братьями Карасевыми, и сестрами Тареевыми, и даже супругами
Карасеевыми. Время от времени грешивший
карикатурами Яша Кунгель изображал их в виде дракона с двумя головами, одну из
которых звали Карасиком, а другую,
соответственно, Тарасиком. Главный редактор неоднократно пытался заставить их
работать над разными темами, но всякий раз
выяснялось, что вдвоем они работают лучше, чем порознь, и в конце концов шеф
махнул на них рукой.
Теперь тандем, судя по всему, распался, и виной тому был вовсе не шеф,
заочно уволивший Кареева, а сам Андрей,
занявшийся каким-то расследованием втайне от Татьяны. Она понимала, что это было
продиктовано скорее заботой о ее
безопасности, нежели желанием присвоить сенсацию, но осторожность Андрея
оказалась бесполезной: видимо, герои его
очередного репортажа тоже не мыслили Кареева без Тарасовой и спешно принимали
"превентивные меры".
Она вдруг испугалась: если она, даже в общих чертах не зная, чему посвящен
очередной репортаж напарника, подверглась
такому прессингу, то каково же сейчас самому Карееву? Жив ли он еще, или
неизвестные герои его журналистского
расследования посчитали, что увольнения из газеты недостаточно для того, чтобы
замазать нахальному писаке рот? "Господи, -
подумала она, - что же он такое раскопал?"
Кофе зашипел и, пенясь, полился на плиту, погасив огонь. Татьяна
встрепенулась и бросилась спасать то, что осталось.
Осталось всего ничего - как раз на одну порцию, которую по законам
гостеприимства следовало отдать Вагину.
Татьяна перелила кофе в чашку, подавив очередную вспышку раздражения: она,
оказывается, успела начисто забыть о своем
некстати возникшем на горизонте воздыхателе. "Хотя, - подумала она, - это еще
как посмотреть. Неизвестно, что было бы, если
бы не он. Возможно, я сейчас сидела бы на заднем сиденье джипа с бледной
физиономией и с ножом у ребер.., и с чьей-нибудь
волосатой лапищей на коленях. Что с того, что они хотели только попугать меня?
Пугать тоже можно по-разному, не отказывая
себе при этом в маленьких удовольствиях. Но все равно... Господи, как бы
сделать, чтобы он поскорее ушел?"
Она поставила на небольшой плетеный поднос чашку с кофе, сахарницу и
вазочку со слегка подсохшим печеньем и
вернулась в комнату, невольно удивляясь тому, как тихо ведет себя обычно
разговорчивый Вагин. Причина его молчания
обнаружилась сразу: Вагин спал, запрокинув голову на спинку дивана и разбросав в
разные стороны ноги в поношенных
кроссовках. На журнальном столике перед ним поблескивала хромированными боками
плоская, изогнутая по форме бедра
полулитровая металлическая фляга. Когда Татьяна вошла в комнату, Вагин пошлепал
губами и вдруг раскатисто захрапел.
Похоже было на то, что, собираясь в гости, он порядочно нагрузился, да и здесь
не терял времени даром.
Татьяна поставила поднос на стол, подвинув флягу.
Фляга легко поехала по гладкой поверхности стола и чуть не опрокинулась.
Судя по всему, она была пуста.
Татьяна остановилась в нерешительности, не зная, что предпринять. Будить
пьяного ей не хотелось, но еще меньше
хотелось оставлять его здесь на ночь. Можно было, конечно, запереть спящего
Вагина в квартире и отправиться ночевать к
брату, тем более, что тот, уезжая в Тверь, оставил ей ключи от своего
холостяцкого логова. "Кстати, - подумала она, - в его
берлоге давно пора навести порядок. Может быть, так и поступим? А этот Ромео
проспится, и наутро с ним будет гораздо легче
разговаривать."
Татьяна вздохнула и покачала головой: это решение никуда не годилось Даже
если не принимать во внимание
существование напугавшего ее несколько минут назад джипа, она все равно не могла
позволить первому попавшемуся
пьяному мужчине выжить ее из собственного дома. С какой это радости,
спрашивается, она должна на ночь глядя ехать через
пол-Москвы, да еще после такого веселенького дня? А вдруг Вагин проснется
посреди ночи и уйдет, оставив дверь незапертой?
Конечно, брать у нее, по большому счету, нечего, но воры теперь ничем не
гнушаются...
Остатки теплых чувств, которые она еще питала к Вагину, окончательно
улетучились, пока она стояла над распростертым на
диване телом, издававшим острый запах коньяка и заливистый храп.
Татьяна склонилась над Вагиным, взяла его двумя пальцами за рукав и
нерешительно подергала.
- Витя, - позвала она, - Виктор, проснись.
Вагин всхрапнул громче прежнего и вдруг задышал ровно и тихо, даже не
подумав проснуться. Татьяна закусила губу и
нахмурилась: в свои двадцать восемь лет она так и не приобрела опыта общения с
пьяными, о чем до сегодняшнего дня ни разу
не жалела. В мозгу ее молнией промелькнула дикая мысль о том, что сегодня ей
как-то вдруг пришлось пожалеть об очень
многих вещах: о выборе профессии, друзей, о том, что сама пригласила Вагина в
квартиру и даже о том, что понятия не имеет,
как выпроводить из дома пьяного гостя.
Чашка с горячим кофе неуместно курилась паром на журнальном столике. Над
вазочкой с печеньем, сужая круги, заходила
на посадку муха. Муха басовито и очень самоуверенно жужжала, и эта наглая тварь,
наверняка исходившая своими мохнатыми
кривыми лапками не одну помойку, окончательно взбесила Татьяну.
Весь этот безумный день, в течение которого мир, казалось, только и делал,
что пинал ее ногами, вдруг разом навалился на
нее. Напряжение сделалось невыносимым, и Татьяна, широко размахнувшись, влепила
Вагину звонкую пощечину.
- Да проснись же ты, скотина! - закричала она, едва не сорвав голос.
Вагин вздрогнул и открыл глаза.
- А? - невнятно пробормотал он. - Чего это?
- Пей свой кофе, - сказала Татьяна, - и отправляйся спать домой.
Вагин поморгал на нее розоватыми с перепоя глазами с таким видом, словно
пытался понять, куда его занесло и кто перед
ним.
- А где я? - спросил он, подтверждая догадку Татьяны.
- О господи! - с чувством произнесла она. - Ну что же это за день такой
сегодня? Ты что, вообще ничего не соображаешь? Ты
у меня, ясно? И я хочу, чтобы ты выпил кофе, умылся и ушел домой.
- Выпил кофе? Умылся? Я что, прямо здесь ночевал?
Татьяна нахмурилась. Это было слишком даже для пьяного. Несколько минут
назад Вагин вовсе не выглядел человеком,
упившимся до потери сознания и провалов памяти. Вглядевшись в Виктора
попристальнее, она заметила кое-что, вселившее в
нее легкую тревогу: ей показалось, что в глазах Вагина мелькнула какая-то
хитринка, словно тот решил разыграть ее смеха
ради. "Если это розыгрыш, - подумала Татьяна, - то у парня серьезные проблемы с
чувством юмора."
- Перестань валять дурака, - сказала она как можно суше, - и выметайся. Я
устала и хочу отдохнуть.
Сейчас вечер, а не утро, если ты действительно об этом забыл.
- Вечер? - задумчиво переспросил Вагин, садясь ровнее и бросая на Татьяну
еще один хитрый взгляд, который ей очень не
понравился. - Это хорошо, что вечер.
А то я прямо расстроился: как же это, думаю, - переночевал у девушки и
ничего не помню?
Его глаза двумя верткими зверьками скользнули по фигуре Татьяны, ощупав ее
с головы до ног, снова поднялись повыше и
остановились на ее обтянутых нейлоном, бедрах. Татьяна невольно отступила на
шаг, испытывая детское желание присесть и
натянуть юбку на колени.
Похоже было на то, что защитник из Вагина получился аховый.
- Ну что, - по-хозяйски располагаясь на диване, сказал Виктор, - давай
отдохнем, что ли?
- Витя, я тебя прошу: уйди. Я действительно устала.
Татьяна сама почувствовала, как жалко и неубедительно прозвучала ее
просьба. Она пребывала в полной растерянности:
такой поворот событий явился для нее полной неожиданностью. Она знала, что такая
ситуация теоретически возможна, но до
сих пор ей как-то удавалось избегать подобных положений. Ее подвело то, что
Вагин был коллегой и приятелем Игоря, то есть,
по понятиям Татьяны, человеком, от которого подобного поведения можно было
ожидать в последнюю очередь.
- Так я же и говорю: давай отдохнем, - упрямо стоял на своем Вагин. - Ну,
иди сюда. Что ты, в самом деле, как маленькая?
Не надо притворяться, что тебе это не нужно. Ты же красивая баба, в самом, можно
сказать, соку, а ломаешься, как малолетка
на школьном вечере.
Татьяна поспешно отступила еще на шаг, задев бедром край столика и
расплескав кофе.
- Ты подумал, что скажет на это Игорь? - спросила она.
- А что он может сказать? Дело-то житейское. Он же тебе не муж и не отец!
Он меня всегда поймет. И потом, мы ведь не
станем ему ничего рассказывать, правда?
Несмотря на свой испуг, Татьяна поняла, что в этом Вагин прав: подумать
было страшно - пересказывать весь этот бред
Игорю. У него и без того хватает проблем, чтобы разбираться в сексуальных
похождениях своей бестолковой сестры.
- Ну, в чем дело? - продолжал Вагин, передвигаясь на самый краешек дивана и
протягивая вперед руку. Татьяна сделала еще
один шаг назад и с чувством, близким к настоящей панике, поняла, что вот-вот
упрется лопатками в стену - ее однокомнатная
квартирка слабо напоминала танцевальный зал. - Чем я нехорош?
Борода моя тебе не нравится? Сбрею, клянусь. Вот прямо утречком сбегаю в
магазин, куплю бритву и сбрею.
Деньги у меня есть, квартира, машина.., свободен, понимаешь, как горный
орел. Не веришь? Могу паспорт показать. Ну,
чего тебе еще? Жалко тебе один раз человеку навстречу пойти? Я, может, ночей не
сплю, как глаза закрою, сразу ты
мерещишься... Ты попробуй. Вдруг понравится, а?
- Витя, - с трудом шевеля губами, прошептала Татьяна, - что ты несешь? Ты
думаешь, что говоришь, или вообще ничего не
соображаешь? При чем здесь деньги и квартира? Что значит - попробуй? Ты что,
пирожное мне предлагаешь?
- Говорят, это получше, чем пирожное, - осклабился Вагин и вдруг легко, без
видимого усилия поднялся с дивана. - А что до
денег... Не надо рассказывать мне, будто они тебя не интересуют. Одно из двух:
либо тебя интересуют только они, либо ты
вообще не баба.
- Значит, я вообще не баба, - стараясь говорить как можно тверже, отрезала
Татьяна. - Твои деньги меня не интересуют. Так
же, как и ты.
Ей пришлось отступить еще на шаг, и теперь она действительно уперлась
лопатками в стену. Продолжая бессмысленно
улыбаться, Вагин шагнул вперед и схватил Татьяну за руку пониже плеча. Она вдруг
с ужасом поняла, что он действительно
ничего не соображает и что в данном случае дело вряд ли ограничилось одним
алкоголем. Она попыталась снова ударить его по
лицу, но на этот раз он не спал и без труда перехватил ее руку, так сдавив
запястье, что Татьяна невольно охнула.
- Я сильный, - подтвердил Вагин. - Сейчас я покажу тебе, какой я сильный, а
заодно проверю, баба ты или нет.
Татьяна рванулась и поняла, что это бесполезно - руки у Вагина, как железо.
В этот момент она впервые в жизни испытала
острое, трудно преодолимое желание убить человека - сбить с ног и колотить по
голове чем-нибудь тяжелым до тех пор, пока
он не перестанет не только шевелиться, но и дышать. Она снова подумала о том,
как много вещей сегодня происходит с ней
впервые, и сразу же вслед за этой мыслью пришла ослепительная ярость.
Татьяна стала действовать не раздумывая, полностью положившись на инстинкт.
Она расслабилась в крепких мужских
руках, став мягкой и податливой, как воск, запрокинула голову и прикрыла глаза.
Губы ее полуоткрылись, обнажив полоску
белоснежных зубов, уходу за которыми она уделяла очень много внимания, и Вагин
услышал прерывистый вздох, заставивший
его окончательно потерять голову.
- Ну, вот видишь, - хрипло сказал он и наклонился, чтобы поцеловать Татьяну
в полуоткрытые губы.
Татьяна задержала дыхание, чтобы не ощущать густого запаха перегара.
Влажные губы Вагина коснулись ее рта, заставив ее
непроизвольно вздрогнуть от отвращения. Вагин, видимо, принял это движение за
признак сдерживаемой страсти, потому что
выпустил руки Татьяны и обнял ее, плотнее прильнув к ее губам. В следующее
мгновение он испустил дикий крик, оттолкнул
Татьяну и отскочил сам, хватаясь одной рукой за ушибленную промежность, а другой
- за прокушенную насквозь губу.
Глаза его стали не правдоподобно круглыми от боли.
"Убьет", - подумала Татьяна и с яростью доведенного до последней черты
человека бросилась в атаку.
- Убирайся из моего дома, пьяная свинья! - каким-то не своим голосом
закричала она и, подскочив к Вагину, изо всех сил
толкнула его в грудь обеими руками.
Вагин пошатнулся, отступил на шаг и, споткнувшись о журнальный столик,
тяжело рухнул на него всем своим весом.
Столик устоял - Вагин не был крупным мужчиной, - но вот чашка с кофе, сахарница
и вазочка с печеньем разлетелись во все
стороны, по дороге щедро рассеивая вокруг свое содержимое. Блестящая
металлическая фляга, бренча, откатилась под шкаф.
Татьяна метнулась вправо и не глядя, словно тысячи раз репетировала эту
сцену, выбросила в сторону руку.
Рука безошибочно сомкнулась на рукоятке кинжала.
Это тоже был подарок Игоря - выполненная вручную незатейливая чеканка,
представлявшая собой переплетение медных
лепестков и завитушек. Игорь купил эту поделку местных ремесленников на каком-то
восточном базаре, возвращаясь из
Афганистана, и подарил Татьяне. Кинжалы пылились на стене много лет, и Татьяна
была уверена, что им суждено провисеть
нетронутыми до самой ее смерти.
Кинжал, который она держала в руке, был просто топорно выполненным муляжом
с тупыми, как край школьной линейки,
режущими кромками. В то же время это был длинный и прочный, заостренный на конце
кусок стали с удобной рукояткой, по
форме напоминающий наконечник копья - им нельзя было отрезать кусок колбасы, но
вполне можно было проткнуть человека.
Пока Татьяна раздумывала, что ей теперь делать с этой железкой, тело решило все
за нее, и в следующее мгновение она
обнаружила себя рядом с журнальным столиком, на котором лежал не успевший
сообразить, что произошло, Вагин. Ее левое
колено упиралось в его грудь, а острие кинжала касалось кожи Виктора как раз
там, где под ней мерно пульсировала сонная
артерия. Стоять в такой позе было довольно неудобно, чертова мини-юбка совсем
задралась, но сейчас Татьяне было наплевать
на приличия, поскольку вообразить более неприличную ситуацию было трудно.
- Повторяю, - сказала она, сдувая со лба упавшую прядь, - пошел вон,
мерзавец. И чтобы больше я тебя не видела. Захочешь
извиниться - позвони по телефону. Но только один раз. Будешь надоедать - скажу
Игорю, он из тебя мозги вышибет.
Губы у нее почему-то слипались, и, проведя по ним левой ладонью, она с
отвращением увидела на пальцах кровь. Это, вне
всякого сомнения, была кровь Вагина, и ее чуть не стошнило.
- Пошел вон, - сдавленным голосом повторила она, убирая с его груди колено
и отступая в сторону.
Вагин с трудом сел, а затем и поднялся на ноги, продолжая придерживать
пострадавшие места: Ладонь, которую он
прижимал ко рту, была вся в крови. Не сводя с Татьяны потемневших глаз, он боком
выдвинулся в прихожую, и через
мгновение там хлопнула дверь.
Татьяна аккуратно, без стука положила кинжал на журнальный столик и
опрометью бросилась в туалет.
Там ее, наконец-то, стошнило, после чего она битый час чистила зубы, мыла с
мылом рот и полоскала его оставшейся в
холодильнике с незапамятных времен водкой. Когда кожу вокруг губ начало щипать,
она завернула кран и долго терла рот
махровым полотенцем.
Взглянув после этого в зеркало, она обнаружила там растрепанную ведьму с
фиолетовыми кругами под глазами, бледными
щеками и большим красным пятном вокруг растертого чуть ли не до крови рта.
Татьяна почувствовала, что ее распирает
неудержимый хохот, и поспешно глотнула из бутылки, все еще стоявшей на крышке
стиральной машины. Водка обожгла
пищевод, заставив ее мучительно закашляться, но истерика отступила.
Татьяна направилась обратно в комнату, имея в голове совершенно
определенный план: сначала навести там идеальный
порядок, а потом упасть лицом вниз на диван и реветь до полного обезвоживания
организма, - но тут стоявший на полочке в
прихожей телефон вдруг ожил, разразившись пронзительной трелью.
- У меня все, - сказал главный редактор. - Да, еще одно... Ты слушаешь?
- Слушаю, - повторил он механически.
- Удачи тебе.
- Что ж, спасибо, шеф.
Главный редактор сказал еще что-то, но Андрей Кареев уже повесил трубку и
вышел из телефонной будки. Новый Арбат
сразу навалился на него со всех сторон, оглушив ревом и звоном, дохнув в лицо
жаром нагретого за день асфальта и
удушливой вонью выхлопных газов, ослепив яростными солнечными бликами, горевшими
на хромированных бамперах и
лобовых стеклах. Кареев вынул из кармана сигареты и закурил, чиркнув непривычно
большим колесиком архаичной медной
зажигалки, сделанной из пулеметной гильзы. Зажигалка была самая настоящая,
времен Второй мировой, и служила предметом
завистливых насмешек коллег. Он обнаружил ее, разбирая вещи деда,
собственноручно отладил и очень ею гордился.
Воспоминание о том, как он хвастался зажигалкой в редакции, вызвало на лице
Кареева бледную тень улыбки: оказывается,
было время, когда он мог отвлекаться на подобные мелочи и даже испытывать по
этому поводу какие-то эмоции. Теперь в это
верилось с большим трудом.
Он медленно двинулся по тротуару в сторону Воздвиженки, безотчетно стараясь
держаться в самой гуще толпы и понимая,
что это вряд ли поможет ему, если за него возьмутся всерьез.
Шагая в плотном потоке спин и затылков, он думал о том, что, возможно,
напрасно драматизирует ситуацию.
Работа журналиста - настоящего журналиста в понимании Андрея Кареева - во
все времена заключалась в том, чтобы
пощипывать сильных мира сего за пятки, не давая им расслабляться и утрачивать
бдительность.
Вполне естественно, что тот, кого хватают за пятки, отбрыкивается - это
происходит на чисто физиологическом уровне.
Сознание в этом процессе никакого участия не принимает, так что и обижаться, по
сути дела, не на кого. Если пытаешься
укусить за ногу, к примеру, коня, будь готов схлопотать копытом между глаз -
таков закон джунглей. А уж если не успел
увернуться, и тебе засветили в лоб, будь добр не скулить и не рассчитывай на
милосердие - это, опять же, закон джунглей.
Кареев с растущим удивлением начал понимать, что был совершенно не готов к
такому повороту событий, Умом понимая,
что ходит по краю и в любой момент может соскользнуть во тьму, он все-таки
привык рассчитывать на то, что принято
называть поддержкой коллектива - в самом широком смысле слова, разумеется. Гдето
поблизости всегда были коллеги,
ворчливый шеф, умница Татьяна, многотысячная армия читателей, в конце концов. Но
он даже не предполагал, что в один
прекрасный день его как овцу отделят от общего стада и потащат на убой, а стадо
спокойно пойдет дальше. Оставшись в
одиночестве он растерялся и не знал, куда податься и с чего начать. Материала у
него накопилось на три статьи, но теперь ему
негде их опубликовать.
Строго говоря, он с самого начала понимал, что опубликовать что бы то ни
было из раскопанных сведений ему вряд ли
удастся. Жадный до денег главврач одной из московских клиник, которого они так
крепко "приложили" вместе с Татьяной
Тарасовой, оказался не сам по себе - у него обнаружились покровители.
Разумеется, именно этого и следовало ожидать. Но,
докопавшись до имен этих покровителей и кое-что сопоставив, Кареев схватился за
голову, ощутив настоятельную
необходимость проверить, на месте ли она до сих пор. В свете раздобытых им
сведений увольнение с работы было наименьшим
из того, что можно было ожидать. Это было предупреждение, первый слабенький
звоночек, но, как оказалось, и его хватило,
чтобы сбить журналиста Кареева с ног.
Он свернул на Никитский бульвар и устроился на скамейке, закуривая новую
сигарету и с некоторым усилием заставляя
себя сидеть спокойно. Если люди, которым он наступил на мозоль, отдадут
"горячий" приказ, он все равно ничего не сделает,
так к чему беспокоиться и выставлять себя на посмешище, шарахаясь от каждой тени
на виду у всей Москвы?
"Сволочи, - подумал он, наблюдая за тем, как дерутся в траве не поделившие
чего-то воробьи. - До чего довели, мерзавцы.
Или это я сам себя довел? У страха, как известно, глаза велики. Может быть,
стоит довести дело до конца? Ох, свернут они мне
башку... Но сначала я их заставлю за мной побегать. Москва большая - поди,
поймай."
- Вы позволите? - послышалось у него над ухом.
Андрей слегка вздрогнул и быстро поднял глаза. Рядом с его скамейкой стоял
щеголевато одетый мужчина лет сорока,
напоминавший российского бизнесмена из рекламного ролика - строгий деловой
костюм, белоснежная рубашка, неброский, но
очень дорогой галстук, сверкающие туфли, ни капли лишнего жира, голливудская
улыбка, благородная седина на висках и,
конечно же, плоский кейс из натуральной кожи. Выражение лица было самым
доброжелательным, но холодные светло-серые
глаза смотрели колюче, без улыбки.
- Простите? - переспросил Андрей.
- Я спросил, не будете ли вы против, если я присяду? - с немного вычурной
вежливостью повторил незнакомец. - Люблю,
знаете ли, подышать воздухом в обеденный перерыв.
- Садитесь, пожалуйста, - ответил Андрей и даже слегка подвинулся, хотя
места на скамейке было вполне достаточно.
Вежливость этого лощеного джентльмена просто-таки требовала ответной
предупредительности.
- Благодарю вас, - с прежней подчеркнутой вежливостью сказал незнакомец,
присаживаясь и аккуратно ставя кейс по
правую руку от себя.
Андрей с вежливым безразличием отвернулся в сторону, не зная, как себя
вести, и менее всего желая навязывать
незнакомцу свою компанию. При всей своей доброжелательности этот человек здорово
напоминал манекен сбежавший из
витрины дорогого бутика, и Карееву вдруг пришло в голову, что так, наверное, мог
бы выглядеть агент спецслужб, играющий
роль бизнесмена. Что навело его на такую мысль, Андрей не знал, но ему упорно
казалось, что незнакомец переигрывает.
- Погодка сегодня - загляденье, - заявил незнакомец, проявляя неожиданное
желание пообщаться с первым встречным. -
Последние по-настоящему теплые деньки. Вон, уже и листья кое-где желтеют...
- Да, - сказал Андрей, с некоторым усилием перестраиваясь на разговор о
погоде, - осень не за горами.
- Но тем приятнее сознавать, что лето еще не кончилось, и что вслед за
зимой опять придет весна! - с совершенно уже
неприличным воодушевлением воскликнул незнакомец, окончательно скатываясь в
поэзию.
- М-да, - промямлил Кареев, не зная, как реагировать. Он бросил писать
стихи лет десять назад и не чувствовал ни малейшей
тяги к этому занятию, особенно сейчас. Теперь незнакомец перестал казаться ему
похожим на разведчика - гораздо больше он
смахивал на умственно отсталого сына очень богатых родителей, а может быть, на
американца русского происхождения,
решившего, наконец, посетить этническую родину. Во всяком случае, было в нем
что-то не от мира сего - этот разговор о смене
времен года, к примеру.
- Я вижу, мои слова кажутся вам пустой болтовней, - мягко заметил
незнакомец. - Но вы не можете не согласиться, что
умирать в такой чудесный день - это сущее безобразие. Вообще, мировая
общественность давно пришла к общему мнению, что
умирать всегда неприятно - разумеется, если вы не склонны к суициду.
- А кто это здесь собрался умирать? - резче, чем следовало, спросил Кареев.
Пожалуй, незнакомец все-таки был психом или свихнулся только что из-за
очередного скачка доллара.
- Да вы же, Андрей Валентинович! - легко воскликнул незнакомец,
ослепительно улыбаясь прямо в лицо остолбеневшему
журналисту. - Когда я подошел, вы со всей очевидностью обдумывали способ
самоубийства.
Кареев наконец собрался с мыслями и несколько оправился от шока.
- Вот оно что, - медленно сказал он. - Вот оно, значит, как. Не желаете
оставить меня в покое, да?
- Спешу внести ясность, - с прежней витиеватостью вставил незнакомец. -
Лично мне на вас, простите великодушно, - тьфу!
- глубоко наплевать. Что есть вы, что вас нет - мне абсолютно безразлично. Газет
я не читаю, сексуальная ориентация у меня
самая что ни на есть традиционная, и, насколько мне известно, в родстве мы с
вами не состоим. Так что, если бы это зависело
только от меня, я бы про вас, скорее всего, даже и не узнал. Но я - лицо,
работающее по найму, и обязан выполнить данное мне
поручение.
- А как? - с невольным интересом спросил Андрей.
Он понимал абсурдность этого разговора, но, вопреки здравому смыслу, был
уверен, что, пока они мирно беседуют, сидя на
скамейке, с ним ничего не случится.
- Вы, кажется, решили, что меня послали вас убить? - незнакомец поднял
брови и изобразил улыбку. - Ничего подобного. Я
должен всего-навсего предупредить вас о возможности подобного исхода. Убедить
вас, что с вами никто не собирается шутить.
- На словах? - иронически вставил Андрей.
От сердца у него немного отлегло: этот джентльмен явился для того, чтобы
еще раз попугать его, а значит, жизнь
продолжалась.
- Слова - это сотрясение воздуха, - сказал незнакомец и положил на колени
свой кейс. - Вот, извольте полюбопытствовать.
Он приподнял крышку и продемонстрировал Андрею лежавший на дне кейса
большой, какой-то суперсовременный
пистолет с кучей всевозможных набалдашников, приставок и даже каких-то линз.
- Я понял, - сказал Кареев, - , вы космический пират, а это ваш любимый
бластер.
- Это просто пистолет сорок пятого калибра, - спокойно поправил его
незнакомец, - с глушителем и лазерным прицелом.
Легкий хлопок - ну, как в ладоши, не громче, - и вас нет. Если мы с вами сейчас
не договоримся, я проделаю в вас дырку с
помощью вот этой штуки.
- Ах, вот как? - изо всех сил стараясь быть ироничным, сказал Андрей.
Честно говоря, вид пистолета впечатлил его гораздо
сильнее, чем ему хотелось бы. - Выходит, вы уполномочены вести со мной
переговоры?
Незнакомец аккуратно опустил крышку кейса, щелкнул замочками, выдал
очередную голливудскую улыбку и вдруг резко
сменил тон.
- Слушай, ты, фраер беспонтовый, - глядя в сторону, заговорил он лишенным
выражения голосом, - дешевка трехкопеечная,
жополиз газетный. У меня дел по горло, некогда мне с тобой базар разводить. Не
угомонишься - погасим тебя, как лампочку,
без проблем. Это ты бабе своей втирай, какой ты крутой, а я этой туфты от таких,
как ты, на три жизни вперед наслушался.
Понял меченый, туз дырявый?
- Понял, - сказал Андрей. - Пошел ты на..:!
Он попытался встать, но незнакомец неуловимым движением вернул его в
исходное положение, и Кареев внезапно ощутил
прикосновение к ребрам чего-то холодного и острого. Он вздрогнул и затих.
- Вот так, - сказал незнакомец. Вид у него по-прежнему был такой, словно он
просто отдыхал, вдыхая кислород и
разглядывая птичек. - Не рыпайся, петушок. Ты уже дорыпался. А будешь грубить,
пеняй на себя. Я уже говорил, что у меня
правильная ориентация, но некоторые мои знакомые не прочь подержаться за чьюнибудь
чистую попку. У тебя чистая попка,
правда?
Сначала ребята за тебя подержатся, а потом, если еще будешь жив, дадут тебе
подержать твои кишки. Не пробовал? Говорят,
незабываемое ощущение.
- Что ты хочешь? - спросил Андрей, из последних сил борясь с паникой.
Томное ощущение дурного сна, навалившееся на
него минуту назад, никак не проходило. Конечности сделались ватными, под
ложечкой сосало, и он с отвращением понял, что
не может контролировать собственный голос. Он трусил, и хуже всего было то, что
его собеседник это отлично видел.
- Я от тебя ничего не хочу, рупор общественности, - с холодным презрением
процедил незнакомец. - Мне поручили
перетереть с тобой это дело, вот и все. Перед тобой простой выбор: быть богатым
и здоровым или бедным и мертвым. Расклад
такой: ты берешь десять штук и сваливаешь из города.., скажем, на полгода. Через
полгода можешь возвращаться и
устраиваться обратно на свою фабрику по производству туалетной бумаги. Тебя
возьмут, можешь не беспокоиться. Не хочешь
сваливать - не сваливай. Главное, чтобы не было базара.
- А если я откажусь?
- Ты что, тупой? У тебя же поджилки трясутся так, что скамейка ходуном
ходит. Сам знаешь, что будет, если откажешься.
Тебе дружбу предлагают, козел, а ты рылом вертишь. Думаешь, тебе медаль дадут?
Да через неделю все забудут, что был такой
Кареев - крутой и неподкупный. Все будут жить, как жили, а ты сгниешь ни за что.
Ни за хрен собачий, ты понял? Ведь ничего
же не изменится!
- Твари, - с отчаянием в голосе пробормотал Андрей, откидываясь на спинку
скамьи и трясущимися руками вынимая из
пачки сигарету.
- Все мы твари божьи, - неожиданно согласился незнакомец и тоже закурил. -
На, - продолжал он, вынимая из внутреннего
кармана пиджака незапечатанный конверт и небрежно протягивая его Андрею, -
владей, пресса. Десять штук, один в один.
Можешь пересчитать.
Баксы чистые, незасвеченные, так что живи спокойно и радуйся. Машину, блин,
купи, а своего "москвича" отдай пионерам,
пусть в металлолом снесут.
- Каким пионерам? - безнадежно спросил Андрей, принимая увесистый конверт.
- Где ты видел пионеров?
- В Белоруссии. Отгони свою телегу туда, заодно посмотришь, как живет
братская республика. Тебе ведь все равно из города
сваливать надо.., от греха подальше.
- Господи, - выдавил из себя Андрей, - господи боже мой...
- Да, Андрей Валентинович, - снова переходя на приторно-вежливый тон,
сказал незнакомец, - пути господни
неисповедимы. Вряд ли вы думали, что так быстро.., наложите в штаны. Не
огорчайтесь, вы приняли правильное решение.
Единственно правильное, я бы сказал. Инстинкт самосохранения заложен в нас
природой, а природа мудра, а главное -
предельно честна. Честна, понимаете? Что ж, - он встал и поправил узел галстука,
- прощайте, Андрей Валентинович. Я
искренне надеюсь, что больше мы с вами не увидимся.
- Я тоже, - криво улыбаясь и глядя в сторону, сказал Кареев. Он не мог
смотреть на незнакомца. Отвратительнее всего было
чувство огромного облегчения, почти счастья, которое он сейчас испытывал.
Когда Андрей все-таки повернул голову, незнакомец уже исчез, словно
растворившись в теплом послеполуденном воздухе.
Туго набитый конверт все еще лежал на коленях у Андрея, и он нехотя заглянул
вовнутрь. Там действительно лежали доллары
- сто зеленых бумажек с двумя нулями и широкой мордой какого-то президента -
кажется, Джонсона. Подозрительно
оглядевшись, Кареев спрятал конверт во внутренний карман своего демократичного
серого в крапинку пиджака. Все было
решено, и говорить было совершенно не о чем, и не в чем сомневаться. Впереди его
ожидал полугодичный оплаченный отпуск
и долгая спокойная жизнь. Спокойная и очень тихая, потому что вряд ли после
всего этого он отважится хотя бы еще раз
возвысить свой голос за или против чего бы то ни было. Отныне журналист Кареев
принадлежал к огромной серой массе
воздержавшихся и искренне презирал себя за это.
Медленно шагая по Никитскому бульвару в сторону Тверского, он говорил себе,
что отныне это его судьба - жить, презирая
себя. Скорее всего, такой образ жизни принесет ощутимые плоды. Вполне вероятно,
что он сможет, наконец, перейти на
телевидение и даже сделать там быструю карьеру. Нужно только знать, кого топить,
а кого превозносить до небес. С этим
проблем не будет - ему подскажут и даже подбросят парочку жареных фактов, и
через какое-то время он приобретет
популярность и то особенное, стеклянное выражение глаз, которое так часто
удивляло его у телевизионных обозревателей.
Сам не зная зачем, он зашел в обменный пункт и разменял одну из полученных
от вежливого киллера купюр. Никаких
проблем с обменом не возникло, а значит, деньги и в самом деле были настоящими.
Разменяв деньги, Андрей почувствовал,
что мосты сожжены, и через полчаса уже сидел в "Арагви". Он пил, не пьянея, с
каменным выражением лица оплакивая
убитого без единого выстрела журналиста Кареева и постепенно привыкая к мысли,
что его жизни больше ничто не угрожает.
Мало-помалу водка все-таки начала оказывать воздействие на ход его мыслей,
и ближе к вечеру он уже не видел в своем
поступке ничего зазорного. Это был просто тактический ход, хитрый маневр,
который не только вывел его из-под удара, но и
принес ему десять тысяч долларов чистого, не облагаемого никакими налогами
дохода. А если эти мерзавцы думают, что за
десять косых купили журналиста Кареева со всеми потрохами, то их ждет
пренеприятнейший сюрприз. Конечно, сам он пока
что ничего не сможет опубликовать, но выход найдется.
Если хорошенько поискать, выход всегда находится, а в данном конкретном
случае решение прямо-таки лежало на
поверхности.
Расплатившись по принесенному жуликоватым официантом грабительскому счету,
Кареев вышел из зала и прямо из фойе
ресторана позвонил Татьяне Тарасовой.
- Талантливая подделка, - спокойно сказал Илларион Забродов, когда страсти
немного улеглись и старик сердито уткнулся
носом в небывалой красоты чашку английского фарфора, от которой поднимался
аромат настоящего "липтона". - Первая
половина девятнадцатого века.
Он повторил эти слова уже в десятый или одиннадцатый раз, и поэтому
извержения вулкана не последовало. Пигулевский
лишь презрительно хрюкнул в чашку и сделал осторожный глоток. Некоторое время он
сидел молча, зажмурившись от
удовольствия и всем своим видом демонстрируя неземное блаженство. Илларион с
интересом наблюдал за ним, неторопливо
разминая в пальцах сигарету.
- Ты - невежественное дитя, Илларион, - сказал старый букинист, аккуратно
возвращая чашку на блюдце. - Твое невежество
было бы простительно, не будь ты вдобавок еще и пьян, как сапожник.
Илларион понюхал сигарету и вставил ее в уголок рта.
- Не смотри телевизор, Марат Иванович, - сказал он. - Он хорошему не
научит.
- В каком смысле? - сердито спросил Пигулевский, склонив голову к плечу и
пронзительно взглянув на Иллариона цепкими
черными глазами.
- Ругаешься, как депутат на митинге, - ответил Забродов, вынимая из кармана
зажигалку и принимаясь чиркать колесиком. -
Вот черт, совсем сдохла... У тебя спичек нет?
- У меня здесь не курят, - мстительно проворчал Пигулевский.
Илларион вздохнул и спрятал сигарету за ухо.
- Безобразие! - возмутился Забродов. - Курить здесь не курят, в книгах
ничего не понимают, обзываются почем зря...
- ..земля плоская, небо сделано из стеклянной миски, а ты сегодня не пил, -
язвительно подхватил Марат Иванович.
- Я сегодня пил, - сдался Илларион. - Я сегодня вообще много чего натворил:
проехал полета верст без дороги на мотоцикле,
два часа трясся на электричке, почти взашей вытолкал из квартиры старого боевого
товарища, и все для того, чтобы дать
одному престарелому спекулянту обозвать меня невеждой и алкоголиком.
- Кто спекулянт?! - подскочил Марат Иванович, но тут же махнул рукой и
снова уткнулся носом в чашку. - Провокатор, -
проворчал он оттуда. - Что-то случилось?
- Да ничего не случилось, Марат Иванович, не волнуйся, - ответил Илларион.
- Просто устал я что-то.
Старею, наверное.
- Постеснялся бы, - сказал Пигулевский. - Стареет он.., скандалист. Так ты
считаешь, что это подделка?
- А ты сам разве не видишь?
- Да вижу, вижу... Просто хотелось проверить. Может, тебе кофе сварить?
- Нет уж, уволь. Знаю я твой кофе. Пойду-ка я лучше домой и завалюсь спать.
Тем более, что мне надо обмозговать одну
вещь.
Пигулевский со вздохом убрал в ящик стола небольшую, пухлую книженцию в
покоробившемся кожаном переплете, из-за
которой они с Илларионом весь вечер награждали друг друга нелестными эпитетами,
и встал.
Забродов осторожно пожал, словно птичью лапу, руку старика и вышел на
улицу.
Над Москвой уже сгустились сумерки, похожие на разбеленное тусклым молоком
черничное варенье.
Дальние фонари сияли в темноте, как невиданные по размеру и чистоте
бриллианты, под ближними бестолково толклась
неизвестно откуда взявшаяся мошкара.
Илларион стрельнул у прохожего спичку, закурил и медленно пошел в сторону
грохотавшей неподалеку железной дороги,
решив для разнообразия пройтись пешком.
От магазинчика Пигулевского до его дома было не более двух километров -
великолепная дистанция для неторопливой
вечерней прогулки. Илларион немного постоял на Ваганьковском мосту, глубоко
засунув руки в карманы куртки и глядя, как
под мостом с тяжелым металлическим лязгом проползают поезда. Разговор с Игорем
Тарасовым никак не выходил у него из
головы.
Бывший сержант во многом был прав, но Илларион предвидел массу сложностей,
о которых его боевой товарищ предпочел
умолчать. Как ни старайся вести себя тихо, непременно найдется кто-то, кому
луженая глотка заменяет и мозги, и совесть, и
этот кто-то сразу же примется распоряжаться и командовать, и тогда снова
придется уходить, бросая живое и очень нужное
людям дело только из-за того, что ты уже стар и разучился прогибаться или хотя
бы держать язык за зубами перед лицом
воинствующей некомпетентности...
Илларион бросил окурок на блестевшие внизу рельсы и неторопливо зашагал
дальше. Он отвык ходить по Москве пешком,
и теперь был почти благодарен мстительному браконьеру Кольке, испортившему ему
машину. Оказалось, что по Москве
можно гулять ничуть не хуже, чем по лесу. И там, и здесь главное - не торопиться
и выбрать удобный для себя ритм жизни и
соответствующий ему темп ходьбы. Это очень трудно, когда ты сидишь за рулем,
пешеход в этом смысле куда свободнее
водителя.
Он спустился с моста и двинулся по Ходынской, оставив за спиной темное
облако кладбищенского парка.
Нагретый за день асфальт дышал нездоровым теплом, припаркованные по обеим
сторонам дороги автомобили казались
тушами выбросившихся на берег китов. Под ноги Иллариону подвернулся пустой
пластиковый стаканчик. Воровато
оглянувшись по сторонам, бывший инструктор спецназа подфутболил стаканчик и
несколько минут гнал его перед собой по
тротуару, пока после особенно удачного паса тот не свалился с бордюра и не
закатился под брюхо длинной сверкающей черным
лаком "БМВ". Илларион без труда разглядел на приборной доске иномарки мигающий
красный огонек включенной
сигнализации и отказался от намерения вызволить свой спортивный снаряд.
- Ох уж эти "новые русские", - сварливым голо сом проворчал он. - Все под
себя, все под себя...
Недалеко от пересечения Ходынской с Пресненским Валом он увидел впереди
красные огни, включенных габаритов и
услышал неприятную возню, сопровождаемую пыхтеньем и какими-то сдавленными
звуками.
- А вот и драка, - равнодушно сказал он. - Правильно, у нас без этого
нельзя.
Его равнодушие объяснялось тем, что он уже успел разглядеть в тусклом свете
габаритных огней и слабых отсветах далекого
фонаря машину, возле которой происходила драка. Это был новенький полноприводной
"паджеро", и единственное, чем
Илларион Забродов мог помочь его владельцу и тем, с кем тот дрался, были
несколько добавочных пинков по болевым точкам.
Он вынул из пачки сигарету, вспомнил, что зажигалка не работает, и с досадой
заложил сигарету за ухо.
Забродов даже не подумал обойти драку стороной, не видя причин красться по
проезжей части из-за нескольких отморозков
в золотых цепях. По-прежнему держа руки в карманах, он приблизился к месту
потасовки и слегка приподнял левую бровь:
здесь происходило кое-что поинтереснее мелкой разборки.
- Ребята, - сказал он, вынимая сигарету из-за уха и вставляя ее в угол рта,
- огоньку не найдется?
Коренастый крепыш с плавно переходившим в плечи бритым затылком -
единственный из всей компании, кто не был в
данный момент занят, - неторопливо повернул к нему мясистое лицо. Илларион
невольно подумал, что на бескрайних
просторах России как-то незаметно для постороннего глаза вывелась новая порода
людей - широких, почти квадратных, с
огромными круглыми черепами толщиной в три пальца и крупными мясистыми лицами.
Или представители этой могущественной расы долго таились в подполье, а
теперь вот вышли на свет, чтобы занять
подобающее им место? Илларион едва заметно дернул щекой: ему всегда казалось,
что наиболее подходящее для этих людей
место обнесено высоким двойным забором с тремя рядами колючей проволоки поверху.
- Проходи, отец, - сказал крепыш. В глубоком вырезе его черной майки
вызывающе поблескивала толстая золотая цепь. -
Мы не курим.
- А что делаете? - спросил Илларион.
- Не понял, - сказал крепыш, а его коллеги на секунду прервали свое занятие
и повернулись к Забродову.
- Чего ж тут не понять? - не вынимая изо рта сигареты, удивился Илларион. -
Ну, не курите вы. На работу, надо полагать,
тоже не ходите. Книжек не читаете, поскольку грамоте не обучены... Вот я и
спрашиваю: что делаете, ребята?
На этот раз на всех без исключения лицах обозначилось удивление. Даже
узкоплечий волосатик и довольно привлекательная
девица в обманчиво-строгом деловом костюме, которых только что мордовали хорошо
упитанные обладатели цепей, перестали
вырываться и уставились на Забродова.
- Ты че, мужик, - медленно закипая, процедил собеседник Иллариона, - ты че,
провоцируешь, да? В натуре, провоцируешь.
- Остынь, Кабан, - подал голос один из его коллег. - На кой болт он тебе
сдался? Он же бухой, как земля. Гони его на хрен,
кончать надо.
- Ты слышал, что умные люди говорят? - угрожающе подаваясь вперед, спросил
Кабан. - Хромай отсюда, недотыкомка. Вот,
возьми пятерку, купи себе спичек, козел.
Илларион вынул сигарету изо рта и снова заложил ее за ухо. В ходе этой
"содержательной" беседы он успел окончательно
уяснить картину происходящих здесь событий и понял, что вмешаться все-таки
придется. Он терпеть не мог ввязываться в
уличные драки, полагая это пустой тратой времени, но в данном случае никакой
дракой, судя по всему, даже и не пахло. Здесь
пахло жестким, по всем правилам, наездом, а в подобных случаях Забродов
действовал чисто рефлекторно, за что неоднократно
получал выговоры от своих друзей.
- Разошлись бы вы, мужики, - сказал он. - Вечер какой, это ж загляденье!
Лето кончается - ну, чего вы там не видали, в этой
больнице?
- В какой больнице? - на секунду растерялся Кабан.
- Склифосовского, - любезно пояснил Илларион.
- А-а, - обрадовался Кабан, - там? Это ты зря.
Мы тебя навещать не придем, даже не надейся.
Он шагнул вперед. Забродов сделал какое-то движение рукой с зажатой в
пальцах сигаретой, и Кабан вдруг оказался
лежащим лицом вниз на асфальте. Илларион огорченно повертел сломанной сигаретой,
отбросил ее в сторону и резко выбросил
вперед локоть. Один из коллег Кабана напоролся на этот локоть, как на пехотный
штык, и с диким ревом опрокинулся на
спину, обеими руками держась за разбитую физиономию.
- Август, ребята, - миролюбиво напомнил Илларион. - На Тверской девки с ума
сходят, а вы тут дурака валяете.
Двое оставшихся в строю бандитов медленно заходили с двух сторон.
- Ну? - спокойно сказал Илларион. Бандиты остановились, подумали и
нерешительно попятились - Ножик убери, -
посоветовал одному из них Забродов, - а то еще напорешься, чего доброго.
- Ох, козел, - простонал пришедший в себя Кабан, тяжело возясь на асфальте.
- Ну, козел... Не жить тебе, педрила, так и
знай.
Илларион зевнул.
- Всегда одно и то же, - печально сказал он - Скучно, Кабан.
Кабана и его пострадавшего приятеля подняли и, поддерживая под руки, повели
к джипу. Возле самой машины Кабан
сердито вырвал локти, обернулся и с угрозе""! сказал, обращаясь к длинноволосому
парню, так и оставшемуся сидеть посреди
тротуара с опущенной головой:
- Это ничего не меняет, ты понял? Ты все понял, что тебе сказали?
Длинноволосый кивнул, не поднимая головы, и его спутанные волосы,
совершенно скрывавшие лицо, качнулись в такт
кивку. Стоявшая у стены девушка вдруг издала мучительный горловой звук,
торопливо наклонилась вперед, и ее начало рвать.
- Ребята, - сказал Илларион, вынимая еще одну сигарету, - а может, у вас в
машине прикуриватель работает?
Дверца джипа захлопнулась, и "паджеро" рывком сорвался с места, едва не
задев стоявший впереди "москвич". Забродов
покосился на девушку и, решив, что на некоторое время ее лучше оставить в покое,
подошел к ее спутнику - Огоньку не
найдется, молодой человек? - спросил он, вертя в пальцах сигарету.
- О, господи, - сказал длинноволосый, порылся в кармане и не глядя протянул
Иллариону зажигалку.
- Ого, - сказал Забродов, разглядывая зажигалку, - вот это вещь! Гильза,
насколько я могу судить, от "МГ"?
- Понятия не имею, - неохотно ответил владелец зажигалки и завозился,
вставая.
Лицо у него было умное, с высоким лбом и чистыми карими глазами, но глаза
эти нехорошо бегали, а подбородок был
мелковат и по-кроличьи скошен назад. Парень явно не принадлежал к породе бойцов
и был изрядно напуган.
- Спасибо, - сказал Илларион, глубоко затягиваясь сигаретой и возвращая
зажигалку владельцу. - Не потеряйте. Это
настоящий антиквариат, сейчас такого днем с огнем не найдешь.
- - Угу, - невнятно промычал парень, высматривая что-то на асфальте.
Илларион поднял смутно белевший в стороне конверт и подал ему. На ощупь
конверт казался набитым деньгами. Судя по
тому, как вцепился в него пострадавший, так оно и было.
- Благодарю вас, - сказал он. - И вообще...
Илларион покачал головой, давая понять, что говорить ничего не нужно, и
повернулся к девушке, на ходу вынимая из
кармана носовой платок. Она взяла платок, поблагодарив его кивком. Илларион
отвернулся, давая ей время привести себя в
порядок, и принялся собирать разбросанное по тротуару содержимое ее сумочки.
"Вот так прогулялся, - с некоторой
неловкостью думал он, шаря руками по асфальту. - Ну, Колька, погоди... Странные
какие-то ребята. На мужа и жену
совершенно не похожи, да и на парочку тоже. И эти... Кабан с кабанятами... Если
они их грабили, то почему не взяли деньги?
Толстый такой конвертик, рубли в таких не носят..." Он повертел в руке
аккуратно застегнутый дамский кошелек,
казавшийся совершенно нетронутым, и бросил его в сумочку. "Не мое дело, - решил
Забродов. - Кто много знает, тот мало
живет."
- Вот, - сказал он, протягивая сумку девушке, - кажется, все собрал.
- Спасибо вам огромное, - сказала та. - Это какой-то кошмар, честное слово.
Если бы не вы... Платок ваш я совсем испачкала,
простите. Я постираю и...
- Пустое, - сказал Илларион, с интересом разглядывая ее. Теперь он видел,
что она не так молода, как показалось вначале: на
вид ей было лет двадцать шесть - двадцать восемь. Лицо казалось смутно знакомым,
но как раз это было неудивительно: просто
это был тот самый тип лица, который всегда нравился Забродову.
- Что им было нужно, этим ковбоям?
Она вдруг нахмурилась, опустила голову и отрицательно покачала ею из
стороны в сторону.
- Понял, - сказал Забродов.
- Простите, - едва слышно произнесла она, - но я правда не могу...
- Я же сказал, что понял, - перебил ее Илларион. - Это вы меня простите.
Пустое любопытство - один из моих главных
пороков. Я утешаюсь только тем, что это широко распространенный порок...
Он с места в карьер включил свою, как выражался Мещеряков, "чушемолку",
надеясь если не развеселить, то хотя бы
отвлечь свою собеседницу от мрачных мыслей. Умнее всего, конечно же, было бы
просто уйти, но ее спутник не казался
Иллариону способным в целости и сохранности довести ее до дома - пожалуй, он был
напуган больше, чем она. Его подозрения
немедленно подтвердились: позади хлопнула дверца, закудахтал стартер, натужно
взревел двигатель, и старый "москвич",
который едва не помял отъезжающий "паджеро", рванул с места, как какой-нибудь
"феррари", взявший старт в трековой гонке.
- Интересный парень этот ваш приятель, - сказал Забродов, проводив взглядом
удаляющиеся габаритные огни.
- Просто так надо, - сказала девушка, поправляя на плече ремень сумочки и
растерянно озираясь. - Где это мы?
- Мы в самом сердце таинственных событий, - не удержался от шпильки
Забродов. - Так, во всяком случае, мне кажется.
Скажите лучше, куда вам надо попасть.
- Спасибо, - сказала она, - но провожать меня не надо. Я вам очень
благодарна, но на сегодня с меня довольно приключений.
- Честное слово, - сказал Илларион, - с меня тоже. И приключений, и
споров... И чай я пил совсем недавно, а кофе на ночь -
это нонсенс, так что я клятвенно обещаю проводить вас только до дверей.
- Право, это лишнее, - слабо запротестовала она.
- Может быть, - сказал Илларион, - но я уже дал клятвенное обещание. Не
хотите же вы, чтобы я крался за вами по темным
переулкам, как влюбленный мальчик или киношный маньяк?
- А вы будете красться?
- У меня просто нет выбора, - сокрушенно сказал Илларион. - Я бывший офицер
и не могу запятнать свою честь, не сдержав
слова.
- Вы уличный нахал, - слабо улыбнувшись, сказала она.
- А вы кокетничаете с незнакомым мужчиной посреди ночи и вдобавок
обманываете, - строгим голосом ответил Илларион. -
У вас же зубы стучат, как отбойный молоток...
- Спасибо, - в ее голосе зазвучали сердитые нотки. - Такого букета
комплиментов мне не подносили очень давно. У вас
довольно странная манера знакомиться.
- А вы зато разговорились, - сказал Илларион таким тоном, словно собирался
показать язык. - Цель оправдывает средства.
Незнакомка рассмеялась, взяла Иллариона под руку, и они двинулись к
шумевшему впереди Пресненскому Валу.
Илларион, как и обещал, проводил ее до самых дверей, откланялся и двинулся
к лифту.
- Черта с два, - сказала вдруг она. - Теперь без чая я вас никуда не
отпущу.
- Фу! - с притворным отвращением сморщился Забродов.
- И перестаньте паясничать. Скажите лучше, куда вы подевали ключи. Свалили
все в кучу, ничего не найти... Ага, вот они!
Странно, - сказала она, повозившись у замочной скважины, - заперто с той
стороны. Он что, вернулся?
- Муж? - хватаясь за сердце жестом оперного тенора, спросил Илларион.
- Брат, - ответила она.
В этот момент дверь распахнулась, залив полутемную лестничную площадку
потоком яркого электрического света.
- Привет, сестренка, - сказал возникший на пороге бородач в застиранной
тельняшке. - Кто это с тобой?
- Я, - ответил вместо нее Забродов, делая шаг вперед.
- Обалдеть можно, - сказал Игорь Тарасов, хлопая ресницами. - Наш пострел
везде поспел.
- А ты думал, - важно произнес Илларион, вслед за ничего не понимающей
Татьяной Тарасовой входя в квартиру ее брата.
- Тебя видели на Каширском, - прокурорским тоном произнес полковник
Мещеряков, привычным жестом подбирая полы
длинного черного пальто и усаживаясь на пластиковый стул. Осторожно оглядевшись
по сторонам, он недоверчиво потрогал
пальцем поверхность стола, придирчиво осмотрел палец и только после этого снял с
головы и положил рядом с собой дорогую
фетровую шляпу.
- Меня много где видели, - уклончиво ответил Илларион, одним глазом глядя в
меню, а другим - на полковника. - Ты из-за
этого гнался за мной два квартала?
- Перестань паясничать, - сердито проворчал Мещеряков, роясь в глубоких
карманах пальто и последовательно выкладывая
на стол сигареты, зажигалку и трубку сотового телефона. - Что тебе известно?
Илларион медленно положил меню на стол и уставился на полковника немигающим
взглядом. Некоторое время Мещеряков
с вызовом смотрел ему в глаза, потом беспокойно заерзал и отвернулся, делая вид,
что высматривает официанта.
- А что известно тебе? - спросил Илларион, продолжая смотреть на
полковничий профиль.
Мещеряков покосился на него и поспешно отвел глаза.
- Ну, где этот официант? - нетерпеливо заметил он.
- Андрей, - оборвал его Илларион. - Так можно заработать сильнейшее
косоглазие. Прекрати эту пантомиму и объясни,
почему мое присутствие на Каширском так тебя обеспокоило.
Мещеряков с видимым облегчением перестал сверлить переносицу Иллариона
взглядом и принялся копаться в сигаретной
пачке. Наконец он выбрал себе сигарету, долго разминал ее в пальцах, а потом еще
дольше раскуривал, словно это была не
дорогая американская сигарета, а свернутая из оберточной бумаги "козья ножка".
Наблюдая за этими манипуляциями,
Забродов немного расслабился, поняв, что разговор будет долгим, и окончательно
расплылся по сиденью стула.
- Амеба, - проворчал полковник, регулируя клапан зажигалки.
- А помнишь, как мы обои курили? - спросил Илларион, оставив без внимания
выпад своего бывшего начальника.
- Помню, - буркнул Мещеряков. - И обой, и кожуру от кукурузных початков, и
боевые листки.
- Неужто и боевые листки тоже? - изумился Забродов. - Смотри-ка, а я и
забыл.
- Не ври, - строго сказал Мещеряков. - Это, между прочим, была твоя идея -
использовать боевые листки на самокрутки и
вместо пипифакса. Знаешь, что мне потом сказал начальник политотдела?
- Что? - с живейшим интересом спросил Забродов.
- Не скажу по трем причинам: во-первых, у меня язык не повернется такое
повторить, во-вторых, ты теперь лицо штатское,
так что для тебя это военная тайна, а в-третьих, ты все равно не поверишь, что
наш начпо мог такое выдать.
- Эх, - сказал Илларион, - мне ли не знать, что мог иногда сказать наш Петр
Поликарпович! Ну-ка, попробую угадать. - Он
воровато огляделся, поманил к себе Мещерякова и, перегнувшись через стол,
прошептал ему на ухо несколько слов. -
Правильно?
- Силен, - Мещеряков покрутил головой и позволил себе сдержанно улыбнуться.
- Как это ты догадался?
- Так это же была его любимая фраза, - спокойно сказал Илларион.
Мещеряков приподнял рукав пальто, бросил быстрый взгляд на часы и снова
заозирался, отыскивая взглядом официанта.
- Андрей, - окликнул его Забродов, - ты не ответил на мой вопрос.
- На какой именно? - огрызнулся Мещеряков, продолжая вертеть головой во все
стороны.
Илларион с утомленным видом пожал плечами и сказал:
- Я спрашивал: почему известие о том, что кто-то меня видел на Каширском
шоссе, привело тебя в такое рептильное
негодование.
- Рептильное негодование, - с задумчивым видом повторил Мещеряков, словно
пробуя словосочетание на вкус. - Интересное
выражение. Надо будет где-нибудь ввернуть.
- Ага, - поддержал его Забродов, - запиши на манжете. Ручку тебе дать? А
когда запишешь, будь добр, ответь на мой вопрос.
- Он без спроса взял из пачки полковника сигарету, вынул из кармана зажигалку и
принялся чиркать колесиком. - Это какое-то
наваждение, - пожаловался он, раздраженно бросая свою зажигалку на стол и беря
полковничью.
- Два месяца не могу заправить эту чертову штуковину. Побираюсь, как бомж.
- Он прикурил и окутался густым синеватым
облаком.
- Итак, я слушаю, - донеслось из недр дымовой завесы.
- Ты прав, - неохотно отозвался Мещеряков, на всякий случай еще раз
оглядываясь по сторонам и понижая голос. - Мне
очень не понравилось то, что тебя там видели. И причина этого должна быть тебе
известна: мы с тобой знакомы много лет, и я
желаю тебе только добра.
Забродов вдруг резко подобрался на стуле, вынырнув из дымного облака, и
остро поглядел на полковника.
- Извини, Андрей, - сказал он, - но я что-то не понял. Сколько себя помню,
разговоры о том, что мне желают добра,
кончались если не выстрелом в спину, то, как минимум, гауптвахтой. Объясни-ка,
что это значит.
- Нет, это ты мне объясни, - свирепо зашипел полковник, резко подаваясь
вперед, - какого черта тебя туда занесло? Кто тебя
просил лезть в это дело? Свернешь себе шею, чертов старый дурак!
Илларион откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу, нелепо
перекосился на один бок и посмотрел на старинного
приятеля с веселым изумлением, словно тот только что отмочил веселую, но
совершенно неожиданную шутку, неподобающую
ему ни по рангу, ни по уровню умственного развития.
- Однако, - сказал он. - Выходит, ты решил, что я подался в частные
детективы и болтался вокруг развалин на Каширском
шоссе потому, что решил в одиночку расследовать это дело? Прости, Андрей, но
такого я не ожидал даже от тебя!
- Мне не нравится это "даже", - процедил Мещеряков.
- Врешь, - сказал Илларион. - Я тебе сейчас весь не нравлюсь, со всеми
потрохами, но, если хочешь, я возьму слово "даже"
обратно. Итак, подобной глупости я от тебя не ожидал. Как ты мог такое подумать?
- А что, черт возьми, я должен думать?! - гаркнул выведенный из равновесия
Мещеряков. На них начали оглядываться, и
Илларион укоризненно покачал головой. - Что я должен был подумать? - повторил
полковник свистящим яростным шепотом,
ложась грудью на стол, чтобы Забродову было лучше слышно. - Только не говори
мне, что ты пришел поглазеть на развалины!
Ну, какого черта ты там делал?
- Это что, допрос? - продолжая веселиться, спросил Забродов.
- Если хочешь, могу организовать и допрос, - сердито пообещал Мещеряков. -
На Лубянке, мать твою, в мемориальном
полуподвале, где проводил допросы Феликс Эдмундович.
- Ну, чего ты кипятишься? - миролюбиво спросил Забродов. - Я же не виноват,
что у твоего информатора непорядок не то с
языком, не то со зрением, а скорее всего - с мыслительными способностями. Меня
он, видите ли, заметил...
- Да не тебя, - проворчал Мещеряков. - Машину твою он заметил. И не он, а
я. Лично я, понял? Машину заметил, а тебя не
нашел.
- А, - сказал Илларион и вдруг ухмыльнулся. - Это потому, что я был на
самом видном месте.
- Парадоксами развлекаешься? - проворчал Мещеряков и вдруг заорал на все
кафе, словно командуя батареей:
- Официант!!!
Забродов ухмыльнулся, все присутствующие, как один, вздрогнули и
обернулись, но командный голос полковника возымел
действие: в отдалении возникло и стало неторопливо приближаться, лавируя между
столиками, некое видение в мятой белой
куртке, натянутой на грушевидный, заметно расширяющийся книзу торс.
Судя по усам и короткой стрижке, видение было мужского пола, и Мещеряков
досадливо поморщился: он не любил
мужчин, занятых в сфере обслуживания, по старинке полагая, что разносить напитки
- совершенно не мужское занятие.
- У нас не курят, - неприветливо заявило, видение, приблизившись к столику.
- У вас еще и не обслуживают, - сварливо парировал Мещеряков. - Коньяк у
вас есть?
- Нет, - покорно складывая руки на животе, ответило видение.
- Ты куда меня притащил? - набросился полковник на Иллариона.
- Я тебя никуда не притаскивал, - безмятежно ответил Забродов. - Это ты
сцапал меня на улице и затолкал сюда. Тебе нужно
было о чем-то поговорить.
- Ч-черт, - с чувством сказал Мещеряков. - Принесите сто пятьдесят водки, -
бросил он официанту.
- Мне кофе, - все так же безмятежно сказал Илларион. - И учтите, что если
вы не вернетесь до Нового года, заказ вам
придется оплачивать из своего кармана.
- Переживу, - ответил официант и удалился.
Мещеряков проводил его долгим взглядом, сухо откашлялся в кулак, зачем-то
подергал узел галстука, словно тот вдруг
начал его душить, и снова повернулся к Иллариону.
- Ладно, - сказал он, - хватит дурака валять.
Рассказывай, кой черт занес тебя на эти галеры. Что это за место, на
котором я тебя не заметил?
- Завал, - спокойно объяснил Илларион. - Нас там много было. Просто
униформа настолько бросается в глаза, что на лица
практически не обращаешь внимания. 1 - Ты хочешь сказать...
- "Центроспас", - сказал Забродов и вдруг смущенно заерзал на стуле, пряча
глаза.
- Та-а-ак, - не в силах скрыть изумление, протянул полковник. - Вот так
вот, значит... Грехи замаливаешь?
А тебе не кажется, что это попахивает маразмом?
- Грехи? - Забродов перестал ерзать и сел прямо. - Какие грехи? Если за
мной и есть грехи, то замаливать их не мне.., да и
вряд ли их тогда замолишь.
А что до маразма, так в прежней моей профессии его было гораздо больше.
Мещеряков снова помянул черта и растерянно замолчал, с интересом
разглядывая Забродова. Ничего не скажешь, Илларион
во все времена умел удивлять, но это уже не лезло ни в какие ворота. "И ведь
сказать ему нечего, - подумал полковник, глядя в
непроницаемо-спокойное, как у Будды, лицо своего друга, которого он никогда не
мог понять до конца. - Потому что по
большому счету он прав. Интересы государства - штука скользкая, а Илларион
всегда любил, чтобы под ногами была прочная
опора."
- Ну, куда ты лезешь? - сказал он вслух. - Ты же старый!
Забродов только ухмыльнулся в своей всегдашней манере, способной добела
раскалить айсберг и заставить черепаху в
ярости метаться по потолку.
- Ну и черт с тобой, - сказал Мещеряков. - Чем бы дитя ни тешилось... Я,
собственно, только хотел сказать, чтобы ты не
пытался, гм.., расследовать.
Не надо.
- А почему, собственно? - спросил Забродов и взял из полковничьей пачки еще
одну сигарету. - Я вижу, ты что-то знаешь.
Бог тебе судья, Андрей, но если я узнаю, что ты как-то причастен...
Мещеряков побледнел. Это выглядело довольно страшно: его лицо сделалось
грязновато-белым, как больничная простыня.
Мгновенно произошла перемена словно кто-то переключил телевизор на черно-белое
изображение.
- Вот дьявол, - растерянно пробормотал Илларион. - Андрей! Андрюха,
слышишь? Ну, прости дурака.
Сморозил. Мне действительно жаль. Ну, ты же знаешь, это все мой язык.
Черт... Да прекрати же ты истерику, что за бабские
штучки!
- Не ори, - процедил Мещеряков. Краски постепенно возвращались на его лицо,
на нем даже проступил странноватый,
пятнами, румянец. - С-с-скотина... Дать бы тебе в рыло.
- Ну и дай, - разрешил Илларион. - Нет, я правда не против. Все равно я
вряд ли что-то почувствую. Как отмерзло что-то
внутри после той ночи, ей-богу.
Шаркая подошвами, к столику подошел официант, неся фужер с водкой и
заказанную Илларионом чашку кофе. Поставив
заказ на стол, он утвердился рядом в позе терпеливого ожидания. Забродов
удивленно поднял на него глаза, криво усмехнулся
и бросил на стол мятую купюру.
- Сдачи не надо, - сказал он. - Передай своему дрессировщику, что
нормальные люди водку из фужеров не пьют.
- Какому дрессировщику? - спросил официант.
- Тому, который дрессирует тебя и других тюленей, - ответил Забродов. -
Ступай, болезный, да не споткнись по дороге.
Мещеряков тем временем в три огромных глотка осушил фужер, шумно потянул
носом и запил водку чуть теплым кофе из
Илларионовой чашки.
- Гм, - сказал Забродов.
- Не переживай, - утешил его Мещеряков. Голос его звучал немного сдавленно,
зато лицо уже приобрело нормальную
окраску. - Все равно это был не кофе, а навозная жижа. Я даже не думал, что в
Москве еще сохранились подобные местечки.
- Извини, - еще раз сказал Забродов.
- Ладно, проехали, - полковник махнул рукой.
На часы он больше не смотрел. - Только скажи мне: что ты имел в виду, когда
намекал на мою причастность к этим
взрывам?
- Я верю, что лично ты здесь не при чем, - быстро ответил Илларион.
- Веришь? Вера, брат, это такое дело... Но тем более. Значит, я
чистенький...
- Лично ты, - вставил Илларион. - Ну, не знаю... может быть, и все наше
управление. Все-таки мы - внешняя разведка, а
внутренние дела проходят по другому ведомству... Гексаген, Андрей. Дома взрывали
гексагеном, а его не приготовишь в
домашних условиях и не купишь на колхозном рынке. Это тебе не тротил.
- Н-да, - сказал Мещеряков. - Буквально то же самое я на днях слышал по
телевизору.
- Телевизор не смотрю, - отрезал Илларион, - но уверен, что это сообщение
прошло не более одного раза.
Так? Уверен, что так. Можешь проверить.
- Уже проверял, - неохотно признался Мещеряков. - Так оно и есть.
- А откуда им позвонили, ты не узнал? Впрочем, можешь не пытаться - все
равно не скажут. И потом, я все-таки не хочу
верить, что доблестная ФСБ решила таким образом подогреть патриотизм. В общем,
можешь не беспокоиться, ничего
расследовать я не собираюсь.
- Вот и слава богу, - сказал Мещеряков. - Не лезь в эту мясорубку. Честно
говоря, я тебе даже немного завидую. Ты все-таки
большой хитрец, Илларион.
Умудрился пролезть в святые, когда все остальные по уши в дерьме. В общем,
занимайся своим делом и ни во что не
встревай, а то еще пристрелят ненароком.
- Знаю, - Илларион скривился. - "Вихрь", "Антитеррор". Массовое выселение
из Москвы брюнетов в кепках.
- Тес! Ни слова про кепки! - предостерег Мещеряков, приложив указательный
палец к губам и страшно выпучив глаза.
Илларион вгляделся в эти глаза и с удивлением понял, что полковник пьян.
- Ну, Юрия Михайловича брюнетом не назовешь, - сказал он. - А ведь ты
готов, Андрей. Как это я не заметил, что ты еще
раньше набрался?
Полковник тяжело помотал головой.
- Ничего я не набрался, - сказал он. - Просто не сплю четвертые сутки, а
годы уже не те. Помнишь, как раньше?.. Неделями..,
месяцами, черт подери!..
- Годами, - сказал Илларион. - Не смыкая глаз и не слезая с седла. Пойдем,
провожу тебя до машины, а то шофер не узнает.
На следующий день после похорон Антонины Андреевны Снеговой старший
оперуполномоченный капитан Нагаев вышел
из дверей отделения и закурил, невольно ежась под порывами сырого холодного
ветра, дувшего вдоль улицы и заставлявшего
поверхность грязных луж талой воды собираться похожими на стиральную доску
морщинами.
Нагаев поставил торчком воротник кожаной куртки, поглубже надвинул подбитую
овчиной кепку, жалея, что у нее нет
наушников, и шагнул с крыльца, сразу же угодив обеими ногами в лужу. Левый
ботинок немедленно дал течь. Капитан коротко
выматерился - весь тротуар, насколько хватал глаз, представлял собой сплошное
серо-коричневое месиво из талой воды и
готового вот-вот превратиться в нее снега, так что о сухих ногах можно было
забыть.
Разбрызгивая талую жижу, Нагаев миновал уныло стоявший на приколе возле
тротуара "уазик", из-под капота которого
привычно торчал широкий зад водителя Купцова. Эта парочка - Купцов и его машина,
- давно просилась на холст. Капитан
подавил искушение пнуть Купцова под зад и прошлепал мимо "уазика" к тому месту,
где была припаркована его коричневатозолотистая
"десятка", оформленная на имя проживавшей где-то за Уральским хребтом
двоюродной тетки. Это, конечно, был не
"мерседес", но Нагаев вполне резонно считал, что слишком высовываться не стоит:
его время раскатывать на крутых иномарках
еще не наступило. Главное, считал капитан Нагаев, - это перспектива, точнее, ее
наличие.
Перспектива у капитана имелась, он был на хорошем счету у начальства и
исподволь готовился к стремительному броску
вверх по служебной лестнице. Предстоящий бросок требовал некоторых усилий,
связанных с дополнительной работой, но
капитан не жаловался на судьбу, хорошо помня слова из популярной некогда песенки
"Как хорошо быть генералом".
Сложившись пополам, капитан втиснулся на переднее сиденье своей машины. Он
был крупным мужчиной, и погоны, когда
он одевался по форме, казались на его плечах какими-то ненастоящими. Сейчас
погон на нем не было - там, куда он ехал,
милицейская форма не пользовалась особенным уважением. Прежде, чем захлопнуть
дверцу, Нагаев выплюнул в лужу окурок.
Окурок коротко зашипел и погас, сразу же пропитавшись темной водой и
превратившись в частичку уличной грязи. Капитан
усмотрел в этой трансформации некий глубинный смысл - сегодня с самого утра он
был настроен на философский лад, чему
очень способствовало одолевавшее его похмелье.
"Вот и мы так же, - думал капитан, все еще глядя на размокший бычок. -
Крутишься, суетишься, горишь па работе, чего-то
хочешь, что-то можешь, а потом - пшик! - и ты просто грязь. И всем на тебя
наплевать, кроме дворника с метлой. Пива
выпить, что ли?"
Он встряхнулся и захлопнул дверцу автомобиля. Никакого пива он, конечно же,
употреблять не собирался - во-первых,
потому, что был за рулем, а во-вторых, он вообще никогда не опохмелялся,
предпочитая усилием воли перебарывать
последствия собственной невоздержанности.
Как ни глупо это выглядело, но именно это его качество снискало ему среди
коллег и подопечных репутацию железного
человека, которую капитан поддерживал так старательно, что со временем и сам
начал в нее верить.
Он запустил двигатель и неторопливо поехал в сторону Центра, думая о
предстоящем разговоре и не забывая бдительно
посматривать в зеркало заднего вида: хорошая репутация - это еще не страховой
полис, а погореть на мелочи в наше время
проще простого. На прошлой неделе по отделению целый день слонялся какой-то
фраер с Петровки, и ребята поговаривали,
будто бы он из отдела личного состава. Они там, в этом своем отделе, круглые
сутки пекутся о чистоте ментовских рук - с
мылом, надо понимать, их моют, а те, которые не отмываются, обрубают на хрен...
У капитана Нагаева были веские основания
предполагать, что в случае чего его собственные руки обрубят в первую очередь.
"Если успеете, ребята, - подумал он, на ходу
прикуривая новую сигарету и немного опуская стекло со своей стороны. - А времени
у вас остается не так много. Еще два,
максимум три месяца, и вам меня уже не достать. А через год я сам вас достану
вместе с вашим долбанным Сорокиным."
Полковника Сорокина Нагаев не любил, хотя тот и не имел никакого отношения
к отделу личного состава. Сорокин служил
на Петровке, и не так давно Нагаев имел с ним короткий, но довольно неприятный
разговор - он что-то напорол в попавшем на
глаза полковнику протоколе. Это была одна из тех мелочей, на которых сыплются
даже самые осторожные из профессионалов.
Именно поэтому капитан сейчас был предельно осторожен - встреча, на которую он
торопился, была поважнее какой-то
неточности в протоколе допроса подозреваемого.
Он свернул в Столешников переулок и через узкую арку въехал в каменную щель
между двумя старыми домами. Щель
заканчивалась витой чугунной решеткой, а за ней, как призрак давно ушедших
времен, возвышался двухэтажный, заново
отделанный и отреставрированный особнячок под зеленой черепичной крышей.
Ворота распахнулись сами собой, и Нагаев загнал машину во двор. Двор был
просторным настолько, что это казалось какимто
фокусом - снаружи невозможно было догадаться об истинных размерах участка, на
котором стоял особнячок. Да и сам дом
был с фокусом: к старому зданию сзади было пристроено новое крыло, вдвое
превосходившее его по размерам, что позволяло
владельцу дома жить с соответствующим размахом.
Капитан припарковал машину рядом с густо забрызганным грязью черным
"мерседесом" и с трудом выбрался из кабины,
расправляя широкие плечи. Никаких луж во дворе не было и в помине - идеально
чистая, слегка влажноватая брусчатка
благородно поблескивала под ногами, а круглая клумба посреди двора все еще
зеленела несмотря на морозы. Нагаев повертел в
пальцах тлеющий окурок, прикидывая, куда бы его сунуть, ничего не придумал и,
снова открыв дверцу машины, затолкал его в
переполненную пепельницу под приборным щитком. Запирать машину он не стал - с
этого двора автомобили не угоняли.
У предупредительно распахнутой двери его уже поджидал, слегка ежась от
холода, одетый в безупречно белую рубашку
охранник. Капитан вошел в дом и прямо в прихожей вынул из наплечной кобуры и
сдал охраннику свой табельный "Макаров".
- Смотри, не перепутай, - привычно пошутил он, - а то сунешь мне какойнибудь
"маузер", из которого в восемнадцатом
году трех красногвардейцев замочили, а мне потом доказывай, что я не верблюд.
- Не боись, начальник, - так же привычно ответил охранник, небрежно
заталкивая пистолет в задний карман своих
просторных, идеально отутюженных брюк, - у нас, как в банке.
- Это точно, - слегка мрачнея, сказал Нагаев. - Как в банке.., с пауками.
- Что-то ты сегодня не в настроении, - заметил охранник, забирая у капитана
куртку и кепку. - Жена выспаться не дала?
- Ты еще в кровать ко мне залезь, урка, - проворчал капитан. -
Разговорился... Ты и Вареный - не одно и то же, понял?
- Понял, не дурак, - с ухмылкой ответил охранник. - Уж больно ты грозен,
как я погляжу.
Нагаев не удостоил его ответом. Охранник по кличке Кабан раздражал его -
капитан не привык на равных общаться с мелкой
уголовной шушерой, - но это был человек Вареного, и, если он чем-то не нравился
капитану, говорить об этом все равно
следовало с Вареным... точнее, с Никитой Артемьевичем Ермиловым, кандидатом в
депутаты Государственной Думы,
покровителем капитана Нагаева и гарантом предстоящего взлета его карьеры и
благосостояния.
Вареный, как обычно в это время года, обретался у камина. Сейчас, в
преддверии выборов, он уже меньше напоминал
старого облезлого волка. Стараниями высокооплачиваемых имиджмейкеров в его
хищной морде появилось даже некоторое
благообразие, а отпущенные по настоянию все тех же имиджмейкеров белесые усы
придавали лицу что-то вроде добродушного
выражения. Ему изменили прическу и надоумили наконец-то застегнуть рубашку и
нацепить на тощую цыплячью шею галстук
от Версаче. Это шелковое великолепие, как было доподлинно известно Нагаеву,
скрывало под собой бледную впалую грудь,
сплошь синюю от корявых, сделанных еще во времена первой ходки наколок.
Никита Артемьевич грелся у огня, курил какую-то длинную, с непривычным
резким запахом сигарету и наискосок
просматривал тезисы своей предвыборной речи. Очкастый спичрайтер привольно
раскинулся в глубоком кожаном кресле
поодаль, поблескивая оттуда своими линзами. Этот сопляк тоже курил, небрежно
сбивая пепел в стоявшую у него на колене
хромированную пепельницу - Вареный, когда хотел, умел быть демократичным. Нагаев
сдержал кривую ухмылку: если бы
молокосос с дипломом философского факультета, с независимым видом сидевший
сейчас в кресле, знал, кто его работодатель
на самом деле, он бы наверняка обмочился, не сходя с места. Впрочем, подумал
Нагаев, вполне возможно, что и знает: нынче
пошла такая понятливая молодежь, да и привыкли уже ко всему...
Он мысленно покачал головой: чудны дела твои, Господи! Сколько бы ни
кричали журналисты о просачивании
криминалитета во властные структуры, такое им и в страшном сне не снилось: чтобы
в Думу баллотировался не просто
неразборчивый в связях и методах бизнесмен, а настоящий урка, стопроцентный вор
в законе, на котором пробу негде
ставить... "Времена меняются, - подумал капитан Нагаев, аккуратно прикрывая за
собой высокую двустворчатую дверь
красного дерева и без приглашения усаживаясь в свободное кресло. - Скоро это
будет в порядке вещей. Что ж, эти, по крайней
мере, наведут порядок в нашем хлеву. Тот, кто может держать в кулаке зону,
удержит и страну. Кому-то дадут по рукам, а когото
просто тихо пришьют, и будет тишь да гладь. Надо же, как мне повезло! Ведь я
его, волка старого, чуть не упек на всю
катушку. Спасибо, вразумил Господь, подсказал дураку, где его счастье. Побеждает
сильнейший, а сила - вот она, родимая,
кости свои у камина греет. Ах, как повезло!"
Вареный бросил на него быстрый взгляд поверх листков распечатки, которые
держал в руке, и откашлялся в кулак.
- Алеша, дружок, - мягко сказал он, - зайди попозже. Мне с человеком
поговорить надо.
"Дружок" молча кивнул, меланхолично ввинтил недокуренную сигарету в донышко
пепельницы и поднялся плавным
грациозным движением. Он не вильнул бедрами, но Нагаеву показалось, что вильнул
- похоже было на то, что этот парень не
только писал для Вареного официальные тексты, но и оказывал некоторые другие
услуги. "Старый педрила, - подумал Нагаев
про своего хозяина. - Никак не отвыкнет от лагерных замашек. А туда же, в
Думу... Впрочем, это сейчас, кажется, модно."
Спичрайтер вышел, на прощание окинув Нагаева долгим оценивающим взглядом.
Капитан сделал каменное лицо и
отвернулся: голубых он презирал и при случае был не прочь поучить их с помощью
резиновой дубинки.
- Ну, - опуская бумаги на колени, сказал Вареный, - чем порадуешь, капитан?
- Да новостей-то особых нет, - сказал Нагаев, подавляя желание сесть прямее
и подвинуться на краешек кресла. Вместо этого
он съехал поглубже, забросил ногу на ногу и развалился, безотчетно копируя позу
голубого спичрайтера. - Позавчера троих
чернозадых прибили. Фирма у них была - "Цветы юга", что ли...
Выслали на хрен.
- Вот так новость, - Вареный пососал свою сигарету, недовольно осмотрел ее
со всех сторон и бросил в камин. - Я еще три
дня назад послал туда своих людей, чтобы были наготове, так что теперь эти самые
"Цветы" у меня в кармане.
- Ага, - сказал Нагаев, - вот, значит, кто не дал им оборудование вывезти!
- А ты думал... Поновее что-нибудь есть?
- Не знаю даже, интересно ли это тебе.., вам...
- Привыкай, капитан, привыкай. Я теперь персона важная, ко мне ногой не
постучишься. Так что там у тебя?
- Муха прокололся. Замочил клиента на хате. Есть свидетель, который его
видел, так что найти этого артиста - вопрос
времени.
- Ну да? - Вареный оживился. - Это интересно.
Это оч-чень интересно... Это надо обдумать. Ты вот что, капитан... Ты его
найди обязательно, и как только найдешь, сразу
волоки ко мне. Ну, обработай, конечно, чтобы был помягче... Он мне может
пригодиться. Есть у меня на примете одно дельце.
Я помозгую, как его провернуть, пока ты будешь искать этого, как ты выражаешься,
артиста. Только действуй в темпе!
Времени на то, чтобы сопли жевать, у пае нет. У меня нет, а значит, и у тебя
тоже. Понял?
- Понял, - Нагаев кивнул. - А что ты затеял?
- Ну-ну, - Вареный рассмеялся. - Ты мне эти ментовские штучки брось. Ты не
у себя в кабинете, чтобы вопросы задавать.
Все узнаешь, когда время придет, а до тех пор делай, что тебе велят, и
помалкивай в тряпочку. И потом, мы, кажется уже
договорились, что ты мне больше не тыкаешь.
- Извини.., те, - с трудом выдавил Нагаев. - Только вы, Никита Артемьевич,
все-таки потише. Я вам, уважаемый Никита
Артемьевич, не педик в очках, а капитан милиции.
- Мусор ты, - спокойно сказал Вареный, вынимая из кармана завернутый в
вощеную бумагу брусок и перочинный ножик с
перламутровой рукояткой. - Мент поганый, вонючка околоточная... Я просто
напоминаю тебе, кто ты есть. А напоминаю
потому, что ты, похоже, про это забыл. Решил, что мы с тобой на одном уровне?
Нет, братец, это ты замечтался. Не по Сеньке шапка, как говорится.
Нагаев молчал, тяжело катая на щеках каменные желваки и глядя куда-то в
угол. Он не привык безропотно выслушивать
подобные речи от ворья, но выбор был уже сделан, и путей к отступлению не
осталось.
Вареный не торопясь наскоблил с брусочка мелкого порошка, убрал обратно в
карман и брусочек, и нож, и вынул из
портмоне двадцатидолларовую бумажку. Свернув купюру в трубочку, он аккуратно
разделил порошок на две равные части и
поочередно втянул его через трубочку сначала левой, а потом правой ноздрей.
- Дунешь? - спросил он у Нагаева.
Капитан отрицательно покачал головой - Ну, как знаешь. Ты не обижайся,
капитан. Пойми, я ведь не со зла, а для пользы
дела. Нам с тобой еще работать и работать. Это ты сегодня капитан, а завтра,
глядишь, майором станешь, а там, со временем, и
до полковника доберешься.., или, наоборот, наденешь черную робу с номером. Да
что это я, ты ж у нас давно на серую в
полоску заработал, если все эпизоды припомнить. Не хмурься, я тебя не пугаю.
Просто ты - человек занятой, о себе тебе
подумать некогда, а подумать надо бы. Не в игрушки играем, капитан, так что либо
работай и не взбрыкивай, либо проваливай
назад в свою ментуру и выкручивайся, как знаешь. Можешь даже на меня настучать
из спортивного интереса, поглядим, чего
получится.
Нагаев вздохнул.
- Сдаюсь, - сказал он. - Виноват, сморозил. Работаем вместе.
- Это уж как я захочу, - с неприятной усмешкой ответил Вареный. - Удивил ты
меня, капитан. В общем, ступай, ищи этого
своего Муху. У меня дела, сам видишь. Денег тебе Кабан даст.
Он отвернулся, уткнувшись в бумаги. Нагаев встал и, стараясь сохранять
невозмутимое выражение лица, вышел из
комнаты. Внутри у него все кипело, но он понимал, что с выражением своих чувств
придется повременить. Пока что он
нуждался в Вареном сильнее, чем Вареный в нем. "Ничего, старая сволочь, -
подумал капитан, торопливо спускаясь по
широкой мраморной лестнице в просторный вестибюль, где его поджидал Кабан. -
Будет и на моей улице праздник. Я с тобой
еще поквитаюсь, можешь не сомневаться."
Кабан подал ему куртку. На его мясистых губах играла гаденькая улыбочка, и
капитан подумал, что этот накачанный
мордоворот, вполне возможно, подслушивал под дверью. Он рывком выдернул из руки
Кабана свой пистолет и сердито
втолкнул его в кобуру. Нахлобучив кепку, он выжидательно посмотрел на охранника,
сдерживая готовое сорваться
ругательство. Честно говоря, ему хотелось даже не выругаться, а просто влепить
кулаком прямо в центр этой толстомясой хари
и посмотреть, что из этого получится.
Видимо, это желание все-таки отразилось на его лице, потому что Кабан вдруг
перестал улыбаться и даже каким-то образом
слегка уменьшился в объеме. Судя по габаритам капитана, он мог бы ударом кулака
свалить быка, и Кабану вовсе не хотелось
проверять это предположение на своей шкуре. Он шагнул к дверям и взялся за
собачку замка, но Нагаев остановил его
движением бровей - Ты ничего не забыл? - неприветливо спросил он.
- Чего это? - скорчив глупую мину, переспросил Кабан - Ах, это! - Он
хлопнул себя по лбу и полез в карман брюк. - Виноват,
гражданин начальник! Вот, примите от благодарного человечества Он протянул
капитану конверт. Нагаев откинул клапан и
покопался в конверте согнутым пальцем - Смотри, урка, - предупредил он. - Если
ты хоть доллар притырил, сидеть тебе на
нарах.
- Обижаете, гражданин начальник! - с издевательским раболепием воскликнул
Кабан. - За что же вы меня посадите? За то,
что я ваш хабар ополовинил? Так про это еще статью не написали! Вот Никита наш
Артемич депутатом заделается, уж он
напишет... Вот тогда и сажайте Нагаев небрежно засунул конверт в карман куртки и
с наслаждением схватил Кабана за грудки,
собрав его рубашку в горсть.
- Слушай меня внимательно, недоумок, - прошипел он прямо в бегающие
поросячьи глазки охранника. - Ты мне не
нравишься. Еще раз вякнешь - вышибу мозги. А посадить я тебя могу в любой момент
и за что угодно - хоть за не правильный
переход улицы. Ты понял, вонючка? И Вареный тебя не защитит. Ему со мной
ссориться не резон Оттолкнув Кабана с такой
силой, что тот чуть устоял на ногах, Нагаев сам отпер замок и вышел, хлопнув
дверью так, что та едва не сорвалась с петель.
Садясь в машину, он нечаянно поднял глаза и вздрогнул: из окна второго
этажа на него смотрело худое и бесцветное, как у
вурдалака, лицо Вареного.
Счастливо миновав пустые по случаю плохой погоды скамейки, на которых
любили собираться разговорчивые старухи из
трех соседних подъездов, Андрей Кареев перешагнул грязную лужу, где плавали
несколько размокших окурков и неприлично
белел чей-то не успевший рассосаться плевок, и потянул на себя вихляющуюся
дверную ручку. Дверь тягуче взвыла. Это был
до боли знакомый звук. Придерживая на плече полупустую спортивную сумку, Андрей
протиснулся в подъезд и на мгновение
остановился, пережидая нахлынувшее ощущение нереальности происходящего, от
которого слегка кружилась голова и
казалось, что ноги не касаются пола. Он стоял, вдыхая знакомый запах подъезда,
который ни с чем невозможно было спутать, и
со смешанным чувством радости и тревоги подмечал привычные детали.
Здесь ничто не изменилось за время его отсутствия, и это было странно: ему
почему-то казалось, что за два с небольшим
месяца все стало совсем другим.
"Это потому, что я сам изменился", - подумал Кареев и двинулся к лифту.
Кабина лифта тоже осталась такой, какой она
запомнилась Андрею: сверху донизу исписанный и изрезанный перочинными ножами,
тускло освещенный, скрипящий и
конвульсивно содрогающийся ящик, похожий на внутренность двустворчатого шкафа,
насквозь провонявший мочой и
паленой пластмассой. Когда-то здесь было зеркало, и его треугольный осколок попрежнему
нелепо поблескивал в левом
верхнем углу исцарапанной алюминиевой рамы. Андрей поймал в нем свое отражение:
ввалившиеся щеки, нехороший блеск
глаз, небритый подбородок с полузажившей царапиной. Он не стал отворачиваться:
по большому счету, ему было все равно. -
Покопавшись в карманах утепленной матерчатой куртки, он достал мятую пачку
дешевых сигарет и закурил, даже не пытаясь
делать вид, что это доставляет ему удовольствие. В его жизни теперь было мало
удовольствий, да и те, что были, ухитрялись
каким-то таинственным образом быстро превращаться в противоположность, в
конечном итоге вызывая один и тот же эффект
- тошноту и головную боль.
Он курил, испытывая тошноту и головную боль, и терпеливо ждал, когда же
лифт, наконец, доставит его на двенадцатый
этаж. Ему хотелось помыться и для начала выпить кофе - кажется, где-то на кухне
оставалась нераспечатанная пачка. И он все
время помнил о том, ради чего вернулся, равно как и о том, чем это ему грозит.
Кабина, наконец, содрогнулась в последний раз и остановилась, как обычно,
сантиметров на пять ниже уровня пола.
Створки двери разошлись с привычным визгом, и Андрей шагнул на лестничную
площадку, нащупывая в кармане куртки
ключи.
На грязной кремовой стене справа от двери его квартиры, как и прежде,
красовалось выведенное с помощью аэрозольного
баллончика коротенькое, всего в два слова, сообщение о том, что какая-то Ира,
оказывается, не блистает умственными
способностями. Под этим сообщением белел свеженький график дежурств по
лестничной клетке, который каждый месяц с
достойным лучшего применения упорством вычерчивала Инга Тимофеевна из квартиры
напротив. Скользнув по графику
равнодушным взглядом, Кареев заметил, что вредная бабенция начисто
проигнорировала факт его двухмесячного отсутствия,
включив его фамилию в список. Слегка качнув головой в знак преклонения перед ее
неистощимым упорством, Андрей бросил
окурок в угол и вставил ключ в замочную скважину.
Замок привычно щелкнул, и дверь гостеприимно распахнулась, впуская его в
прихожую. В квартире стоял неприятный
запашок, и Андрей сразу вспомнил, что тогда, в конце августа, покидая квартиру,
не удосужился вынести мусор - ему казалось,
что он уезжает навсегда, и мелочи наподобие помойного ведра и немытой посуды не
имели ровным счетом никакого значения.
"Может быть, хватит врать? - спросил внутри насмешливый голос, который в
последнее время сильно отравлял ему жизнь. -
Скажи прямо: бежал без памяти, рвал когти, куда глаза глядят... Какие уж тут
мусорные ведра! Нечего на пустом месте поэзию
разводить. Романтика дальних странствий, блин..."
Андрей повесил сумку на ручку стенного шкафа и отправился на кухню за
мусорным ведром. Как бы то ни было, какой бы
срок ему не оставался, мусор все же следовало вынести. Не жить же в этой
чертовой вони.
Возле мусоропровода, как тигр у водопоя, его поджидала старая карга Инга
Тимофеевна. Андрей коротко кивнул ей,
надеясь, что этим дело и ограничится, но старуха была не из тех, кого можно
легко смутить и, тем более, обойти, не удостоив
вниманием. Она шагнула наперерез, выставив напоказ всю свою коллекцию зубных
протезов и сделавшись от этого похожей
на белеющий у обочины караванной дороги полузанесенный песком конский череп.
Андрею захотелось закатить глаза, но вместо этого он выдавил из себя
ответную улыбку: провоцировать старуху на скандал
ему не хотелось, она только того и ждала.
- С возвращением, Андрей Валентинович! - сиропным голосом произнесла она. -
Давненько вас не было.
- Два месяца, - ответил Андрей, отваливая крышку мусоропровода и с опаской
снимая крышку с ведра.
В ноздри шибанула затхлая вонь, удивительно сочетавшаяся с голосом Инги
Тимофеевны.
- Командировка? - поинтересовалась старуха, подбираясь поближе и норовя
заглянуть в ведро - как видно, в силу давней
привычки повсюду совать свой длинный нос.
- Да, - сказал Кареев, опрокидывая ведро над люком и нетерпеливо колотя им
по жестяному коробу мусоросборника.
Спрессовавшийся гнилой мусор наконец вывалился из ведра и зашуршал вниз по
бетонной трубе. - Командировка. Творческая,
- добавил он зачем-то.
- Творчество - это хорошо, - явно намереваясь перейти к главному, сказала
Инга Тимофеевна. - Вы знаете, что пропустили
восемь дежурств?
- Догадываюсь, - сказал Андрей. - Но ведь меня не было в городе, а значит,
я не мусорил на лестнице.
- Это не имеет значения, - возразила старуха. - Существует график, и
соблюдать его должны все без исключения.
- Ошибаетесь, - сказал Андрей, которому смертельно надоела эта тягостная
чепуха, напоминавшая затянувшийся бред. - Я
должен добывать информацию, обрабатывать ее и вовремя сдавать репортажи. А
убирать лестницы должна уборщица. И знаете
что, Инга Тимофеевна?
- Что? - спросила старуха, очевидно настроившись на долгую воспитательную
беседу.
- Подите-ка вы к черту с вашим графиком! - произнес заветные слова Андрей
и, обойдя застывшую с открытым ртом
соседку, ставшую теперь поразительно похожей на глотнувшую дихлофоса моль,
устремился к открытой двери своей квартиры.
- Хам! - понеслось ему вслед. - Я на тебя в домоуправление пожалуюсь!
Сопляк, неряха! В милицию! Это еще проверить
надо, какая у тебя была командировка!
"Золотые твои слова", - подумал Кареев и захлопнул за собой дверь, заглушая
вопли оскорбленной в лучших чувствах Инги
Тимофеевны.
Ведро все равно источало тошнотворную вонь, и Андрей вымыл его до скрипа,
предварительно закурив еще одну сигарету,
чтобы затхлый запах гнили не забивал ноздри. Только протерев ведро насухо
заскорузлой половой тряпкой, он заметил, что так
и не снял куртку и по локоть намочил рукава. Вздохнув, Андрей разделся и скинул
тяжелые, насквозь промокшие ботинки.
На кухне уютно бормотал холодильник. Кареев поморщился: чертова штуковина
тысячу раз могла загореться и спалить
квартиру дотла. Уходя навсегда, не забудьте обесточить помещение... Странно, что
за два месяца в квартиру никто не залез.
Впрочем, что тут странного: двенадцатый этаж плюс церберша со вставными
челюстями в квартире напротив. Интересно, нет
ли в холодильнике чего-нибудь съедобного?
В холодильник он так и не заглянул. Нервное напряжение, не отпускавшее его
два месяца подряд, достигло, казалось,
наивысшей точки, и аппетит был чисто теоретическим: понимая, что поесть, в
принципе, не мешало бы, он не мог думать о еде
без отвращения. При мысли о том, чтобы что-нибудь пожевать, перед его внутренним
взором почему-то моментально
представали покрытые противным желтоватым налетом вставные челюсти Инги
Тимофеевны, и тошнота становилась просто
нестерпимой. Он отыскал кофе и сварил себе огромную порцию. Напиток получился
черным, как смола, и горьким, как хина -
Андрей здорово переборщил с порошком. Но это было именно то, что ему требовалось
в данный момент.
Держа дымящуюся чашку в правой руке, он прошел в комнату, по дороге
захватив из прихожей свою сумку.
Бросив сумку на диван, Андреи включил телевизор, слепо таращивший на него
пыльное бельмо экрана, и уселся напротив, с
шумом прихлебывая обжигающий кофе. Было время дневных новостей, и симпатичная
дикторша рассказывала про то, как
сжимается вокруг мятежного города кольцо блокады. Андрей кивнул ей, как старой
знакомой, и укоризненно покачал головой:
когда-то они провели вместе пару ночей, и теперь ему было неприятно выслушивать
из ее уст официальную хронику.
Слова "Чечня", "терроризм" и "беженцы", горохом сыпавшиеся с экрана,
заставляли его совесть ныть, как больной зуб. Он
понял, что зря включил телевизор: ему было совершенно необходимо провести хотя
бы пару часов в покое, а еще лучше -
вздремнуть, чтобы заняться делами на свежую голову, а вместо этого он выхлебал
лошадиную дозу кофе и взвинтил себя этим
дурацким телерепортажем. Теперь ни о каком сне не могло быть и речи, и его
возвращение в осиротевшую квартиру, таким
образом, теряло всякий смысл.
Допив кофе, он раздраженно щелкнул тумблером, выключая телевизор, и подошел
к окну. Москва тонула не то в тумане, не
то в опустившихся до самой земли облаках. Сквозь эту серую пелену едва
проступали размытые силуэты зданий и башен.
Ближние крыши, испятнанные островками тающего снега, блестели от влаги, как
острые спины каких-то невиданных морских
чудовищ, выбравшихся на сушу, чтобы закусить человечиной Их огромные серые туши
были буквально нафаршированы
людскими телами. Андрей представил себе, как это могло бы быть: вспышка,
медленно расползающееся облако грязно-серого
дыма, огромные массы кирпича, бетона и стали вдруг приходят в медленное, все
ускоряющееся неумолимое движение,
увлекаемые силой тяжести громадные плоскости трутся друг о друга, сталкиваются,
ломаются, превращая в рваное месиво
мебель, тела, надежды, жизни...
Он резко отвернулся от окна, но страшная картина все еще стояла перед
глазами. Кареев знал, что виноват во всем только он
Тех, кто закладывал взрывчатку, винить было нельзя: паук не может не плести
паутину, а некоторые люди устроены так, что
чужая жизнь для них стоит ровно столько, сколько они заплатили за пулю,
оборвавшую эту жизнь. В гибели овцы виноват
пастух, не уберегший ее от волков; жертвы же террористических актов,
состоявшихся в Москве, по мнению Андрея Кареева,
были целиком на его совести. Он ничего не знал наверняка, но догадывался о том,
что готовится. Он мог попытаться
предотвратить то, что случилось, но струсил и дал стрекача, подставив напоследок
единственного человека, которого считал
своим другом, и унеся в клюве десять тысяч баксов.
Вспомнив о деньгах, он криво улыбнулся и вернулся на диван. Расстегнув
сумку, он запустил руку под тощую стопку
одежды и достал со дна сумки завернутый в грязную футболку "ТТ". В обойме было
восемь патронов - вполне достаточно.
Воевать он не собирался. Он вообще не собирался стрелять без нужды, у него было
другое оружие - голова и пишущая
машинка. Ну, а если это оружие окажется бесполезным, тогда настанет черед
пистолета. По крайней мере, часть заплаченных
ему за молчание денег он потратил с толком.
Небрежно бросив пистолет обратно в сумку, Андрей дотянулся до телефона и
снял трубку. Трубка молчала, словно он по
ошибке поднес к уху дверную ручку - телефон отключили за неуплату. "Так даже
лучше, - подумал Андрей. - Ну, что я ей могу
сказать? А главное, что она может мне ответить? Она ведь так и не успела понять,
в чем дело, из-за чего весь сыр-бор... Никто
этого не успел понять, кроме, что называется, заинтересованных лиц.
Ничего, это мы поправим..."
Бросив мертвую трубку обратно на рычаги, Кареев решительно встал с дивана и
уселся за свой рабочий стол. Он смахнул
рукавом пыль с крышки пишущей машинки и бережно снял ее, положив, как всегда, на
пол у ножки стола. Черные клавиши с
белыми пятнышками литер вдруг показались ему рассевшимися на трибуне стадиона
зрителями, которые замерли в ожидании
пенальти. Он, Андрей Кареев, стоял сейчас у одиннадцатиметровой отметки,
готовясь нанести удар, который решит судьбу
матча. Разница была лишь в том, что призом за победу в этом матче была пуля в
затылок, а про поражение никто не узнает.
Все, кто знал о его участии в игре, уверены, что он давно ушел с поля, хромая и
утирая слезы. "Укокошат они меня, - подумал
он. - Как пить дать, укокошат, им это раз плюнуть. Что ж, это будет лишним
доказательством моей правоты."
Он нисколько не кокетничал, спокойно думая о смерти, как о неизбежном
финале всего живого. Он действительно
изменился, и эти изменения не сулили ничего хорошего ни ему, ни тем, ради кого
он вернулся в Москву.
Когда Андрей Кареев заправил в машинку чистый лист бумаги и положил руки на
клавиши, его соседка из квартиры
напротив, все еще мелко дрожа от негодования, закончила набирать номер и в
последний раз сверилась с бумажкой, которую
держала в руке. Ей ответили сразу.
- Але, - закричала в трубку Инга Тимофеевна, - вы слушаете?
- Не надо так кричать, - ответил интеллигентный мужской голос на том конце
провода. - Я вас отлично слышу. Вам кого?
- Мне Антон Антоныча, - сказал вздорная старуха, не подозревая, что
называет пароль.
- Я вас слушаю.
- Это вы Антон Антонович?
- Допустим. А в чем дело?
- Меня просили позвонить, когда он вернется. Так вот я и звоню.
- Кто вернется? Что за чепуха? Вы можете объяснить толком?
- Как же, - растерялась пенсионерка. - Как же это - чепуха" Сами заплатить
обещались, а теперь чепуха?
- Ах, заплатить? - неизвестно чему обрадовался голос в трубке. - Вас,
случайно, не Ингой Тихоновной зовут?
- Ингой Тимофеевной, - немного сварливо поправила старуха.
- Ах, ну да, конечно. Простите великодушно. Теперь, кажется, припоминаю. А
сосед у вас, насколько я помню, Иванов Петр
Степанович...
- Кареев он, Андрей Валентинович, а никакой не Иванов.
- Ах, да! Господи, совсем закрутился, скоро забуду, как жену зовут. Так он,
говорите, вернулся?
- Вернулся. Только ты, мил человек, про деньги не забудь. Это тебе - тьфу,
а у меня пенсия маленькая...
- Об этом не беспокойтесь. Спасибо вам огромное...
- Из "спасибо" шубу не сошьешь, - кротко заметила Инга Тимофеевна.
- Совершенно верно, - серьезно согласился незнакомец. - Будьте дома, наш
сотрудник сегодня же к вам заедет и передаст
условленную сумму. Даже не так. Я, пожалуй, сам к вам заскочу. Часиков в пять
вас устроит?
Вот и славно. Еще раз спасибо. Вы оказали неоценимую помощь.., гм,
следствию.
Старуха положила трубку и мстительно покосилась на дверь.
- Стрикулист, - выругалась она, обращаясь к своему соседу, и пошла на кухню
пить чай с баранками.
Нагаев притормозил напротив пивного ларька и окинул взглядом истоптанную,
покрытую полужидкой снеговой кашицей
площадку, на которой сиротливо мокли железные скелеты парусиновых зонтиков и
неистово потребляли сильно разбавленное
водкой пиво всепогодные алкаши. Он без труда отыскал взглядом щуплую фигуру в
кургузом пальтишке из дерматина и
дурацкой клетчатой шляпе с мизерными полями, из-под которых торчали огромные
красные уши и унылый, вечно
шмыгающий нос. Обладатель этого набора что-то увлеченно втолковывал своему
соседу по столику, уткнув нос в пивную
кружку и жестикулируя свободной рукой с такой энергией, словно дирижировал
симфоническим оркестром.
Сосед, находившийся на полпути к нирване, время от времени тяжело кивал
головой, причем было не понять, то ли он
выражает согласие со словами оратора, то ли просто утратил способность держать
голову. Нагаев склонен был признать верным
второе предположение.
Наконец оратор поднял голову от бокала и заметил "десятку" Нагаева. В лице
его что-то неуловимо переменилось, и он
поспешно допил пиво, прервав на полуслове свою пламенную речь, чего его
собеседник, кажется, даже не заметил.
Нагаев тронул машину и медленно свернул за угол, огибая "водопой". Он
проехал еще два квартала и свернул во двор.
Заперев машину и для верности подергав все дверцы, он закурил и двинулся
напрямик через детскую площадку, глубоко
засунув руки в карманы кожанки и надвинув кепку почти до самых глаз.
Отодвинув державшуюся на честном слове доску в заборе, капитан с трудом
протиснулся в узкую щель и оказался перед
нежилым двухэтажным флигелем, медленно разрушавшимся в глубине квартала в
ожидании сноса. Какие-то кусты из той
породы, что лучше всего чувствует себя именно на свалках, руинах и пепелищах,
уже успели подняться в человеческий рост, до
половины заслонив своими голыми прутьями окна первого этажа.
Капитан растоптал окурок подошвой своего тяжелого ботинка, огляделся по
сторонам, быстро нырнул в полуобвалившийся
оконный проем, сразу же оступившись на куче битого кирпича и чуть не угодил
ногой в скромно прикрытую мокрым
обрывком газеты кучу дерьма.
Коротко выматерившись, Нагаев восстановил равновесие и прошел вглубь
помещения, под прикрытие уцелевшего потолка,
внимательно глядя под ноги.
Он успел выкурить еще одну сигарету, прежде чем в соседней комнате
послышалась какая-то возня. Там что-то упало, ктото
охнул и зашипел, и в дверном проеме появился обладатель дерматинового пальто
и клетчатой шляпы.
- Здогово, начайник, - шмыгнув носом, произнесла эта личность, стоя на
одной ноге. Вторая была поджата - видимо,
ушастый сексот сильно зашиб ее, споткнувшись о кирпич.
- Привет, Игогоша, - невольно ухмыльнувшись, сказал капитан.
Это была не кличка. Владелец знаменитого на весь район дерматинового пальто
звался Игорем. Сам себя он называл
Игорешей, что в его исполнении звучало как Игогоша - он не выговаривал добрую
треть алфавита, что делало его совершенно
неоценимым кадром, поскольку никто не принимал косноязычного алкаша всерьез.
- Какие дева, начайник? - спросил Игогоша и опять шмыгнул носом. - Закутить
дашь?
- На, - сказал Нагаев, протягивая стукачу открытую пачку, - наваливайся,
голытьба. Не пойму, куда ты деньги деваешь.
Неужто пропиваешь все до копейки?
- А чего там пгопивать? Жавкие ггоши, вот и все мои деньги.
Говоря, Игогоша ловко подцепил скрюченными, давно не видевшими мыла
пальцами сразу три сигареты и вороватым
движением вытянул их из пачки. Две он быстро сунул в карман своего треснувшего
на сгибах лапсердака, а третью вставил в
губы. Капитан, сделав вид, что не заметил наглого грабежа, поднес ему спичку.
Игогоша закурил и с блаженным видом
выпустил дым из ноздрей.
- Хогош табачок, - похвалил он, жадно затягиваясь и шмыгая носом. - Пги
моих доходах тойко на свиданке с тобой и
покугишь по-чевовечески.
- А скажи, Игогоша, - не удержался Нагаев, - правду говорят, что ты свое
пальто из чьих-то дверей пошил?
- Бгешут, - авторитетно заявил Игогоша и мастерски сплюнул на груду битого
кирпича в углу. - Это они от зависти,
педегасты пассивные.
- Ладно, - сказал капитан, посмотрев на часы. - Давай-ка к делу, приятель.
Новенькое что-нибудь есть?
- Это смотгя что тебя интегесует, - уклончиво ответил стукач, в три
огромных затяжки добивая сигарету и стыдливо косясь
на все еще тлевший в руке у Нагаева окурок. Капитан перехватил его взгляд,
брезгливо поморщился и протянул ему бычок
фильтром вперед. Игогоша схватил окурок, благодарно кивнул и присосался к нему,
как пиявка.
- Муха у нас в районе объявился, - рассматривая провисший потолок, сказал
Нагаев. - Слыхал?
- Угу, - кивнул Игогоша. - Гебята базагили.
- Какие ребята? - спросил Нагаев, подавляя инстинктивное желание тоже
начать картавить.
- Левые какие-то гебята, не с нашего пятачка, - отрицательно замотал
головой сексот. - Говогили, он кого-то ггохнул. Вгоде,
какую-то бабу. Богатую, вгоде.
- А про то, кто он такой, этот Муха, промеж ребятами базара не было? -
поинтересовался капитан.
- Быв. Быв базаг, тойко это тгеп один, никто же ни хгена не знает, а всем
интересно...
- Да, Игогоша, толку от тебя сегодня, как с козла молока, - вздохнул
капитан. - Только курево на тебя зря перевожу.
- Есть один чеговек, - после недолгого раздумья сказал Игогоша. - Художникавангагдист.
- Чего?! - Нагаев с трудом сдержал смех. - Да у тебя глюки, Игореша! Где
это ты художника встретил?
Не у себя ли на пятачке?
- Угу, - снова промычал Игогоша и с видимым сожалением бросил под ноги
обслюнявленный фильтр - все, что осталось от
сигареты. - Он это дево стгасть как уважает. Богодатый такой, стгашный...
Сегегой зовут, фамивию не знаю. Так вот, он с этой
бабой имев какие-то дева как газ пегед тем, как ее ггохнули. Кагтины она его
пгодала, вгоде. Каким-то австгиякам.
- Хорошие картины? - зачем-то спросил Нагаев.
- Я, конечно, не по этому деву, но по-моему, говно, - честно ответил
стукач. - Какой сам, такие и кагтины.
- Бородатые? - не удержавшись, съязвил Нагаев.
- Стгашные. Все гежут кого-то, гвут.., я видав. Ганьше, - напустив на себя
важный вид, изрек Игогоша, - ну, до австгияков
этих, Сегега иногда свои кагтины дугакам товкав чегез один ломбагд. Они с
хозяином ломбагда вгоде как когеша или пгосто
знакомые, я не в кугсе. А этот хозяин - Когаблев его фамивия, - он кгаденым
пгитогговывает, остогожненько так,
потихонечку... Всосав?
- Всосал, - сказал Нагаев. - А где, говоришь, этот ломбард?
- На Петгозаводской, - ответил Игогоша. - Ну что, начайник, я сегодня
заработав конфетку?
- Целое кило, - искренне сказал капитан. - На, держи.
Он не глядя запустил руку во внутренний карман и сунул Игогоше купюру. Это
оказалась двадцатка. Игогоша и
американский президент некоторое время смотрели друг на друга, и вид у обоих при
этом был одинаково обалделый.
- Смотги-ка, - сказал Игогоша, - баксы. - Ты ничего не пегепутав, начайник?
- Владей, - ответил Нагаев. - Заработал. Да не просаживай все сразу. Одежду
себе купи, а то ходишь, как бомж, смотреть на
тебя противно.
- Во-пегвых, это двадцатка, а не две штуки, - резонно возразил Игогоша, - а
во-втогых, когеша меня на пятачке спгосят:
Игогоша, откуда бабки? Что я им скажу?
Я ж не вогую, это каждая собака знает, а на мои доходы не газгонишься...
- Ладно, ладно, завел свою шарманку, - скривился Нагаев. - Работать иди,
если бабок мало.
- Ни в жизнь, - твердо ответил стукач. - Госудагство меня всю жизнь
ггабило, хватит. Больше оно с меня ни копейки не
повучит.
- Государство его грабило, - фыркнул Нагаев. - Да что с тебя взять, кроме
анализов и ложных показаний?
- Ничего, - с самым довольным видом ответил Игогоша. - И я этим гогд.
- Все, - сказал Нагаев, - достал. Вали отсюда... подрывной элемент.
- Я пголетагий духа, - возразил Игогоша.
- Люмпен и стукач, - перевел Нагаев, из которого иногда непроизвольно
выскакивали словечки, изобретенные классиками
марксизма, которыми будущий капитан навсегда объелся еще в школе милиции.
- Эх, ггажданин начайник, - вздохнул Игогоша. - Вы пойзуетесь свужебным
повожением.
- А ты бы на моем месте не пользовался, - рассеянно сказал Нагаев. Ему уже
было не до Игогоши. - Все, шагай, у меня
работа.
- Знаем мы вашу габоту, - печально сказал Игогоша, вынул из кармана одну из
полученных от капитана сигарет, сунул ее в
зубы и удалился, охлопывая себя ладонями в поисках спичек.
Нагаев тоже закурил. Он докурил сигарету до конца, давая Игогоше уйти
подальше, выбрался на улицу через оконный проем
и, продравшись через кусты, вернулся к машине, из осторожности сделав большой
крюк и подойдя к ней с другой стороны.
Устроившись на сиденье и с грехом пополам разместив в узком пространстве
салона свое крупное тело, он вынул из кармана
блокнот и на всякий случай записал на свободной страничке: "Кораблев. Ломбард на
Петрозаводской." Это было сделано
исключительно из предосторожности да еще на тот маловероятный случай, если тело
капитана Нагаева вдруг ни с того ни с сего
поутру обнаружат где-нибудь в пригородном лесу с простреленной головой. Впрочем,
в такой поворот событий капитан не
верил ни на грош: скупщики краденого редко меняют специальность, становясь
мокрушниками. Конечно, Муха тоже не был
профессиональным киллером, однако же...
"Да ерунда это все, - подумал капитан, поворачивая ключ зажигания. -
Снегова погибла по чистой случайности,
напоровшись на собственный нож. Это самое обыкновенное непредумышленное убийство
или, если угодно, несчастный
случай. Зачем ловкому форточнику идти на мокрое дело? Отвечаю: незачем. Просто
так легла карта. Не повезло парню. Причем
уже во второй раз.
А первый раз был, когда он пришел на мою территорию, Тут ему, болезному, и
капут. Не миновать ему знакомства с
Вареным."
Мысли его после этого самым естественным и непринужденным образом
перекинулись на Вареного, которому вдруг
пригорело на старости лет побыть народным избранником. В душе капитана опять
поднялось раздражение, но он взял себя в
руки: идти против Вареного было слишком рано. Сначала нужно было окрепнуть и
вооружиться до зубов, причем не какими-то
пистолетами-автоматами, а подлинными документами и неопровержимыми
свидетельствами очевидцев. Вот тогда
свежеиспеченный народный депутат полетит вверх тормашками! А пока...
Ведя машину по Ленинградскому шоссе в сторону Химок, капитан Нагаев тихо
напевал: "Наша служба и опасна, и трудна..."
Ломбард на Петрозаводской был открыт. Когда Нагаев вошел, над дверью, как
встарь, звякнул надтреснутый колокольчик, и
через несколько секунд за прилавком возник рыжеватый мужчина лет сорока с
коротко подстриженными щетинистыми усами
и нахально вздернутым кверху коротким носом. Глаза у него тоже были нагловатые,
слегка навыкате, зеленоватые, и заметно
отличались друг от друга по размеру - левый казался намного меньше правого из-за
затянувшего его черно-лилового синяка.
Если это был Кораблев, то Нагаев мог бы спорить на три месячных оклада, что
знает, откуда у него этот фингал: на месте
Мухи, угодив в такой переплет, он отделал бы своего наводчика так, что тот не
смог бы встать раньше, чем через неделю, если
встал бы вообще.
Капитан убедился, что в ломбарде, кроме них двоих, никого нет, и первым
делом закурил, мимоходом отметив про себя, что
сегодня дымит, как паровоз. При виде такого не лезущего ни в какие ворота
поведения здоровый глаз человека за прилавком
слегка округлился, но Нагаев не дал ему открыть рта, чтобы избавить парня от
лишних неприятностей.
- Вы Кораблев? - спросил он тем особым ментовским голосом, в котором
странным образом сочетались официальная
вежливость и острая неприязнь к собеседнику. Похожий на таракана-переростка
мужчина за прилавком поспешно кивнул, и на
лице его проступило выражение тоскливой обреченности - с первой же фразы он
понял, с кем имеет дело. - Владелец этой..,
этого заведения? - уточнил капитан, в последний момент сдержавшись и не сказав
"норы".
- Совершенно верно, - сказал Кораблев. - Что вам угодно?
- Мне? - глубокомысленно переспросил Нагаев. - Да вот что!
Он вынул из кармана правую руку и стремительно выбросил ее вперед, целясь
прямо в синяк. Пудовый кулак капитана
угодил в цель со снайперской точностью.
Кораблев коротко вскрикнул и врезался спиной в заваленный всевозможным
хламом стеллаж, стоявший у задней стены
заведения.
- Милиция, - представился Нагаев, массируя запястье правой руки. - Я должен
задать вам несколько вопросов.
Муха безуспешно пытался напиться уже пять суток подряд.
Иногда алкоголь, казалось бы, начинал одолевать его, и тогда в мозгу его
принимались роиться бессвязные обрывки
образов, один мрачнее другого. Это было нестрашно, поскольку картинки относились
к прошлому, и он помнил это даже в
зыбком полусне, в который периодически проваливался, выныривая оттуда в холодном
поту. Но рано или поздно перед ним,
как наяву, вставало бледное, сильно накрашенное немолодое женское лицо,
полускрытое рассыпавшимися волосами, и косо
торчащая из-под грудной кости фигурная рукоятка дорогого, по всему видно,
импортного кухонного ножа, и он мгновенно
трезвел, рывком возвращаясь к действительности и тому томительному ощущению
непрерывного падения в бездонную
пропасть, которое не оставляло его с того момента, как в прихожей квартиры
Снеговой загорелся свет. В такие моменты он
почти хотел, чтобы все это поскорее закончилось.
Он наполнял стакан дрожащей рукой и подносил к губам, обливаясь водкой.
Отвратительный запах пролитого алкоголя
заставлял его мучительно морщиться, но, как ни странно, вкуса водки он почти не
ощущал, как будто пил воду из-под крана.
Периодически у него кончались то выпивка, то сигареты, и тогда он спускался
в магазин - опухший, страшный, воняющий
перегаром и потом. Потел он постоянно, словно терзавший его страх пытался выйти
наружу через поры. Продавщицы из
круглосуточного гастронома на углу судачили о нем, заключая друг с другом пари:
придет ли он снова.
Утром шестого дня он проснулся после короткого, не принесшего ему никакого
облегчения сна и с трудом оторвал голову от
поверхности кухонного стола. При этом на столе и под столом зазвенела
потревоженная стеклотара. Муха рассеянно потер
отлежавшую щеку. Щека была липкой, и на столе тоже имело место какое-то темнокрасное
липкое пятно. Муха вздрогнул и
попытался сфокусировать зрение, чтобы получше рассмотреть эту липкую красную
дрянь. Он что, пытался покончить с собой
или просто порезался?
Слава богу, это оказалась не кровь, а просто пролитый портвейн. Видимо, он
пытался достичь эффекта путем смешивания
напитков, и в конце концов это ему удалось. Он испытывал чудовищное похмелье,
заглушившее, наконец, дикий животный
ужас, владевший им всю неделю.
Он окинул взглядом стоявшую на столе батарею бутылок, и его опухшее лицо
сморщилось в жалком подобии иронической
улыбки. Ну, еще бы не быть похмелью! Четыре бутылки портвейна, три водки и бог
знает сколько пива. При попытке
подсчитать пивные бутылки в глазах у него поплыло, и он чуть не свалился с
табурета.
Закрыв глаза, Муха переждал приступ тошноты и головокружения, по силе
напоминавший извержение вулкана, и вдруг
обнаружил, что способен соображать.
Не трястись от ужаса, как холодец на вилке, раз за разом прокручивая все
подробности своего падения, а именно думать,
сопоставлять и строить планы. Впервые за все это время ему пришло в голову, что
все еще можно исправить.
Разумеется, оживить убитую женщину не удастся, об этом нечего и думать. Ее,
наверное, уже похоронили, но ведь не об
этом же речь! Невозможно вечно ходить по лезвию ножа и не сорваться. Это
аксиома, а он-то, дурак, думал, что может то, чего
не могут другие.
Убивать он больше не будет, это факт. Да и воровать, пожалуй, тоже.
Скопленных денег с лихвой хватит на то, чтобы
наилучшим образом устроиться где-нибудь в глубинке и потихоньку, не привлекая к
себе внимания открыть какое-нибудь
доходное дельце. А Кораблев пусть катится в тартарары со своим вонючим
ломбардом! Благодетель, сучий потрох... Конечно,
было бы гораздо удобнее, если бы Кораблев как-нибудь незаметно исчез, но
заниматься организацией его исчезновения Муха
не станет - на это у него нет ни сил, ни желания, ни, если на то пошло, времени.
Вот идиот! Нужно было сойти с ума, чтобы вместо дела почти неделю глушить
водку. Неделю? Или, может быть, больше?
Он сверился с календарем на своих наручных часах. Получалось пять дней. Пять
дней, черт подери! За это время он мог
оказаться где угодно, буквально в любой точке страны! А ведь ментовка в течение
этих пяти дней конечно же не спала - в
отличие от него. Кораблев - ерунда, он будет молчать, поскольку молчание в его
же интересах, но если не начать действовать,
все может кончиться плохо.
Все еще сидя с закрытыми глазами, он вчерне набросал план своего
исчезновения. Понадобятся документы - паспорт,
водительские права... С его деньгами это не проблема.
Квартиру и машину придется оставить. Черт с ними, особенно с машиной. Может
быть, инсценировать собственную
гибель? Написать записку: так, мол, и так, каюсь, это я убил Снегову. Не могу с
этим жить, иду топиться...
Это был, конечно, похмельный бред. В наше время такие номера не проходят,
это художественная литература, причем не
современная, а где-то конца прошлого века. Этель Лилиан Войнич, "Овод". Записку
на стол, шляпу в канал, и тебя нет. Очень
мило! Оперуполномоченные с Петровки неделю будут обливаться слезами... от
хохота.
Никаких инсценировок! Просто пропал, и все. Может, правда где-нибудь
загнулся. Пусть ищут среди неопознанных.
Поищут и перестанут - что у них, других дел нет? Все очень просто, и чем проще,
тем лучше. Вот только время...
Он заставил себя открыть глаза. В одной из бутылок еще оставалось немного
портвейна, и он выпил вино, давясь от
отвращения, как лекарство, прямо из горлышка.
Полегчало почти сразу, и Муха встал, сильно покачнувшись и схватившись за
край стола, чтобы удержать равновесие.
Шатаясь, он добрел до ванной, принял обжигающий душ, потом облился ледяной
водой, побрился и привел себя в
относительный порядок. Опрыскав себя дорогим дезодорантом, он почувствовал, что
к нему возвращается человеческий облик.
Конечно, прежним ему уже не стать, но нужно жить и исправлять ошибки. Может
быть, когда-нибудь он вернется в этот
трижды проклятый город, найдет могилу той женщины и принесет ей цветы - мелочь,
конечно, но это лучше, чем ничего.
Он оделся и, распахнув шкаф, стал собираться в дорогу. Две смены белья,
запасные джинсы, пара свитеров.., что еще? Ах, да,
носки! И что-нибудь почитать в поезде, иначе можно просто свихнуться. Деньги.
Карманный нож - как же без него в дороге!
Блок сигарет, про который он совершенно забыл во время запоя, зажигалка...
На лестничной площадке открылись и с лязгом закрылись двери лифта, но он не
обратил на это внимания, занятый сборами.
Впереди ждала новая жизнь, совершенно непохожая на прежнюю, и он мог думать
только о ней. Его уже почти не было здесь,
и потому звонок в дверь застал его врасплох, как гром с ясного неба.
Он замер, мгновенно облившись ледяным потом, весь превратившись в слух, и
уставился на дверь. Дверь была как дверь -
гладкая пластина, покрытая пластиком "под дуб", с блестящим латунным колечком
глазка и черной пластмассовой ручкой, - но
сейчас она казалась Мухе воплощением возмездия.
Он с трудом перевел дух и подумал, как это, в сущности, глупо - пугаться
каждого шороха, каждого звонка в дверь. Это мог
быть кто-то из соседей или товарищей по работе, или даже контролер из
Мосэнерго.., запросто и даже скорее всего, В таком
случае нужно только посидеть тихо несколько минут - непрошенный визитер
потопчется под дверью и уйдет, дав ему время на
то, чтобы унести ноги.
Он начал было успокаиваться, но тут в дверь забарабанили кулаком, так что
по всему подъезду покатилось гулкое эхо, и
властный, не терпящий возражений голос произнес:
- Откройте, милиция! Открывайте, или мы сломаем дверь!
Муха метнулся к окну, не вполне соображая, что делает, но остановился: это
было бесполезно. Если бы у него хватило ума
скрыться сразу после убийства, все еще как-то могло обойтись, но теперь, когда
милиция взяла его след, убежать не удастся.
Они перекроют вокзалы и дороги, и далеко не уйдешь. Муха понял, что все пропало,
и медленно, как во сне, двинулся к двери,
продолжавшей сотрясаться под ударами чьего-то тяжелого кулака. По дороге ему
пришла в голову дикая мысль: а что, если
прорваться, опрокинув тех, кто стоит на площадке?
Он подошел к двери и зачем-то посмотрел в глазок, не увидев ничего, кроме
непроглядной черноты. Глазок чем-то закрыли.
Муха понятия не имел, как действует милиция в подобных случаях, и решил, что
это, должно быть, в порядке вещей. Почему
бы и нет? Откровенно говоря, соображал он в данный момент из рук вон плохо и
совсем не удивился бы, увидев в глазок
огнедышащего дракона или роту десантников в парадной форме.
Он заставил себя собраться с мыслями и отпер замок. Рука двигалась нехотя,
через силу, словно была несогласна с принятым
хозяином решением. Муха повернул ручку и распахнул дверь, приложив все усилия к
тому, чтобы выглядеть спокойным.
Никакой группы захвата за дверью не было. Там стоял один-единственный
мужчина в штатском - правда, очень крупный и
сильный, как бык. Кожаная куртка - размер пятьдесят четвертый, на глаз прикинул
Муха, - плотно обтягивала его каменные
плечи, а из-под низко надвинутой кепки насмешливо, как показалось Мухе, смотрели
недобрые черные глаза. В зубах у
незнакомца дымилась сигарета, а в правой руке был небрежно зажат пистолет
Макарова, словно невзначай направленный Мухе
в живот.
Левой рукой незнакомец полез за пазуху, вынул оттуда какую-то книжечку с
тисненым золотом двуглавым орлом и помахал
ей в воздухе, как фокусник, демонстрирующий публике пикового туза, который вотвот
превратится в бубновую девятку.
- Капитан Нагаев, уголовный розыск, - представился он. - Предъявите
документы.
- А в чем, собственно, дело? - набравшись нахальства, спросил Муха. У него
появилась сумасшедшая надежда на то, что этот
бугай в кожаной куртке пришел вовсе не за ним.
- Вопросы буду задавать я, - сухо заметил капитан, отодвигая Муху и
протискиваясь мимо него в квартиру. - Оружие есть?
- Какое оружие, о чем вы?
- Огнестрельное, холодное.., может быть, взрывчатка?
У Мухи немного отлегло от сердца. Отсутствие опергруппы и разговоры о
какой-то дурацкой взрывчатке в его
представлении совершенно не вязались с тем, как должно проводиться задержание
опасного преступника. С другой стороны,
этот здоровенный капитан мог, пожалуй, без помощи опергруппы задержать пятерых
таких, как Муха.
"Не расслабляться, - напомнил себе Муха. - Ничего еще не кончилось, все
только начинается."
- Взрывчатка? - переспросил он. - Да господь с вами, откуда? Разве я похож
на лицо кавказской национальности?
- Похож, не похож, - проворчал капитан, проходя в комнату и без приглашения
разваливаясь в кресле. Сигарета продолжала
дымиться у него в зубах, подпрыгивая в такт словам и роняя с кончика пепел. Муха
озадаченно посмотрел на оставленные
капитанскими ботинками грязные следы и нерешительно двинулся следом. - Какая мне
разница, похож или не похож?
Мне ведено обойти подъезд, вот я и обхожу. Операция "Вихрь" - слыхали? Тото.
Документики ваши, пожалуйста.
Муха полез в секретер и выкопал паспорт. Капитан невнимательно пролистал
его и небрежно положил на колено.
- Место работы? - спросил он, не делая попытки что-либо записать.
Собственно, при нем не было ни ментовской папки, ни
какой-нибудь сумки, в которую можно было бы положить бланки протоколов и прочие
милицейские причиндалы - один
пистолет да сигарета, пепел с которой засыпал уже весь подлокотник кресла.
- Центроспас, - механически ответил Муха.
Капитан сделал сложное движение бровями и нижней челюстью, выражая не то
удивление, не то вежливое сомнение в
словах собеседника.
- Спасатель, значит? И удостоверение имеется?
Муха предъявил удостоверение и тут же вспомнил, что почти неделю не
появлялся на работе.
- Я, собственно, собираюсь оттуда уволиться, - зачем-то сообщил он.
- Да я уж вижу, - с непонятной иронией сказал капитан, кивая на сумку,
стоявшую рядом с распахнутым шкафом. - Далеко
собрались?
- Я? К тетке, в Тверь, - ляпнул Муха первое, что пришло в голову,
немедленно об этом пожалев. - Болеет тетка, - добавил он,
- уход нужен. А в чем, собственно...
- С отъездом придется повременить, - перебил его капитан, и Муха
почувствовал, что у него слабеют ноги. - Тетка - это,
конечно, хорошо, но с работы вам нельзя увольняться ни в коем случае. С такой
благородной, очень нужной людям работы...
Кстати, а зачем вы побрились?
- Как это? - растерялся Муха. Ему пришло в голову, что этот мент не то
пьян, не то обкурился. А может быть, это вовсе и не
мент? - Что же, прикажете небритым ходить?
- Ну, до сих пор ведь ходили! - живо возразил капитан. - И не просто
небритым, а даже при бороде. Зачем бороду сбрил, а?
Думаешь, так тебя никто не узнает? Когти рвануть собрался, а? - Он вдруг
перегнулся через подлокотник, рывком подтащил к
себе сумку и заглянул внутрь. - А деньжищ-то! Да на эти деньги бедную тетушку
можно в Швейцарию отправить, пусть
лечится. Или две новых купить.., пойти на Тверскую и купить со всеми потрохами.
В крайнем случае, разобрать на запчасти.
Как Снегову, а?
- Не понимаю, о чем вы говорите, - сказал Муха и, не удержавшись, бросил
быстрый взгляд на дверь.
Капитан перехватил этот взгляд и вскинул пистолет.
- Даже не мечтай, - предупредил он. - Да и куда ты побежишь, дурачок?
Убегать тоже надо уметь, понял?
Он встал, вынул из кармана наручники и защелкнул стальные браслеты на
запястьях Мухи.
- Это произвол, - слабо запротестовал Муха. - Что вы себе позволяете? Какая
Снегова?
- Которую ты пришил в ее квартире, - любезно пояснил капитан. Он зачем-то
вышел в прихожую и принялся рыться в
ящике с обувью. Муха уронил голову на грудь - все было кончено.
Капитан вернулся, неся в левой руке кроссовок.
- На, - прорычал он, суя грязную подошву под нос Мухе, - любуйся, козел!
Твоя визитная карточка.
Ты ведь у нас неуловимый скалолаз, так? Ты ведь у нас знаменитость, как же
можно без автографа!
- Сорок второй, самый ходовой, - с трудом шевеля непослушными губами,
сказал Муха. - Знаете, сколько в Москве таких
кроссовок? Подошва литая, это вам не отпечаток пальца. Козла отпущения ищете,
да?
Не на кого висяк повесить?
Капитан не глядя швырнул кроссовок обратно в прихожую, отряхнул пальцы и
вдруг ухмыльнулся.
- А ты молодец, - сказал он. - До последнего брыкаешься, да? Сразу видно,
что до сих пор не привлекался и даже в мойку не
попадал. Ни хрена не знаешь, как мы работаем. Даже если бы не было твоего друга
Кораблева и этого твоего башмака, мы бы
все равно доказали, что это ты.., даже если бы это случайно был не ты. Мы все
можем доказать, понял? Что черное - это белое и
что белое - это бледно-лиловое в зеленый горошек. Что ты - это вовсе не ты, а, к
примеру, Шурака-Кочегар, за которым
двенадцать трупов и который два месяца назад бежал из колонии строгого режима...
- Черта с два, - огрызнулся Муха, поняв, что терять нечего. - Ничего вы не
докажете. Я вам не Кочегар какой-то. Я - это я.
Меня знают, документы у меня в порядке...
- Уверен, экспертиза покажет, что они фальшивые, как трехдолларовая
бумажка, - небрежно вставил капитан. - И потом,
кому ты, на хрен, нужен? Доказывать про него что-то... Шлепнут тебя при попытке
к бегству, и вся недолга. Улики против тебя
есть, свидетельские показания есть, а чего нет - состряпаем на скорую руку.
Знаешь, сколько "глухарей" на тебя списать
можно? В историю криминалистики войдешь, это я тебе как специалист гарантирую.
Муха закусил губу, потом вдруг расслабился, плюхнулся на диван и попытался
забраться в задний карман джинсов
скованными руками.
- Сидеть спокойно, - с угрозой сказал Нагаев.
- Брось, капитан, - ответил Муха. - Я курить хочу, понял? И не строй из
себя следователя по особо важным делам. У тебя
ведь ни ордера, ни хрена... Кто-то наклепал на Кораблева, Кораблев наклепал на
меня... Ты из этого, что ли, дело шить
собираешься?
- Я ведь тебе, кажется, уже все объяснил, - процедил Нагаев.
- А теперь я тебе объясню. Я не урка, тонкостей этих не знаю, только, будь
все так, как ты мне тут расписал, ты бы ко мне вот
так не пришел. А если бы я в тебя пулю сквозь дверь влепил? А если бы я просто в
окошко вылез? Никто не знает, что ты здесь,
а значит, у тебя ко мне свой интерес имеется. Угадал? Вижу, что угадал. Ну, чего
тебе надо? Денег?
- Деньги твои - вот они, - сквозь зубы процедил Нагаев, небрежно вынимая из
сумки увесистый полиэтиленовый пакет. -
Могу придушить тебя голыми руками и уйти вместе с деньгами. Ты мне на хрен не
нужен.., да ведь я, кажется, уже об этом
говорил. Сейчас поедем в одно место, там тебе скажут, кому ты нужен и зачем.
Будешь хорошо себя вести - сработаемся. Ну, а
если что - не обессудь, Наручники я с тебя сниму, только давай без фокусов.
- Уговорил, - сказал Муха и вытянул перед собой скованные руки. - Без
фокусов так без фокусов. Я, конечно, чист перед
нашим российским законом, но тебе, как видно, ничего не втолкуешь, поэтому лучше
не дергаться и подождать встречи с
людьми поумнее. Я правильно тебя понял?
- В общих чертах, - проворчал Нагаев, вынимая из кармана ключ от
наручников.
Муха мысленно усмехнулся. Все его чувства сейчас дремали: он больше не
испытывал ни страха, ни раскаяния, ни надежды,
временно превратившись в автоматическое устройство, перед которым стояла
единственная задача: выбраться из этой
передряги целым и невредимым. Мент что-то замыслил - что-то очень недоброе, судя
по его подлой физиономии, - но у Мухи
было одно преимущество: Нагаев практически ничего о нем не знал, сам будучи
видимым почти насквозь и понятным, как
сигнал светофора. "Тварь продажная, - думал Муха, растирая запястья, которые
вовсе не болели, - мусорюга, я тебе устрою
сюрприз."
Он снял с вешалки и протянул Нагаеву свою куртку.
Капитан ощупал и охлопал ее со всех сторон и, убедившись, что в ней не
припрятано оружие, вернул Мухе. Муха оделся и
первым вышел из квартиры. На лестничной площадке он наконец закурил и
остановился, поджидая возившегося с норовистым
замком капитана.
- - Три оборота, - подсказал он, с удовольствием дымя сигаретой.
- Не учи ученого, - буркнул Нагаев. Он повернул ключ еще раз, и тот,
наконец, вышел из скважины, где, как казалось
капитану, засел намертво.
Пока Нагаев ковырялся в замке, Муха вызвал лифт.
Они погрузились в кабину и без приключений спустились на первый этаж.
- Не дрейфь, скалолаз, - ободряюще сказал Нагаев, когда они вышли на
крыльцо. - Мент, который тебя впервой повязал, он
вроде второй мамки, так что мы с тобой теперь - не разлей вода. Ты меня до самой
смерти не забудешь.
- Интересно получается, - задержавшись на верхней ступеньке, задумчиво
сказал Муха. - Кто только к человеку в мамки не
лезет! Какая-нибудь докторша в детской поликлинике, потом учительница, потом
старшина в армии, а там, глядишь, и мент - и
все мамки, и все, что характерно, именно вторые, а не третьи или, допустим,
восемнадцатые.
- Пошли, пошли, - потянул его за рукав Нагаев.
- Нет, постой. Раз уж мы теперь родственники, я тебе должен открыть одну
тайну.
- Тайну? - левая бровь капитана уползла под кепку, выражая сомнение.
- Государственной важности. Ты знаешь, что у меня есть правительственные
награды?
- Да ну?! Ну, и что это меняет?
- Для тебя, капитан, это меняет очень многое.
Очень может статься, что буквально все. Знаешь, за что у меня награды?
- Да за Афган же, наверное, - равнодушно предположил Нагаев - Да погоди,
капитан. Что ты торопишься, как голый в
спальню? Дай напоследок воздуха глотнуть. Я ведь еще не все сказал. Про Афган -
это ты верно догадался. А род войск угадать
можешь?
- Десантура, что ли? - с нескрываемым презрением спросил Нагаев.
- Нет, - покачав головой, ответил Муха. - Не угадал. - Спецназ ГРУ
Генштаба. Ты оштрафован на одно очко.
- Чего? - слегка растерявшись, спросил Нагаев.
Вместо ответа Муха сделал стремительное, едва уловимое движение сначала
правой рукой, потом левой и отступил на шаг,
не зная, в какую сторону станет падать поверженный гигант. Нагаев слегка
качнулся вперед, сделал короткий неуверенный шаг
и снова качнулся.
- Всяко бывает, - сочувственно сказал ему Муха. - Не повезло тебе, капитан.
Нагаев вдруг улыбнулся. Муха выпучил на него глаза, и тут огромный кулак
капитана стремительно рванулся вперед, почти
невидимый, как пушечное ядро в полете, и с отчетливым хрустом вонзился Мухе в
подбородок. Серенький ноябрьский свет
погас моментально, словно кто-то повернул выключатель, и бывший спецназовец Муха
мешком повалился на руки капитану
Нагаеву.
Главный редактор запустил руку в карман своего просторного, лет десять
назад считавшегося верхом роскоши кожаного
плаща и выудил оттуда пачку самого что ни на есть плебейского "беломора". Андрей
терпеливо переждал процесс размягчения,
продувания и обстукивания папиросы до приемлемой консистенции, со сдержанным
интересом проследил за сложными
манипуляциями, которые его бывший шеф проделывал с мундштуком, и лишь после
этого чиркнул колесиком своей
знаменитой зажигалки и поднес старику огоньку.
Шеф раскурил папиросу, сосредоточенно кося одним глазом в принесенную
Андреем рукопись статьи, а другим
разглядывая зажигалку.
- Не потерял, - ворчливо заметил он. - Слонялся черт знает где столько
времени, а зажигалку не потерял.
- Талисман, - сказал Андрей, пряча зажигалку в карман.
- Талисман, - все так же ворчливо повторил главный редактор и, отложив в
сторону рукопись, отхлебнул кофе.
- Не бережете вы себя, шеф, - заметил Андрей. - Курить снова начали,
кофеек.., третья чашка подряд, между прочим. И это
при вашем здоровье.
- Тебе сообщить, какой у меня стул? - сварливо спросил главный редактор.
- Сам знаю, - без тени улыбки ответил Кареев. - Полумягкий, образца тысяча
девятьсот восемьдесят пятого года.
Перестроечный раритет. Тем не менее, сердце поберечь все-таки не мешало бы.
- Золотые твои слова, - неожиданно легко согласился главный. - Моторчик
совсем износился, есть такое дело. Заботливый ты
парень, Андрюша. И всегда таким был. Что ни материал - ну, ей-богу, чистый
валидол.
Особенно вот этот, - он похлопал узловатой стариковской ладонью по тонкой
стопке бумаги, лежавшей перед ним на белой в
красную клетку скатерти. - А знаешь, - с внезапным воодушевлением продолжал он,
- как в старину понижали артериальное
давление?
Кареев вздохнул и потупился.
- Вижу, что знаешь, - проворчал шеф. - Мальчик образованный, начитанный, во
всем тексте ни одной орфографической
ошибки. Так как? Молчишь? Тогда я тебе скажу. Кровь они пускали, наши пращуры.
Причем по любому поводу и где угодно,
вплоть до парикмахерских.
Полоснул ланцетом по вене, и все в порядке. А для крови подставляли медный
тазик, потому что, во-первых, были большие
эстеты, а во-вторых, с алюминием у них тогда было туго. Вот только не знаю, что
они потом с кровью делали. Может быть,
кровяную колбасу?
- Простите, шеф, - чуть слышно произнес Кареев. - Просто больше мне не к
кому было обратиться. Я хотел пойти в
милицию, но вдруг испугался. Откуда мне знать, на кого работает тот долдон в
пуговицах, которому я все это расскажу?
- Ага, - удовлетворенно кивнул главный редактор, энергично раскуривая
вздумавшую было погаснуть папиросу. - Значит,
остатки здравого смысла и инстинкта самосохранения и у тебя все-таки есть. О
человеколюбии в данной ситуации говорить
просто смешно.
- Но ведь...
- Ти-хо! Сейчас я говорю! - Шеф щелчком сбил пепел с папиросы в лужицу
пролитого кофе на блюдце и привычным
жестом поправил вечно сползающие очки. - Я понимаю, что именно человеколюбие
выдрало тебя из твоей норы и погнало
обратно в Москву.., запоздалый приступ человеколюбия, я бы сказал. Мне хорошо
знакомы способы, при помощи которых
можно сломать любого человека, так что не надо оправдываться. Тем более, что ты
ни в чем не виноват. Это я, старый
трусливый болван, прогнал тебя тогда, даже не выслушав. Мы могли попытаться все
это предотвратить, а теперь.., что ж,
теперь мы можем только мстить... Попробовать отомстить, точнее. Но ты понимаешь
хотя бы, чем все это может кончиться для
тебя лично?
- Да, - ответил Андрей. - Как закрою глаза, так и вижу эту штуковину.
Здоровенный такой, с глушителем, с приставным
прикладом и оптическим прицелом...
Мне сказали, что сорок пятого калибра.
- Большая получится дырка, - задумчиво сказал шеф.
- Я подсчитал, - живо откликнулся Кареев. - Больше одиннадцати миллиметров.
- Солидно... И что же, тебе эту штуку прямо так и показали?
Кареев кивнул.
- На Никитском бульваре. Прямо на скамеечке.
Подошел человек и показал. И еще предложил денег - в качестве альтернативы.
Шеф покивал головой с таким видом, словно знал все это заранее.
- Знакомая тактика, - сказал он. " - И ты, конечно, отказался от пули и
взял деньги.
Андрей промолчал, с мучительным стыдом уставившись в скатерть и чувствуя,
что уши у него горят, как у нашкодившего
мальчишки, а щеки, наоборот, бледны и бескровны.
- Ну и правильно, - неожиданно одобрил его действия шеф. - Так и надо
действовать. Противнику надо наносить не только
моральный, но и материальный урон. Хоть что-нибудь путное ты на эти деньги
приобрел?
Андрей пожал плечами и с большой неловкостью ответил:
- Пистолет.
- Ну и дурак. Это я в том смысле, что о таких покупках лучше не
рассказывать никому. Вообще никому, понимаешь? А
вдруг я платный информатор? Думаешь, их сейчас нет? Неделю назад я послал
подальше очень серьезного молодого человека в
штатском... А если бы не послал? - Он раздраженно зашарил по карманам в поисках
спичек. Андрей снова дал ему прикурить и
оставил зажигалку на столе.
- Пистолет-то хоть хороший?
- "ТТ", - ответил Кареев.
- Хороший, - сказал шеф. - Значит, так. Это, - он постучал согнутым пальцем
по рукописи, - мы дадим в ближайшем номере.
Накупи себе продуктов, водки и сиди дома. Никому не открывай и держи пистолет
под рукой. Когда на меня выйдут, я дам тебе
знать. Документы у тебя сохранились? Какие-нибудь записи, пленки - ну, хоть чтото?
Кареев сокрушенно вздохнул и отрицательно покачал головой.
- Все отобрали, - сказал он. - У меня хватило ума передать все материалы
Татьяне, ну, и...
- И они вас накрыли, - закончил за него шеф. - Вот уж, действительно,
хватило ума. Осторожнее надо быть. А впрочем,
какого черта! Им только того и надо, чтобы мы были осторожными, ни во что не
совали нос и молчали в тряпочку. Так Татьяна
в курсе?
- Нет, - ответил Кареев. - Я ничего не успел ей сказать. Пожалуй, это к
лучшему.
- Несомненно. - Главный редактор потушил окурок в блюдце и встал,
застегивая плащ. Андрей с грустью отметил, что плащ
стал ему заметно велик - шеф усыхал на глазах, и Кареев подумал, что старику,
пожалуй, осталось совсем немного.
Они вышли из кафе порознь. Редактор ушел первым, заметно сутулясь и
прижимая локтем папку со статьей. Андрей
проводил его взглядом, докурил сигарету и отправился домой на метро - его
"москвич" снова капризничал, а лечить его
хронические болячки у Андрея не было ни времени, ни сил.
По дороге он, как и советовал шеф, основательно запасся продуктами: ему
предстояло несколько дней безвылазно просидеть
дома, ожидая развития событий. Теперь, когда в игру вступил шеф, занимавшийся
журналистикой дольше, чем Андрей жил на
свете, можно было ожидать более или менее благополучного исхода всей этой
рискованной затеи. Статья, опубликованная в
авторитетном издании, наверняка привлечет внимание тех, кому положено заниматься
такими делами по долгу службы, и, к
тому же, послужит журналисту Карееву чем-то вроде страхового полиса: после
публикации тот же Вареный трижды подумает,
прежде чем отдать приказ о ликвидации Андрея - все будет явно указывать на него.
За первой статьей последует вторая, за
второй - третья, и так до тех пор, пока от всей этой банды не останется камня на
камне. Вероятнее всего, придется пойти на
сотрудничество с органами, но разве не для этого он все это затеял? Журналист не
может посадить бандита и взяточника в
тюрьму, он может лишь крикнуть: "Держи вора!" так, чтобы его услышало
максимальное количество людей.
Возвращаясь домой и изнемогая под грузом пакетов с едой, Андрей строил
планы. Его основная задача - донести правду до
читателей, а как только в дело вмешаются люди в штатском, все каналы утечки
информации будут мгновенно перекрыты.
Необходимо довести расследование до конца, да и восстановить материалы,
отобранные у него бандитами Вареного, тоже не
мешает.
Больше всего Андрея беспокоила та ниточка, за которую ему удалось
ухватиться два месяца назад и которую сразу же грубо
вырвали у него из рук. На одном конце ниточки кривлялся и произносил речи
уголовник Вареный, ухитрившийся купить себе
новую биографию и мечтавший усесться в мягкое думское кресло. Это было бы
смешно, если бы не было так страшно. Кроме
того, существовал второй конец ниточки, терявшийся где-то в заоблачных высотах -
именно там, наверху, сидел невидимый
кукловод и время от времени дергал за нитку, заставляя Вареного подпрыгивать и
издавать звуки, казавшиеся окружающим
осмысленными.
Именно этот кукловод интересовал Андрея в первую очередь. Почему-то Кареев
сомневался, что люди в штатском рискнут
его побеспокоить - скорее всего, у них для этого руки коротки. У него была одна
надежда: отыскать того высокопоставленного
мерзавца и попытаться дискредитировать его предавая огласке все его странные
связи и сомнительные дела. Работа предстояла
огромная, и на любом ее этапе можно было запросто свернуть себе шею, но Кареев
больше не боялся - он пережил свой страх,
как детскую болезнь. Что-то в нем раз и навсегда перегорело в тот самый день,
когда сидя в гостиничном номере и наливаясь
дешевым вином, он увидел по телевизору репортаж о первом взрыве жилого дома.
Теперь он был готов идти до конца - без
страха и надежды, просто потому, что был убежден в правильности выбранного пути.
Дома он свалил продукты в холодильник, не утруждая себя разобрать их и
разложить по местам. Некоторое время он просто
стоял у кухонного окна, глядя вниз и неторопливо куря, потом принялся бесцельно
бродить по квартире, трогая предметы и
вздыхая. Раньше он любил иногда посидеть дома, ничего не делая. Теперь же, когда
ничегонеделание было вынужденным, ему
вдруг захотелось действовать: мотаться по городу, встречаться с людьми, узнавать
то, чего никто не знает, а потом сидеть за
машинкой и слово за словом переносить на бумагу то, что удалось узнать, стараясь
подать материал так, чтобы он, наконец,
пробил дюймовую шкуру привыкшего ко всему отечественного обывателя и заставил
его шевелить извилинами. Бездействие
угнетало его, заставляя остро ощущать, как уходит драгоценное время.
В конце концов он решил позвонить Татьяне. Он не был уверен, что Татьяна
обрадуется его звонку, но позвонить все-таки
стоило: извиниться и попытаться все объяснить - и происшествие двухмесячной
давности, и свое бегство, и то, что теперь от
него лучше держаться подальше.
Некоторое время он колебался, но потом все-таки снял трубку и набрал номер.
Ему ответил смутно знакомый мужской
голос, и Кареев, так ничего и не сказав, нажал на рычаг, обрывая разговор: с
братом Татьяны он был отлично знаком, и этот
голос не принадлежал Игорю Тарасову. Андрей попытался припомнить, кто бы это мог
быть, но у него ничего не вышло.
Воспоминание ускользало, и в этом не было ничего удивительного: ему приходилось
встречаться со столькими людьми, что их
голоса и лица давно перепутались в памяти.
Махнув рукой, Андрей Кареев включил телевизор и повалился на диван,
приготовившись бездельничать.
Илларион Забродов озадаченно пожал плечами и опустил трубку на рычаги.
- Кто звонил? - крикнула из кухни Татьяна.
- Некто, пожелавший сохранить инкогнито, - ответил Илларион, возвращаясь на
диван.
Татьяна вошла в комнату, неся уставленный тарелками поднос. Илларион
сунулся было помогать, но его помощь была
отвергнута нетерпеливым взмахом руки, и он снова сел, стараясь не сильно
разваливаться, хотя диван очень к этому
располагал.
- И что сказал этот таинственный незнакомец? - поинтересовалась Татьяна,
ловко сервируя стол.
- Он ничего не сказал, - ответил Илларион. - Услышал мой голос и бросил
трубку. Из этого, между прочим, следует, что у
меня есть соперник, и сегодня я сорвал его коварные планы.
- Ты сорвал не только его планы, - заметила Татьяна. - Открой бутылку,
пожалуйста.
Илларион взял бутылку, внимательно изучил этикетку и, уважительно шевельнув
бровями, вооружился штопором.
- Чьи же еще планы я сегодня сорвал, позвольте узнать? - с напускной
свирепостью спросил он, завинчивая штопор в
пробку.
- Например, мои, - ответила Татьяна.
- Ах, вот как? - возмутился Забродов. - У вас было назначено свидание?
- Нет, - рассмеявшись, сказала она. - Свидание было назначено у нас с
тобой. На четыре часа. А сейчас три. Я планировала
переодеться и, как положено хорошей хозяйке, накрыть стол до твоего прихода, а
не после. А ты застукал меня в халате у
плиты. Я тебе этого никогда не прощу.
- Беда, - Забродов вздохнул. - Ну, а если я соскучился?
- Часок мог бы и потерпеть, - сказала Татьяна.
- Сколько можно терпеть?! С самого утра терплю, между прочим. Что я,
железный?
- Игорь утверждает, что да.
- Что он понимает, твой Игорь! Во мне нет ни грамма железа. Сплошное
химически чистое золото. Отковырять тебе
кусочек?
- Непременно, - сказала Татьяна, с трудом сдерживая смех. - Если можно,
язык.
Забродов притворно вздохнул и мастерски извлек из бутылки пробку. Разливая
по бокалам густую темно-красную жидкость
с терпким ароматом муската, он в который уже раз с некоторым удивлением подумал
о том, как резко изменилась в последнее
время его жизнь.
Внешне все выглядело, как игра. Мещеряков, который в связи с творившимся
вокруг кровавым бедламом сделался нервным
и язвительным, со всей прямотой кадрового военного заявлял, что Забродов
окончательно выжил из ума и забавляется какимито
детскими игрушками. Илларион не мог не понимать, что с точки зрения
полковника ГРУ его теперешние действия и в
самом деле могли показаться чепухой: человек его возраста, обладающий его
профессиональными навыками, наверное, и
впрямь выглядел смешно, пойдя работать спасателем и вдобавок ко всему
влюбившись, как мальчишка.
Следя за тем, как легко и грациозно двигается, накрывая на стол, Татьяна,
Илларион улыбнулся, припомнив, как все
начиналось. Тогда, в конце августа, все получилось словно само собой: ночная
драка, поездка на такси, удивленная мина Игоря
Тарасова, когда они с Татьяной явились к нему домой, - события цеплялись одно за
другое, хитро переплетаясь, как стальные
кольца в руках фокусника. Тихо позванивали бокалы, со стен смотрели фотографии.
На некоторых из них Илларион заметил
знакомые лица и, помнится, подумал, что, узнай тогда, пятнадцать лет назад, об
этих снимках тот же Мещеряков, сержант
Тарасов мигом сделался бы рядовым и до конца службы просидел бы на губе.
Разговор тогда шел вроде бы ни о чем - происшествие на углу Ходынки и
Пресненского Вала было не лучшей темой для
застольной беседы, и потому его обсудили очень коротко. Татьяна казалась
озабоченной и время от времени впадала в
задумчивость, надолго замолкая и хмуря брови. Илларион вдруг поймал себя на том,
что украдкой, исподтишка наблюдает за
ней. Это, конечно, было чистой воды мальчишество, но в этой усталой женщине ему
чудилось какое-то обещание. Что-то в том,
как она улыбалась, говорила и хмурила брови, вселяло в него надежду: ему
чудилось, что он наконец нашел то, что давно искал.
Что именно он искал и почему решил, что это "что-то" есть в сестре Игоря
Тарасова, Илларион не смог бы ответить даже под
угрозой расстрела, но наваждение не проходило, и Забродов сдался: в конце
концов, в этом не было ничего дурного.
Они разошлись далеко за полночь, да и то лишь после того, как хозяин вдруг
начал клевать носом. Татьяна передумала
оставаться у брата на ночь, и Илларион строго одернул себя; глупо было надеяться
на продолжение после нескольких часов
знакомства. Он вовсе не собирался торопить события, да и вообще ему казалось,
что в данном случае следует для начала
основательно поразмыслить: Татьяна не казалась ему подходящей кандидатурой для
короткого романа, а для длительных
отношений был неподходящим он сам.
Он проводил ее до дома, расположенного в двух шагах от Битцевского
лесопарка, и тут внезапно выяснилось, что все его
умопостроения не стоят выеденного яйца. Татьяна вдруг взяла инициативу в свои
руки, и Забродов не успел опомниться, как
оказался в ее однокомнатной квартирке. Он стесненно молчал - его красноречие
внезапно покинуло его. Собственно, ситуация
вовсе не нуждалась в комментариях, но он все-таки попытался объяснить то, что
чувствовал.
- Не надо торопить события и выражать таким образом свою благодарность -
сказал он.
Татьяна в ответ только покачала головой и закрыла ему рот поцелуем.
С того вечера прошло уже больше двух месяцев, но Илларион все еще не мог
привыкнуть к этому новому для него
состоянию: теперь на свете был человек, который все время думал о нем и ждал его
возвращения. Это бывало и раньше, но
тогда, как правило, его ждали хмурые люди в погонах с большими звездами,
озабоченно курившие над расстеленной по столу
топографической картой. Татьяна никогда не носила погон и не разбиралась в
топографических картах, зато лицо Забродова
читала, как открытую книгу с крупным шрифтом и всегда очень чутко реагировала на
смену его настроений. Совершенно
остервеневший от служебных неприятностей Мещеряков однажды сказал, глядя на
Иллариона сквозь полную рюмку
осоловелым от недосыпания и алкоголя взглядом:
- Ну что, одинокий волк, нашлась и на тебя управа? Каждому зверю - свой
охотник, а? Молодец девка, настоящий
специалист!
Илларион нацелился было намять полковнику бока, но, поразмыслив, отказался
от этой идеи. Вместо этого он познакомил
его с Татьяной, и на следующий день Мещеряков пришел просить прощения. Теперь он
ударился в другую крайность и не
терпящим возражений тоном привыкшего к беспрекословному повиновению старшего
офицера объявил, что Забродов будет
последним идиотом, если упустит такую женщину.
- Что значит - не упусти? - с легкой грустью спросил у него Забродов. -
Это, друг Андрюша, не рыбалка, и Татьяна - не
карась какой-нибудь. "Не упусти"... Знать бы, чем ее удержать.., и чем она меня
держит, кстати. Ты не знаешь?
- Этого, брат, никто не знает, - грустнея, сказал Мещеряков. - Я, к
примеру, двадцать пять лет женат, а как не знал, что она
во мне нашла, так и до сих пор не знаю.
Как бы то ни было, Илларион чувствовал себя помолодевшим на добрых двадцать
лет и порой удивленно вздрагивал, увидев
в зеркале все то же лицо с сеткой морщин в уголках глаз и седыми висками. Он
даже начал побаиваться, что потихоньку
выживает из ума, но на работе все было, как обычно: получив задачу, он
отключался от всего на свете до тех пор, пока она не
оказывалась выполненной и очередной бедолага, вызволенный из смертельно опасной
передряги, не отправлялся на "скорой
помощи" в больницу или своим ходом в ближайшую забегаловку, где подавали
спиртное - праздновать свое возвращение с
того света. Там, на работе, думать о своих отношениях с Татьяной ему было
некогда: Москва - очень большой город, в котором
все время что-нибудь происходит.
- Эй, - позвала Татьяна, - очнись! Ты что, в самом деле язык откусил?
- М-м-м-м, - промычал Илларион, показывая, что да, откусил.
- Радость-то какая, - всплеснула руками Татьяна. - Теперь ты просто
идеальный мужчина, осталось только застеклить и
взять в рамочку.
- А еще лучше проложить нафталином и повесить в шкаф, - сказал Илларион. -
Типично женский подход к проблеме
взаимоотношений полов.
- А что, существует такая проблема? - удивленно спросила Татьяна голосом
наивной восьмиклассницы.
- Еще бы! Ты что же, газетных статей не читаешь?
- Каюсь, - Татьяна потупилась, - не читаю. Я их пишу. Все пишу, пишу..,
круглые сутки пишу, а почитать некогда. Даже то,
что сама написала.
- Вот тебе и проблема, - наставительно сказал Илларион. - Женщина не хочет
читать прессу, а мужчина категорически
против того, чтобы смотреть бразильский сериал. В результате скандал с
рукоприкладством, оскорбленный в своих лучших
чувствах супруг грозится спрыгнуть с балкона, перелезает через перила,
оступается и повисает на этих самых перилах, вопя
благим матом.
- Какие глупости ты сочиняешь, - сказала Татьяна. - Такого даже наши
артисты из отдела криминальной хроники наутро
после празднования Дня печати не сочинят.
- А это потому, что жизнь - лучший сочинитель, - сказал Илларион. - Не
веришь мне, позвони Игорю. Он лично такого
скалолаза обратно на балкон втаскивал. Причем, заметь, супруга этого типа спьяну
заперлась и в дом нас так и не впустила.
Пришлось твоему брату опять по стенке карабкаться.
- Слушай, это кошмар, - сказала Татьяна. - Что же это делается на свете?
- Да уж, - Илларион криво усмехнулся. - А ты говоришь, половая проблема.
- Это ты говоришь, - возмутилась Татьяна. - А я об этом говорить не могу,
поскольку для меня в данный момент такой
проблемы не существует.
- Вот как? - удивился Забродов. - Как же тебе удалось ее решить?
- Сейчас покажу, - с угрозой пообещала Татьяна.
- А обед? - взмолился Илларион. - Обед-то как же?
- Путь к сердцу мужчины лежит через желудок, - со вздохом констатировала
Татьяна. - Ладно, не буду я тебе ничего
показывать. Ешь, объедайся.
Илларион с сомнением осмотрел стол и пожал плечами.
- Да ну его, - сказал он. - К черту обед! Ведь видно же, что гадость.
Вернемся к проблеме взаимоотношений
противоположных полов.
- Гадость? - после многозначительной паузы переспросила Татьяна.
- Конечно, гадость! Смотри, вон там что-то зелененькое, а там белое.., а я
люблю, чтобы коричневое или, в крайнем случае,
розовое. Веточки какие-то... Что я, парнокопытное - веточками питаться?
- Все, - сказала Татьяна, - ты допрыгался, капитан Забродов. Кстати, ты
правда капитан?
- Ничего подобного, - ответил Илларион.
- А почему Игорь все время зовет тебя то капитаном, то командиром?
- Это такая шутка. Все уже забыли, в чем там соль, а вот словечко прилипло.
И вообще, язык у твоего Игоря..
- Ну и ладно. Подумаешь, какие мы секретные.
Кстати, про Игоря ты зря: до сих пор не могу добиться, где и кем он служил.
И носитесь на здоровье со своими секретами...
Отодвинь стол, я иду мстить за свою поруганную честь хозяйки.
- Не понял, - сказал Илларион, - за чью именно честь ты собралась мстить:
свою или хозяйки?
- А за чью получится, - залихватским тоном ответила Татьяна, и Забродов
почувствовал, что его опрокидывают на спину.
Потом мир вокруг него исчез, заслоненный ее волосами, и Илларион закрыл глаза...
Утром Татьяна позвонила в редакцию, чтобы осторожно разузнать, так ли уж
необходимо ее присутствие на рабочем месте и
нельзя ли как-нибудь профилонить хотя бы полдня. К ее удивлению главный редактор
не возражал против того, чтобы она
устроила себе выходной, а потом, подумав, добавил, что ей вообще давно пора
отдохнуть, и что будет просто чудесно, если она
до конца недели погостит где-нибудь за городом.
- Не поняла, - сказала Татьяна. - Это что, шутка ? Я совершенно не устала,
и потом, что я буду делать за городом в ноябре
месяце?
Но шеф ничего не ответил - он уже повесил трубку. Татьяна пожала плечами и
скорчила вопросительно смотревшему на нее
Иллариону удивленную гримаску, показывая, что ничего не понимает.
- Пути господни неисповедимы, - философски заметил Илларион, вылезая из-под
одеяла и вдруг без предупреждения
становясь на руки. - Мало ли, кому что в голову взбредет.
- Это точно, - сказала Татьяна и отправилась в ванную.
Они позавтракали в городе, потратив не менее двух часов на поиски кафе,
непохожего на все остальные. Наконец они
остановили свой выбор на заведении с умопомрачительным названием "Веселый
таракан". Татьяна хохотала так, что
Иллариону пришлось почти на руках вытаскивать ее из машины.
Решительно прошлепав по раскисшей снеговой кашице, они толкнули тяжелую
дубовую дверь, старательно стилизованную
под старину, спустились по крутым ступенькам в подвал и, раздвинув бренчащую
бамбуковую занавеску, вошли в темноватый
сводчатый зальчик, освещенный неярким желтоватым сиянием стилизованных под
керосиновые лампы бра. Из темной
кирпичной кладки стен выступали торцы громадных бутафорских бочек, да и сами
столики представляли собой поставленные
на попа бочки, схваченные прочными металлическими обручами. Над каждым столиком
висел взятый в круглую деревянную
раму портрет таракана, выполненный по всем правилам: маслом по холсту, в
голландском стиле, с тщательной проработкой
всех деталей.
В кафе было пусто. За стойкой в торце зала скучал бармен, который тоже
основательно смахивал на таракана и, судя по
всему, старательно подчеркивал это сходство. За его левым плечом бубнил и
подмигивал цветным экраном телевизор, но
бармен не обращал на него внимание, целиком погрузившись в изучение сложенной
пополам газеты, которую держал в руках.
Возле его правого локтя сияла начищенной латунью шеренга пивных кранов.
- Не повезло, - сообщил Татьяне Илларион. - Два часа искали что-нибудь
интересное, а нашли пивную.
- По-твоему, это неинтересно? - удивилась Татьяна. - Никогда не завтракала
в пивбаре. Особенно с тараканами.
Бармен поднял голову от газеты и бросил на них быстрый оценивающий взгляд,
но промолчал, снова углубившись в чтение
и предоставив им самостоятельно принять решение. Откуда-то из глубины заведения
доносилось звяканье посуды и
приглушенные громыхающие звуки - кухня только начинала просыпаться и набирать
обороты.
- Даже не знаю, - сказал Забродов с сомнением. - Может, поищем еще?
- А мне здесь нравится, - решительно заявила Татьяна. Бармен одним глазом
посмотрел на нее поверх своей газеты, и
Иллариону почудилось мелькнувшее в этом взгляде одобрение.
- Ну, хорошо, - сказал Илларион. - Только чур, потом не жаловаться.
Он усадил Татьяну за столик под портретом улыбчивого рыжего насекомого в
широкополой шляпе с петушиным пером и
направился к стойке. Бармен при его приближении спокойно отложил газету и
воззрился на него безо всякого интереса, но и
без раздражения.
- Уважаемый, - обратился к нему Илларион, - у вас здесь только водопой, или
поесть тоже можно?
Бармен пожал одним плечом - впрочем, вполне дружелюбно. - и небрежным
профессиональным жестом выбросил на стойку
меню. Илларион рассеянно кивнул и вернулся к Татьяне, на ходу скользя глазами по
строчкам. Он был приятно удивлен: меню
оказалось весьма пространным, а цены - умеренными.
Тем временем в зале появилась официантка, и Забродов сделал заказ. Татьяна
настояла на том, чтобы выпить пива - в конце
концов, это был пивной бар, а не "Макдональдс", - и Илларион заметил, что бармен
снова посмотрел в ее сторону с одобрением.
Задержав проходившую мимо официантку, бармен что-то негромко сказал ей, та
кивнула и скрылась на кухне. Через минуту
после ее ухода в зале появился немолодой человек с акустической гитарой, присел
на табурет у стойки и начал наигрывать чтото
красивое и невероятно сложное, рассеянно глядя куда-то в пространство.
Илларион уважительно хмыкнул: это заведение
начинало ему нравиться.
Еда оказалась не слишком изысканной, но плотной и по-настоящему вкусной, а
пиво было выше всяческих похвал. Гитарист
перебирал струны, время от времени прерывая игру, чтобы затянуться дымившейся в
пепельнице сигаретой, и глядя не его
нервные руки с длинными гибкими пальцами, Илларион снова подумал, что, вполне
возможно, все еще будет хорошо.
После того, как они расплатились и ушли, рыжеусый бармен немного поболтал с
седым гитаристом Гришей, выкурил с ним
за компанию сигаретку и нацедил Грише бокал темного - Гриша любил темное пиво.
Сам бармен любил светлое, но пить не
стал: от пива он соловел, а день только начинался.
Выпив пива, Гриша совсем загрустил, повесил голову и перестал отвечать на
реплики бармена, снова принявшись
выделывать акробатические этюды на шести струнах. Такое случалось с ним
частенько - по натуре Гриша был пессимистом, - и
бармен, незаметно пожав плечами, вернулся к своей газете. Ему хотелось поскорее
дочитать статью, которая его
заинтересовала, чтобы позже обсудить ее с кем-нибудь, хотя бы с тем же Гришей,
который после пятого или шестого бокала
любил поговорить о политике и становился настолько же красноречив, насколько до
этого бывал немногословен.
Статья называлась "Власть уркаганская" и была подписана Андреем Кареевым.
Муха приходил в себя постепенно, как бы по частям. Где-то на границе
слышимости играла музыка, за стеной кто-то ходил,
время от времени наступая на скрипучую половицу, которая отзывалась
пронзительным негодующим визгом. Где-то совсем
рядом капала вода, а спину ощутимо пригревало.
Вокруг было темно, и некоторое время тело еще цеплялось за иллюзию сна и
покоя, но тут Муха совершил ошибку, открыв
глаза и шевельнув головой, и покой испарился, как капля пролитой на раскаленную
плиту воды.
Голова сразу же, как по команде, стала раскалываться надвое, причем острие
этого клина располагалось почему-то не во лбу
или затылке, как это обычно бывает, а в самом кончике подбородка. Кроме того, у
него ныли запястья и затекла спина, а в
глазах все двоилось и плыло, как от сильного похмелья.
Муха попытался встать и окончательно пришел в себя, обнаружив, что не может
этого сделать из-за наручников.
Наручников было две пары, и с их помощью кто-то буквально распял Муху на
змеевике в ванной.
В том, что это была именно ванная, сомневаться не приходилось, поскольку
огромная угловая ванна находилась прямо
перед Мухой, но вот где расположено это роскошное помещение с огромным, до
самого пола окном выходившим в голый,
обнесенный высокой стеной яблоневый садик, он понятия не имел.
Он поерзал на гладком плиточном полу, пытаясь устроиться так, чтобы
окончательно не сжечь себе спину: змеевик был не
теплым, как ему почудилось в полубессознательном состоянии, а довольно-таки
горячим. Еще раз осмотрев залитое
пасмурным светом просторное помещение, Муха попытался припомнить, как он здесь
очутился. Логичнее всего было бы
предположить, что он наконец забрался куда-то не туда и его застукали на горячем
и ухитрились повязать. Значит, вот-вот
прибудет милиция...
"Стоп, - сказал себе Муха. - Милиция, по-моему, уже прибыла. Здоровенный
такой дядя в штатском..
Точно! Капитан Нагаев. Кроссовки нашел, гад... Грозился застрелить при
попытке к бегству. Значит, не застрелил.
Так это что же, на Петровке такие санузлы? Бред собачий. Постой-ка, я ведь
собирался его вырубить и сбежать. Выходит, не
получилось?.."
Муха застонал и дернулся, звякнув браслетами наручников - теперь он
вспомнил все до конца и понял, что влип
основательно. На секунду ему даже стало жаль, что капитан не привел свою угрозу
в исполнение: в конце концов, тогда все
было бы уже кончено, он бы просто не проснулся, оставшись в блаженном неведении
относительно того, ради чего его сюда
притащили.
Он смутно помнил, что Нагаев оказался гораздо крепче большинства людей, с
которыми был знаком Муха. Вроде бы, чертов
капитан что-то с ним сделал...
Муха криво ухмыльнулся. "Что-то..." Это был самый обыкновенный нокаут, но
вот последствия у него были какие-то
совершенно необыкновенные. Заранее стиснув зубы в предчувствии слепящей вспышки
боли, Муха тряхнул головой. Это
действительно оказалось чертовски больно, но зрение, кажется, немного
прояснилось. Муха никогда не пробовал наркотики, но
сейчас ему казалось, что капитан чем-то накачал его для пущей надежности -
обыкновенный удар в челюсть не мог привести
его в такое расфокусированное состояние. Муха гордился своим умением держать
удар - разумеется, в те времена, когда это
имело хоть какое-то значение.
Спину припекало все сильнее, и Муха не сомневался, что, если его в
ближайшее время не освободят, кожа на спине
превратится в сплошной волдырь. Он еще немного повозился, пытаясь устроиться
так, чтобы избежать ожогов, но быстро
убедился в тщетности своих попыток: над ним явно поработал специалист, и
сдвинуться удалось не более чем на сантиметр.
Сдавшись, Муха прекратил возиться и обмяк, вернувшись в исходное положение. С
губ сорвалось ругательство, и он
обреченно покачал головой, услышав, как слабо, почти жалобно оно прозвучало.
Каким бы тихим ни было произнесенное Мухой словечко, его услышали. Вычурная
дубовая дверь с узорчатым окошечком в
верхней половине бесшумно распахнулась, и в ванную вошел коренастый крепыш с
бычьей шеей и круглым, словно
нарисованным с помощью циркуля, лицом. Широко распахнутый ворот его белоснежной,
жесткой от крахмала сорочки
позволял полюбоваться украшавшей его шею толстой золотой цепью, а торчавшая из
наплечной кобуры рукоять какого-то
очень большого пистолета довершала картину. Незнакомец жевал зубочистку,
небрежно перебрасывая ее из одного угла рта в
другой, и смотрел на Муху с деланным сочувствием Он подошел и непринужденно
присел рядом с пленником на край
белоснежного унитаза непривычной конструкции. В руке его вдруг словно по
волшебству возник черный трубчатый ключик на
кожаном шнурке.
- Горячо, братан? - спросил он. Судя по манере речи и выражению похожего на
свиной окорок лица, это был обыкновенный
охранник. Муха внутренне усмехнулся: с таким же успехом этот свинорылый амбал
мог оказаться каким-нибудь
оперуполномоченным. В последнее время и охотники, и дичь стали на одно лицо.
- Сними наручники, - сквозь зубы сказал Муха, стараясь говорить уверенным
тоном. - Всю спину мне сожжете, уроды.
- Всему свое время, братан, - сказал охранник и спрятал ключ от наручников
в нагрудный карман рубашки. - Побазарить
надо, перетереть один вопрос. Ты уже очухался, или мне вернуться попозже?
- Сними наручники, слышишь, - с напором сказал Муха. Его припекало все
сильнее, и терпеть становилось трудно. - Если не
снимешь, никакого базара у нас с тобой не будет.
Охранник вздохнул и поднялся с унитаза.
- Нет, братан, - сказал он, - ты еще не очухался.
Не хочешь разговаривать - не надо. Грейся, отдыхай.
Передумаешь - крикни! Зуб даю - закричишь ты скоро. Только учти, у меня дел
вагон, так что, когда ты заорешь, меня
может не оказаться поблизости. Тогда придется чуток подождать.
Муха скрипнул зубами. Ему казалось, что кожа на спине уже вздувается тугими
волдырями. Вдобавок ко всему, ему вдруг
срочно потребовалось справить малую нужду.
- Сними наручники, - повторил он. - Ты человек или кто? Мне отлить надо.
- Извини, братан, не могу, - со спокойной издевкой сказал охранник. -
Придется тебе как-то обойтись.
Да ты не горюй, мокрые штаны - это не самое страшное из того, что может с
тобой случиться. И потом, змеевик горячий, так
что просохнешь ты быстро.
Муха почувствовал себя сломленным. Хуже всего было то, что он был в полной
власти захвативших его людей, и они об
этом прекрасно знали.
- Кстати, - сказал вдруг охранник, словно спохватившись, и звонко хлопнул
себя по низкому лбу. - Совсем забыл, мне же
велели тебе укол сделать.
Он покопался в карманах просторных черных брюк и извлек оттуда ампулу,
одноразовый шприц и синий резиновый жгут.
- Что это? - спросил Муха.
- Не бойся, это не скополамин. Самый чистый продукт, который можно достать
в Москве, не сомневайся.
Приход словишь через пару минут, отходняка почти никакого.., в общем,
будешь доволен. В зону пойдешь в лучшем виде,
за понюх коки будешь туз подставлять кому угодно - хоть урке, хоть чурке, хоть
кобелю из конвоя...
Муха забился на змеевике, отлично понимая, что выглядит жалко.
- Не подходи! - зарычал он. - Не подходи, гнида, зубами загрызу!
- Хрен ты дотянешься, - деловито ответил охранник, ногтем постукивая по
шприцу, чтобы выгнать пузырьки воздуха.
Муха почувствовал, что близок к настоящей панике.
Эти мерзавцы не бросали слов на ветер и не собирались просто убить его - у
них в запасе было кое-что пострашнее.
- Постой, - торопливо сказал он, поняв, что сопротивление бесполезно, -
погоди, земляк. Зачем это? Что я вам сделал? Где
капитан? Пусть везет меня в ментовку, я все подпишу, любое признание. Ваша
взяла. Только не надо колоть меня этой дрянью.
И сними наручники, горячо.
- Да ты чего, братан? - фальшиво улыбаясь и держа шприц немного на отлете,
удивился охранник. - Да какая ментовка, ты
что? Мы своих не сдаем.., если они свои. А шприц... Мы же хотели, чтобы ты кайф
словил, братуха! Не хочешь - не надо, кто ж
тебя неволит? Знаешь, сколько охотников найдется твою дозу урвать? Не хочешь
кайфа - возьми деньгами! Главное, работу
сделай. Так как?
- Хорошо, хорошо, снимай скорее, - уже почти не соображая, что говорит,
пробормотал Муха.
- А работа?
- Сделаю, сделаю, снимай.
Охранник положил шприц на полочку под зеркалом, вынул из кармана ключ и
расстегнул наручники.
Он помог Мухе встать и даже поддержал его под мышки, пока тот долго и с
огромным наслаждением стоял над унитазом.
- Да, братан, - сказал он, когда Муха закончил и непослушными пальцами
задернул "молнию" на джинсах, - долго же ты
терпел. Вот это кайф, не то, что какой-то героин. Давай, мой руки, и будем
знакомиться.
Он помог Мухе разобраться в необычной конструкции водопроводного крана и
даже подал полотенце. Когда Муха привел
себя в порядок, охранник протянул ему руку и представился:
- Миша. Погоняло мое Кабан. Так обычно и называют, я не в обиде.
Муха пожал его пухлую ладонь и пробормотал свое имя. Он презирал себя за то
чувство трусливого облегчения, которое
сейчас испытывал, но ничего не мог с собой поделать: на этот раз протоплазма
окончательно взяла в нем верх над разумом.
Впрочем, разуму нечего было предложить в качестве альтернативы: выхода из
ситуации, похоже, не существовало. Теперь
Муха не мог даже достойно и быстро умереть - его мучители продумали все, и
бежать было некуда. Он бросил короткий взгляд
на окно. Этаж, похоже, был второй, но вот стена в глубине сада...
- Стекло в окне небьющееся, братан, - сочувственно сказал Кабан, поймав его
взгляд, - а пушка у меня сорок пятого калибра.
Башку я тебе, конечно, не продырявлю - меня тогда за яйца повесят, - но
раздробленная нога, по-моему, немногим лучше. А ты
как считаешь?
- А мне считать нечего, - искренне ответил Муха. - За меня, похоже, уже все
подсчитали.
- Молоток, - сказал Кабан, - врубаешься в ситуацию. Ну, пойдем, а то там
заждались.
Поддерживаемый Кабаном, Муха вышел в коридор, похожий на декорацию к
какому-то западному фильму про жизнь
богатых людей. С некоторой опаской ступая своими старенькими ботинками по
сверкающему, как лед олимпийского катка,
паркету, он миновал десяток дубовых дверей, прошел по балкончику, нависавшему
над громадным, высотой в два этажа,
холлом со стеклянным куполом наверху, где журчал фонтан и буйно перла кверху
какая-то разлапистая экзотическая зелень,
свернул, повинуясь легкому толчку в плечо, направо и оказался в просторном
помещении, где не было ничего, кроме кожаной
мебели, пары столиков, жарко пылающего камина и стоявшего перед ним креслакачалки,
в котором спиной к вошедшим сидел
какой-то человек. Мухе была видна только его седая макушка да рука, сжимавшая
длинную тонкую сигарету, над которой
поднималась струйка голубоватого дыма. Дым поднимался кверху ровно, но на
расстоянии сантиметров пятнадцати от кончика
сигареты струйка вдруг изгибалась почти под прямым углом и устремлялась в камин,
чтобы через трубу вылететь в небо вместе
с потоком горячего воздуха. Рядом с креслом-качалкой стоял сервировочный столик
на колесах, нагруженный бутылками,
стаканами и серебряным ведерком со льдом, из которого торчали щипцы.
"Кучеряво", - подумал Муха, пытаясь настроиться на иронический лад. Из
этого ничего не вышло - ему снова стало страшно.
В этой дышавшей сдержанной роскошью комнате облаком зависло ощущение холодной
угрозы - такое же, как в кабинете
стоматолога, только во много раз сильнее. Муха боялся смотреть по сторонам,
чтобы не увидеть притаившиеся вне поля зрения
крючковатые хромированные инструменты, предназначенные для того, чтобы резать,
дробить и рвать живую плоть и кости.
Живот у него свело, гениталии сжались, превратившись в холодные и твердые, как
мрамор, шарики, а по спине бегали
мурашки. Здесь, в этом зале с камином и кожаной мебелью, его заставленная
пустыми бутылками, насквозь пропитавшаяся
испарениями алкоголя кухня, в которой он провел почти неделю, пытаясь отыскать
успокоение на дне бутылки, казалась самым
теплым и уютным местом на земле. Мухе даже почудилось, что он-таки допился до
розовых слонов, и все это ему только
мерещится. Ему захотелось ущипнуть себя за руку, чтобы проснуться, но рядом
стоял Кабан, от которого густо несло дорогой
туалетной водой и застарелым потом и не спускал с него маленьких колючих глаз.
- Привел? - спросил сидевший в кресле человек, не оборачиваясь и не
вставая. Сигарета в его руке поднялась, скрывшись из
поля зрения за спинкой кресла, и через мгновение оттуда взлетело и унеслось в
каминную трубу легкое облачко дыма. - Он
согласен? Пусть сам скажет.
- С-согласен, - с трудом выдавил Муха, и Кабан ободряюще кивнул ему -
молодец, так держать.
- Ты даже не спрашиваешь, на что именно ты согласен, - заметил человек в
кресле и снова затянулся сигаретой.
- Я думаю, вы мне скажете, - ответил Муха.
- Скажу. - Человек в кресле немного помолчал, словно подбирая слова. - Есть
человек, который мне мешает. Его нужно
убрать.
- Но... Разве у вас нет специалистов? - пролепетал Муха. - Поймите, это же
не мой профиль. Та женщина.., черт, это же
вышло совершенно случайно!
- Я знаю, как это вышло, - спокойно ответил его собеседник, - и найти
грамотного мокрушника в наше время - не проблема.
Но шлепнуть этого козла где-нибудь на улице или даже организовать ему несчастный
случай я сейчас не могу. Он устроил все
так, что меня арестуют через десять минут после его смерти. Возможно, подумав
хорошенько, я нашел бы другой выход, но
времени на раздумья у меня нет. Зато есть ты, и ты сделаешь все так, что меня
никто не заподозрит.
- К-как это? - чувствуя, что начинает заикаться, спросил Муха. Он
действительно ничего не понимал.
- Ты у нас личность популярная, - с сарказмом ответил человек в кресле. - У
тебя свой почерк и даже визитная карточка,
известные каждому менту в Москве. Ты залез в квартиру, напоролся там на хозяйку
и нечаянно отправил ее в лучший мир.
Теперь ты залезешь в другую квартиру и сделаешь то же самое. Бывает же так!
Менты будут искать Муху, а ты в это время уже
будешь греть свои косточки где-нибудь на Майами-Бич.
- А если я попадусь? - спросил Муха, не слыша собственного голоса из-за
шума в ушах.
- Но ведь до сих пор не попался? Вот и постарайся не попасться впредь. Тем
более, что это будет твое последнее дело.., если
захочешь, конечно. Ну, а не захочешь, подыщу тебе работу по специальности.., у
себя. Ты ведь не против поработать под
надежной "крышей" по ту сторону океана? Ну, а если попадешься... Твое дело -
молчать в тряпочку. Лучшие адвокаты тебе
обеспечены, а в крайнем случае в зоне тебе будет не хуже, чем на Майами-Бич.
Альтернатива тебе, я думаю, ясна, так что
болтать ты не станешь в любом случае. Что с тобой будет в случае отказа - тебе
объяснили достаточно популярно.
- Да уж куда популярнее, - пробормотал Муха.
Стоявший рядом Кабан взглянул на него, как на полного идиота - похоже,
когда человек в кресле говорил, всем остальным
полагалось помалкивать в тряпочку и почтительно внимать. Муха отвернулся от
Кабана - на здешние порядки он плевать
хотел, а что подумает о нем мордастый боевик, его не волновало.
- Кабан, проводи его, - сказал хозяин. - Дай ему адрес, денег, ствол.., в
общем, все. А ты, бычара, - обратился он к Мухе, - не
вздумай шутить. Я тебя из-под земли достану, понял? Дело сделаешь завтра. До
завтра отдохни. Поезжай на место, осмотрись..,
и не пытайся снова напиться! Вопросы есть?
- Есть, - сказал Муха. Губы у него вдруг пересохли, и слова шелестели, как
сухие листья под метлой дворника. - Что мне
делать.., потом?
Человек в кресле вдруг рассмеялся сухим кашляющим смехом.
- Ты сначала доживи до этого "потом", - сказал он. - А если доживешь, я
тебе дам знать, что дальше делать. На дело тебя
Кабан повезет, вот он и скажет.., если вернешься. И будь осторожен. Твой клиент
хорошо знает, что натворил и что за такие
дела бывает, так что, думаю, будет готов к "встрече"... А может, и не будет. Кто
их знает, этих волосатиков, чем они там
думают? В общем, береженого бог бережет.
- А небереженого конвой стережет, - закончил за него Муха. - В общем, ясно.
Я могу идти?
- Да кто же тебя держит? Ступай, ступай. Да ванну прими, разит от тебя, как
от козла, отсюда слышно.
Проводи его, Кабан, и скажи менту, чтобы зашел. Мне ему пару слов шепнуть
надо.
Через час капитан Нагаев уже вел свою "десятку" вдоль заставленного
коммерческими киосками пятачка, приближаясь к
углу двух улиц, на котором уже издали виднелся грязно-белый парусиновый навес
над прилавком пивного ларька и терпеливо
копошившаяся возле него серая очередь. Капитан курил сигарету, немилосердно
терзая зубами фильтр, и играл желваками -
предстоявшее ему дело не вызывало в нем ничего, кроме глухого раздражения. Кроме
того, это было просто опасно.
Он, как всегда, немного притормозил возле площадки, на которой были
расставлены столики-грибки, но знакомого
дерматинового пальто нигде не было видно. Нагаев отъехал от пивной подальше и,
заметив на тротуаре будку телефонаавтомата,
остановил машину и позвонил Игогоше домой.
Игогошин телефон, как ни странно, функционировал - ушастый хитрец никогда
не забывал вовремя оплачивать
коммунальные услуги и счета телефонной станции несмотря на свою угрозу не
отдавать государству ни копейки. Сам Игогоша
оказался дома и долго жаловался Нагаеву на жестокий грипп, который, по его
словам, он заработал, служа Отечеству. Капитан
объяснил ему, что он, старший оперуполномоченный Нагаев, умеет быть пострашнее
любого гриппа, и велел через двадцать
минут быть на месте. Игогоша выторговал себе еще десять минут на то, чтобы
выпить чаю и как следует закутать горло, и
Нагаев согласился - сегодня он мог позволить себе быть снисходительным к
маленьким слабостям окружающих, а особенно
Игогоши.
Игогоша прибыл через полчаса, минута в минуту.
Вид у него действительно был неважнецкий, даже хуже, чем обычно, из носа
текло уже непрерывно, и капитан брезгливо
посторонился, помогая осведомителю взобраться на нижний край обрушенного
оконного проема.
- Спасибо, начайник, - прогнусавил Игогоша. - Зачем я тебе понадобився?
Что-то сгочное?
- У милиции несрочных дел не бывает, - сказал капитан.
- Кстати, о девах, - вскинулся Игогоша. - Как моя посведняя наводка?
Помогво?
Нагаев сморщился и отрицательно покачал головой.
- Мимо, Игогоша, - сказал он. - Знаешь, как бывает: ну, очень похоже.., но
не то. Нет, ты не суетись, деньги твои, ты их
честно заработал. Кораблев этот - действительно экзотический фрукт, но к Мухе он
никакого отношения не имеет.
- Ну, конечно, - иронически подхватил Игогоша, вынул из кармана пачку
"Мальборо", открыл и предложил капитану. Нагаев
отказался, снова покачав головой. - Конечно, не имеет! А мой папа - импегатог
Магса, а сам я - Супегмен. - Он встал в
позицию и сделал движение обеими руками, словно расправил за спиной складки
невидимого плаща.
Нагаев понаблюдал за этой пантомимой и снова покачал головой.
- Ты же, вроде бы, больной, - напомнил он. - Говорил, с постели встать не
можешь, а теперь устроил мне цирк с допросом...
- А потому что не надо пудгить мне мозги! - сердито сказал Игогоша. - Что
я, гимназистка? Я тебя хоть газ подвев?
- Так может, тебе звание присвоить? - вкрадчиво спросил Нагаев. - Или орден
вручить?
- И не мешаво бы! - окончательно раздухарившись, воскликнул Игогоша. - Что
бы ты без меня девав?
- Ладно, ладно, не пыли, - примирительно сказал Нагаев. - Ты же бывалый
мужик, Игогоша, должен понимать, что такое
служебная тайна. Вот когда посадим Муху, я тебе по этому делу дам полный отчет
вместе с денежной премией. Если
доживешь, конечно.
Игогоша насторожился.
- Ас чего бы это мне помигать? - подозрительно спросил он. - Ты на что это
намекаешь?
- Да не намекаю я, - сказал Нагаев. - Просто у тебя горло больное, а ты рот
разеваешь шире собственной морды. Так ведь и
помереть недолго.., от простуды. Ладно, Игогоша, не булькай. Каждый зарабатывает
свои бабки, как умеет... Или я не прав?
Может, ты у нас за идею?
- Конечно, за идею, - с достоинством ответил Игогоша. - Выдоить из этого
госудагства, сколько успеешь - чем не идея?
Пгедвожи более возвышенную - может, я и согвашусь.
Нагаев фыркнул, но вдруг задумался и даже полез пятерней под кепку, чтобы
облегчить этот мучительный процесс.
- А, - мгновенно уловив его колебания, обрадовался Игогоша, - не можешь!
Все вы так, кгутые - живете, пока не найдется
кто-то покгуче вас. Бегаете, стгевяете, могды вомаете, а пгосто подумать - зачем
это все? - вам некогда.
- Ф-фу, - сказал Нагаев. - Ну, брат, уморил. Ты сегодня прямо Цицерон
какой-то, ей-богу. Ты вот что, Цицерон... Ты адрес
этого своего Сереги помнишь?
- Какого Сегеги? Это художника, что ли?
- Ага, художника. Который с бородой.
- Это авангагдиста, да? Так он завтга с австгияками уезжает. Выставку
пгезентовать. В этой, как ее.., ну да, бвя, в Австгии.
- Надолго?
- А хген его знает. Собигався на две недеви, а там как кагта вяжет.
- М-да, - протянул Нагаев. - Ненадолго. Так где он живет-то, этот
непризнанный гений?
- Уже пгизнанный. - Игогоша хихикнул, пошмыгал носом и назвал адрес
бородатого художника Сереги. - Тойко он там,
считай, не живет. Он в мастегской живет, в подваве под пгачечной-Знаешь
стачечную самообсвуживания?
- Это на углу? - Нагаев нахмурился. - Ты чего гонишь, урод сопливый,
прачечная и так в подвале!
- Пгавильно! Тойко пгачечная - это как бы повуподвав, под ним еще один
есть, вгоде бомбоубежища.
Андеггаунд, это же надо понимать!
- Угу, - Нагаев покивал. - Спасибо, Игогоша, удружил. С меня причитается.
Только ты вот что.., дело это, которое мы с тобой
на пару расследуем, очень опасное.
Я тут отправил рапорт начальству, чтобы принять меры предосторожности - в
том смысле, что как бы чего не вышло... В
общем, начальство дало добро. Вот, держи.
Не снимая черной кожаной перчатки, он полез за пазуху и вынул оттуда
обшарпанный наган с поцарапанной деревянной
рукояткой и, залихватски крутанув барабан, протянул револьвер Игогоше. Игогоша
шарахнулся назад, оступился на куче
битого кирпича и чуть не опрокинулся на спину, в последний момент отчаянно
замахав руками и удержав равновесие.
- Ты чего, чудак? - удивился Нагаев.
- Чегт, напутав, - сказал Игогоша, медленно успокаиваясь. - Огужие... Не
люблю огужие, капитан. Это твои иггушки - твои
и таких, как ты. Я тойко пивной бокав умею дегжать. Нет, пгавда, зачем мне это?
- А затем, что ты мне нужен живым, - многозначительно ответил Нагаев. -
Когда вся эта банда возьмется за тебя всерьез, я
постараюсь тебя выручить, но я ведь могу и опоздать. В общем, держи. Ничего
сложного тут нет, да и убивать никого не
нужно. В крайнем случае, просто пугнешь. На, держи, коллега.
Он почти силой ткнул наган в руки осведомителю, и Игогоша машинально
сомкнул пальцы на поцарапанной рукояти
красновато-коричневого оттенка.
- Вот смотри, - говорил Нагаев, придерживая Игогошины руки и манипулируя
ими, как конечностями тряпичной куклы. -
Вот это курок, понял? Взводишь его - вот так, правильно. Видишь, барабан
повернулся.
Теперь патрон стоит напротив бойка. Нажимаешь вот здесь, - он положил
указательный палец Игогоши на спусковой
крючок и накрыл его сверху своим пальцем, обтянутым черной кожей перчатки, - вот
тут, правильно... Стоп, погоди. Если
нажать еще сильнее, будет выстрел. Сначала надо прицелиться. Умеешь?
- Откуда? - спросил Игогоша. - Меня же в агмию не взяви, сказави - дебив.
- Ничего, - сказал Нагаев, - это совсем просто.
Сейчас я тебя научу.
Он стоял, прижавшись к Игогоше левым боком, правой рукой держа и направляя
его руку с револьвером, а левой дружески
обнимая осведомителя за плечи. В следующее мгновение его левая рука молниеносно
скользнула чуть выше, стальным
захватом стиснув цыплячью шею осведомителя, а правая неумолимо и мощно, как
стальной рычаг, в одно мгновение сломила
слабенькое сопротивление и поднесла грязноватый кулак Игогоши с зажатым наганом
к его виску. Игогоша забился, как
угодившая в силки птица, засучил обутыми в рыжие, лопнувшие по швам ботинки
ногами, смешная клетчатая шляпа,
свалившись с его головы, вприпрыжку откатилась в угол, а в следующий миг
сильный, надежно прикрытый кожаной
перчаткой палец капитана Нагаева напрягся, придавливая грязный палец стукача к
спусковому крючку нагана.
Наган глухо бахнул и сильно, зло подпрыгнул. Нагаев рывком оттолкнул свою
жертву и отскочил в сторону, чтобы не
забрызгаться. Несколько темно-бордовых капель все-таки упали на рукав его
кожанки, и он брезгливо стер их носовым
платком. Тело Игогоши мягко, как набитый ватой мешок, упало на загаженный,
замусоренный пол, подмяв несколько бледных
прутиков все тех же неистребимых кустов, что буйно разрослись снаружи. Сведенная
судорогой немытая ладонь по-прежнему
крепко сжимала обшарпанный наган, закончивший, наконец, свою трудовую биографию
почти через сто лет после появления
на свет.
Капитан жадно выкурил сигарету до самого фильтра, не сводя глаз с трупа.
Это был его первый опыт в данной области, и
Нагаев вынужден был признать, что с ним что-то не в порядке: он не испытывал ни
страха, ни стыда, ни раскаяния - ничего,
кроме удовольствия от хорошо выполненной работы. Это было творение настоящего
мастера, и капитан жалел лишь об одном -
что под шедевром нельзя подписаться.
Затушив окурок о подошву, он на всякий случай спрятал его в карман и
окольным путем вернулся к своей машине.
Названный Игогошей адрес гвоздем сидел в памяти, но сначала он отправился к
расположенной на углу прачечной
самообслуживания.
В прачечной кипела работа. Капитан не стал заглядывать в помещение и, тем
более, спрашивать, как найти мастерскую
художника-авангардиста Сереги. Вместо этого он обошел здание кругом и обнаружил
обитую вздувшейся от сырости фанерой
дверь, которая вела на лестницу, спускавшуюся, казалось, до самого центра Земли,
а может быть, и дальше - во всяком случае,
влажное тепло, которым тянуло из этой наклонно спускавшейся вниз небрежно
оштукатуренной скважины, наводило на мысль
о тропических лесах и болотистых берегах неторопливых рек, где в прибрежной тине
греются на солнышке аллигаторы,
способные в один присест умять быка.
Нагаев не торопясь, ступенька за ступенькой, спустился вниз. Он всегда
действовал так - ступенька за ступенькой, не прыгая
и не рискуя свернуть шею, очень внимательно глядя под ноги и не упуская случая
наступить на голову тому, кто упал. До сих
пор эта древняя тактика оправдывала себя, и Нагаев очень надеялся, что так будет
впредь. Примерно на середине спуска он
опустил руку в карман кожанки, и его пальцы сомкнулись на костяной рукоятке
пружинного ножа, отобранного им когда-то у
пятнадцатилетнего сопляка, возомнившего себя грозой района и севшего в конце
концов за групповое изнасилование
несовершеннолетней. Насколько было известно капитану, три года спустя сопляка
перевели во взрослую зону, где ему
квалифицированно и на вполне осязаемых примерах объяснили, что такое групповое
изнасилование и как себя ощущает при
этом объект насилия. На сопляка капитану было плевать, но вот нож оказался
хорош, и Нагаев так и не нашел в себе сил
расстаться с этой блестящей игрушкой.
Лестница привела его в сырой, тускло освещенный одинокой лампочкой в
заросшем грязью плафоне коридор с низким
потолком из неровно состыкованных бетонных плит, покрытыми полустершейся
побелкой кирпичными стенами и темным от
влаги земляным полом. Разумеется, худшего места для мастерской художника было не
придумать, это понимал даже такой
далекий от искусства человек, как Нагаев. В его представлении мастерская
живописца должна иметь расположенные по всему
периметру окна от пола до потолка с плиссированными шторами, перепачканными
масляной краской, и, уж конечно,
располагаться это помещение должно не в подвале или бомбоубежище, а, как
минимум, в мансарде, а то и в отдельном
флигеле, выстроенном специально для подобных целей.
Въехав ногой в стопку полусгнивших от сырости, погрызенных крысами
деревянных подрамников, капитан выругался и
стал смотреть под ноги. Андеграунд - он и есть андеграунд. Однажды на совещании,
которое проводил этот праведник
Сорокин, Нагаеву довелось услышать, что "андеграунд" в буквальном переводе
означает "под землей", "подземный", и теперь
он убедился, что словечко, которое у них в отделении считали просто очередной
данью глупой моде, очень точно выражает суть
явления.
- Крысы канализационные, - пробормотал капитан, нащупывая ручку низкой,
обитой ржавой жестью двери, украшенной
реалистическим изображением оскаленного коровьего черепа с обломанным рогом.
Череп был намалеван белой масляной
краской и в полутьме смотрелся как настоящий. Капитан даже слегка испугался,
встретившись глазами с равнодушным и в то
же время неимоверно злобным взглядом черных пустых глазниц.
Ржавые петли не просто заскрипели - они взвыли, завопили, запели на разные
голоса. Мучительно кривясь от этих режущих
слух звуков, Нагаев низко пригнулся и в полусогнутом виде проник в святая святых
независимого от общественного мнения
живописца.
- Какого члена надо? - заплетающимся языком, но тем не менее очень
внушительно поинтересовался творец, чуть не упав
при этом с дощатого тарного ящика, заменявшего ему табурет.
Творец был огромен - размером, пожалуй, с самого капитана Нагаева, которого
природа не обделила ни ростом, ни весом, ни
физической силой, - чудовищно, до неприличия лохмат и одет в растянутый
водолазный свитер с обширной прожженной
дырой на потном волосатом брюхе. Кроме свитера, на этом ребенке подземелья были
надеты некогда синие рабочие штаны и
рабочие же кирзовые ботинки с рыжими разлохмаченными носами, завязанные вместо
шнурков двумя кусками алюминиевой
проволоки. В правой руке живописец держал полный стакан, в левой - обслюненную
беломорину. Глаза у него смотрели в
разные стороны, на втором поставленном на попа ящике торчала ополовиненная
бутылка водки, и еще три бутылки валялись
вокруг. Точнее, бутылок здесь была тьма, но все они уже успели потускнеть от
осевшего на них грязного конденсата, а эти три
блистали новизной. Никаких картин в мастерской не было, если не считать
стоявшего на самодельном мольберте здоровенного,
полтора на два с половиной, беспорядочно испачканного красками холста. Прямо
посреди холста ярко-алой краской было
крупно выведено короткое неприличное слово с тремя восклицательными знаками.
Нагаев сразу понял, что духовный наследник Дали пребывает в творческом
кризисе, и решил, что его долг как сотрудника
милиции велит ему помочь живописцу выйти из депрессии. Нагаев знал отличный
способ для этого, но, еще раз взглянув на
монументальную фигуру художника, невольно засомневался в том, что взятого им
инструмента будет достаточно.
- Это ты художник? - спросил капитан, ставя на попа валявшийся в сторонке
ящик и подсаживаясь к импровизированному
столу.
- Был художник, - мрачно и не вполне членораздельно ответил сидевший
напротив бородатый питекантроп. - А теперь я
кто? Все увезла немчура проклятая. Душу мою за три пфеннига купили! Язви ее в
душу. Исписался я, мужик, - вдруг
признался он и залпом опрокинул стакан, который держал в руке. - Ни черта
работать не хочется. Пил бы и пил, пока почки
вместе с печенью через зад не выпадут. Так, наверное, и сделаю. Бабок теперь до
самого цирроза хватит.., и на летальный исход
останется. Компанию составишь?
- Рад бы, - сказал Нагаев, - да не могу.
- А, - равнодушно сказал художник, - мент поганый. Ну, чего тебе?
Нагаев снова внутренне вздрогнул, внешне ничем не выдав волнения.
- А ты откуда знаешь, что я мент? - спросил он.
- А кому еще я могу понадобиться? - резонно спросил живописец. - Да еще
днем, да еще с такой рожей... Ты рожу свою в
зеркало видал хоть раз?
- На свою посмотри, - обидевшись, сказал капитан.
- Да чего смотреть? Я и так знаю, что моей рожей только нечистую силу из
хлева отпугивать. Так ведь у меня она просто
пьяная, а у тебя - ментовская. Вам их что, на складе выдают вместе с резиновыми
дубинками?
- Нет, - сказал Нагаев, - я свою храню в сейфе, прямо у себя в кабинете, и
надеваю только по торжественным дням. Ты
полегче, все-таки, Серега, а то я ведь и срок организовать могу - для начала
небольшой, а там как карта ляжет.
- Э-к, напугал, - презрительно сказал Серега. - Русскому человеку тюряга -
дом родной. Да и за что сажать-то будешь?
- А за Снегову, - спокойно ответил Нагаев. - За Антонину Андреевну. Слыхал,
как ее?.. Что же ты, Серега? Человек тебя,
можно сказать, из дерьма вытащил, а ты ее ножом...
- Чего? - опасно подаваясь вперед, с угрозой переспросил живописец. Он
сунул свою белрморину в зубы и потянулся рукой
к отвороту капитанской кожанки, но Нагаев был трезв, как стеклышко, и легко
уклонился. - Ты чего мне шьешь, мусор
тротуарный?
- Скажи еще, что это не ты Снегову успокоил, - безмятежно закуривая
сигарету, проворчал Нагаев.
- Ну, ты козел, - с неподдельным удивлением в голосе протянул художник. -
Шить мокрое дело, и кому?! Мне, язви тебя в
душу! Да я же пацифист и даже, если хочешь знать, вегетарианец.., иногда.
- Когда бабки кончаются, - уточнил Нагаев, которому этот корифей духа был
виден насквозь, словно в нем было прорезано
застекленное окошечко. - Ну, а если не ты, то кто? Кто знал про сделку с
австрияками?
Серега вдруг фыркнул, словно ему рассказали веселый анекдот, и твердой
рукой слил в свой стакан остатки водки.
- Смешной ты парень, - доверительно сообщил он Нагаеву. - Стану я на своих
стучать.
- А на тебя, по-твоему, кто настучал? - все так же безмятежно спросил
Нагаев. - Кто-то из твоих дружков шлепнул
искусствоведа и теперь пытается тобой свою задницу прикрыть, как лопушком, чтоб
не сквозило.
И все улики, что характерно, против тебя.
На этот раз Серега не сопроводил речь капитана никакими комментариями. На
его изборожденном морщинами волосатом
челе отразилась напряженная работа мысли. Чтобы этот процесс шел быстрее, Серега
выплеснул водку в свою огромную пасть,
крякнул и раскурил потухшую папиросу.
- Ну? - слегка подтолкнул его Нагаев, которому надоело ждать, держа руку в
кармане.
- Кораблев, - сказал живописец и смачно сплюнул на пол. Нагаев ожидал, что
плевок задымится, но этого не произошло. -
Он, зараза. Больше просто некому.
- А больше ты ни с кем радостью не делился? - осторожно спросил Нагаев. -
Нашел, мол, спонсоршу, денег куры не клюют..,
а?
- Что мне, жить надоело? И потом, у нас на пятачке ребята тихие, умом
скорбные, им квартирные кражи не по плечу.
Лопатник у пьяного лоха снять - это да, или развести кого, а так - тьфу, плесень
человеческая, поговорить не с кем...
Нагаев проницательно посмотрел на него и усмехнулся в усы.
- По какой статье срок мотал, Пикассо? - спросил он.
- По какой надо, по такой и мотал, - проворчал Серега. - Дал вот такому,
как ты, по сопатке, вот тебе и срок.
- Ладно, - вставая, сказал капитан. - Значит, кроме Кораблева, в этом деле
серьезных фигур нет?
- Да никаких фигур в этом деле нет, - на глазах теряя интерес к разговору и
начиная оглядываться по сторонам в надежде
отыскать еще одну бутылку, огрызнулся Серега. - Я вообще про Снегову ни с кем,
кроме Кораблева, не говорил - занят был,
картины паковал, да и вообще, больно надо со всякой шелупонью языком чесать...
Он тоже встал и, согнувшись в поясе, принялся шарить под деревянными
стеллажами в глубине помещения. Нагаев
стремительно шагнул к нему, занося над головой рукоять ножа и нащупывая пальцем
блестящую кнопку. Лезвие выпрыгнуло
с отчетливым металлическим щелчком. Серега, как видно, не раз слышавший подобные
звуки, резко обернулся, и нож, который
должен был вонзиться под основание черепа, надорвал ему ухо и глубоко, до кости
пробороздил щеку. Художник отпрянул и
издал звериный рык, придерживая ладонью свисающий кровавый лоскут щеки. Его
свободная рука слепо шарила вокруг в
поисках чего-нибудь, что могло бы послужить оружием, и наконец сомкнулась на
горлышке бутылки.
Ощутив в ладони привычный предмет, живописец приободрился и даже перешел в
наступление. С точки зрения абсолютно
трезвого и неплохо обученного Нагаева эта атака выглядела примерно так же, как
последний бросок быка на корриде, и капитан
поступил, как настоящий тореадор: изящно отступил в сторону и сделал
стремительный, но плавный жест рукой. Сверкающее
лезвие серебряной молнией рванулось вперед и тут же вернулось, по дороге изменив
свой цвет. Бородатый питекантроп
качнулся, уронил бутылку, отпустил щеку, которая немедленно отвисла вниз
страшным лоскутом, и схватился обеими руками
за свое перерезанное горло, словно пытаясь удержать душу внутри убитого тела.
Между его пальцами потоком хлынула кровь, заливая старый водолазный свитер
цвета сильно разбеленного молоком какао.
Нагаев жадно затянулся сигаретой, которая, оказывается, все еще тлела у
него в руке, зашел сбоку и снова сделал короткое
движение рукой. Этот жест - снизу вверх, с оттяжкой, - он однажды видел в кино
про мексиканских гангстеров и давно мечтал
сделать что-то похожее, только не знал, с кем. Острое, как бритва, тонкое
стальное лезвие полоснуло по промежности синих
рабочих штанов. Ткань послушно разошлась в стороны и почти сразу сделалась
красной. Художник издал хриплый писк,
который должен был означать предсмертный стон, свернулся в мучительный узел и
так, свернутым, рухнул на нижнюю полку
своего стеллажа.
Нагаев вытер нож о его штанину, спрятал лезвие и вышел из мастерской, на
ходу убирая нож в карман.
По дороге он вывинтил и разбил о стену последнюю уцелевшую здесь лампу.
Старое бомбоубежище погрузилось во мрак и
тишину, лишь отдаленно шумел наверху огромный город, да тихонько попискивали,
подбираясь к еще теплому трупу,
сообразительные московские крысы.
Инга Тимофеевна Кормухина в свои семьдесят три года была дамой весьма
деятельной и энергичной. Всю жизнь
проработав в школе секретаршей директора, она привыкла, во-первых, причислять
себя к интеллигенции, а во-вторых, к тем,
кто интеллигенцией командует. Разве не по ее сигналу педагогические работники
(она никогда не говорила "учителя", а только
"педагогические работники") и малолетние хулиганы в сопровождении своих скверно
одетых родителей входили или, наоборот,
не входили в светлую дверь с золотой табличкой? Разве не пережила она одного за
другим трех директоров школы, и разве не к
ней обращались они за советом и помощью? Да и не только они. Тот, кто понастоящему
хочет власти, непременно ее добьется
- пусть маленькой, незавидной и почти незаметной, но реальной и приносящей
ощутимые плоды.
Правда, четвертый по счету директор, молодой нахал в джинсах и с
оппозиционерской бородкой, без лишних церемоний
выставил Ингу Тимофеевну на пенсию, без зазрения совести заявив, что она уже не
различает литер на машинке. По его словам
получалось, что последнее официальное письмо, отправленное им в отдел
образования, вернулось, сплошь исчерченное
красным карандашом и с жирной "единицей" вместо резолюции. Инга Тимофеевна
позволила себе усомниться в правдивости
его слов и отправилась по инстанциям искать правду, но закон был, как всегда, на
стороне вышестоящего, и Инге Тимофеевне
пришлось смириться.
Оказавшись не у дел, она вдруг почувствовала облегчение - оказалось, что
все не так уж плохо, и жить без секретарского
места и пишущей машинки, к которой она была прикована сорок часов в неделю,
совсем не сложно. Тем более, что в последнее
время она и впрямь стала неважно видеть, да и пальцы давно утратили былую
гибкость. Правда, к отсутствию уважения со
стороны окружающих и ощущения собственной значимости привыкнуть оказалось
труднее. Конечно, отставные швеи,
дворничихи и домохозяйки, собиравшиеся на скамеечке у подъезда посплетничать и
поделиться своими наблюдениями по
поводу деградации современной молодежи, взирали на нее снизу вверх и обращались
исключительно по имени-отчеству -
полностью, без принятых в их среде сокращений, искажений и, тем более, кличек.
Но вот соседи по подъезду при встрече редко
кивали, а если удавалось вступить с ними в разговор, спешили поскорее отделаться
ничего не значащими фразами и упорхнуть
по своим делам. Да и о чем, собственно, можно было с ними говорить? Хорошо хоть,
что график дежурств по лестничной
клетке соблюдался свято - за этим Инга Тимофеевна следила со свирепой
бдительностью хорошо дрессированной сторожевой
овчарки, и связываться с ней не рисковал никто, даже жившая в соседней квартире
кладовщица с овощебазы Людка Маслаева,
пятипудовая бабища с красным обветренным лицом и голосом, похожим на сирену
воздушной тревоги. Едва завидев на пороге
своей квартиры особым образом улыбающуюся Ингу Тимофеевну, Людка вздыхала, чтото
неразборчиво бормотала себе под
нос и вооружалась веником, ведром и тряпкой.
Но вот Кареев... Одно слово - неформал. Волосатик, обыкновенный хам. И нет
на него никакой управы... Раньше он любыми
правдами и не правдами пытался уклониться от уборки, ссылаясь то на чрезвычайную
занятость, то на нездоровье, а то и,
предлагая заплатить, чтобы его оставили в покое, а теперь, поболтавшись
неизвестно где два месяца, вернулся совсем уже
сумасшедшим и дошел до того, что послал Ингу Тимофеевну к черту. Прямо так взял
и послал, как какую-нибудь свою
стриженую подружку с сигаретой в зубах.
"Нет, - ворочаясь в постели, мстительно подумала Инга Тимофеевна, - это
тебе так не пройдет. Недаром тобой
заинтересовались те, кому следует. Они разберутся, какая у тебя "творческая
командировка"..."
Она посмотрела на часы. Было уже начало десятого утра, но вставать не
хотелось, и она с удовольствием стала думать о том,
как четко и продуманно работают наши органы. И ведь хватает же у людей терпения
месяцами выслеживать какого-нибудь
мошенника вроде этого Кареева! Ведь два месяца назад уехал, и почти сразу на нее
вышли по телефону и попросили
посодействовать следствию. Звонивший пообещал выдать некоторую сумму в качестве
премии, но главным были не деньги, а
вернувшееся чувство собственной значимости - ощущение, что если не весь мир, то,
по крайней мере, его половина вращается
исключительно вокруг тебя.
Правда, со вчерашнего дня в этой светлой и приятной картине мироздания
появилась трещинка, а если говорить начистоту,
то не трещинка даже, а изрядная дыра. Вежливый и в высшей степени приятный
молодой человек, с которым Инга Тимофеевна
беседовала по телефону, так и не явился к ней с деньгами ни в обещанные пять, ни
в шесть, ни даже в десять часов вечера.
Инга Тимофеевна так разволновалась, что ночью ей дважды пришлось принять
валидол. В результате она не выспалась и
проснулась в десятом часу утра с тяжелой головой и тупой ноющей болью в груди.
Говоря по совести, ей следовало бы вызвать врача - в ее возрасте с сердцем
шутки плохи, - но врач вполне мог
перестраховаться и отправить ее в больницу, и тогда надежда хоть когда-нибудь
получить обещанные деньги окончательно
развеялась бы. Инга Тимофеевна считала себя воспитанной и щепетильной дамой, и
только это удерживало ее сейчас от
повторного звонка своему вчерашнему собеседнику. "Однако, надо же и совесть
иметь, - подумала она, беспокойно ворочаясь в
постели. - Подожду до одиннадцати и позвоню. Мало ли, что он работает в органах!
Как будто сотруднику органов не надо быть
порядочным. Наоборот, пример должен подавать всяким волосатикам вроде этого
Кареева... А какой же это пример, если слова
не держишь?
Непременно позвоню. Вот полежу еще немного и обязательно позвоню."
Она полежала, посасывая таблетку валидола и с удовольствием представляя
себе сцену ареста хулигана и нигилиста Кареева.
Этот писака, конечно, станет кричать, что он ни в чем не виноват и что милиция
нарушает права человека, и будет при этом
извиваться, как волосатый червяк. Но поделом ему! Давно пора навести в стране
порядок! А какой же это порядок, когда
человеку лень раз в неделю прибрать на лестнице?
Ее размышления были прерваны телефонным звонком. Аппарат у Инги Тимофеевны
был старенький, образца пятидесятых,
в тускло-черном угловатом корпусе.
В незапамятные времена покойный муж Инги Тимофеевны, вернувшись с какого-то
банкета, нечаянно уронил аппарат на
пол, и с тех пор вместо звона тот издавал лишь истеричный треск, в который время
от времени вплетались мелодичные
позвякивания, когда молоточек невзначай задевал самый краешек звонка. Конечно
же, аппарат можно было исправить, но в
остальном он работал безукоризненно, а нынешним ремонтникам Инга Тимофеевна не
доверяла: по ее твердому убеждению,
руки у них у всех росли из середины спины, и они норовили не только содрать
побольше с несчастного клиента, но и свистнуть
при случае что-нибудь, что плохо лежит. Эти неумехи могли, чего доброго,
испортить хорошую вещь, а покупать новый
аппарат Инга Тимофеевна не собиралась, справедливо полагая, что на ее век хватит
и этого.
Итак, телефон на придвинутом вплотную к кровати журнальном столике вдруг
ожил и громко затрещал, заставив Ингу
Тимофеевну вздрогнуть и схватиться за сердце. Поднимая трубку, она подумала, что
сразу же после разговора нужно будет
непременно принять побольше валерьянки: размышляя о Карееве и необязательном
сотруднике органов, она незаметно
взвинтила себя до опасного в ее возрасте и при ее больном сердце предела - Инга
Тимофеевна, уважаемая, здравствуйте! -
раздался в трубке знакомый интеллигентный голос. - Как вы себя чувствуете,
милейшая Инга Тимофеевна?
Боюсь, я заставил вас нервничать...
- Да уж, - сказала Инга Тимофеевна тем особенным сухим тоном, которым во
времена своего расцвета разговаривала с
родителями набедокуривших учеников и возомнившими себя молоденькими
учительницами. - Я даже приболела.
- Ах, боже мой! - сокрушенно воскликнул ее собеседник. - Я так перед вами
виноват! Простите великодушно, милейшая
Инга Тимофеевна! Поверьте, все произошло не по злому умыслу. Я, видите ли, не
могу объяснить вам деталей.., ну, вы меня,
несомненно, понимаете... В общем, я человек подневольный и не вполне располагаю
собственным временем, так что... В
общем, если вы не возражаете, я бы навестил вас прямо сейчас, чтобы как можно
скорее загладить свою вину.
- Ну, не расстраивайтесь так, молодой человек, - сказала Инга Тимофеевна,
заметно смягчаясь. - В конце концов, ничего
страшного ведь не произошло. Так, маленькая задержка...
- Прискорбная задержка! - с жаром вставил собеседник.
- Так уж и прискорбная. Я же понимаю: служба.
- Да, - загрустил голос в трубке, - служба...
И опасна, и трудна, как говорится. Так я приеду?
- Разумеется. Сейчас я приведу себя в порядок и через полчаса буду готова
вас принять.
- В порядок? Зачем же приводить в порядок такую красоту?
Инга Тимофеевна не удержалась и мелко захихикала в трубку, польщенная
комплиментом. Ее собеседник тоже испустил
негромкий, очень корректный и сдержанный смешок, совершенно не обидный, а,
напротив, располагающий.
- До встречи, милейшая Инга Тимофеевна, - проворковал он и повесил трубку.
Закончив разговор, Инга Тимофеевна решительно выбралась из-под одеяла,
оделась, привела в порядок волосы, умылась, и
только после этого, тщательно прополоскав, вставила на место зубы. Затем она
убрала в шкаф постельное белье, поправила на
тахте сбившееся за ночь покрывало и пошла ставить чайник. В глубине души она
лелеяла надежду, что гость, которого она
ждала, догадается прихватить с собой что-нибудь вкусненькое: годы, проведенные
за столом секретаря, настолько приучили ее
к подобным подношениям, что она до сих пор считала их в порядке вещей и могла
обидеться, например, на почтальона,
который принес ей пенсию и не догадался купить хотя бы маленькую шоколадку.
Звонок в дверь раздался ровно через полчаса. Полная радужных предчувствий
Инга Тимофеевна поспешила в прихожую и
распахнула дверь.
На пороге стоял мужчина лет сорока, при взгляде на которого Инга Тимофеевна
впервые за многие годы по-настоящему
пожалела о своем возрасте. В этого элегантного красавца было легко влюбиться с
первого взгляда, и его избранница наверняка
никогда не пожалела бы о сделанном выборе.
- Еще раз здравствуйте и извините, - бархатным голосом проворковал гость и
с поклоном протянул Инге Тимофеевне
роскошную коробку шоколадных конфет. - Примите это в знак глубочайшего уважения
и благодарности.
- Ах, что вы, стоило ли так тратиться? - жеманно прошамкала Инга
Тимофеевна, вцепляясь в коробку обеими руками и
пятясь, чтобы впустить гостя в узкую прихожую. Здесь в ее душу закралась тень
подозрения: а не куплена ли эта баснословно
дорогая коробка на причитающиеся ей денежки?
Гость, похоже, уловил ее сомнения и поспешил их развеять.
- Прежде всего - дело, - солидно сказал он и извлек из внутреннего кармана
своего просторного плаща хрустящий конверт. -
Извольте пересчитать.
- К чему такая спешка? - притворно изумилась Инга Тимофеевна, беря коробку
под мышку и выхватывая у него конверт. - И
не буду я ничего пересчитывать, мы же с вами интеллигентные люди...
- Мы с вами - да, - согласился незнакомец, - а вот наш кассир.., ну, не то
чтобы совсем нет, но как-то не очень. Вы меня
понимаете? Компрене ву, так сказать? А я, грешным делом, так торопился, что даже
не заглянул в конверт. Так что вы
пересчитайте, пересчитайте. Денежки счет любят.
- Да вы проходите в дом, - пригласила Инга Тимофеевна, окончательно растаяв
и делая приглашающий жест в сторону
комнаты. - Чайку попьем, я только что заварила. С конфетами.
Она немедленно пожалела о последней фразе, поскольку у гостя мог оказаться
отменный аппетит. Впрочем, гость, кажется,
угадывал ее мысли еще раньше, чем она успевала подумать, и был очень воспитанным
человеком.
- От чая не откажусь, - не чинясь, признался он, - а вот что касается
конфет - увольте великодушно.
С детства смотреть не могу на шоколад. Папа у меня был.., скажем так,
довольно высокопоставленный мужчина, в еде
недостатка не знали.., ну, и вот, однажды няня не уследила, а я в одиночку
сжевал целую коробку "Пиковой дамы". Помните,
были такие конфеты? - Очень хорошие конфеты, - высказала авторитетное суждение
Инга Тимофеевна, семеня вслед за гостем
в гостиную. То, что она через минуту будет распивать чаек с сыном
высокопоставленного чиновника полузабытых брежневских
времен, льстило ее самолюбию.
Кроме того, ее очень радовало то обстоятельство, что в ближайшее время
никто не собирался покушаться на содержимое
драгоценной коробки с яркой картинкой на крышке.
- Конфеты хорошие, - согласился гость, осторожно опускаясь на указанный
Ингой Тимофеевной стул, с виду находившийся
при последнем издыхании. Стул сделал некое волнообразное движение, и гостю
пришлось поспешно ухватиться за край стола,
чтобы не рухнуть на пол вместе с норовистым предметом обстановки. - Только съел
я их тогда просто неимоверное количество.
Взрослому, наверное, и то сделалось бы не по себе. Ну, а обо мне и говорить
нечего. Отравился, можно сказать. Да еще отец,
когда с работы вернулся и про мои художества услышал, взял ремень, ну, и..,
того. Я теперь из сладкого только варенье могу
есть, и то понемножку.
- Зато зубы у вас - просто загляденье, - сделала комплимент Инга
Тимофеевна, расставляя на столе чайные принадлежности.
Она была уверена, что зубы у гостя, как и у нее, все до единого искусственные -
настоящие такими ровными и белыми просто
не бывают.
В этом она ошибалась, как, впрочем, и во многом другом. - Так может,
вареньица? У меня вишневое.
- Страсть как люблю вишневое варенье! - как-то совсем по-простому ответил
гость и для наглядности вооружился ложкой,
зажав черенок в кулаке, как двухлетний ребенок. Инга Тимофеевна опять хихикнула,
едва не потеряв вставную челюсть, и
резво прошаркала на кухню, вернувшись оттуда с начатой банкой засахарившегося
варенья. Сражаясь с тугой крышкой, она не
заметила легкой гримасы отвращения, промелькнувшей на улыбчивом лице гостя
подобно облачку в ясный летний день.
Розетку для варенья она так и не подала.
Гость после секундного колебания полез в банку ложкой и тут же замер,
бросив неуверенный взгляд на Ингу Тимофеевну.
Старуха энергично кивнула, давая понять, что он действует именно так, как нужно,
и манерно откусила кусочек конфеты.
Конфета была просто чудесной, и Инга Тимофеевна как-то незаметно съела ее
целиком, не успев даже пригубить чай. Она
бросила смущенный взгляд на гостя, но тот, прикрыв глаза, смаковал вишневое
варенье - во всяком случае, так казалось со
стороны. На самом деле он боролся с легким приступом тошноты, поскольку в банке
обнаружился захлебнувшийся сладким
сиропом таракан, навеки вплавившийся в толщу кристаллизовавшегося сахара, как
муха в янтарь.
Старуха воровато вытащила из коробки еще одну конфету и теперь без лишних
церемоний затолкала ее за щеку, как
делающий запасы хомяк. У конфеты был незнакомый, но очень пикантный привкус. На
этот раз Инга Тимофеевна запила
конфету глотком жидкого, едва закрашенного заваркой кипятка, который у нее
именовался чаем, и опять полезла в коробку.
После третьей конфеты она решила, что пора остановиться хотя бы ради
приличия: гость мог подумать, что она месяц не ела
не только конфет, но и ничего вообще. Приняв такое в высшей степени разумное
решение, Инга Тимофеевна вздохнула и взяла
еще одну конфету.
За чаем они болтали о пустяках. Инга Тимофеевна узнала, между прочим, что
ее гостя зовут Карлом Андроновичем.
Сочетание было довольно странное, но высокопоставленный родитель Карла
Андроновича, как видно, просто не принял этого
во внимание, называя сына в честь основоположника марксизма. Карл Андронович
признался, что на самом деле он не просто
Карл Андронович, а майор контрразведки, и тут же, жутко перепугавшись, взял с
Инги Тимофеевны торжественную клятву
никому не рассказывать об их знакомстве. Инга Тимофеевна клятву дала,
представляя в то же время, как разинут рты эти
старые ощипанные курицы на скамейке, когда она как бы между прочим поднесет им
эту историю. Правда, говорить о том, что
послужило причиной их с Карлом Андроновичем знакомства, пожалуй, не стоило:
ядовитая старуха Глебовишна, полжизни
отсидевшая по пятьдесят восьмой статье, запросто могла обозвать ее сексоткой или
еще как-нибудь похлеще - всевозможных
слов и выражений Глебовишна знала прорву, и вдобавок ко всему при ходьбе
опиралась на трость, больше похожую на
суковатое полено. Она была припадочная и запросто могла бы проломить Инге
Тимофеевне голову своей дубиной, если бы
узнала, что та помогла чекистам упечь в тюрягу соседа.
Попив чайку, они мило распрощались. Карл Андронович пообещал ближе к вечеру
позвонить и узнать, все ли в порядке,
поцеловал Инге Тимофеевне ручку (снова внутренне сжавшись от отвращения) и
удалился, что-то неразборчиво, но очень
мелодично напевая.
Инга Тимофеевна вернулась в комнату и включила телевизор, где как раз
начался ее любимый сериал. Через несколько
минут она почувствовала, что ей как будто чего-то не хватает. Почти не отдавая
себе отчета в том, что делает, она протянула
руку и нащупала в коробке конфету. За первой конфетой последовала вторая, за
второй - третья, а после пятой Инга
Тимофеевна почувствовала, что ее уже тошнит от шоколада. "Как накаркал, ей-богу,
- с неудовольствием подумала она,
припомнив рассказ Майора Карла Андроновича о том, как он в детстве объелся
конфетами. - Еще чайку выпить, что ли?"
Она поднялась с дивана, не отрывая взгляд от экрана старенького "Рекорда",
и вдруг почувствовала, что ее не держат ноги.
Это было странно: ей ни разу не приходилось слышать о подобных симптомах
пищевого отравления. Опускаясь на пол, она
продолжала удивляться, но это длилось совсем недолго, потому что, падая, она
ударилась головой о пол и потеряла сознание.
Если бы не это печальное обстоятельство, она удивилась бы еще больше,
потому что через несколько мгновений у нее
отказали легкие.., да и все остальное, если уж на то пошло.
Инга Тимофеевна умерла, так и не придя в сознание. Когда ее труп
обнаружили, никому и в голову не пришло подвергнуть
оставшиеся в коробке конфеты химическому анализу. Впрочем, анализ ничего не дал
бы криминалистам: отравлена была однаединственная
конфета - та самая, которую Инга Тимофеевна съела первой.
Владелец ломбарда на Петрозаводской Валерий Кораблев второй день подряд
ждал, когда же, наконец, за ним придут, чтобы
взять под стражу. Тот, кто думает, будто такой человек, как Валера Кораблев, мог
просто сидеть, сложа руки, и дожидаться
неизбежного конца, глубоко ошибается. Внутри Кораблева жило томительное
ожидание, глубоко запрятанное на дне его серозеленых
подвижных глаз. Снаружи Кораблев представлял собой сгусток кипучей
энергии, направленной на решение
первоочередных задач в порядке их возникновения.
Проводив (на четвереньках) бешеного быка, назвавшегося капитаном милиции
Нагаевым, Кораблев трясущимися руками
запер ломбард и опустил ролеты, наглухо отгородив себя от улицы. Он понимал, что
запирает сарай после того, как оттуда уже
увели лошадь, но ему просто необходимы были несколько минут покоя, чтобы
поразмыслить и привести себя в порядок.
В конце концов, не станешь же принимать посетителей в таком виде! Он
чувствовал, что выглядит как жертва падения с
крыши небоскреба или как утопленник, которого яростный прибой несколько часов
подряд молотил о береговые утесы.
Последнее, пожалуй, было ближе к истине: помимо всего прочего, Нагаев пытался
утопить его в унитазе и чуть не преуспел в
своих попытках.
Некоторое время Кораблев просто сидел на забрызганном кровью полу,
привалившись ноющей спиной к перегородке и
бездумно ощупывая кончиками пальцев распухшую и потерявшую всякую
чувствительность физиономию. Время от времени
он рефлекторно покряхтывал и постанывал - не столько от боли, сколько от жалости
к себе. На ощупь его лицо напоминало
кусок сырого мяса, посреди которого нелепо и криво топорщились жесткие усы.
Две минуты назад Кораблев ораторствовал, как Геббельс, объясняя капитану,
где найти Муху. После этого он потратил
несколько минут на то, чтобы подавить возникшее вдруг желание повалиться лицом
на пол и заплакать, и лишь потом нашел в
себе силы встать и, придерживаясь за стену, добраться до подсобки.
В подсобке все было перевернуто вверх дном, словно здесь бушевал торнадо.
По всему полу вперемежку с разбросанными и
растоптанными вдребезги безделушками валялись запятнанные кровью банкноты.
Чертов мент, похоже, совсем свихнулся - он
даже не взглянул на деньги. Поскольку в существование неподкупных ментов
Кораблев не верил, сам собой напрашивался
вывод, что капитану кто-то заплатил, и заплатил весьма щедро.
Мучительно кряхтя и постанывая, Кораблев опустился на корточки и собрал
деньги, кое-как оттерев с них кровь рукавом
своей безнадежно испорченной замшевой куртки. Положив кучу мятых, покрытых
подсыхающими бурыми пятнами бумажек
на стол, который каким-то чудом не перевернулся, а только сдвинулся примерно на
метр в сторону от того места, на котором
обычно стоял, Кораблев вскрыл замаскированный сейф в стене, двигаясь с
медлительностью заводной игрушки, у которой сели
батарейки. Он выгрузил хранившиеся там деньги и кое-какие ценности в спортивную
сумку и, кривясь от боли во всем теле,
задернул "молнию". У него был короткий тайм-аут. Пока чокнутый капитан ловил
Муху, он не собирался упускать свой
единственный шанс только потому, что ему разбили морду и основательно намяли
бока.
Некоторое время он стоял неподвижно, разглядывая массивный, тяжелый и
угрюмый главный сейф, в котором хранились
взятые в залог драгоценности клиентов.
Ключи от сейфа лежали у него в кармане, а синяк, набитый этими ключами,
когда он со всего маху грохнулся боком на пол,
без остановки ныл и пульсировал на бедре.
Кораблев запустил руку в карман и задумчиво побренчал связкой, на время
забыв о донимавшей его боли.
В сейфе лежал крупный куш, но в то же время это была огромная обуза,
возиться с которой у Валеры Кораблева не
оставалось ни сил, ни времени.
Он вынул из другого кармана превратившуюся в мятый, перекрученный ком пачку
сигарет, кое-как расправил ее и заглянул
вовнутрь. Большинство сигарет было сломано, но парочка все же уцелела, сохранив
если не товарный вид, то хотя бы
способность дымиться. С трудом ввинтив одну из них в щель между распухшими
кровавыми губами, Кораблев отыскал
зажигалку и закурил. Его сразу замутило от дыма, и он решил, что без легкого
сотрясения мозга не обошлось - симптомы были
налицо. "У тебя еще не то будет, - мысленно сказал он себе, бездумно вдавливая
тлеющий кончик сигареты в полированную
крышку стола, - если ты и дальше будешь стоять здесь, как шишкинская сосна
посреди поля..."
Затолкав лежавшие на столе деньги в боковой карман сумки, он повесил сумку
на спинку уцелевшего стула и, прихрамывая,
побрел в крохотную умывальную комнату, стараясь не обращать внимания на лужи
подкрашенной кровью воды, блестевшие
на кафеле у дверей туалета.
Он долго умывался над раковиной, а потом еще дольше посыпал себя
стрептоцидом и заклеивал пластырем, хорошо
понимая, что нестись по улицам, истекая кровью, было бы просто глупо. Его
нынешняя физиономия и без того способна
привести в состояние боевой готовности всю столичную милицию, а если с нее еще и
будет капать...
Он выключил свет в умывальной комнате и в туалете, плотно прикрыл двери и
обошел весь ломбард, повсюду гася свет и
закрывая все, что могло закрываться.
Выходя из разгромленного кабинета, он прихватил свою сумку, щелкнул
выключателем и запер дверь на ключ.
Прежде, чем покинуть ломбард через запасной выход, он задействовал систему
сигнализации.
В темном заднем дворе его поджидал неброский темно-синий "опель", запертый
в загоне из металлической сетки. Забросив
сумку с деньгами на заднее сиденье, Кораблев отпер сетчатые ворота и сел за
руль.
Прежде, чем запустить двигатель, он немного помедлил, но в конце концов
запустил руку под приборную панель и нащупал
пистолет. Тайник, хотя и довольно примитивный, до сих пор оправдывал себя, но
теперь настало время, когда пистолет мог
понадобиться. Было очевидно, что драчливый капитан действовал в чьих угодно
интересах, но только не в интересах
государства или конторы, в которой служил, а значит, жизнь Кораблева теперь не
стоила ломаного гроша. Попытка к бегству,
пуля в затылок, а улики, с помощью которых его можно будет посмертно обвинить во
всех грехах, со временем отыщутся.
Валерий положил пистолет в карман куртки и закурил последнюю уцелевшую
сигарету. На этот раз она прошла как по
маслу, и Кораблев запустил двигатель только после того, как докурил ее до самого
фильтра.
Утро застало его очень далеко от Москвы, но все же недостаточно далеко для
того, чтобы почувствовать себя в безопасности.
Хуже всего было то, что он не представлял масштабов нависшей над ним угрозы.
Возможно, дело ограничивалось однимединственным
сошедшим с катушек ментом, и тогда он зря бежал без памяти куда
глаза глядят. Но вряд ли все было так
просто. За Нагаевым наверняка стояла куча народу, и верхушка этой кучи, похоже,
упиралась прямиком в облака, иначе
капитан действовал бы гораздо осторожнее. Нет, чертов мент ничего не боялся, а
значит, над ним такая "крыша", что может
выдержать прямое попадание ядерной боеголовки.
Кораблев почувствовал, что у него слипаются глаза, вернее, то, что от них
осталось после того, как сначала Муха, а потом
Нагаев основательно потрудились над его физиономией. "Визажисты, - зло подумал
Кораблев, бросив короткий взгляд в
зеркало на свое распухшее, как у утопленника, черно-фиолетовое с переливами
лицо. - Хирурги-косметологи, мать вашу
перемать..."
Он снова посмотрел в зеркало заднего вида, стараясь на этот раз рассмотреть
дорогу позади машины. Изрытое выбоинами,
медленно приходившее в окончательный упадок шоссе было пустынно, насколько
хватал глаз, и напоминало фрагмент какойто
антиутопии про жизнь после ядерного взрыва. Кораблев вел машину на первой
передаче, старательно объезжая самые
глубокие рытвины, и все равно ее трясло, как отбойный молоток. Это, конечно, был
не автобан, но Валерий специально
выбирал окольные трассы, тем более, что по качеству покрытия большаки были
немногим лучше. Такая езда была убийственно
тяжела, позади остался тяжелый день и еще более тяжелая ночь, так что не было
ничего удивительного в том, что он начал
засыпать за рулем.
"Была не была, - решил он и съехал на грязную обочину, поставив машину так,
чтобы на нее попало как можно меньше
грязной воды, если какой-нибудь шальной грузовик промчится мимо, не разбирая
дороги и расплескивая скопившиеся в
выбоинах лужи. - Надо вздремнуть хотя бы часок, а то ведь так и до беды
недалеко. Свалюсь с моста в какой-нибудь ручей, где
даже рыба не водится. Буду лягушек кормить.., если они моей рожи не испугаются."
Он заглушил двигатель и дисциплинированно затянул ручной тормоз. Зачем-то
опустив солнцезащитные козырьки, он
откинул спинку сиденья, стиснул в кармане рукоять пистолета и со вздохом
облегчения смежил веки.
Сон навалился на него сразу - плотный, тяжелый, без сновидений. Разбудил
его осторожный, вежливый стук в окно.
Вздрогнув, Кораблев открыл глаза и некоторое время пребывал в недоумении, не в
силах сообразить, где он находится и
почему глаза никак не желают открываться до конца. Стук повторился, и память
скачком вернулась к нему, заставив его
сжаться от страха.
Ему казалось, что он спал не более пяти минут, на деле же, наверное, прошло
часов шесть - восемь.
Машина совсем остыла, превратившись в холодильную установку, стекла
запотели от его дыхания, и сквозь них
невозможно было разглядеть того, кто вежливо, но настойчиво барабанил согнутым
пальцем в стекло.
Вдобавок ко всему опять пошел снег пополам с дождем, и снаружи по стеклам
лениво сползали тяжелые тающие хлопья,
казавшиеся отсюда, изнутри, похожими на густые плевки.
В стекло снова забарабанили. Кораблев вдруг ощутил в правой руке нагретую
теплом его ладони рубчатую рукоятку
пистолета, и это придало ему уверенности в себе. Он взял из кармана на дверце
сухую тряпку и протер стекло слева от себя.
За рябым от дождя стеклом смутно маячила какая-то скрюченная фигура в
блестящей от влаги кожаной куртке с поднятым
воротником. Фигура делала Кораблеву какие-то знаки, но чего хочет незнакомец,
Валерий так и не понял. Поодаль стояла
забрызганная грязью пятидверная "нива", безуспешно пытавшаяся притвориться
крутым внедорожником, о чем
свидетельствовали мощная защитная решетка, выступавшая из-под переднего бампера
похожей на челюсть морского окуня
дугой, и масса дополнительных фар, укрепленных как на этой решетке, так и на
специальной дуге над крышей.
Вид автомобиля чем-то сильно не понравился Кораблеву - видимо, тем, что
"нива" словно невзначай загородила ему дорогу.
Он покрепче стиснул в кармане пистолет, большим пальцем сдвинул флажок
предохранителя и опустил стекло.
- В чем дело? - неприветливо спросил он, борясь с дурным предчувствием.
Впрочем, ему сразу же полегчало, как только он
разглядел номерной знак "нивы", яснее всяких слов говоривший о том, что машина
местная.
- Дорожный сбор, отец, - миролюбиво ответил худой, как жердь, парень в
кожаной куртке, ежась от попадавших за воротник
капель. - Ну, типа страховки.
- Не понял, - сказал Кораблев, который отлично все понял и теперь тянул
время, прикидывая, как ему поступить.
- Не понял? - удивился парень. - Щас объясню.
Ну, типа ты рулишь по нашему району с московскими номерами, а народ у нас
голодный, дикий народ... Врубаешься?
Партизаны конкретные: выскочат из леса, разденут и обратно в лес ускочат, и
никакая ментовка их не найдет. Кому это надо?
Ты в обиде, мы в напряге, и партизанам этим никакого удовольствия, потому как
опять напьются до потери пульса, и все дела...
- Так напьются хотя бы, - заметил Кораблев, осторожно зевнув и тут же
поморщившись - зевать было больно.
- Так они же и так напьются, - объяснил худой. - Их же, е-н-ть, нагишом в
барокамеру посади - через час бухие будут, так
что им бабки отдавать никакого резона.
- А что же делать? - тоном клинического дебила спросил Кораблев.
Парень в кожанке нехорошо улыбнулся и покрутил головой с самым что ни на
есть обиженным выражением лица.
- Ну, дядя, ты того.., даешь, в натуре. Типа не понял, да? Под дурачка,
типа, закосил?
- Типа, - сказал Кораблев. - Ладно, сколько?
Парень опять покрутил головой.
- Нет, ты все-таки козел. Не зря тебя так разрисовали. Я что, милостыню у
тебя прошу? Типа мне хавать нечего, спиногрызы
дома плачут, да? Я тебе, мужик, защиту предлагаю, а ты кочевряжишься, как муха
на стекле: чего, зачем, сколько... За
конкретную защиту и башлять надо конкретно. Это называется "крыша", врубаешься?
- Врубаюсь, - сказал Кораблев. - Потому и спрашиваю, сколько тебе надо,
чтобы ты отстал. До чего страну довели, суки! Ни
пройти, ни проехать, ни вздремнуть по-человечески. Шел бы ты на завод, сынок.
Ну, какой из тебя рэкетир? Смешно ведь..,
типа. На, возьми сотку и отвали.
Он левой рукой вынул из внутреннего кармана сто долларов и, зажав их между
фалангами среднего и указательного
пальцев, небрежно протянул в окно. Худой молча взял деньги, внимательно осмотрел
купюру со всех сторон и, глядя в лицо
Кораблеву пустым взглядом маленьких невыразительных глаз, сказал:
- Фальшивые. Ты за кого нас держишь, фраер московский?
Он рванул дверцу на себя. Краем глаза Кораблев заметил, как одновременно
распахнулись все четыре дверцы стоявшей
впереди "нивы", выхватил из кармана пистолет и выстрелил - больше он не
собирался терпеть побои от кого бы то ни было.
По его расчетам, у него был неплохой шанс выйти из этой переделки живым.
Судя по расстоянию, отделявшему его "опель"
от "нивы" бандитов, он мог успеть запустить двигатель и прорваться сквозь
заслон. Кроме того, все эти провинциальные
стервятники привыкли к легкой добыче и могли просто отстать, удовлетворившись
тем, что уже получили.
Худой еще падал, держась обеими руками за простреленный живот, а Кораблев
уже завел машину и дал задний ход. Он
смотрел назад через плечо, слегка пригнув голову на тот маловероятный случай,
если у кого-нибудь из бандитов окажется при
себе пистолет, и не успел ни испугаться, ни хотя бы удивиться, когда по его
машине в четыре ствола ударили из автоматов.
Тело Кораблева конвульсивно задергалось под градом пуль. "Опель" несколько
раз взревел, рывками двигаясь по обочине,
въехал багажником в придорожные кусты и заглох. В наступившей тишине стало
слышно, как из пробитого в нескольких
местах радиатора с хлюпаньем вытекает охлаждающая жидкость.
Коренастый крепыш с круглым лицом и квадратным затылком, плавно переходящим
в широкие плечи, щелкнул
предохранителем автомата и присел над раненым.
Худой повернул к нему посеревшее лицо.
- Кабан, - хрипло пробормотал он. - Убил он меня, сука.
- Лежи, лежи, - успокоил его коренастый. - Сейчас в больницу поедем, я
только гляну, как там этот козел. Грузите его, да
поосторожнее! - крикнул он своим товарищам.
Подойдя к тяжело просевшему на простреленных шинах синему "опелю" с начисто
выбитым лобовым стеклом, Кабан
заглянул в салон, удовлетворенно кивнул и сплюнул на землю.
- Поехали домой, - сказал он остальным. - Время поджимает.
Один из автоматчиков, не церемонясь, сорвал с "нивы" фальшивые номера,
обнажив скрытые под ними московские
регистрационные знаки, и через несколько секунд возле синего "опеля" не осталось
ни одного живого человека.
Стук в дверь застиг Иллариона Забродова в тот момент, когда он, голый по
пояс и в закатанных до колен старых спортивных
шароварах, ловко орудовал пылесосом.
Было начало восьмого вечера - не самое удобное время для того, чтобы
затевать генеральную уборку. Честно говоря,
Илларион и сам был не рад своей затее, но теперь, когда снятые со стеллажей
книги громоздились повсюду, как башни и
бастионы невиданной бумажной крепости, а драгоценные кувшины и вазы (некоторьм
из них было по семьсот - восемьсот лет)
шатко балансировали на верхушках этих бастионов, грозя в любой момент свалиться
и разлететься вдребезги, отступать было
некуда.
Такие приступы всеобъемлющей чистоплотности случались у Забродова не чаще
одного раза в два-три года и напоминали
стихийное бедствие, с которым невозможно было бороться и которое можно было
только переждать. Начинались они без какой
бы то ни было системы, невзирая на время суток и степень занятости Иллариона, и
заканчивались всегда гораздо раньше, чем
Забродов успевал закончить уборку, так что наводить окончательный лоск ему, как
правило, приходилось через силу, проклиная
все на свете и в первую очередь себя.
Сейчас приступ был в самом разгаре, и Забродова переполнял трудовой
энтузиазм. Он тщательнейшим образом протер
стеллажи и убрал скопившуюся в недоступных прежде углах пыльную паутину, в
которую никто никогда не попадался и
которую давно покинули даже терпеливые пауки. Покончив с этим, он вооружился
пылесосом и стал методично обрабатывать
книгу за книгой, бережно проходя насадкой пылесоса по обрезу и возвращая каждый
том на раз и навсегда отведенное ему
место. Он как раз подумал, что этой работы ему должно хватить до утра, и тут его
слуха достиг какой-то посторонний звук.
Забродов выключил пылесос и поставил на полку книгу, которую держал в руке.
Звук повторился, и теперь, когда пылесос
молчал, Илларион расслышал его очень хорошо: кто-то барабанил в дверь с силой
окончательно пришедшего в отчаянье
человека. Дверь сотрясалась от тяжелых ударов, Илларион слышал, как в широком
лестничном пролете мечется от стены к
стене гулкое эхо - видимо, стучали уже давно, и терпение стучавшего наконец
лопнуло.
Илларион отыскал взглядом лежавшие на подоконнике часы, посмотрел на
циферблат и пожал плечами.
Время было детское. Неужели его пылесос мешает соседям смотреть телевизор?
Сейчас, кажется, как раз должна идти
очередная серия этого убогого сериала...
Он снова пожал плечами. Скандалистов среди его соседей, кажется, не было,
да и вообще, как-то само собой вышло, что к
Забродову в подъезде относились с опасливым уважением. Илларион поморщился. Ему
никогда не нравилось словосочетание
"опасливое уважение", но отношение к нему соседей было именно таким. Раньше это
обстоятельство его как-то не волновало, а
теперь он ни с того ни с сего начал задумываться о вещах, которые раньше не
стоили и выеденного яйца. Может быть, в этом
была виновата Татьяна?
Он прислонил трубку пылесоса к заваленному книгами дивану и пошел
открывать, на всякий случай приветливо улыбаясь, а
в душе негодуя по поводу прерванной уборки. Негодовал он неспроста, поскольку
прекрасно знал, что, если его отвлекут хотя
бы на полчаса, его энтузиазм бесследно испарится, и придется призывать на помощь
такие неуютные, совершенно не домашние
вещи, как самодисциплина и чувство долга.
Он щелкнул замком, и стук прекратился. Распахнув дверь, Илларион увидел на
площадке знакомую картину: Мещеряков и
Сорокин топтались по кафелю с выражением притворного раскаяния на лицах.
- Не помешали? - как ни в чем ни бывало спросил Мещеряков.
- А мы тут шли мимо, смотрим, у тебя свет, - добавил Сорокин.
- Думали, ты не один, - подхватил Мещеряков.
- А у тебя пылесос воет, - с некоторым разочарованием подал свою реплику
Сорокин.
- И вы решили помочь, - не скрывая сарказма, сказал Илларион. - Ну,
проходите.
Сорокин первым шагнул в прихожую и замер в нерешительности.
- Да, - сказал он. - Это впечатляет.
- Черт возьми, - заглядывая в комнату через его плечо, с отвращением сказал
Мещеряков. - Авгиевы конюшни. Ты нарочно,
что ли?
- Не понял, - строго сказал Илларион и тут же звонко хлопнул себя по лбу.
- Вот именно, - сердито сказал Мещеряков. - Давай я добавлю!
- Ну, господа разведчики, - разочарованно протянул Сорокин. - С вами
связываться...
Илларион задумчиво поскреб ногтями сначала голый живот, потом затылок и
развел руками.
- Забыл, - растерянно сказал он. - Дай, думаю, приберусь немножко... Может,
в ресторан? Я угощаю, раз такое дело.
- Я так понял, что у тебя и без нас с полковником есть, кого в ресторан
водить, - проворчал Сорокин. - При чем тут ресторан?
Мы поговорить хотели, а ты - ресторан. Поесть я и дома могу, причем вкуснее и
дешевле. Договорились же... Ты что, каждый
раз так прибираешься?
- Нет, - ответил за Иллариона Мещеряков. - Это у него что-то наподобие
функционального расстройства психики. Случается
редко, но когда начнется, лучше держаться подальше.
- Ладно, - вздохнул Сорокин и нахлобучил шляпу, которую держал в руке. -
Придется, видимо, зайти в другой раз.
- Вот-вот, - поддакнул Забродов и стал демонстративно разглядывать
светильник над головой. - Вот черт, - сказал он, -
абажур протереть надо.
- Ну, удачи, - со вздохом сказал Сорокин и повернулся к дверям.
- Погоди, полковник, - остановил его Мещеряков. - Ты что, и вправду
собрался уходить? Ты посмотри на его рожу, он же
издевается, мерзавец. Раздевайся, Сорокин, остаемся.
- Вы все-таки решили помочь, - растроганно произнес Илларион.
- Фиг тебе, - отрезал Мещеряков. - Перетопчешься. Просто я тебя знаю, как
облупленного. Не может быть, чтобы в этом
бардаке не осталось уютного местечка, куда ты сбежишь, когда твоя дурацкая
уборка тебе опостылеет. Ну, куда нести? - Он
помахал перед носом у Забродова бутылкой коньяка. - На кухню?
- И начинания, вознесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя
действия, - грустно продекламировал
Забродов, оглянувшись на разгромленную комнату.
- Сам придумал? - спросил Мещеряков, пристраивая на вешалку пальто. -
Немного заумно, но суть верно схвачена.
- Нет, - сказал Забродов, - придумал, увы, не я.
Я не творец, я потребитель. Тундра ты, полковник.
Шекспира не узнал.
- А в академии Шекспира не проходят, - съязвил Сорокин, заслужив холодный
взгляд приятеля, который он спокойно
проигнорировал. - Так мы пройдем?
- Пройдете, пройдете, - проворчал Забродов. - Вы уже прошли. Союз милиции и
армейской разведки непобедим. Где уж мне,
простому пенсионеру, с вами спорить.
- Завел свою шарманку, - буркнул Мещеряков, приглаживая волосы. - Так на
кухню?
- Куда же еще, - со вздохом сказал Забродов. - Кухня - самое подходящее
место для разговора. Если бы наш президент решал
вопросы управления государством на кухне, Америка давно валялась бы у нас в
ногах.
Мещеряков фыркнул, а более непосредственный Сорокин громко захохотал. От
Иллариона, впрочем, не укрылось то
обстоятельство, что хохотал полковник чересчур старательно. Забродов незаметно
вздохнул: похоже, у Сорокина опять были
неприятности.
- Опять у вас неприятности, полковники, - констатировал Забродов. - Вы
несчастные люди. Ваша работа состоит из одних
неприятностей, а когда их становится слишком много, вы приходите сюда, чтобы
поделиться ими со мной.
- Почему ты так решил? - поинтересовался Мещеряков, по-хозяйски снимая с
кухонного стола торчавшие на нем вверх
ногами табуретки и усаживаясь на свое любимое место в углу.
- Потому что после вашего ухода неприятности начинаются у меня, - честно
ответил Илларион. - Что у вас на этот раз?
- Во-первых, давай выпьем, - предложил Сорокин. - А во-вторых...
- А во-вторых, - становясь серьезным, перебил его Мещеряков, - нальем по
новой и снова выпьем. Неужели к тебе нельзя
зайти в гости просто так?
- Да можно, наверное, - ответил Илларион, расставляя рюмки. - Только у вас
с Сорокиным это почему-то никогда не
получается. Только не говорите мне, что у вас все в порядке.
Мещеряков с треском свернул алюминиевый колпачок и, морщась, расплескал
коньяк по рюмкам. Поставив бутылку, он
бросил рядом с ней на стол пачку сигарет и закурил, выпустив в потолок длинную
струю дыма.
- Зачем задавать глупые вопросы? - проворчал он. - Как будто не знаешь, что
вокруг творится.
- Знаю, - сказал Илларион, - но, к счастью, далеко не все. Знать все - вне
моей компетенции.
- Ох-хо-хо-хо, - с чувством, но совершенно невразумительно произнес Сорокин
и, не дожидаясь остальных, опрокинул свою
рюмку. Мещеряков покосился на него, дернул щекой и наполнил его рюмку по второму
разу. - Что там слышно, полковник, -
обратился Сорокин к Мещерякову, - скоро эта бодяга с Кавказом закончится?
- Откуда я знаю? - пожал плечами Мещеряков.
- А еще разведка, - совсем расстроился Сорокина - Не дают же работать! Весь
личный состав на борьбу с международным
терроризмом! Как будто грузины с рынка и басаевские боевики - это одно и то же.
Скорей бы это кончилось, ей-богу.
- Это длится уже вторую сотню лет, - напомнил Забродов. - И конца этому не
видно.
Сорокин посмотрел на него долгим тоскливым взглядом и отвернулся.
- Спасибо, - сказал он. - Ты меня утешил.
Когда коньяк кончился, полковники начали переглядываться и беспокойно
ерзать, собираясь уходить. Илларион молча
наблюдал за ними сквозь облако табачного дыма, равномерно заполнявшего весь
объем кухни, и думал о том, как странно
вышло, что эти двое случайно встретившихся людей вот уже который год
поддерживают самые тесные дружеские отношения,
не забывая при этом постоянно вставлять друг другу шпильки при разговоре.
Милицейский полковник Сорокин был для
Мещерякова "братом меньшим", о чем Мещеряков напоминал ему при каждой встрече, а
кадровый разведчик Мещеряков, по
словам Сорокина, являлся "рыцарем плаща и кинжала". Они и внешне ничем не
походили друг на друга - нервный,
худощавый, подвижный Мещеряков и неторопливый основательный Сорокин, больше
похожий на механизатора, чем на
полковника московской милиции. Их объединяло одно: оба были профессионалами, не
зря евшими свой хлеб и не склонными
продаваться тому, кто больше предложит. Последнее качеств, сильно мешало
полковникам в жизни, никак не давая выйти в
генералы и начать дарить женам бриллианты ко дню рождения. "Что же это
получается, - подумал Илларион, насмешливо
глядя на мучения Сорокина, который старательно делал вид, что хочет встать и
уйти. - Может быть, мы трое - просто идиоты?
Ну, я-то ладно, мне уже давно никто ничего не предлагает, но полковники? Им
наверняка предлагают, и предлагают со всех
сторон, так что можно не спеша выбрать, у кого взять, а кого послать подальше.
Так что им мешает? У обоих семьи, и оба, что
характерно, примерные.., черт, как же будет "семьянин" во множественном числе?
Семьянины? Семьяне?.. Или они просто
умело притворяются? А у Сорокина действительно неприятности, причем, судя по его
виду, выходящие за обычные рамки,
сверхплановые."
- Ну, мы пойдем, - с вопросительной интонацией сказал Сорокин.
- Ну, пойдите, - нарочито безразличным тоном ответил Илларион. - Сорвали вы
мне уборку, бездельники. Совсем
настроение пропало.
- Так, может... - начал Мещеряков, но, взглянув на кислое выражение лица
Забродова, замолчал и кашлянул в кулак.
Сорокин посмотрел на него, нахмурился и встал. Илларион продолжал молча
курить, разглядывая полковников с интересом
завзятого натуралиста. Он не собирался их отпускать, но ему очень хотелось их
позлить - Забродов чувствовал, что спокойной
жизни приходит конец. На чем конкретно основывался подобный вывод, он не знал,
но выработанное еще в молодости чутье на
приближающиеся неприятности еще ни разу не подводило Забродова.
Мещеряков бросил на Иллариона свирепый взгляд - видимо, он был полностью в
курсе неприятностей Сорокина, - и встал,
со скрежетом отодвинув табурет. Илларион зевнул, не вставая дотянулся до
холодильника и выудил оттуда резервную бутылку
водки. Он поставил бутылку на стол и свинтил колпачок. Мещеряков остановился в
дверях кухни и повернул голову на звук.
- А? - спросил он.
- Идите, идите, - напутствовал его Илларион. - Блюдите свои служебные и
военные тайны. Полковник - это же командир
полка, супермен.., слуга царю, отец солдатам. А что может быть отвратительнее
пьяного слуги? Только пьяный отец... Так что
ступайте, я должен закончить уборку. Стеклотару вот нужно освободить... Идите, в
общем.
- С-час, - раздельно произнес Мещеряков в совершенно несвойственной ему
манере и одним плавным движением вернулся
к столу.
- Ты идешь, полковник? - спросил из прихожей Сорокин.
- Нет, - откликнулся Мещеряков. - Ты иди, а я должен проследить, чтобы
Забродов не напился. Он, когда напьется, буйный.
Собиравшийся уходить Сорокин снова возник в дверях.
- Вы с ума посходили, - строго сказал он. - Утихомиривать буйных - это же
дело милиции! Тем более, профессиональный
праздник на носу.
Илларион засвистел "Наша служба и опасна, и трудра" и сменил коньячные
рюмки на водочные.
- Ну, хорошо, - сказал он, наполнив рюмки. - Будем считать, что пантомима,
балет и прочие народные танцы закончены.
Слушаю тебя, Сорокин. Кому на этот раз я должен свернуть шею?
- Мне не нравится постановка вопроса, - заметил Сорокин, глядя на свет
сквозь рюмку. - Послушать тебя, так ты прямо
платный киллер, состоящий на жалованье в каком-нибудь занюханном отделении
милиции...
- В ГАИ! - выкрикнул Мещеряков, пришедший вдруг в веселое расположение
духа.
- Или в ГАИ, она же ГИБДД, - согласился Сорокин. - То-то же я смотрю, что
ты весь вечер кривляешься, как начинающая
проститутка.
- Гм, - сказал Илларион. Сорокин был очень неглупым человеком и, если
отбросить продиктованные дурным настроением
сравнения, бил не в бровь, а в глаз. - Ну, извини. Но я же вижу, что ты не
просто так пришел, а с задней мыслью.
- Что да, то да, - грустно кивнул Сорокин. - Задняя мысль имеется.
- Вот вопрос: где рождаются задние мысли? - опять вклинился в беседу
окончательно развеселившийся Мещеряков. -
Подчеркиваю: задние. Где, а?
- Это у кого как, - огрызнулся Сорокин. - В общем, капитан, у меня к тебе
вопрос. Может быть, он тебе покажется
странным...
- А разве у ментов другие бывают? - снова встрял Мещеряков. - Держит в
руках паспорт и спрашивает: ваша фамилия?
- Это тест на умственные способности, - вступился за Сорокина Илларион. -
Вдруг ты даже этого не помнишь? Подожди,
Андрей, дай человеку сказать. Валяй, полковник, задавай свой странный вопрос.
Сорокин покряхтел, вращая в пальцах рюмку, взглядом заткнул рот Мещерякову,
который явно собирался в очередной раз
сострить, и сказал, сопроводив слова тяжелым вздохом:
- Черт его знает, как сказать... В общем, у тебя нет знакомых циркачей?
- Нет, - ответил Илларион, не задумываясь. - Это все, что ли? Вот что,
полковник, расскажи-ка по порядку, что к чему, и
зачем тебе понадобились циркачи.
Своих, что ли, мало?
- Вот-вот, - поддакнул Мещеряков. - Клоун на клоуне, причем не только в
милиции.
- Клоуны меня не интересуют, - отрезал Сорокин. - Их и в самом деле теперь
развелось столько, что хоть отбавляй.
Акробаты, канатоходцы.., ну, я не знаю... спортсмены-гимнасты в отставке,
альпинисты всякие, скалолазы... В общем, те, кто не
боится высоты и хорошо владеет своим телом.
- Я не подойду? - спросил Илларион.
- А ты согласен? Учти, срок получится солидный...
- Тьфу на тебя! - Забродов замахал руками, а бессердечный Мещеряков
мстительно захохотал. - А за что сидеть-то?
- Ты понимаешь, - продолжая вертеть в пальцах рюмку, заговорил Сорокин, -
завелся в городе артист.
Чистит богатенькие квартиры, причем исключительно на верхних этажах.
Забирается в окно. Просто разбивает форточку,
если она закрыта, дотягивается до шпингалетов, и дело в шляпе.
- Элементарно, - сказал Мещеряков. - С крыши по веревке. Весьма
распространенный промысел, даже в кино показывали.
- Вот тебе - кино, - сказал Сорокин, выставляя увесистый кукиш. Мещеряков
поморщился и отвел кукиш в сторону. - Выход
на крышу, как правило, остается нетронутым, точно так же, как и входные двери
квартир. Точнее, он их открывает, но только
изнутри, на обратном пути, когда уходит с добычей. Мы тоже думали - крыша...
Помнишь, в позапрошлый вторник снег
выпал? Почти сутки держался. Он тогда как раз квартиру грабанул на двенадцатом
этаже, в Химках, кажется.
Сам я там не был, но ребята, которые осмотр проводили, тоже, видать, кино
смотрели. Так вот, люк, ведущий на крышу, был
взломан...
- Ну, - сказал Мещеряков, - я же говорил!
- На крыше не было ни единого следа, - закончил Сорокин. - Абсолютно ровный
снежный покров толщиной в два
миллиметра.
- Карлсон, - убежденно сказал Мещеряков.
- Наши сыскари его Мухой прозвали, - криво улыбнувшись, сообщил Сорокин. -
Помните, кино такое было - "Муха"? Про
то, как мужик в муху превратился.
- Отвратительно, - сказал Илларион, и непонятно было, что именно он имеет в
виду: квартирные кражи, совершенные
непонятным способом, или нашумевший в свое время фильм.
- В общем, - продолжал полковник, - есть версия, что парень этот добирается
до окон нужных квартир прямо по наружной
стене.
- Бред, - твердо сказал Мещеряков.
- Ну, почему же, - задумчиво сказал Илларион. - Должен же он туда как-то
попадать. Если не через дверь, не с крыши и не
по воздуху, то почему бы и не по стене? Версии с вертолетом или, скажем,
пожарной машиной выглядят не менее дико.
У него вдруг испортилось настроение. Этот разговор чем-то не нравился ему,
но чем именно, он пока не понял. Какая-то
мысль шевелилась на задворках его сознания - мысль настолько ни с чем не
сообразная, что Илларион боялся додумывать ее до
конца. То, о чем рассказывал полковник, было под силу далеко не каждому.
Честно говоря, Илларион знал только одного человека, который мог бы
совершить подобное восхождение, но подозревать
его в совершении банальных квартирных краж просто невозможно.
- Что? - переспросил он, заметив, что Сорокин, оказывается, продолжает
говорить.
Полковник некоторое время с интересом разглядывал его, и Иллариону очень не
понравился этот интерес: ему показалось,
что он уловил в глазах Сорокина особенный, чисто профессиональный блеск.
Впрочем, в этом могло быть виновато дурное
настроение Забродова. Он чиркнул спичкой, раскуривая потухшую сигарету, и
отгородился от Сорокина густой дымовой
завесой.
Сорокин терпеливо повторил:
- Я говорю, дальше - больше. В последний раз этот тип убил женщину. Вышло
это, скорее всего, случайно: наши эксперты
утверждают, что она просто упала на нож, который держала в руке, да это и без
всякой экспертизы видно. Но факт остается
фактом: теперь на этом парне висит труп, и либо он надолго ляжет на дно, либо,
наоборот, войдет во вкус.
- Прости, полковник, но я не понимаю, зачем ты все это рассказываешь именно
мне, - сказал Илларион. Он отвел глаза от
усталого лица Сорокина и напоролся на удивленный взгляд Мещерякова. "Ну,
правильно, - вяло подумал Илларион, - это же
Андрей.
Он же знает меня как облупленного. Я уже и не помни тех времен, когда мы не
были знакомы. И он не дурак, А вот моя
последняя реплика прозвучала совсем по-дурацки, и Мещеряков насторожился.
Интересно, а Сорокин что-нибудь
почувствовал? Да наплевать! Что мне, собственно, скрывать? Я ведь и сам ничего
не знаю. Вот когда узнаю, тогда и поговорим.
Втянули все-таки, мерзавцы..."
Он вдруг почувствовал, что его с непреодолимой силой клонит в сон. Такое с
ним бывало всегда, когда он попадал в
ситуации, где изменить что бы то ни было не представлялось возможным и
оставалось только ждать.
Организм автоматически перестраивался на режим экономии. "Наверное, -
подумал Илларион, - если бы можно было
умереть не насовсем, а только на время, я бы так и поступал: брык с табуретки, и
все проблемы побоку. А вы тут делайте, что
хотите. Говорят, йоги это умеют. Но про йогов чего только не говорят, а что
толку?
Все равно, как жили, так и живем. Плохо живем, не правильно. Дружим с
людьми, а потом оказывается, что твой друг уже и
не человек вовсе, а какая-то Муха. Какой-то Муха, точнее, Мух.
- Я не понимаю, при чем тут я, - упрямо повторил он. - Впрочем... Его ктонибудь
видел?
- Представь себе, - сказал Сорокин. - Как раз на месте последнего
происшествия. Он, видимо, так перепугался, когда эта
женщина напоролась на нож, что выскочил из квартиры, даже не проверив, есть ли
кто-нибудь на площадке. А там как раз
курил сосед потерпевшей, здоровенный такой бугай. Он сразу заподозрил неладное и
попытался этого Муху задержать. Ну, тот
разбил ему нос и был таков.
- Он что, такой здоровенный? - старательно скрывая облегчение, спросил
Илларион.
- Кто, Муха? Да ничего подобного. Мелкий такой, с бородкой, но удар, как у
Тайсона. Красиво он этому доброхоту навесил, я
прямо позавидовал.
- С бородкой, - без выражения повторил Илларион.
- Ну, борода, скорее всего, накладная, - сказал Сорокин. - А у тебя что,
есть похожие знакомые?
- Да нет, - борясь со сном, ответил Забродов, - откуда у меня такие
знакомые? А если бы и были, то я бы сначала сам
разобрался, что к чему, прежде чем своих знакомых скармливать твоей мясорубке.
Выпад был рассчитан точно - Сорокин завелся.
- Почему, собственно, мясорубка? - спросил он. - Тем более, моя. Что
плохого лично тебе сделала милиция?
Илларион улыбнулся. Разговор уходил в сторону от опасной темы.
- Лично меня милиция однажды пыталась расстрелять без суда и следствия, -
сообщил он. - Некий майор Жангалиев.
Помнишь такого?
- Помнит, помнит, - сказал Мещеряков, бросив на Иллариона быстрый взгляд.
"Черт, - подумал Илларион, - этот все понял.
Но он, по крайней мере, промолчит, иначе я его самого превращу в Муху и пущу в
полет с пятого этажа". - А еще те два
сержанта из ППС, - продолжал Андрей, - с которых мы втроем штаны сняли. И еще их
начальник... Рябцев, кажется?
Сорокин надулся и сквозь зубы процедил неприличное слово. Мещеряков курил,
переводя взгляд с него на Иллариона и
обратно с видом болельщика, присутствующего на финальном матче.
- Ну, не дуйся, полковник, - примирительно сказал Илларион. - Беда с этими
русскими! Как выпьют, так сразу из них
начинает патриотизм переть, в том числе и ведомственный.
Мещеряков ухмыльнулся.
- Ты зря хихикаешь, Андрей, - печально сказал ему Забродов, и Мещеряков
несколько раз быстро моргнул - похоже, он
понял намек, и теперь ему тоже было обеспечено плохое настроение.
- Короче, - сказал Мещеряков, бросив на Иллариона полувопросительный
взгляд, - мы водку пить будем или нет?
- Не хочу я с вами пить, - грустно сказал Сорокин. - Я к вам, как к людям,
а вы темните. Темнилы вы, разведчики, и больше
ничего.
- Ну, полковник, - Илларион схватил полную рюмку Сорокина и подсел к нему
поближе, - ну, я тебя умоляю. Рюмочку за
папу, рюмочку за маму.., рюмочку за госпожу полковницу...
Сорокин обиженно оттолкнул его руку. Илларион вздохнул и поставил рюмку на
стол.
- Извините, ребята, - сказал Сорокин. - Устал я чего-то... А главное,
запутался: что мне должно делать, что не должно, что
пойдет на пользу, а что во вред...
С Мухой этим... Весь город перетряхнули, всех поголовно, кто может больше
десяти раз на перекладине подтянуться...
- Так уж и всех, - вставил Мещеряков. Вид у него был задумчивый и мрачный,
и Илларион пожалел, что навел полковника
на неприятные размышления - он, как и Забродов, знал очень много людей, которые
могли подтянуться более десяти раз.
- Ну, это в переносном смысле, конечно, - согласился Сорокин. - Но мы
проверили все места, где кучкуются люди, хотя бы
теоретически способные на такие вещи. Турклубы всякие, спортивные общества..,
даже клуб бардовской песни.., ну, все, что
только можно придумать.
- Значит, не все, - заметил Илларион. У Мещерякова, мысли которого уже
некоторое время двигались в параллельном
мыслям Забродова направлении, сузились глаза и твердо поджался рот.
- Наверное, не все, - сказал Сорокин. - Вот я и спрашиваю: где бы мне еще
поискать?
- Намек понял, - сказал Илларион. Разговор действительно пора было
закруглять: прежде, чем посвящать Сорокина в свои
подозрения, он должен был кое-что проверить и как следует обдумать сложившуюся
неприятную ситуацию. - Я подумаю,
посмотрю...
Может, и вспомню что-нибудь. По-моему, этот ваш Муха просто дурак. Людей,
которые могут забраться на двенадцатый
этаж по железобетонной стене, во всем мире можно по пальцам пересчитать, так что
найти его - дело техники.
- Твои бы слова да богу в уши, - со вздохом сказал Сорокин и залпом осушил
рюмку. - А у меня гости, - зачем-то сообщил
он после паузы. Тон этого сообщения был таким тоскливым, что Илларион, не
удержавшись, рассмеялся.
- Гости преходящи, а российская милиция вечна, - утешил Сорокина Мещеряков.
Полковники ушли далеко за полночь. Заперев за ними дверь, Илларион с
опаской заглянул в комнату.
Его худшие ожидания подтвердились: громоздившиеся повсюду бумажные бастионы
никуда не делись, продолжая
возвышаться вдоль стен, а пустые стеллажи взирали на него с немым укором. Трубка
пылесоса со щелевой насадкой стояла там,
куда ее поставил Илларион, как ружье невиданной конструкции, заряженное и
готовое к бою. Илларион взглянул на часы. Было
начало второго, и включать пылесос в такое время, пожалуй, не стоило - его
утробный вой поднял бы на ноги весь подъезд
Забродов пинком загнал пылесос в угол, чтобы не торчал на дороге, и принялся
сначала медленно и лениво, а потом все быстрее
загружать книги обратно на полки - в конце концов, следовало освободить хотя бы
спальное место для себя. Он чувствовал, что
в ближайшее время ему будет не до уборки, и поэтому довел дело до конца,
расставив все по местам и напоследок затолкав
пылесос в стенной шкаф.
Он уже выкурил традиционную сигарету перед сном и забрался под одеяло,
когда на столе ожил телефон Забродов коротко
выругался, снова вылез из-под одеяла и взял трубку.
- Послушай, - сказал Мещеряков, - что ты имел в виду, когда советовал мне
не хихикать?
- Что ты очень глупо выглядишь, когда улыбаешься так, как улыбался в тот
момент.
- Кр-ретин... Ты что-то знаешь?
- Я знаю, что хочу спать, - ответил Забродов. - Это, пожалуй, единственное,
что я знаю наверняка.
А все остальное нуждается в тщательной и всесторонней проверке.
- Ага, - сказал Мещеряков. - Угу. Да иду я, иду! - шепотом крикнул он кудато
в сторону. - Ну, ты поосторожнее там. А то
еще привлекут за какое-нибудь укрывательство...
- За недонесение, - сказал Илларион. - Все к тому и идет. Тем все и
кончится, если ты будешь и дальше демонстрировать
проницательность. Иди спать, полковник, и передай от меня привет жене.
Распрощавшись с Мещеряковым во второй раз, он вернулся под одеяло, но
прошло еще не меньше часа, прежде чем
одолеваемый невеселыми мыслями и дурными предчувствиями Илларион Забродов смог,
наконец, уснуть.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Муха посмотрел в окно, за которым в черной пустоте падал мокрый снег, и
перевел взгляд на старенькие электрические часы
"Маяк", висевшие на стене напротив окна. Черная секундная стрелка рывками
двигалась по круглому циферблату, со щелчками
отсчитывая время, которого оставалось все меньше. Через полчаса нужно было
выходить из дома, а в душе у него по-прежнему
царили разброд и смятение. Он все еще ничего не решил, хотя решать, в принципе,
было нечего: все было решено за него еще в
тот момент, когда чертов ублюдок Валера впервые уговорил его пойти на дело. И
что с того, что он никого не хотел убивать?
Дорога в ад вымощена благими намерениями, и он далеко не первый, кто с усердием
таскает булыжники для этой великой
стройки.
Муха потер непривычно голый, гладко выбритый подбородок и осмотрелся,
борясь с неприятным ощущением, что видит
свой дом в последний раз. В квартире царили армейский порядок и почти стерильная
чистота - он убил на уборку все утро,
действуя с маниакальным упорством, словно от результатов этого бессмысленного
копошения зависела его жизнь. Теперь
вокруг него было чисто, и Муха невесело улыбнулся: попытка самообмана не
удалась, чистота в квартире никак не отразилась
на его внутреннем состоянии - внутри у него было грязно, очень грязно "Ну, еще
бы, - подумал он, непослушными пальцами
копаясь в сигаретной пачке. - Туда шваброй не залезешь, так что придется
привыкать. Мне теперь ко многому придется
привыкать. Новая жизнь, новые "коллеги", новый круг "профессиональных
интересов"..."
Он вставил сигарету в рот и принялся чиркать колесиком зажигалки. Кремень
совсем стерся, и зажигалка никак не
срабатывала. Муха отшвырнул ее и взял на кухне спички. Пальцы слушались плохо,
спички ломались одна за другой, и это
было просто отвратительно: пальцы были нужны ему для работы, они не имели права
подводить его в самый ответственный
момент.
Выкурив сигарету до половины, он раздавил ее в пепельнице - она казалась
отвратительной, как сушеный навоз. Снова
посмотрев на часы, он принялся одеваться, действуя с методичной размеренностью
примитивного промышленного робота.
"Пора", - стучало в мозгу, вытесняя все остальные мысли и чувства. Это было
ощущение, сходное с тем, которое он испытывал
перед первым прыжком с парашютом, но тогда к страху примешивались восторг и
пусть не гордость, но предчувствие
гордости. Теперь же ничего подобного не было и в помине.
"Ничего, - подумал Муха, рывком затягивая шнурки на ботинке, - будет и
гордость. Вот попривыкну немного и буду
гордиться: как я ловко того замочил и этого грохнул. Чем не жизнь?"
Шнурок на ботинке с треском лопнул. Муха выругался вслух и немедленно
пожалел об этом: голос прозвучал в пустой
квартире жалко, словно он собирался заплакать. Он связал шнурок, заставив себя
успокоиться и перестать трястись, и набросил
на плечи легкую теплую куртку на гагачьем пуху. В кармане куртки тяжело звякнули
ключи.
"А может, вырубить Кабана и дать тягу? - подумал он, стоя у дверей лифтовой
шахты в ожидании кабины. - Пусть поищут,
если такие крутые. Найдут - прикончат, это ясно, ну, а если все-таки не найдут?"
Спустившись вниз, он понял, что из этой затеи ничего не получится - Кабан
явился не один. В увешанной дугами и
дополнительными фарами "ниве" было всего одно свободное место - спереди, рядом с
водителем. Муха забрался в салон, краем
глаза заметив на заднем сиденье тусклый блеск нескольких автоматных стволов, от
которых по салону распространялся резкий
неприятный запах, знакомый Мухе с давних пор - из автоматов не так давно
стреляли.
- Здорово, братан, - обрадованно приветствовал его сидевший за рулем Кабан,
словно они были лучшими друзьями. -
Пацаны, это Муха - ну, тот самый. Классный парень, артист. Может на Останкинскую
башню без вертолета залезть.
Сидевшие сзади "пацаны", которым было откровенно тесно втроем на узком
сиденье "нивы", кряхтя, начали протягивать
вперед мосластые лапы, чтобы обменяться рукопожатием с новым "братаном". Муха по
очереди пожал ладони всем троим и с
некоторым удивлением поймал себя на том, что немного успокоился: ощущать себя
членом коллектива единомышленников
было приятно несмотря ни на что. "А что, - подумал он, - чем не жизнь? Время
одиночек давно прошло, теперь даже Европа
объединяется. Скажи спасибо, что тебя берут в долю.
Могли бы, между прочим, просто обобрать и шлепнуть. Работать под такой
"крышей" - об этом же можно только мечтать!
Это тебе не Кораблев с его ломбардом. У этих проколов с наводками не бывает, у
них все схвачено раз и навсегда."
- Не дрейфь, братан, - сказал Кабан, словно прочитав его мысли, - за нами
не пропадешь. Ты как, в норме?
- В норме, - ответил Муха и вынул из кармана сигареты. Руки у него больше
не дрожали.
- Тогда поехали, - сказал Кабан и запустил двигатель. - Надо кончать
скорее, пока я прямо за рулем не уснул. Тяжелый был
денек, зато теперь все в полном ажуре. Правда, пацаны?
Заднее сиденье вразнобой подтвердило его слова.
- Что именно в ажуре? - зачем-то спросил Муха, которому было совершенно
неинтересно, где странствовали Кабан и его
"пацаны" и чем они занимались во время своих странствий.
- Да Валера твой в ажуре, - спокойно ответил Кабан, выводя машину со двора.
- Знаешь, что такое ажур? Это когда в чемнибудь
много-много сквозных отверстий. Для красоты, сам понимаешь.
- Вы что, его.., того? - холодея, спросил Муха.
- А тебе жалко? Брось, братан, не жалей. Это же он тебя капитану сдал.
Сначала дал наводку, по которой ты чуть в тюрягу не
загремел, а потом сдал. Дали ему в рыло, он и раскололся. Чего о нем жалеть?
Зато теперь про тебя ни одна живая душа не
знает - кроме нас, конечно. А мы на своих не стучим, у нас это не принято.
Западло, понял?
- Понял, - сказал Муха.
"Действительно, - подумал он, - что тут непонятного? Нет человека - нет
проблемы. Тот, кто раскололся один раз, мог
расколоться снова, и тогда ко мне пришел бы настоящий мент, а не тот бугай в
погонах. Что я потерял в тюрьме? Да и не дожил
бы я до тюрьмы, наверное. Нет, в такой жизни есть своя прелесть, факт.
Ни о чем не надо думать, как в армии. Главное, выполняй приказы, а об
остальном позаботятся те, кому за это деньги
платят. Обеспечат алиби и устранят свидетелей.
А раз так, то нечего забивать себе голову ерундой. Главное, чтобы клиент
был на месте."
- Да, - сказал вдруг Кабан, - чуть не забыл.
Открой-ка бардачок, братан. Там для тебя кое-что имеется.
Муха открыл бардачок и сразу уловил внутри тусклый блеск вороненого
металла. Он вопросительно посмотрел на Кабана.
Тот ободряюще кивнул, и Муха осторожно вынул из бардачка увесистый черный
пистолет с коричневой ребристой рукоятью.
- Привет от Валеры, - сказал Кабан, и кто-то на заднем сиденье коротко
хихикнул. - Это тебе на всякий пожарный случай,
если клиент вдруг начнет брыкаться.
Но лучше, конечно, не шуметь.
- Конечно, - сказал Муха, засовывая пистолет во внутренний карман куртки.
Тяжесть оружия успокаивала. Конечно,
стрелять в квартире клиента он не собирался, но пистолет был добрым знаком: если
бы Кабан собирался убить его сразу же по
завершении дела, он не стал бы вооружать свою потенциальную жертву.
- С пушкой обращаться умеешь? - спросил Кабан.
- Дело нехитрое.
Кабан неопределенно хмыкнул и покрутил головой.
- Нехитрое, говоришь? Это хорошо. Только по мишеням в тире шмалять - это
одно, а живому человеку в брюхо засадить -
совсем другое дело. Врубаешься, братан?
Муха промолчал. Откровенничать с этим куском мяса он не собирался. Его
прошлое, спецназ и пыльные афганские горы -
все это касалось только его, и ему было противно даже думать, что эта горилла с
золотой цепью на шее может коснуться его
воспоминаний. Он и сам редко вспоминал о том, что было когда-то, с тех пор, как
связался с Кораблевым: его теперешний
образ жизни как-то незаметно накладывал отпечаток на прошлое, пятнал его, делал
мелким и глупым то, что он всю жизнь
считал большим и правильным. Поэтому он промолчал, криво улыбнувшись уголком рта
и предоставив Кабану сколько угодно
сомневаться в его способности справиться с обыкновенным пистолетом Макарова:
такие сомнения были ему на руку, и
уверенность Кабана в своем превосходстве могла в решающий момент сыграть Мухе на
руку.
- Под сиденьем - фомка, - глядя на дорогу, сказал Кабан. - Вареный хотел,
чтобы ты сделал это именно фомкой.
- Какой Вареный? - спросил Муха и по тому, как дернулся Кабан, понял, что
тот сболтнул лишнее - от усталости, наверное, а
может быть, потому, что окончательно принял Муху за своего и расслабился.
- Блин, - выругался Кабан. - Он же с меня шкуру сдерет... Слышь, братан,
давай так: я ничего не говорил, ты ничего не
слышал. Замазано?
- Не сепети, - сказал ему Муха и наконец-то закурил. Курево больше не
отдавало навозом и пошло, как по маслу. Он
понемногу обретал всегдашнюю уверенность в себе. - Я не стукач, моя
специальность хаты ставить.
- Нормальный пацан, - сказали с заднего сиденья. - Сработаемся, блин.
- Я же говорил: парень - огонь, - с облегчением подтвердил Кабан.
Муха наклонился вперед и пошарил у себя под ногами, сразу нащупав увесистый
металлический прут, зачем-то обернутый
изолентой посередине. Это была классическая фомка, которой можно с одинаковой
легкостью вытаскивать из стены гвозди,
срывать навесные замки, взламывать двери и крушить черепа. Он повертел
инструмент так и сяк, взвесил на ладони и сделал
короткий, чтобы не выбить стекло, пробный замах. Фомка лежала в руке, как
влитая, и словно сама по себе рвалась в дело.
Муха еще раз повертел ее в руках, щурясь от дыма зажатой в зубах сигареты, и
небрежно затолкал под куртку.
- А не выпадет? - озабоченно спросил Кабан, покосившись на него.
- Чего? - переспросил Муха, удивленно подняв брови.
- Ну, когда по стенке полезешь, не выпадет она у тебя? Я думал, у тебя
всякие прибамбасы: петли там, крючья, карабины... А
ты в курточке, как слесарь из домоуправления...
- А ты, небось, хотел, чтобы я на дело шел, как Терминатор: в каске, в
спецкостюме и с головы до ног в веревках и карабинах,
- не удержавшись, съязвил Муха. - Так для этого не я нужен, а какой-нибудь
сопляк из турклуба "Романтик".
На заднем сиденье одобрительно заржали и подали Кабану парочку забористых
советов. Кабан отмахнулся от приятелей и
уважительно покосился на Муху.
- Так ты что, в натуре на одних руках можешь по стенке лезть? Без молотков,
без клиньев, или как там вся эта хрень
называется?
- Не-а, - лениво ответил Муха.
- А как же ты в хату забираешься?
- А по воздуху, - с удовольствием объяснил Муха, откидываясь на спинку
сиденья и делая глубокую, на все легкие, затяжку.
- Как долбаный Карлсон.
Заднее сиденье взорвалось хохотом. У Кабана покраснели уши, но он тоже
заставил себя рассмеяться.
- Купил, - вертя из стороны в сторону своей круглой башкой, признал он. -
Купил, как молодого! Молоток, братан! Я, когда
впервой на мокрое шел, чуть в штаны не наложил, а ты как огурчик.
- Да ладно - чуть, - выкрикнули сзади. - Скажи уж прямо: обгадился по уши,
три раза памперсы менял...
Заднее сиденье снова радостно загоготало. Кабан фыркнул и подмигнул Мухе.
- Веселятся, козлы, - сказал он. - Пусть веселятся, мне не обидно. Я за
своих братанов любому глотку перегрызу, и они за
меня тоже. Усек?
- Усек, - сказал Муха, с невольным удивлением покосившись на собеседника.
Он никак не мог понять, прикидывается тот
идиотом или несет этот бред вполне серьезно.
Наконец "нива" остановилась перед подъездом двенадцатиэтажного дома, и смех
на заднем сиденье смолк, словно
обрезанный ножом. Во дворе было пусто и темно, лишь горели над подъездами
накрытые каплевидными жестяными
плафонами ртутные лампы, да светились теплым желтоватым светом окна квартир.
Слева темной массой громоздились какието
голые кусты и деревья, почти неразличимые в темноте, вдоль бровки тротуара
застыли, влажно поблескивая, безжизненные
туши автомобилей, испятнанные островками тающего снега. Мелкие лужи на асфальте
блестели, как осколки стекла, отражая
зеленоватый свет ртутных фонарей. Мокрые хлопья снега косо летели сверху вниз,
на мгновение вспыхивая яркими белыми
искрами в двойном конусе света, отбрасываемого фарами "нивы".
Кабан выключил фары и, повернув ключ зажигания, заглушил двигатель.
Перегнувшись через Муху, он порылся в бардачке,
извлек оттуда похожий на карандаш фонарик и зажег его, повернув рифленое кольцо
вокруг рассеивателя. Круглое световое
пятно, слегка подрагивая, легло на фотографию, которую Кабан держал в руке. На
фотографии был изображен человек лет
тридцати, с длинными волосами и мелким подбородком. Муха никогда не считал себя
физиономистом, но это лицо было
словно специально создано для того, чтобы получать пощечины.
- Вот его рыло, - сказал Кабан. - Запомни хорошенько, а то еще перекрестишь
своей железякой кого-нибудь не того. Нет,
если будет нужда, можешь повалить хоть весь подъезд, мне это без разницы.
Главное, чтобы ты по ошибке мимо этого козла не
прошел. Вареный таких проколов не прощает, имей в виду. У нас, чтоб ты знал, не
армия и не ментовка. Никакой губы и
никаких дисциплинарных комиссий. Хочешь жить, как белый человек, работай, как
негр. Не хочешь работать - заказывай
светлую обувь. Я ясно излагаю?
- Кончай гнилой базар, - процедил Муха. - Устроил тут комсомольское
собрание... Работать надо.
- Ну, пошли, раз ты так торопишься, - пожав плечами, сказал Кабан и
выключил фонарик.
- А ты куда собрался? - удивленно спросил Муха.
На этот раз удивился Кабан.
- Как это - куда? Проводить, на стреме постоять... ну, и вообще...
Муха немного помолчал, борясь с раздражением. Собственно, этого и следовало
ожидать, но присутствие наблюдателя не
входило в его планы.
- Слушай... - сказал он, лихорадочно роясь в памяти в поисках имени Кабана.
- Слушай, Миша. Я привык работать один.
Один, понимаешь? Если бы я хотел свалить, я бы сделал это раньше, не дожидаясь,
когда вы за мной приедете. Мне не надо,
чтобы ты или кто-то другой столбом стоял у клиента под окошком и смотрел на
меня, задрав башку. Так меня непременно ктонибудь
увидит.
И потом, я не могу работать, когда кто-то пялится. Еще сорвусь, чего
доброго. Сидите тут и ждите. Сваливать придется побыстрому,
так что нечего тебе бродить вокруг дома. Договорились?
- Н-ну, не знаю, - протянул Кабан, явно не настроенный менять свои планы. -
Вообще-то, мне ведено глаз с тебя не
спускать...
- Ты не спускаешь, - сказал Муха. - Вот ты, вот я, вот дом, где живет
клиент. Ребята подтвердят, что ты пас меня от начала и
до конца. Ну, чего ты? Куда я денусь?
- А ты чего? - недоверчиво спросил Кабан. - Что-то мне не нравится, как ты
суетишься.
- А если я с восьмого этажа башкой вниз навернусь, это тебе понравится? Ну,
будь ты человеком!
Примета у меня такая.., ну, суеверие, что ли. Никто не должен видеть, как я
работаю, иначе черт знает что может выйти.
Кабан недовольно пожевал губами, шибко почесал затылок, открыл рот и снова
его закрыл, очевидно не в силах принять
решение.
- Пусть работает, как знает, - сказали сзади. - Чего ты кривляешься, как
целка?
- Не лезь, Кабан, - поддержал другой голос. - Специалисту виднее.
- Добренькие, да? - вызверился Кабан, резко оборачиваясь назад. - Умные, в
натуре? А кто, бля, перед Вареным ответ
держать будет? Ты? Или ты? Я! Если что, Вареный меня, а не вас, по самые
помидоры натянет!
- Да ладно, - уже без прежней уверенности проворчали сзади. - Тоже мне,
ответчик за всех выискался. Куда он денется с
подводной лодки? Он же не баран, должен понимать...
- Хорош, - сказал Муха. - Кончай базар, Кабан.
Не даешь работать - поступай как знаешь. Вези меня к Вареному или прямо тут
кончай, мне побоку. Или я буду работать,
как привык, или пальцем не пошевельну.
- Смотри ты, как заговорил, - удивленно протянул Кабан. - Голосок
прорезался? Рожки проклюнулись? Забыл, как на полу
корчился?
- Не забыл, - спокойно сказал Муха. - Только и ты не забывай, что на моем
месте может оказаться кто угодно. Ты, например,
если из-за тебя дело не выгорит.
- А он дело говорит, Кабан, - снова сказали сзади.
Пока ты тут права качаешь, время идет.
- Заткнись, я сказал! - рявкнул Кабан и замолчал, впав в задумчивость. Муха
наблюдал за ним с брезгливым интересом.
Теперь, когда от Кабана требовалось самостоятельное решение, стало отчетливо
видно, что он дурак и трус.
- Ну, ладно, братан, - наконец с видимой неохотой проговорил Кабан, выдавив
фальшивую улыбку, - уболтал. Только давай
без фокусов, о'кей? От меня не спрячешься. Не веришь - спроси у своего Валеры.
- Верю, - сказал Муха и распахнул дверцу. - Не беспокойся, Михаил. Все
будет в ажуре. Знаешь, что такое ажур?
Не дожидаясь ответа, он выбрался из машины, пересек световое пятно под
фонарем и, придерживая под курткой фомку,
скрылся за углом дома.
- Крутой фраер, - сказали на заднем сиденье. - Умыл он тебя, Кабан. Гляди,
свалит втихую, хрен ты его потом найдешь. Чего
Вареному втирать будешь?
Кабан промолчал, играя желваками, и неторопливо закурил, бросив взгляд на
часы, чтобы засечь время.
- Смотри-смотри, - ехидно подковырнул его все тот же голос. - Часика
полтора подождем, а там можно и к Вареному:
прости, мол, улетел твой Муха в теплые края, к синему морю, за тридевять земель
в тридесятое царство...
- Забей пасть, животное, - процедил Кабан, так стиснув зубами фильтр
сигареты, что чуть не перекусил его пополам. -
Хиханьки ему...
- Да ты чего, в натуре, обиделся, что ли? Да вернется он без базара, куда
ему деваться? - пошел на попятную весельчак с
заднего сиденья. - С тобой пошутили, а ты надулся...
- Нет, - сказал Кабан, который, похоже, даже не услышал своего собеседника,
погруженный в собственные мысли. - Ну его
на хрен, этого умника. Давай, Белый, пробегись, посмотри, чего он там..
Береженого бог бережет.
- Докнявался, Белый, - сказал на заднем сиденье другой голос, и
разговорчивый Белый, кряхтя и недовольно бормоча себе
под нос, безропотно полез из машины. - Автомат оставь, Рэмбо хренов, -
насмешливо добавил тот же голос, - всю микрагу на
уши поставишь.
Белый, матерясь и ежась под косым мокрым снегом, сунул автомат обратно в
машину, захлопнул дверцу и ленивой рысцой
потрусил за угол. Кабан опустил стекло, выбросил в ночь окурок с изжеванным
фильтром и немедленно закурил снова.
- Ты бы хоть люк открыл, что ли, - недовольно проворчали сзади. - Дышать же
нечем.
- Сказали бы "спасибо", - лениво откликнулся Кабан, начиная успокаиваться.
- Курят на халяву и еще недовольны. Вот
народ!
- Я читал, - подал голос третий бандит, - что активный курильщик потребляет
только тридцать процентов дыма, а все
остальное перепадает окружающим.
- Чего ты делал? - с преувеличенным изумлением спросил его сосед. - Читал?!
Разве в азбуке такое пишут?
Кабан добродушно засмеялся и взялся за торчавшую над головой ручку люка -
сигаретный дым уже стал разъедать глаза. Он
замер, не успев повернуть ручку, потому что из-за угла, разбрызгивая лужи и
размахивая руками, как взбесившаяся ветряная
мельница, выскочил Белый. Перебегая покрытый тающим снегом газон, он
поскользнулся и чуть не упал, с трудом удержав
равновесие и пробежав пару метров на четвереньках, как диковинная обезьяна.
Предчувствуя недоброе, Кабан распахнул дверцу и выглянул ему навстречу.
Белый с разгона впечатался животом в переднее
крыло машины, опять поскользнулся, но устоял, вцепившись мокрой грязной ладонью
в кронштейн зеркала. Теперь Кабан
разглядел, что рожа у него перекошена, а в глазах прыгает паника.
- Нету, - задыхаясь и жадно хватая воздух широко открытым ртом, прохрипел
он. - Нету, Кабан!
Ушел, падла, бля буду, ушел! Кончит нас Вареный, в натуре кончит!
Кабан обнаружил, что уже стоит на мокром асфальте, и холодные лепешки
полурастаявшего снега падают ему на голову, на
лицо и на кожаную куртку. Попадая на куртку, мокрые хлопья издавали короткий
отчетливый шлепок и сползали вниз,
оставляя на черной коже блестящие влажные дорожки.
- С-с-сука, - прошипел Кабан и коротко, без замаха ткнул кулаком с тяжелой
золотой печаткой в перекошенный ужасом рот
Белого. Белый отшатнулся, прикрывая обеими руками разбитые губы, оступился и с
плеском сел в холодную снеговую кашу.
Между прижатыми к лицу пальцами проступила кровь и потекла по рукам и подбородку
ленивыми темными струйками. Кабан
подавил острое желание пнуть Белого ногой - в конце концов, сбежал не Белый, а
Муха, и дал Мухе сбежать тоже вовсе не
Белый.
- Искать, - яростно прохрипел он, обернувшись к машине. - Искать этого
гамадрила! Далеко он не ушел. Надо найти,
пацаны, иначе нам абзац.
Этого можно было не говорить: методы, которыми Вареный поддерживал
дисциплину среди своих подчиненных, были всем
отлично известны. Те двое, что еще оставались в машине, выскочили из нее с такой
поспешностью, словно в салоне начался
пожар. Оба сжимали в руках автоматы. Все четверо уже бросились врассыпную, чтобы
найти беглеца и превратить его в
решето, но тут откуда-то сверху донесся едва слышный резкий хлопок, и Кабан
замер как вкопанный.
- Стреляли? - спросил он, - Точно, стреляли.
Что же он, за пару минут на двенадцатый этаж вскарабкался?
- Ну так, - с облегчением сказал Белый, шмыгая носом и утирая ладонью
окровавленный рот, - Муха все-таки. Теперь
спрашивается, за что я кровь пролил?
- С меня литр, - рассеянно сказал Кабан, прислушиваясь к тишине. - А ну,
пошли наверх. Поможем ему с вещами.
Андрей Кареев снова взял в руки газету. Странно, но этот клочок испачканной
типографской краской бумаги сегодня
притягивал его, как никогда. Помнится, он меньше волновался даже в тот день,
когда впервые взял в руки свежий номер
"Пионерской правды" с коротенькой заметкой, подписанной его именем.
Андрей встряхнул газету, разворачивая ее на нужной странице. Вот она,
статья - на всю полосу, без купюр, фактически без
редакторской правки, как и обещал шеф.
И его имя - А. Кареев, - выделенное жирным шрифтом.
Шеф предлагал подписать материал псевдонимом, но Андрей отказался: это не
имело никакого смысла. Если бы имени не
было в газете, люди Вареного выбили бы его из шефа. Старику вовсе незачем было
умирать от побоев на полу своего
собственного кабинета только потому, что один из его бывших подчиненных, заварив
крутую кашу, в последний момент вдруг
застеснялся.
Теперь название статьи казалось Андрею несколько претенциозным, чересчур
прямолинейным. "Власть уркаганская"...
Право же, можно было придумать что-нибудь потоньше. Да и стиль... После пятого
или шестого прочтения он окончательно
убедился в том, что стиль ни к черту не годится. Видимо, сказывалось отсутствие
Татьяны Тарасовой, которая была блестящим
стилистом и всегда наводила окончательный лоск на их совместные материалы,
доводя их до немыслимого совершенства.
Они всегда работали так: он раскапывал материал, а она приводила его в
порядок, обрабатывала и подавала так, как умела
только она. Названия статьям давала тоже Татьяна, и Кареев был уверен, что от
того заголовка, который в муках родил он,
Татьяну стошнило бы прямо на рукопись.
Андрей отшвырнул газету и закурил. Дело было не в стиле и не в заголовке.
Все это чепуха по сравнению с изложенными в
статье фактами. Хотя теперь он чувствовал, что материал можно было подать
немного по-другому: кое-где чуть сгладить,
чтобы двигавшие им ненависть и отвращение не так бросались в глаза и не мешали
читателю впитывать смысл, а кое-где,
напротив, заострить, сделав намеки на связи Вареного в высших правительственных
кругах не столь туманными. Впрочем, он
знал, что все это нюансы, которые способен заметить далеко не каждый
профессионал. Татьяна наверняка бы заметила, и шеф
бы заметил. Остальные же проглотят и не поперхнутся.., и через несколько часов
благополучно отрыгнут без всяких
последствий для организма.
Андрей щелчком сбил пепел с сигареты прямо на ковер и глубоко затянулся.
Такова специфика его работы: кричать одиноко
в пустыне и будить спящих обывателей.
Их невозможно разбудить, но есть надежда, что хотя бы один из тысячи всетаки
услышит и проснется. А один из тысячи -
это все-таки очень много. Для десятимиллионной Москвы это десять тысяч человек.
А сколько их будет по всей России?
Ему чего-то сильно хотелось. Это ощущение было сродни зуду заживающей раны
под повязкой, оно не давало ему покоя.
Андрей начал анализировать его, пытаясь понять, чего же именно он хочет. Может
быть, выпить? Это было бы логично, всетаки
он выбросил в мир такую бомбу... Но на самом деле пить ему не хотелось, да
и нельзя было - бомба уже взорвалась, и
осколки могли долететь до него в любую минуту. Нужно быть трезвым и готовым ко
всему, иначе...
Может быть, позвонить Татьяне? Возможно, она уже прочла статью и сходит с
ума от беспокойства.
Впрочем, очень может быть, что и не сходит. Он ведь бросил ее тогда, как
последний трус, просто прыгнул в машину и
смотался, увозя десять тысяч долларов - Иудины деньги, - и свой позор. И потом,
там этот незнакомый мужчина. Где же всетаки
Андрей мог слышать его голос?
Он хлопнул себя по лбу, вспомнив, что завтра у Татьяны Тарасовой день
рождения. Ай-яй-яй, Андрей Валентинович... Как
же это вы, а? Он потянулся к телефону, но в последнюю секунду передумал и
отдернул руку от трубки. Он словно наяву
услышал ее сухой голос, которым она обронит короткое "спасибо" в ответ на его
неуклюжие поздравления. "Нет, - решил он, -
не буду звонить. Ей это не нужно, а мне., а я перебьюсь. У меня хватило смелости
на то, чтобы взять себя в руки, вернуться в
Москву и написать эту статью. Могу ли я позволить себе после такого подвига
смалодушничать хотя бы в мелочи? Павка
Корчагин сказал бы, что я не имею на это права, но он был обыкновенный псих и
плохо кончил.
Кроме того, Корчагин - просто литературный герой, а я, как-никак, живой
человек. И потом, если эти мерзавцы
прослушивают мой телефон, что не исключено, звонок Татьяне может сильно ей
навредить. Если очень сильно захочется,
можно будет позвонить завтра из автомата - поздравить с днем рождения, а заодно
узнать, так ли плохи мои дела, как мне
представляется."
Кареев немного лукавил - он точно знал, чего ему хотелось. Его статья
кончалась многоточием, и только он и герои
материала знали, что именно скрывается за этими многозначительными тремя точками
на шероховатом газетном листе.
Конечно, торопиться вряд ли стоило, следовало сначала дождаться реакции на
первую статью, но он больше не мог терпеть. В
конце концов, готовый материал может неделю-другую полежать в столе. За это
время он сам успеет собраться с мыслями и,
возможно, внесет какие-то поправки.., хотя бы стилистические, если не возникнут
новые факты. "В самом деле, - подумал он, -
могу я хоть раз в жизни обработать материал спокойно, не торопясь, без этой
вечной запарки и круглосуточного сидения за
машинкой? Все равно из дома выходить нельзя, водку пить нельзя, и спать, по
большому счету, тоже нельзя... Когда ничего
нельзя, остается одно - работать."
Решение было принято. Дымя сигаретой, Андрей прошел на кухню и сварил себе
пол-литра термоядерного черного кофе.
Одну чашку он выпил, не отходя от плиты, и сразу же почувствовал, как забухало в
груди сердце и полезли на лоб глаза: доза
кофеина получилась поистине лошадиная.
Двигаясь с какой-то странной легкостью и неся в руке термос с кофе, он
вернулся в комнату и сел за свой рабочий стол,
поставив в пределах досягаемости термос и чашку. По другую сторону машинки он
пристроил пепельницу, пачку сигарет и
свою любимую зажигалку, сделанную из пулеметной гильзы. Потертая медь блеснула в
свете настольной лампы тусклым
красноватым бликом. Андрею показалось, что гильза - своеобразный привет от деда,
весельчака и матерщинника, настоящего
мужчины в полном смысле слова. Дед никогда и ничего не боялся - ни бога, ни
черта, ни немецкой пули, ни начальства. Он не
боялся даже общественного мнения и собственной жены, не говоря уже о погоде, и
однажды морозной февральской ночью
замерз по пьяному делу под собственным забором, не дойдя до крыльца каких-то
пяти или шести метров. Когда его нашли, на
губах у него застыла пьяная презрительная улыбка, а заскорузлые от вечной работы
пальцы правой руки были сложены в
кукиш, который так и не удалось разжать.
Его так и похоронили - со стыдливо прикрытым белой простыней черным
потрескавшимся кукишем, и Андрей частенько
думал, какие лица были у тех, кто встретил деда на том свете - неважно, на небе
или в более теплом местечке. Вот, должно быть,
они удивились! Андрею казалось, что еще никто не прибывал в загробную жизнь,
торжественно неся перед собой увесистую
рабоче-крестьянскую дулю.
Эти мысли, как обычно, привели Андрея в залихватское расположение духа. Его
настроения не портило даже то
обстоятельство, что деду так и не удалось сделать из него настоящего мужчину:
сначала мешала нехватка свободного времени,
потом женщины, считавшие, что старый хулиган портит мальчишку, а потом и сам
Андрей, решивший, что все необходимое
для жизни можно прочесть в книгах и мало-помалу отдалившийся от сделавшегося
несносным старикана. Что с того, что он не
вырос плечистым амбалом и никогда не понимал, как можно получать удовольствие от
кулачной драки с поножовщиной?
"Прости, дед, - мысленно сказал Андрей, глядя на пулеметную гильзу. - Я был
дурак, а теперь поумнел. Лучше поздно, чем
никогда, правда? Я им еще покажу кузькину мать, будь уверен. И нечего смеяться.
В драке от меня толку мало, это факт, но я
знаю способ ударить так, чтобы противник уже не встал. Не кривись, дед. Это
вовсе не брехня, как ты, помнится, называл все,
что читал в газетах и слышал по радио. Это чистая правда, и нечего обзывать ее
брехней только за то, что она напечатана в
газете.
Времена переменились, дед. На мне китайская куртка и американские ботинки,
значит, я классовый враг.., не говоря уже о
том, что сопляк. А тебя бы они послушали.
Посмотрел бы я на того, кто не стал бы тебя слушать! Сто лет проживу, но не
забуду твои подзатыльники. Не рука, а
кузнечный молот... Ничего, дед, прорвемся!"
Теперь ему стало легко. Он заправил в машинку чистый лист, выкопал из-под
груды бумаг на столе свой блокнот с
заметками, открыл его на нужной странице, с минуту хмурился, решая, с чего
начать, и опустил руки на клавиши.
Первые удары напоминали редкие выстрелы, которыми обмениваются на поле
передовые конные разъезды воюющих армий.
Постепенно клацанье клавиш стало чаще, и через несколько минут превратилось в
прерывистую дробь, похожую на ураганный
пулеметный огонь.
Каретка с треском и звоном откатывалась влево, строки ползли вперед одна за
другой, как атакующая пехота, кофе в термосе
и сигареты в пачке убывали сами собой, а в пепельнице росла горка окурков,
скрюченных, как трупы умерших от несварения
желудка.
За окном стемнело и опять пошел снег пополам с дождем, но Андрей ничего не
замечал, с головой уйдя в работу.
Скомканные исписанные листы один за другим летели в угол: ему казалось, что
слова, выходя из-под клавиш, делаются
вялыми и неживыми, а он хотел, чтобы буквы кричали и горели огнем, обугливая под
собой бумагу. Под настольной лампой
синеватым облаком клубился дым.
Потом у него кончился кофе - как всегда, не вовремя. Андрей раздраженно
выбрался из-за стола и направился на кухню, по
дороге открыв форточку, чтобы хоть немного проветрить комнату. Пока он стоял над
плитой, карауля кофе, форточка громко
хлопнула.
Кареев вздрогнул, скачком вернувшись к реальности.
Неожиданный звук, сам по себе не таивший никакой опасности - как-никак,
двенадцатый этаж! - напугал его, заставив
вспомнить, что теперь он - законная дичь. Вряд ли, конечно. Вареный отважится
подослать к нему киллера после выхода
статьи. Все бы явно указывало на него, но мало ли что! Пожар, несчастный случай
при переходе улицы, внезапно свалившийся
со стены кирпич - способов устранить неугодного человека сотни, а то и тысячи, и
остается только гадать, какой именно
изберет Вареный.
Поставив термос с кофе на стол рядом с пишущей машинкой, Андрей отыскал
пистолет, лежавший почему-то в ящике
кухонного стола. Проходя мимо зеркала в прихожей с пистолетом в руке, он
остановился, поднял пистолет на уровень глаз и
сделал вид, что стреляет. Картина получилась до того нелепая, что Андрей
огорченно развел руками: журналист Кареев и
большой, тускло-черный "ТТ" совершенно не вязались друг с другом, существуя как
бы в разных плоскостях, не имеющих ни
одной общей точки. Пистолет в руке лежал мертвой холодной тяжестью, не давая ни
уверенности в себе, ни чувства
защищенности. Андрей зачем-то потянул на себя затвор и обнаружил, что тот не
двигается. С трудом припомнив то, что когдато
знал о стрелковом оружии, он нашел и сдвинул вниз флажок предохранителя.
Со второй попытки затвор поддался и легко сдвинулся сначала назад, а потом
вперед, издав маслянистый скользящий
щелчок. На потертый ковер, кувыркнувшись в воздухе, вылетел желтый патрон с
остроконечной пулей. Андрей выругался
вполголоса и подобрал патрон, держа пистолет на отлете - то, как торчал
взведенный курок, ему совсем не нравилось. Пистолет
был старый, и Кареев боялся прострелить себе живот или ногу, а или чего доброго,
свое мужское достоинство.
Он часто сталкивался с этой заезженной шуткой и в книгах, и на телеэкране,
но теперь не видел в ней ничего смешного:
перспектива случайным выстрелом ампутировать себе гениталии теперь не казалась
такой уж комичной. Повозившись
немного, он выщелкнул обойму и, бормоча проклятия, загнал на место выпавший
патрон. После этого он больше не рискнул
играть с этой опасной штуковиной и осторожно положил пистолет справа от пишущей
машинки, рядом с термосом.
Усевшись на место, он некоторое время озадаченно смотрел на пистолет,
прикидывая, как бы поаккуратнее снять его с
боевого взвода, не прострелив при этом ни себя, ни стену и не всполошив весь
подъезд. Старая карга Инга Тимофеевна
наверняка сразу же позвонит в милицию, и у журналиста Кареева будут
неприятности. На сколько же тянет незаконное
хранение огнестрельного оружия? Андрею казалось, что лет на пять, но уточнять
ему не хотелось.
Кареев не знал, что к этому времени лежавший в квартире напротив труп Инги
Тимофеевны уже успел остыть и
основательно закоченеть. Не знал он ни о хозяине ломбарда Кораблеве,
изрешеченном пулями на проселочной дороге вдали от
Москвы, ни о веселом стукаче в дерматиновом полупальто, валявшемся, как груда
тряпья, в одной из комнат заброшенного
дома, ни о динозавре столичного андеграунда, которым в данный момент активно
угощались серые обитатели московских
подземелий. Возвращаясь к своей статье, которую ему так и не суждено было
дописать, журналист Кареев понятия не имел, что
те, кто в течение двух последних суток старательно выкашивали вокруг него людей,
уже закончили свою работу. Путь был
свободен, но Андрей Кареев об этом не знал.
Он выпил чашку кофе, бегло просматривая написанное. Все было не то, но в
качестве черновика годилось. Он ведь так и
собирался поступить: сначала обобщить материал, разложить все по полочкам, а уж
потом заняться красотами стиля. В конце
концов, если не случится ничего экстраординарного, можно будет позвонить
Татьяне. Этим он, конечно, подвергнет ее
определенной опасности, но зато успех обеспечен, а журналисту частенько
приходится сталкиваться с опасностями, не получая
взамен ничего, кроме нагоняя от начальства и краткой резолюции: "Не пойдет",
начертанной трясущейся рукой шефа поперек
текста. А Татьяне успех просто необходим, как и всякому живому человеку. Она
давно мечтает перейти на телевидение, а после
такой публикации ее сразу заметят. Обязаны заметить, черт подери!
Андрей отставил пустую чашку и закурил. Взгляд его рассеянно скользнул по
машинке с заправленным в нее наполовину
исписанным листом и, как намагниченный, приклеился к черной загогулине
пистолета, вызывающе лежавшей поверх бумаг.
Чертова штуковина отвлекала его, все время мозоля глаза и напоминая о том, о чем
хотелось поскорее забыть. Кроме того, это
было смешно... Да нет, черт подери, это было просто неприлично! Взрослый мужчина
сидел у себя дома, на двенадцатом этаже,
за запертой на два патентованных западногерманских полицейских замка дверью и
трясся от страха, имея под рукой
заряженный пистолет.
И не какой-нибудь пистолет, а тяжелый "ТТ", из которого, по словам
простуженного небритого типа, прежде владевшего
пистолетом, можно было запросто прострелить бронежилет.
"Ну, это уж дудки, - подумал Андрей. - Кто это тут трясется от страха?
Никто здесь не трясется. Просто нашего братажурналиста
иногда подводит привычка образно выражаться. Раз человек заперся дома
с пистолетом и ждет, когда его придут
убивать, значит, он трясется от страха. А я вот не трясусь, потому что никто не
собирается меня убивать. Угрозы угрозами, а не
такая важная птица журналист Кареев, чтобы устраивать на него охоту. И вообще,
вполне возможно, что Вареного уже
арестовали. Или он собрал вещички и дал деру в какую-нибудь Америку, не
дожидаясь ареста. Бедная Америка! Поделом ей,
однако. Не нужно было выигрывать у нас холодную войну."
Тем не менее, пистолет настойчиво лез на глаза, опровергая все его
умопостроения простым фактом своего существования,
и Андрей сердито накрыл его листом использованной, полупрозрачной копирки. Так
было гораздо лучше, и он продолжил
работу.
Теперь первый азарт схлынул, дело пошло медленнее, но гораздо ровнее.
Статья росла, как стена - слово к слову, кирпич к
кирпичу. Этот труд был ничуть не легче, чем труд каменщика, но Андрей любил свою
работу во всех видах: и когда она неслась
вскачь, и когда плелась заезженной клячей, и когда, вот как сейчас, напоминала
тяжеленный воз, который нужно было, сцепив
зубы, тащить в гору.
За треском машинки он ничего не услышал и даже не обратил внимания на
сквозняк, которым вдруг потянуло по ногам. Он
так увлекся, что пришел в себя только после того, как за спиной у него скрипнула
половица.
Он насторожился, продолжая колотить по клавишам, весь превратившись в слух.
Он барабанил по клавишам машинки, совершенно не заботясь о том, что
печатает: нужно было, чтобы машинка продолжала
стрекотать, как ни в чем не бывало. Он даже успел удивиться своей неизвестно
откуда взявшейся хитрости: видимо, дед,
прошедший весь путь от Москвы до Берлина в полковой разведке, сумел что-то
передать внуку - если не на словах или личном
примере, то, по крайней мере, в хитросплетениях генов и хромосом.
Половица скрипнула снова, на этот раз гораздо ближе. Андрей снял правую
руку с клавиш и задумчиво почесал за ухом.
- Так, что тут у нас? - вслух спросил он и опустил руку на стол рядом с
листком старой, потертой копирки.
Голос прозвучал фальшиво и ненатурально, но это уже не имело ровным счетом
никакого значения: рука стремительно
метнулась вперед, копирка испуганной черной птицей шарахнулась в сторону и,
шурша, опустилась на пол. Пальцы Кареева
сомкнулись на холодной рубчатой рукояти, он вскочил, опрокинув стул, резко
обернулся и, не раздумывая и не испытывая
ничего, кроме огромного облегчения, выпалил по стоявшей в двух шагах у него за
спиной человеческой фигуре, целясь в
живот.
В прихожей на Муху вдруг навалился страх. Тот Страх, что он испытывал, стоя
в темном кабинете Снеговой и слушая, как
стучат по паркету ее приближающиеся шаги, не шел ни в какое сравнение с
теперешним леденящим ужасом, от которого
хотелось завыть волком, расцарапать ногтями лицо и опрометью броситься вон -
хоть в двери, хоть в окно, хоть в
канализацию. Это был даже не страх, а какое-то сосущее, выматывающее нервы и
выворачивающее наизнанку предчувствие
смерти. Каким-то образом Муха должен был умереть в ближайшие часы, а может быть,
и минуты. И в данный момент он
почему-то очень этого не хотел.
Он немного постоял неподвижно, пытаясь успокоиться, дыша глубоко и
медленно, как учил когда-то в незапамятные
времена инструктор. Да, инструктор... Надо же, где привелось встретиться! Не
сидится ему на пенсии.
Грехи замаливает... Вот бы кого Вареному в киллеры! Да, инструктор, знал бы
ты, до чего докатился твой бывший курсант!
Что бы, интересно, ты стал делать? Настучал бы в ментовку или просто свернул
шею?
С капитана Забродова его мысли почему-то перескочили на Кабана с его
"пацанами", которые остались в тепле и
безопасности прокуренного автомобильного салона. Глупое чувство сопричастности,
которое он испытал, пожимая клешни
этих мордоворотов, мгновенно испарилось. Ни о какой сопричастности не могло быть
и речи. Соучастие - это да, это сколько
угодно.
"А вот интересно, - вдруг подумал он, - что, если Кабан пошел посмотреть,
как у меня получается по стенкам лазать? Или
послал кого-нибудь, а? Это же будет чистый цирк с заключительным салютом из
четырех стволов. Если он это сделал - а он
наверняка так и поступил, - то они уже ищут меня по всему микрорайону с полными
штанами. А я - вот он, и тоже, между
прочим, с полными штанами. Однако, что же это я, так и буду здесь стоять?"
Он обнаружил, что его отпустило. Чем бы ни был вызван этот внутренний
апокалипсис, он уже миновал, развеялся, как
табачный дым, которым со страшной силой тянуло из открытой двери комнаты.
Он повернул голову и вздрогнул - рядом с ним в полутемной прихожей кто-то
стоял. В следующее мгновение он понял, что
это зеркало, и чуть не рассмеялся и над своим испугом, и над тем, какой нелепый,
оказывается, у него был вид. Только теперь
он заметил, что во время своего припадка не только вытащил из-под куртки фомку,
но и успел взять в другую руку пистолет.
Он повертел пистолет в руке, прикидывая, куда бы его затолкать, и решил,
что сойдет и так - все равно оружие стояло на
предохранителе. В случае чего, под угрозой ствола можно будет заставить клиента
стоять и не рыпаться. Можно даже
развернуть его мордой к стенке, чтобы не смотреть в лицо, когда.., ну, в общем,
когда придет время.
Наконец Муха заставил себя сдвинуться с места и бесшумно, как капля по
стеклу, заскользил вперед.
Прямоугольник света, падавший из двери на пол прихожей, становился все
ближе с каждым пройденным шагом. Там, за
дверью, сидел человек, которого Муха должен был убить. Приговоренный печатал на
пишущей машинке - печатал бойко,
сноровисто, как настоящий профессионал. "Кляузы строчит", - подумал Муха, чтобы
подогреть себя, но эта мысль показалась
ему самому жалкой и пошловатой. Будь у него свободная минута, он, пожалуй, даже
устыдился бы ее.
Но сейчас ему было не до тонкостей: дятел, стрекотавший на пишущей машинке,
как секретарша с многолетним стажем
работы, мог сидеть лицом к двери и поднять шум, а то и попытаться оказать
сопротивление.
Муха вспомнил фотографию, которую показывал ему Кабан, и решил, что
серьезного сопротивления опасаться не стоит:
клиент был из тех, кого принято называть "интеллигентными хлюпиками".
Муха поудобнее перехватил фомку. Его все еще не оставляло ощущение, что он
действует во сне: невозможно было
представить, что он, находясь в здравом уме и твердой памяти, сможет ударить
совершенно незнакомого ему человека по
голове тяжелой железкой.
Не врага, не хулигана, приставшего на улице к женщине, не бандита с ножом,
а какого-то безоружного типа в локонах до
плеч. Ведь состриги с него локоны, и будет человек как человек...
"А может, поговорить с ним? - мелькнула вдруг сумасшедшая идея. - А что?
Объяснить ситуацию и попросить тихонько
полежать на полу. Что ему стоит? Кетчуп какой-нибудь у него, я думаю, найдется,
а не найдется, так можно ведь и кровь
пустить - так, для блезиру...
А пока эти козлы разберутся, что он на самом деле живой, мы оба будем уже
далеко. Бабки есть, то, что Нагаев отобрал,
вернули да еще и добавили, так что это не проблема... Нет, чем не мысль?"
Он вошел в комнату, почти не прячась, и сразу увидел, что клиент сидит
спиной. На нем был растянутый серый свитер с
высоким воротом и грязноватые голубые джинсы. Волосы и в самом деле свисали до
плеч слегка засаленными каштановыми
локонами. Клиент курил, в комнате было полно дыма, дым клубился в конусе света
под настольной лампой, а руки клиента так
и порхали над клавиатурой пишущей машинки, заставляя дымные облака тяжело
колыхаться. Повсюду на полу валялись
скомканные листы бумаги, покрытые черными закорючками литер, а справа от машинки
торчал похожий на ракету средней
дальности термос с криво нахлобученным алюминиевым колпачком.
Это была настолько мирная картина, что Муха окончательно укрепился в
решении обмануть Кабана и Вареного. Он
понимал, что от такого решения за версту попахивает самоубийством, но
попробовать стоило - убийство нравилось ему еще
меньше.
Он шагнул вперед и замер, потому что половица под ногой предательски
скрипнула. Клиент продолжал барабанить по
клавишам, как заяц по пню - похоже, он настолько увлекся работой, что весь мир
для него перестал существовать, сузившись
до размеров листа писчей бумаги.
Муха покачал головой и сделал еще один осторожный шаг по направлению к
письменному столу, и проклятая половица
снова взвизгнула, как недорезанная свинья. Клиент перестал печатать, и Муха
замер, обливаясь холодным потом. В голове
молнией сверкнула мысль, что сейчас самое время начинать действовать: говорить
или бить, безразлично, но действовать, пока
не стало поздно.
Сидевший за столом человек перестал печатать и энергично почесал за ухом.
Муха выпучил глаза от удивления: похоже, тот
действительно ничего не слышал. Может быть, он глухой? Какой интерес Вареному
убивать глухого, да еще таким необычным
способом?
- Так, - сказал клиент, и Муха вздрогнул от звука его голоса, - что тут у
нас?
Его рука опустилась на стол, а в следующее мгновение в ней вдруг словно по
волшебству возник показавшийся Мухе
громадным черный пистолет. Волосатый узкоплечий интеллигент, оказавшийся на
поверку не таким уж хлюпиком, резко
вскочил, с грохотом опрокинув стул, стремительно обернулся и выстрелил. Муха
увидел бледную вспышку выстрела, услышал
знакомый с давних пор резкий хлопок, от которого на мгновение заложило уши, и
понял, что через мгновение будет мертв.
Между ним и пистолетом было не более двух метров, а судя по размерам этой
чертовой пушки, дырка должна получиться
изрядная. "Что ж, поделом мне, - мелькнуло в готовом погрузиться во мрак
сознании. - Как в Библии: око за око, зуб за зуб..."
Тело, однако, имело на сей счет свое собственное мнение. Тело хотело жить
и, чтобы уцелеть, самостоятельно включило
выработанные в незапамятные времена спасительные рефлексы. Муха резко подался в
сторону, уходя с линии огня, и
почувствовал, как что-то хлестнуло его по щеке, словно он бежал по лесу и не
успел уклониться от свисающей ветки Будь
Кареев профессионалом или имей он хотя бы минимальный опыт обращения с
пистолетом, никакие рефлексы не спасли бы
убийцу. Но Кареев был тем, кем был, и направленный Мухе в живот пистолет в
момент выстрела подпрыгнул, как живой,
высоко задрав ствол.
Пуля, которая должна была продырявить незваного гостя насквозь, лишь
оцарапала ему щеку, а в следующее мгновение
тяжелая фомка описала в воздухе стремительную дугу и с отчетливым хрустом
опустилась на левый висок журналиста Кареева.
Кареев выронил пистолет и молча повалился на вытертый, давно нуждавшийся в
чистке ковер, устилавший пол. Он слабо
шевельнулся, и Муха, все еще пребывавший в отключенном состоянии и видевший
перед собой не узкоплечего журналиста, а
бородатого душмана, чуть не пристрелившего его из-за угла в узкой, накаленной
солнцем пыльной траншее, снова взмахнул
фомкой. В отличие от Кареева, он прекрасно владел своим телом и не забыл, как
следует вести себя во время рукопашного боя,
так что фомка с точностью опустилась на то же место, куда пришелся первый удар.
Муха ударил еще дважды и остановился
только тогда, когда левая половина головы убитого журналиста потеряла форму,
превратившись в размягченную кровавую
массу.
Муха пришел в себя и выпрямился. Фомка с глухим звоном выпала из ослабевших
пальцев. Убийца провел рукой в
перчатке по лицу, оставив на нем кровавые полосы, не отрывая взгляда от того,
что лежало у его ног. Он выполнил задание и
остался в живых, обманув судьбу, которая там, в прихожей, подала ему знак.
"К черту, - подумал Муха, глядя на изуродованный труп, вокруг которого
росла кровавая лужа. - Я не виноват. Я хотел с ним
договориться, а он выстрелил в меня. Мне просто повезло, что я успел увернуться,
иначе сейчас здесь лежал бы я, а не он. Он
сам выбрал себе судьбу. Я просто хотел с ним договориться. Пусть пеняет на себя,
волосатик хренов. Надо же, до чего
додумался: стрелять в людей! Писатель сраный..."
Не соображая, что делает, он перешагнул через труп и подошел к письменному
столу. Настольная лампа ярко освещала
заправленный в машинку лист бумаги. Последние две или три строчки представляли
собой бессмысленный частокол букв, и
Муха бросил на труп полный ненависти взгляд через плечо: оказывается, этот гад
отлично его слышал и готовился выстрелить,
делая вид, что продолжает работать. Вот тебе и хлюпик!
Он машинально прочел все, что было написано на заправленном в машинку
листке, и удивленно поднял брови: это было,
черт подери, интересно. Похоже, что ему удалось выяснить причину, по которой
Вареный заимел зуб на этого парня. То, что
печатал здесь этот тип, было похлеще динамита, и осененный внезапной идеей Муха
торопливо выдернул из-под валика
исписанный лист. Поискав вокруг машинки, он сразу наткнулся на другие, уже
готовые листы. Читать их не было времени, и
он торопливо затолкал эту груду бумаги за пазуху, немилосердно сминая и комкая
шуршащие страницы.
Испорченные черновики валялись по всему полу, и Муха подумал, что Кабану,
если он сюда явится, вполне хватит и этого.
В пепельнице слева от машинки дымился забытый окурок. Муха взял его и добил
в три глубоких затяжки.
Когда огонек добрался до фильтра, убийца с силой ввинтил окурок в
переполненную пепельницу. То обстоятельство, что он
докурил сигарету, которую минуту назад держал в зубах покойник, оставило его
совершенно равнодушным. Тонкий слой
окалины, наросший на душе за годы мирной жизни, осыпался и исчез, обнажив
стальную сердцевину. Муха снова стал
солдатом, который мог с шутками и прибаутками вскрывать консервные банки тем
самым штык-ножом, которым пять минут
назад зарезал человека, наспех вытерев лезвие о штанину убитого. В его левой
руке все еще был зажат пистолет, а за пазухой
лежало оружие пострашнее всего арсенала, которым располагала банда Вареного.
Муха не собирался затевать войну с Вареным,
но считал, что такой козырь ему не помешает.
На лестничной площадке с шумом открылись и снова закрылись двери лифта.
Муха похолодел: это могла быть вызванная
соседями милиция, встреча с которой совершенно не входила в его планы. Теперь он
понимал, что чересчур увлекся своей
ролью супермена: все-таки это были не афганские горы, а московская квартира Это
там, в горах, стрельба была в порядке
вещей, здесь же на нее смотрели по-другому.
Он быстро снял пистолет с предохранителя и передернул затвор. В следующее
мгновение ему пришло в голову, что, если он
станет отстреливаться и его все-таки возьмут, оказание сопротивления дорого ему
обойдется. Он почувствовал, что снова
теряется, не в силах принять решение: здесь все-таки было намного сложнее и
опаснее, чем на войне.
Пока он колебался, не зная, что предпринять, входная дверь распахнулась, и
в прихожей послышались шаги нескольких
человек. Подсознание снова взяло контроль над телом, и Муха встал боком к двери,
подняв пистолет на уровень глаз и твердой
рукой направив его в дверной проем. Через мгновение после того, как он занял
огневую позицию, на мушке возникла
физиономия Кабана. Заглянув в пистолетный ствол, Кабан изменился в лице и юркнул
назад, под прикрытие дверного косяка.
- Ты чего, братан? - донеслось оттуда. - Это же я, Кабан!
Муха опустил пистолет. Кабан и его люди вошли в комнату и начали торопливо,
но тихо переворачивать ее вверх дном,
выгребая и пряча в сумки все ценное, что удавалось найти. Добычи было совсем
немного.
- Ты смотри, какой гад, - сказал Кабан, поддевая носком ковбойского сапога
лежавший на ковре "ТТ". - Подготовился,
значит. Это он стрелял?
- Он, - сказал Муха, ставя пистолет на предохранитель и убирая его в
карман. - Щеку мне оцарапал, гад.
Бумагу соберите, там, по-моему, что-то про Вареного.
Кабан нагнулся, поднял с пола скомканный лист бумаги, расправил и пробежал
глазами.
- Молоток, брателло, - сказал он Мухе. - Как это ты сообразил? Он, паскуда,
пытался нас и после смерти заложить.
Муха неопределенно дернул плечом и полез в карман за сигаретами. Зажигалка
по-прежнему не работала. Он осмотрелся и
заметил на столе рядом с пепельницей зажигалку убитого, сделанную в форме
пулеметной гильзы. Взяв зажигалку в руки, он с
удивлением обнаружил, что гильза самая настоящая. По ободку донышка тянулась
сделанная готическим шрифтом
неразборчивая надпись и виднелась дата - 1940. Муха уважительно покачал головой,
прикурил сигарету и опустил зажигалку в
карман куртки.
- Линяем, - скомандовал Кабан, заталкивая в карман последний ком мятой
бумаги - Пошли отсюда, пока мусоров не
понаехало.
Они по очереди выскользнули из квартиры, и через минуту пятидверная "нива",
фырча выхлопной трубой, выкатилась со
двора.
- Ну, братан, - сказал Кабан, поворачивая к Мухе круглую физиономию, - ты
сегодня именинник. Вареный таких услуг не
забывает. Грохнуть того козла была твоя работа, а вот бумаги - это уже услуга,
и, поверь, немаленькая. Глядишь, через месяц
мы с пацанами будем у тебя в шестерках ходить. Ты уж тогда не забывай старых
корешей, лады? Кстати, как ты в хату попал?
Белый пошел посмотреть, где ты, а тебя нету. Я думал, ты свалил. Белому вон
даже рожу разбил... С тебя литр Белому на
примочки. Куда ты девался, а? Расскажи, будь человеком.
Муха в ответ только дернул уголком рта, и Кабан отстал - в конце концов,
каждый мастер имеет право на свои маленькие
секреты. Главное, что дело сделано и не придется держать ответ перед Вареным. С
той минуты, как на двенадцатом этаже
прозвучал выстрел, Кабан чувствовал, что заново родился на свет. Случайная
смерть во время разборки или от шальной
ментовской пули его не страшила. А вот завалить порученное Вареным дело - это
была никакая не вероятность, а верная,
гарантированная смерть, и внутри у Кабана до сих пор все мелко дрожало.
- Куда тебя подбросить? - спросил он у Мухи. - Может, в кабак?
- Какой кабак, у меня же вся морда в крови, - ответил тот. - Поехали домой.
- Как скажешь, - согласился Кабан и включил указатель левого поворота.
Илларион свернул с Варшавского шоссе на улицу Академика Янгеля. "Лендровер"
сразу же угодил задним колесом в
глубокую выбоину, машину тяжело подбросило, в багажнике задребезжала разная
металлическая мелочь, а лежавший на
соседнем сиденье букет, зашуршав целлофановой оберткой, съехал на самый край,
грозя свалиться на пол. Забродов поймал его
в самый последний момент и водворил на место.
Он закурил, вертя баранку левой рукой и слушая, как шуршат и поскрипывают,
очищая лобовое стекло, резиновые щетки
"дворников". Он любил ездить на машине в плохую погоду - от скрипа "дворников" и
плеска воды под высокими колесами
"лендровера" в салоне становилось особенно тепло и уютно. Он подумал, что
сейчас, наверное, было бы очень неплохо
закатиться на недельку-другую в Завидово, чтобы днем неторопливо бродить по лесу
с ружьем под мышкой, а вечером слушать
бесконечные рассказы егеря Нефедова. Можно было бы отыскать браконьера Кольку и
выпить с ним мировую, а заодно
поинтересоваться, как поживает его челюсть - во время их последней встречи на
Колькином подворье челюсти изрядно
досталось. Илларион решил, что, если этой зимой, как и в прошлом году, Нефедов
позовет его на отстрел волков, он не станет
отказываться. Ему давно уже хотелось плюнуть на все и махнуть в лес, но ситуация
сложилась, совсем как в поговорке: "И рад
бы в рай, да грехи не пускают."
Забродов покосился на букет. Как всегда, вспомнив о Татьяне, он испытал
прилив щемящей нежности, но на сей раз это
чувство было омрачено. Это было похоже на поток чистой воды, к которому вдруг
примешалась сначала тонкая и незаметная, а
потом все более густая струя грязи. Конечно, воды в ручье все равно больше, чем
грязи, но пить ее уже нельзя - санитарные
врачи не велят, да и желудок не принимает... Он был на сто процентов уверен, что
Татьяна не имеет никакого отношения к
истории с форточником-виртуозом, но подозрения, которые Илларион испытывал по
отношению к ее брату, омрачали их
отношения. Забродову казалось, что он предает Татьяну, таская за пазухой такой
камень, и как ни вздорно это выглядело со
стороны, он ничего не мог с собой поделать. Он был уверен, что, узнай Татьяна о
его подозрениях, она мигом указала бы ему на
дверь, поскольку не чаяла в Игоре души и ни за что не поверила бы, что тот может
пойти на преступление. Илларион невесело
усмехнулся: неделю назад он сам спустил бы с лестницы наглеца, посмевшего
заикнуться о том, что Тарасов может быть
причастен к квартирным кражам и убийству.
Забродову было грустно. По дороге к Татьяне он размышлял о том, что делает
с людьми время. Это была деградация, полная
потеря ориентиров, слепое метание в поисках утраченного смысла жизни, а
зачастую, просто денег. Зеленые бумажки давно
взошли на пьедестал всеобщего поклонения, вытеснив оттуда такие устаревшие,
окончательно опошленные понятия, как ум,
честь и совесть. Теперь общественная значимость и даже личная привлекательность
человека определялись размерами
банковского счета, и это было не просто плохо, а даже страшновато, поскольку
знакомые Иллариона Забродова, так же, как и он
сам, хорошо умели только одно: красться, просачиваться, убивать и уходить
незамеченными.
Забродов резко свернул к обочине, заглушил двигатель и закурил еще одну
сигарету. Дворники бессмысленно мотались
взад-вперед перед самым лицом. Теперь их скрип раздражал, и Забродов остановил
механизм.
Стало тихо, лишь шуршал, падая на крышу машины, мокрый снег.
"А ведь время не пощадило и меня тоже, - откинувшись на спинку сиденья и
закрыв глаза, подумал он. - Грабить я,
конечно, не пойду, но этого от меня и не требуется - деньги, слава богу, есть,
пусть не большие, но мне хватает. Так что сам я в
форточку не полезу, а вот поверить, что мой друг и ученик способен на такое, я
уже могу. Интересно, как бы я отреагировал,
если бы какой-нибудь очень компетентный и хорошо информированный сукин сын
сказал мне, что Мещеряков втихаря
сбывает секретную информацию на Запад за хорошие деньги? Десять лет назад все
было бы понятно: сукин сын получил бы в
морду и через десять минут оказался бы в кабинете у генерала Федотова на предмет
дальнейшего разговора.
А теперь? В морду - это ладно, это никогда не помешает и всегда успеется, а
вот дальше что? Поверил бы я этому сукину
сыну? Да нет, поверить не поверил бы, но задумался бы наверняка. А что?
Мещеряков - живой человек, а жена у него и вовсе
такая, что живее уж просто некуда... Деньги нужны всем, и сколько, черт возьми,
полковник ГРУ может ходить в одном и том
же галстуке? Тем более, что генерала не дают. Бестолочам разным дают, а вот ему
- никак. Обидно... В общем, я бы, наверное,
все-таки проверил информацию, и только потом, убедившись, что это вранье,
рассказал бы Мещерякову. Знаешь, мол,
Андрюха, что мне намедни про тебя рассказывали? Что ты полковник не только ГРУ,
но еще и ЦРУ - по совместительству, так
сказать.
Да. Но речь-то идет не о Мещерякове, - одернул он себя. - Речь идет об
Игоре Тарасове - славном парне, который работает
спасателем и чуть ли не каждый день выдирает у смерти из зубов ее законную
добычу. А еще у него есть сестра, в которую
некто Забродов, кажется, имел неосторожность влюбиться, как пацан. И как же
теперь быть капитану Забродову? Продолжать
встречаться с сестрой и одновременно следить за братом? Это очень удобно, можно
как бы между прочим узнавать у Татьяны,
где он был и что делал во время очередной кражи.
Неотразимый и блистательный стиль частного детектива Майка Хаммера:
расследование запутанных дел между поцелуем и
стаканом виски, по окончании расследования - умеренно разнузданный секс с
пистолетом под подушкой и диктофоном в
заднем проходе.., чем не жизнь, черт возьми? Здоровья у меня хватит еще лет на
десять - пятнадцать такой жизни, а Татьяна, в
конце концов, просто женщина, свет на ней клином не сошелся..."
Эти размышления окончательно расстроили Иллариона: если поначалу он сетовал
на то, что не может спустить самого себя с
лестницы, то теперь к этим сетованиям добавились сожаления по поводу
невозможности отправить самого себя в нокаут. В
конце концов он решил держать ухо востро, не предпринимая никаких решительных
действий и не вмешиваясь в ход событий:
в конце концов, он мог ошибаться и надеялся именно на это. Если все это окажется
ошибкой, если цепкий, как бульдог,
Сорокин возьмет своего Муху и запрет в Бутырке, можно будет снова пожимать руку
Игорю Тарасову и целовать его сестру, не
испытывая угрызений совести.., или почти не испытывая. Илларион чувствовал, что
вряд ли забудет эту историю до конца даже
после того, как все закончится: уж очень давно он не попадал в такое
двусмысленное положение.
Пожалуй, даже никогда.
Забродов закуривал третью подряд сигарету, когда в дверцу со стороны
пассажира кто-то постучал. Илларион вздрогнул и
поднял глаза. В этот момент дверца распахнулась, и в проеме появилось
улыбающееся лицо Игоря Тарасова. Илларион уже не
меньше десяти раз видел Игоря без бороды, но все равно не сразу его узнал: без
пегой шерсти, покрывавшей нижнюю челюсть,
лицо его бывшего подчиненного помолодело и сделалось каким-то беззащитным,
словно с него сняли одежду.
Разглядывая глубокие складки, которые залегли в углах улыбчивого рта Игоря,
Илларион снова вспомнил о времени и
подумал, не отпустить ли бороду и ему: она, оказывается, могла скрыть очень
многое. Он подавил вздох:
Игорь сейчас был тем самым человеком, видеть которого Забродову совершенно
не хотелось - по крайней мере до тех пор,
пока история с квартирными кражами и убийством женщины рядом с Белорусским
вокзалом не прояснится окончательно.
- Привет, командир! - радостно воскликнул Игорь и без приглашения забрался
в кабину, аккуратно переложив букет на
заднее сиденье. - Что-то ты не торопишься!
- Еще десять минут, - сказал Забродов, бросив взгляд на часы. - Однажды
твоя сестра уже устроила мне нагоняй за то, что я
явился раньше времени.
Они обменялись рукопожатием. Илларион против собственной воли обратил
внимание на то, что на Игоре новенькая
дорогая куртка, а разношенные и вечно нечищенные ботинки сменились тупоносыми
сапогами, испускавшими благородное
матовое сияние, присущее хорошо выделанной импортной коже. Сжимая ладонь
Тарасова, Забродов ощутил твердую
выпуклость большого перстня и вспомнил, что Игорь всегда питал необъяснимую
слабость к перстням и кольцам. Даже в
армии, вернувшись из тяжелого рейда, он мог часами сидеть перед палаткой, истово
орудуя надфилем и вытачивая очередную
печатку из пулеметной гильзы или снятой с солдатского ремня бляхи. Но времена
переменились, и теперь вместо латунной
поделки на пальце у бывшего сержанта Тарасова красовался полновесный перстень из
белого золота.
- Ну и отлично, - устраиваясь на сиденье, заявил Игорь. - Значит, явимся
вместе. Будет, с кем поговорить. Терпеть не могу
болтаться среди полузнакомых людей, как это самое в проруби.., и сказал бы чтонибудь,
да боишься опозориться. У всех,
понимаешь, высшее образование, все о возвышенном толкуют, все между собой
знакомы, а ты ходишь между ними - валенок
валенком, даром что брат именинницы. Вот так походишь-походишь, глядишь - и уже
пьяный, и все на тебя смотрят, как
солдат на вошь: чего с него, необразованного, возьмешь? И Таньке неудобно, и
самому противно...
- Вот не знал, что ты с комплексами, - заметил Илларион, запуская
двигатель. - Нарядился, как президент банка, а сам с
комплексами.
- А, это. - Игорь окинул себя неуверенным взглядом. - Что, совсем подурацки
выгляжу?
- Наоборот, - искренне возразил Илларион, включая указатель поворота и
глядя в зеркало заднего вида на неуверенно
ползущий по слякоти "москвич". - Выглядишь на порядок лучше, чем раньше. Как
будто наследство получил.
Ему было тошно от самого себя, но он словно против собственной воли все
время задавал Тарасову наводящие вопросы.
"Скотина Сорокин, - подумал Илларион, трогая машину с места. - Заразил меня
своими ментовскими штучками."
- Да какое наследство! - Тарасов махнул рукой. - Это Татьяна на меня
наехала: не смей, говорит, являться ко мне на день
рождения в таком виде. И вообще, говорит, выбрось эти тряпки и оденься как
человек, зарплата позволяет. Я подумал: а что? В
самом-то деле, чего я хожу, как бомж? Я теперь парень холостой, неженатый,
зарплата и в самом деле позволяет... На что мне,
черт дери, копить? Для кого экономить? А так, глядишь, какая-нибудь девушка
посмотрит-посмотрит, да и западет - если не на
меня, так хоть на новые ботинки.
- Гм, - сказал Илларион. Горячая речь Тарасова показалась ему чересчур
горячей и не слишком убедительной, хотя
придраться, вроде бы, было не к чему.
Илларион подумал, что это яд подозрения отравляет его мозг, искажая все,
что он видит, придавая всему уродливые,
мрачные очертания. Эта мысль заставила его нахмуриться.
- Ты чего хмуришься, командир? - спросил Тарасов, заметивший его пантомиму.
- Голова болит?
- Клапана стучат, - сказал Илларион первое, что пришло в голову.
Тарасов склонил голову на бок, прислушиваясь к ровному урчанию двигателя.
- Показалось тебе, командир.
- Значит, показалось, - сказал Илларион и напомнил себе, что он едет на
день рождения к любимой женщине, и значит,
должен соответствовать случаю, а не смотреть бирюком, измышляя способы ущучить
ее брата.
"Лендровер" разминулся с милицейским "уазиком", и Забродов невольно
покосился на Игоря, чтобы посмотреть, как тот
реагирует на милицию. Тарасов, как и следовало ожидать, не обратил на машину
блюстителей порядка ровным счетом никакого
внимания. Он сосредоточенно копался в многочисленных карманах своей куртки, чтото
разыскивая. Во рту у него торчала
неприкурениая сигарета. Наконец Тарасов нашел то, что искал, и чиркнул колесиком
архаичной медной зажигалки. Иллариону
показалось, что зажигалка имеет цилиндрическую форму, и еще ему почудилось, что
он ее уже где-то видел - ее или точно
такую же, причем не у Игоря, а у кого-то другого.
Тарасов положил зажигалку обратно в карман, не дав Иллариону как следует
рассмотреть ее. Забродов не стал просить его
показать зажигалку, но дал себе слово в ближайшее время подержать ее в руках и
попытаться вспомнить, где видел похожую.
Расплескивая грязные лужи, "лендровер" свернул во двор и остановился
напротив подъезда Татьяны. Илларион заглушил
двигатель и затянул ручной тормоз.
Тарасов уже поднял воротник и положил ладонь на ручку дверцы, готовясь
нырнуть под мокрый снег, который незаметно
превратился в ледяной монотонный дождик, но Илларион остановил его, положив руку
на плечо.
Игорь обернулся.
- Что, командир? - спросил он.
- Да черт его знает, - сказал Илларион совершенно искренне. - Как живешь,
сержант?
- Ты чего, командир? Видимся же, считай, каждый божий день. Нормально я
живу, не жалуюсь. А вот у тебя, я вижу, что-то
не в порядке. С Танькой, что ли, поссорился? Так это ерунда, помиритесь. Она же
на тебе помешалась, только и слышишь от
нее - Илларион да Илларион, ни о чем другом говорить не может. Сроду с ней
такого не было. Прямо заколдовал ты ее. Так что
не горюй, все будет в норме. А хочешь, я с ней поговорю? Она у меня умная, все
понимает, не то что некоторые, которым
только шмотки да косметика от мужика нужны... чтобы, понимаешь, других мужиков
клеить. Так поговорить с Танькой?
- Не надо, - сказал Илларион, стараясь не отводить глаза. - Я с ней не
ссорился. Как можно с ней ссориться, сам подумай?
- Еще как можно! - Тарасов рассмеялся, сверкнув крепкими зубами. - Мы даже
дрались, помню, лет до пятнадцати. Она,
зараза, крупная была, а я мелкий такой, все норовил за волосы ее.., они у нее
длинные были, не то, что теперь.
- Позорище, - сказал Илларион и перегнулся через спинку сиденья, чтобы
взять букет. - Стыд, срам и безобразие. А еще
сержант спецназа, командир экипажа спасателей!
- Так это когда было! - ответил Игорь.
- Да, сказал Илларион, - время идет. Подержи букет, я запру машину.
В полутемной комнате медленно перемещались в танце пары. Пар было немного,
но в однокомнатной квартире Татьяны
Тарасовой не хватало места даже для такого мизерного количества танцующих, и они
все время сталкивались, цепляясь
локтями. В комнате было душно, по запотевшим стеклам тек конденсат, а торшер в
углу светил как бы сквозь туман - на кухне
засели курильщики, и дым через открытую дверь расползался по всей квартире.
Илларион нарисовал на запотевшем стекле
улыбающуюся рожицу и тут же стер ее - нарисованная улыбка получилась печальной.
В углу за отодвинутым к стене столом кто-то вполголоса спорил о политике и,
в частности, о чеченской войне, оперируя
фактами, почерпнутыми из программы "Время". Время от времени спорщики переходили
на крик, но тут же, спохватившись,
снова принимались заговорщицки сипеть, то и дело звякая наполняемыми рюмками и
слепо тыча вилками в остатки закуски.
Игорь Тарасов, одетый с элегантной небрежностью, которую можно позволить себе
только за очень большие деньги,
непохожий на самого себя, совершенно преображенный, танцевал с какой-то
редакционной девицей.
У девицы было красивое, сильно накрашенное лицо, короткие иссиня-черные
волосы, длинная шея, прямые плечи, плоская
грудь, узкие бедра и великолепные, хотя и несколько тонковатые на вкус
Иллариона, ноги, удлиненные высокими каблуками.
Иллариону показалось, что девица обладает весьма дорогостоящими привычками, и он
с невольной улыбкой вспомнил
утверждение Игоря, что какая-нибудь девушка непременно "западет" на его новые
ботинки. Дело было, конечно, не в ботинках,
но в целом бывший сержант оказался прав. Это наводило на грустные размышления, и
Илларион поспешно отыскал взглядом
Татьяну.
Татьяна танцевала с каким-то шарообразным субъектом, заросшим рыжеватой,
тщательно подстриженной, прореженной и
надушенной, но от этого не менее отталкивающей щетиной. Сегодня она была красива
какой-то особенной, ранящей красотой,
и у Забродова болезненно, словно в предчувствии близкой разлуки, сжалось сердце.
Поймав его взгляд, Татьяна радостно помахала ему рукой, и Илларион
улыбнулся в ответ. Шарообразный субъект что-то
втолковывал Татьяне, время от времени снимая с ее талии жирную руку и энергично
жестикулируя для пущей убедительности,
и Иллариону стало жаль его: толстяк танцевал с самой красивой женщиной в мире и
даже не замечал этого, бездумно тратя
минуты редкого счастья на пустую болтовню. Танец в паре с Татьяной вызывал у
него столько же чувств, сколько вызвало бы
танго с больничной табуреткой, и Забродов с грустью подумал о том, что в наше
время люди совершенно разучились получать
удовольствие от таких простых вещей, как общение с красивой женщиной, когда ты
одинок, глоток воды, когда хочешь пить,
еда, когда голоден, и сон, когда валишься с ног от усталости. Все удовольствия
давно смешались в неразличимую серую массу,
чудовищный, приправленный алкоголем и кокаином винегрет, на поверхности которого
бледно-зеленой плесенью взошел
вездесущий бумажный прямоугольник с портретом американского президента. Стараясь
не греметь, Забродов открыл
форточку, впуская в комнату струю холодного ночного воздуха, нашарил в кармане
сигареты и отправился на кухню, где
обосновались курильщики.
Войдя, он плотно прикрыл за собой дверь и сразу же споткнулся в темноте о
чьи-то ноги. Ноги принадлежали сидевшему на
табурете у самой двери парню. Парень сидел не один: на коленях у него смутно
темнела еще одна фигура. Судя по некоторым
движениям и негромким, но очень откровенным звукам, эти двое целовались взасос.
Споткнувшись, Илларион потерял
равновесие и схватился за чье-то узкое, обтянутое тонким синтетическим свитером
плечо.
- Пардон, мамзель, - сказал он девушке, которую ненароком задел.
- Сильвупле, мадам, - ответили ему мужским голосом.
У окна, где мерцали в темноте красные огоньки сигарет, кто-то коротко
рассмеялся.
- Вы так и будете стоять на моей ноге? - спросил второй парень - не тот, за
которого схватился Илларион, а тот, что сидел на
табурете, держа партнера на коленях.
- Извините, - сказал Илларион и прошел вглубь кухни, стараясь больше ни на
кого не наступать и сильно подозревая, что его
пылающие уши светятся в темноте, как стоп-сигналы.
Он без приключений добрался до кухонного стола и закурил, уже мечтая
поскорее убраться отсюда - миловавшаяся парочка
сильно действовала ему на нервы.
- Еще один раб никотиновой зависимости, - прокомментировал его появление
некто невидимый, о ком можно было сказать
только то, что он носит очки, линзы которых сверкали в темноте призрачными
зеленоватыми бликами. - Кто вы, несчастный
собрат?
- Я жертва цепи несчастных случайностей, - по памяти процитировал Илларион.
- Как и все мы, - закончил цитату очкарик, сразу завоевав уважение
Иллариона. - Это заметно, - хихикнув, продолжал он. -
Чем не несчастная случайность: отправиться покурить в строгой мужской компании и
первым делом наступить на этих
голубков.
- Да пошел ты, - томно ответили возле двери.
- Однако, - глубоко затягиваясь сигаретой, прокомментировал Илларион.
- А, - с непонятной интонацией сказал очкарик, разглядев в мерцании
разгоревшегося уголька черты лица своего
собеседника, - Так это вы, таинственный незнакомец! Судя по вашему виду, вы не
одобряете однополую любовь.
- Каюсь, - сказал Илларион. - Я явился сюда именно для того, чтобы
наступить на ногу молодому человеку, который сидит у
дверей.
Курильщики захихикали, очкарик одобрительно хмыкнул, а парочка у дверей
молча встала и покинула помещение.
Илларион подошел к двери, нащупал табуретку, поставил ее возле стола и уселся.
- Выпьете? - спросил чей-то хрипловатый голос, и в рассеянном свете
уличного фонаря блеснуло бутылочное горлышко.
Илларион кивнул и тут же, спохватившись, сказал: "Да". - Правда, мы тут все из
одного стакана, - виновато предупредил
обладатель хриплого голоса.
- Это неважно, - сказал Илларион. - А что у вас с голосом?
- Сифилис в последней стадии, - с готовностью ответил хрипатый, и Илларион
как-то сразу понял, почему Игорь Тарасов
порой ощущал себя неуютно в компании сослуживцев сестры. Здесь действительно
надо было держать ухо востро. - Извините,
я пошутил, - продолжал хрипатый. - Это я просто интервью брал на митинге
коммунистов и почему-то решил, что могу
перекричать мегафон.
- Это он у нас так шутит, - сказал из темноты еще один голос. - Ох, Гена,
дошутишься ты когда-нибудь.
Хрипатый Гена с бульканьем плеснул из бутылки в стакан. Илларион задержал
дыхание и выпил. В руку ему сунули кусок
соленого огурца, на ощупь казавшийся надкушенным. Пользуясь тем, что его лица
никто не видит, Илларион брезгливо
поморщился и сунул огурец в рот.
- Значит, вы и есть тот глубоко засекреченный тип, которого прячет от нас
Татьяна? - снова пристал к нему очкарик. - Вы
попали в плохую компанию. Вас окружают акулы пера и барракуды диктофона, которые
в считанные минуты оставят от вашей
секретности рожки да ножки.
- У меня нет секретов, - сказал Илларион, поскольку просто промолчать было
невежливо.
- Звучит как "комментариев не имею", - заметил хрипатый Гена, снова
принимаясь звякать и булькать. - Боюсь, Саня, что
здесь тебе не посветит.
- А это мы еще посмотрим, - возразил очкастый Саня. Илларион только теперь
понял, что тот изрядно пьян. - Итак, начнем
от печки. Как вы относитесь к сексуальным меньшинствам?
- Я к ним не отношусь, - мягко парировал Забродов.
- Ответ столь же хрестоматийный, сколь и бессодержательный, - констатировал
очкарик. - Надо ли это понимать так, что вы
их не одобряете?
- Мне их жаль, - сказал Илларион. - Так же, впрочем, как и вас.
- Почему это вам меня жаль? - опешил очкарик.
- Вы пришли поздравить с днем рождения красивую женщину. Там, в соседней
комнате, полно других красивых женщин,
танцы, а вы заперлись на кухне и целый вечер глушите водку, курите и пристаете к
незнакомым мужчинам с нескромными
вопросами.
Хрипатый Гена фыркнул и опрокинул в себя содержимое стакана.
- Отменно, старина, - прохрипел он осипшим от водки голосом. - По-моему,
нам есть о чем подумать.
Он где-то прав, а, Саня? Где вы работаете, старина? На телевидении? Мне
нравится ваш стиль. Может, возьмете меня к себе?
У вас наверняка есть своя программа... а может быть, целый канал? Я слышал,
планируется создание нового канала...
Илларион на ощупь нашел на столе пепельницу, потушил сигарету и вышел из
кухни.
Игорь Тарасов все еще танцевал с редакционной девицей, которая была уже
готова к употреблению, а может быть, только
притворялась. Небритый шарообразный субъект доказывал что-то утомленной даме лет
сорока пяти, загнав ее в угол под
торшером и не давая вырваться.
Иллариону показалось, что он продолжает произносить ту же речь, которую
произносил, танцуя с Татьяной. За отодвинутым
к стене столом уже не пили и не спорили - там кто-то спал, уронив всклокоченную
голову на испятнанную скатерть и отвернув
от танцующих обиженное бледное лицо. Форточка опять была закрыта. Илларион
испытал ощущение, похожее на
кратковременный приступ клаустрофобии, которое, впрочем, тут же прошло.
- У тебя такой вид, словно тебе до смерти хочется, чтобы все мои гости
провалились сквозь землю, - сказала незаметно
подошедшая сзади Татьяна.
Илларион, не оборачиваясь, накрыл ее ладонь своей.
- Это плохо? - спросил он.
- Наверное, плохо, - со вздохом сказала Татьяна. - Они хорошие люди и
делают хорошую газету.., но мне тоже хочется,
чтобы они ушли. Видимо, сказывается твое дурное влияние.
- Тогда пусть проваливают в свою редакцию, и делают свою хорошую газету
там. Представляешь, какой-то очкастый Саня
пытался взять у меня интервью на кухне.
- Что ты ему сказал? - насторожилась Татьяна. - Не смейся, не смейся! Ты
его не знаешь. Вы долго разговаривали?
- Недолго, - ответил Илларион. - Не волнуйся, я был сдержан, как сфинкс.
Хочешь потанцевать?
- А вот не хочу. Хочу с тобой поговорить.
- Интервью? - Илларион высоко поднял брови.
- Совсем наоборот. Мне нужно что-то тебе рассказать. Что-то очень важное..,
а может быть, мне только кажется, что важное.
Не сейчас, а когда все разойдутся.
Ты ведь останешься?
Илларион кивнул. Татьяна благодарно чмокнула его в щеку и упорхнула
выручать даму, которая почти пала под напором
разговорчивого толстяка, затопленная потоком его красноречия. Илларион снова
поискал взглядом Игоря Тарасова, но не
нашел. Длинной девицы с томным накрашенным лицом тоже нигде не было. "Ай да
ботинки!" - с улыбкой подумал Илларион.
В туалете щелкнула задвижка, и мимо Иллариона в комнату один за другим
протиснулись двое молодых людей. Судя по
манере одеваться и двигаться, это были те самые, которых Забродов спугнул на
кухне. Илларион зевнул, деликатно
прикрывшись ладонью, и украдкой посмотрел на часы. Было еще совсем рано, а
значит, веселье обещало длиться до
бесконечности. Это был один из тех моментов, когда Илларион страстно хотел
оказаться один на один с дикой природой, будь
то леса и болота Завидовского заповедника или Сирийская пустыня, где его группа
однажды двое суток просидела в песках без
воды и пищи.
Тряхнув головой, Илларион взял себя в руки и решил, что пора дать новый
толчок забуксовавшему веселью. Через минуту
он уже отплясывал с вырвавшейся из-под торшера дамой, которая на поверку
оказалась весьма горячей штучкой и, казалось,
только и ждала Забродова, чтобы пойти вразнос. Издали подмигнув с интересом
наблюдавшей за их пляской Татьяне,
Илларион вместе со своей новой партнершей взял штурмом задымленную кухню и под
конвоем вывел оттуда хрипатого Гену,
очкастого Саню и их молчаливого друга, который оказался худосочным субъектом с
обширной блестящей лысиной и висячими
запорожскими усами. Он сдал пленных скучавшим на диване дамам, после чего
мобилизовал молодых людей, которые опять
присели в уголке и нацелились миловаться, и отправил их на кухню мыть посуду и
заваривать чай.
- Послушайте.., как вас... - сказала его партнерша, сдувая упавшую на
раскрасневшееся лицо прядь обесцвеченных
гидропиритом волос.
- Забродов, - напомнил Илларион.
- Послушайте, Забродов, какого черта вы не женаты? Перестаньте строить
глазки этой девчонке, она вас не стоит. Женитесь
на мне! Я, по крайней мере, могу вас оценить!
- Думаю, она тоже на это способна, - осторожно ответил Илларион.
- Ну и черт с вами, Ромео! Давайте тогда хотя бы танцевать, или вы
выдохлись?
- Я?! - возмутился Илларион. - И после этого вы говорите, что можете меня
оценить!
Отправленные Илларионом на кухню молодые люди вернулись через полчаса и
принесли почему-то не чай, а снова водку -
целых четыре бутылки, плюс три бутылки сухого вина. На вопрос Иллариона, что это
значит и откуда, черт возьми, взялось все
это хозяйство, они коротко ответили:
- Нашли.
Хрипатый Гена под нос радостно засипел, один за другим сворачивая
алюминиевые колпачки бутылок, небритый
шарообразный оратор яростно потирал ладони, словно год в глаза не видел
спиртного, а очкастый Саня совал Иллариону
полную рюмку.
- Я вас люблю, незнакомец, - заплетающимся языком признался он. - Вы
первый, кому удалось от меня отбрыкаться, и я вас
за это обож-ж-жаю!
- Он вовсе не незнакомец, - сказала прочно приклеившаяся к Иллариону дама,
набивавшаяся ему в невесты. - Он Забродов.
- Оч-чень приятно! Я - Саня. - Он назвал фамилию, и Илларион страшно
удивился - перед ним стоял очень известный в
Москве журналист. - Так где вы бродите, Забродов? Как вам мой каламбур?
- Дерьмо, - вместо Иллариона ответила его партнерша с восхитительной
прямотой. Очкастый Саня и не подумал обижаться.
- Сам знаю, - сказал он. - Это потому, что я пьян и ненавижу свою работу.
- Врете, - сказал Илларион. - По глазам вижу.
- Ну, и вру. Только вы-то откуда знаете?
- Я же сказал: вижу по глазам. Вам просто надо отдохнуть.
- А я что делаю? Вот сейчас, в данный момент, что я, по-вашему, делаю?
- Жжете фитиль с двух сторон, - ответил Илларион. - Поезжайте в лес...
- В ноябре?!
- А какая разница?
- В самом деле, - иронически пробормотал очкарик, - какая разница? Татьяна!
- завопил он вдруг на всю квартиру. - Где ты
нашла такого восхитительного Забродова? Я только что признался ему в любви.
Советую тебе срочно сделать то же самое, пока
наша Арина Викторовна тебя не обскакала. Торопись, это тебе не твой Кареев!
Илларион заметил, что при упоминании Кареева Татьяна на секунду помрачнела.
Самому Забродову это имя ни о чем не
говорило. Видимо, это был отголосок какой-то старой истории, о которой Татьяна
предпочитала молчать. Перехватив
испытующий взгляд Арины Викторовны, Илларион улыбнулся и сказал то, чего она от
него ждала.
- А кто такой этот Кареев? - заговорщицким тоном спросил он.
В ответ его взяли за рукав, вытащили на балкон и выдали полную информацию о
блистательном тандеме Кареев - Тарасова,
о необъяснимом увольнении Кареева с работы и его таинственном исчезновении в
конце августа. Рассказывая, Арина
Викторовна словно невзначай придвигалась все ближе, заставляя Иллариона так же
незаметно пятиться, пока тот не оказался
загнанным в угол и прижатым к холодным мокрым перилам балкона. Здесь, в углу, он
прослушал заключительную часть этой
драматической истории, из которой следовало, что Кареев, похоже, вновь возник на
горизонте и разразился совершенно
скандальной статьей, которая наверняка дорого ему обойдется.
Сопоставив некоторые факты и даты, Илларион решил, что, пожалуй, имел
удовольствие видеться с Андреем Кареевым в
тот самый вечер, когда они с Татьяной познакомились при столь странных
обстоятельствах. Теперь ему стало ясно, почему
длинноволосый спутник Татьяны так поспешно и не очень красиво покинул поле боя.
Забродов нахмурился: во всей этой
истории ему почудилась опасность, грозящая Татьяне. Конечно, все это могло
оказаться сущей ерундой, но Илларион дал себе
слово поговорить с Татьяной и обязательно ознакомиться со статьей Кареева.
Кое-как вырвавшись из угла, он проводил Арину Викторовну в комнату и с
трудом дождался окончания вечера. Когда гости
разошлись, он помог Татьяне навести порядок в квартире, открыл все форточки,
чтобы сквозняк вытянул наружу застоявшийся
табачный дым, и закурил, присев на табурет возле кухонного стола.
- Ну, - сказала Татьяна, перетирая тарелки, - и о чем же вы с Ариной
секретничали на балконе?
- О Карееве, - спокойно ответил Илларион.
- Так, - сказала Татьяна, - ясно. Арина - великая сплетница, но служба
информации у нее работает, как часы, так что она,
похоже, сильно облегчила мою задачу.
- Я именно так и понял. Ты ведь хотела поговорить о нем, правда?
- Правда. Он написал статью... Я только теперь поняла, что тогда, в
августе, те люди, которые на нас напали, пытались
предотвратить выход этой статьи в свет. Там написаны страшные вещи, и я боюсь,
что он в опасности.
- А почитать можно? - спросил Илларион.
Татьяна сходила в комнату и вернулась, держа в руках газету, сложенную так,
что Иллариону сразу бросился в глаза
набранный крупным шрифтом заголовок статьи.
- "Власть уркаганская", - вслух прочел он. - Судя по названию, материальчик
очень горячий.
Татьяна молча положила перед ним газету, и он погрузился в чтение.
Закончив, Илларион отодвинул газету в сторону и закурил очередную сигарету.
- А он не мог все это сочинить? - спросил он, сосредоточенно дымя. - Ну,
пусть не все, но хотя бы часть? Вот здесь, - он
твердо постучал пальцем по газетной странице, - он обвиняет неких влиятельных
лиц в протаскивании в Думу этого
уголовника - как его?
Вареного? - и даже в причастности к террористическим актам на территории
Москвы. Уж очень хлестко и как-то чересчур
актуально.
Татьяна молча покачала головой.
- Вряд ли, - сказала она. - Тогда, в августе, он пытался передать мне
собранный материал. Мы всегда так писали: он добывал
информацию, а я занималась ее подачей.., в общем, обычное разделение труда:
мужчина притаскивает мамонта, а женщина
превращает эту тушу в элегантные набедренные повязки и питательные отбивные.
Потом, его, наверное, сильно напугали...
- Да, я заметил это еще тогда, - сказал Илларион. - Нет, не надо сверкать
на меня глазами, я же никого не осуждаю. Страх
смерти - это естественный предохранитель, встроенный в нас матерью-природой. Так
о чем ты хотела со мной поговорить?
- Мне кажется, ему угрожает опасность, - предположила Татьяна.
- Я думаю, это кажется всем, кто читал его статью, - спокойно ответил
Забродов. - Если хотя бы половина из того, что он
здесь написал, соответствует действительности, то судиться с ним никто не
станет. В статье полно туманных намеков - он что,
намерен написать продолжение?
- Не знаю! - почти выкрикнула Татьяна. - Я ничего не знаю, потому что не
могу до него дозвониться!
- Ну, это еще ни о чем не говорит, - сказал Илларион, заметно хмурясь. -
Умный человек на его месте не подходил бы к
телефону, а очень умный не приблизился бы к собственной квартире на пушечный
выстрел.
Я надеюсь, что он окажется очень умным, иначе, боюсь, ему и в самом деле
несдобровать.
- Я так и знала, - сказала Татьяна, обреченно опускаясь на другой табурет.
Она без спроса залезла в лежавшую на столе
пачку, вытащила сигарету и неумело закурила, сморщившись от дыма.
- Ты хочешь, чтобы я его нашел? - спросил Илларион. Когда Татьяна
прикуривала, у него в мозгу молнией пронеслось
воспоминание, но теперь он уже забыл о нем, сосредоточившись на том, что ему
предстояло.
- Я не знаю, чего я хочу, - беспомощно сказала Татьяна. - Мне казалось, что
ты.., ну, что ты знаешь, как лучше поступить в
такой ситуации.
- Лучшее, что можно сделать, это вовсе не попадать в такую переделку, -
грустно посоветовал Илларион. - Я сам придумал
это правило, но почему-то всю жизнь не могу ему следовать. Собирайся, поедем ко
мне.
- Зачем?
- Затем, что, как я понял, где Кареев, там и Тарасова. Это во-первых. А вовторых,
почему бы тебе не погостить у меня пару
дней? Честное слово, мне будет приятно.
Была уже глубокая ночь, когда Илларион наконец отыскал дом, в котором
обитал журналист Кареев. Снег пополам с дождем
прекратился, небо расчистилось, и на Москву упал мороз, прямо на глазах
превративший мокрый асфальт в сплошной каток.
Илларион вел машину, радуясь тому, что успел заблаговременно "переобуть" колеса,
поставив на них зимнюю резину, и время
от времени непроизвольно зевал. Дело, которым он сейчас занимался, не казалось
ему таким уж важным, и он вызвался
нанести поздний визит Карееву только потому, что видел, как волнуется Татьяна.
Забродов очень сомневался, что у кого-то
хватит ума, написав такую статью, сидеть дома и "ждать гостей". Мысли о Мухе и
подозрения в адрес Игоря Тарасова были
отодвинуты на задний план. Илларион поймал себя на том, что сделал это с
радостью: было очень приятно хотя бы на время
забыть о том, что Игорь может оказаться тем самым мерзавцем, за которым
безуспешно охотится полковник Сорокин.
Он затормозил напротив подъезда и выбрался из машины. Холод набросился на
него, как голодный пес на кость, и принялся
хватать за что попало. Илларион засунул руки в карманы и поспешно нырнул в
подъезд.
В подъезде было тепло и сумрачно. Забродов нажал кнопку вызова лифта и стал
ждать, пытаясь сообразить, что он скажет
Карееву, если тот, вопреки логике и здравому смыслу, все-таки окажется дома.
Пока кабина лифта, громыхая и повизгивая
тросами, спускалась с заоблачных высот, Илларион успел проиграть в уме четыре
или пять вариантов разговора и с легкой
грустью констатировал, что при любом варианте будет выглядеть идиотом.
Он пожал плечами: лучше живой идиот, чем мертвый журналист, - и вошел в
гостеприимно распахнувшиеся двери кабины.
Всякий раз, когда ему приходилось пользоваться лифтом, Илларион от всей души
радовался тому, что его дом не может
похвастаться наличием этого сомнительного блага цивилизации. В кабине
отвратительно воняло какой-то дрянью, стенки были
сверху донизу исписаны похабщиной, и в треугольном осколке зеркала, чудом
уцелевшем в верхнем углу поцарапанной
алюминиевой рамки, Забродов увидел свой брезгливо сощуренный глаз.
Кабина остановилась, двери, погромыхивая, разошлись в стороны, и Илларион
вышел на площадку.
Здесь, вопреки его ожиданиям, было чисто, на стене рядом с выключателем
висел вычерченный от руки график дежурств.
Сверившись с этим графиком, Илларион убедился, что не ошибся адресом: Кареев жил
именно здесь. Он отыскал нужную
квартиру и уже поднял руку, чтобы позвонить, когда заметил полоску белой бумаги,
перечеркнувшую щель между дверным
полотном и косяком. На бумажке красовались лиловые печати и чья-то неразборчивая
роспись.
- Вот так штука, - сказал Илларион. - Опечатано.
В этот момент этажом ниже послышались шаги. Судя по звуку, по лестнице
поднимались двое. Спустя мгновение шаги
раздались и сверху - еще два человека спускались по лестнице, которая вела на
технический этаж. Илларион повернулся лицом
к лестнице и стал ждать, неторопливо затягиваясь сигаретой.
Ждать пришлось недолго. Четверо в штатском появились на площадке
одновременно, и один из них выкрикнул, направив
на Иллариона пистолет:
- Не двигаться! Уголовный розыск!
- Не буду, - пообещал Забродов, - если вы предъявите удостоверение.
- Я тебе сейчас предъявлю удостоверение, тварь! - прорычал один из
оперативников и бросился вперед, нацеливаясь
заломать безоружного типа в наброшенном поверх вечернего костюма дорогом пальто,
выглядевшего, как преуспевающий
бандит.
Илларион поймал его левой рукой, развернул спиной к себе, прикрылся им, как
щитом, а правой рукой залез за пазуху и
нащупал во внутреннем кармане удостоверение. Оперативники еще не успели
опомниться, а человек, которого они собирались
арестовать, уже изучил удостоверение, захлопнул красную книжечку и вернул ее на
место.
- Свободен, - сказал он, оттолкнув от себя оперативника. - Приношу свои
извинения. Готов следовать за вами. Только без
рук, пожалуйста, я этого не люблю.
В девять утра дверь камеры с лязгом отворилась.
Илларион сел на нарах и потянулся, с огорчением осматривая свой мятый
пиджак и брюки, выглядевшие так, словно их
долго жевали собаки.
- Ну, - сказал полковник Сорокин, - как дела, узник совести? Ты зачем моих
оперов помял?
- Невежливые они у тебя какие-то, - сказал Илларион. - Удостоверение
показывать не хотели, потом сигареты отобрали... У
тебя курево есть, полковник?
Сорокин с ворчанием полез в карман.
- Закрой рот, - сказал Илларион застывшему у дверей сержанту, - таракан
заползет.
В дежурной части Забродову вернули документы, бумажник и сигареты. Илларион
демонстративно полез в бумажник и
пересчитал деньги.
- Стареешь, Забродов, - сказал Сорокин, нетерпеливо наблюдавший за его
манипуляциями. - Мало-помалу превращаешься в
зловредного старикашку.
- Имею полное право, - огрызнулся Илларион. - Меня дома ждут, а твои
мордовороты даже позвонить не дали. Зря я с ними
пошел. Надо было намять им бока и идти себе. Пускай бы они перед тобой
отчитывались, каким образом упустили "опасного
преступника. "
- Подожди, подожди, - перебил его Сорокин. - Ты сказал, что тебя ждут дома,
или мне послышалось?
- Тебе послышалось, - проворчал Илларион. - Так ты меня отпустишь или как?
- Или как, - ответил Сорокин. - Может быть, ты дашь себе труд объяснить,
кой черт принес тебя под дверь квартиры
Кареева?
- Запросто, - сказал Илларион. - Меня попросили справиться о его здоровье.
- Кто попросил? - живо осведомился Сорокин.
- Не твое дело, - ответил Илларион.
Полковник некоторое время молчал, глубоко, с шумом дыша через нос. Забродов
наблюдал за ним с подчеркнутым
интересом.
- Если хочешь, - сказал он наконец, - я дам тебе книжку, в которой описано
несколько методик дыхательной гимнастики. У
каждой из них есть свои достоинства и недостатки, но все они бесспорно лучше
той, которой пользуешься ты.
- Когда-нибудь я тебя убью, - пообещал Сорокин. - Пойдем ко мне в кабинет,
поговорим. И не кривляйся, пожалуйста. Ты
ведь не мог не заметить, что дверь квартиры Кареева опечатана. Дело в том, что
вчера вечером Кареев был убит.
- Да, - после паузы сказал Илларион, - значит, со здоровьем у него неважно.
- Практически никак, - подтвердил Сорокин. - Кончилось его здоровье.
- Что ж, - сказал Илларион, - пойдем в твой кабинет. А там кофе дают?
- Будет тебе и кофа, и какава с чаем, - неумело пародируя Анатолия
Папанова, пообещал полковник.
Оказавшись в просторном полковничьем кабинете, Илларион первым делом
позвонил домой и сообщил Татьяне, что жив и
здоров. Сорокин в это время, деликатно отвернувшись, поливал из графина росшие в
горшках на подоконнике комнатные
цветы. Судя по толщине осадка на дне, этот графин предназначался для
посетителей.
Разговаривая с Татьяной, Илларион зачем-то перелистал странички перекидного
календаря, лежавшего на полковничьем
столе и не обнаружил там ничего интересного. Терпеливо слушая возмущенную
скороговорку Татьяны, которая жаловалась на
проведенную без сна и покоя ночь, Забродов с улыбкой придвинул к себе пепельницу
и закурил. Впервые с тех пор, как ему
исполнилось семнадцать лет, он получал втык за то, что не ночевал дома.
Неожиданно оказалось, что это чертовски приятно.
Он покосился на Сорокина. Сорокин по-прежнему поливал цветы. Илларион
заметил, что несчастные растения уже
буквально плавают в воде, как рис на плантациях Южного Китая, и понял, что пора
закругляться.
- Ты извини, - сказал он в трубку, - но меня тут ждут. Поговорим, когда
освобожусь.
- Подожди, - сказала Татьяна. - Ты где?
- Я на Петровке, 38, - отрапортовал Илларион. - А ждет меня один злющий
полковник, чтобы допросить.
Сорокин, не оборачиваясь, возмущенно пожал плечами и со стуком поставил на
подоконник опустевший графин.
- Я приеду, - быстро сказала Татьяна.
- Даже и не думай, - ответил Забродов. - Я скоро буду. Если ты поедешь, мы,
скорее всего, разминемся по дороге.
Закончив разговор, он положил трубку. Сорокин вздохнул с преувеличенным
облегчением, согнал Иллариона со стола и
уселся в свое кресло. Забродов сел напротив.
- А скажи, полковник, это правда, что проверяющие из МВД подложили вам
муляж бомбы на самое видное место, а вы его
две недели не замечали? - спросил он раньше, чем Сорокин успел открыть рот.
Полковник скривился, как от зубной боли, и пробормотал короткое
ругательство.
- Ну, ладно, - сказал Илларион, - бог с ней, с бомбой. Карты на стол,
полковник?
- Да какие у тебя карты, - хмыкнул Сорокин. - Ведь ты только что
разговаривал с Тарасовой, так?
Вот тебе и все твои карты. Не успел ты, Забродов.
Приди ты на день раньше, может, парень и сегодня жил бы.
- Заказное? - спросил Илларион.
- Да кой черт заказное! Помешались все на заказных! Случайность, и больше
ничего. Домушник к нему забрался, Кареев
пальнул в него из пистолета, не попал, а тот возьми и отоварь его фомкой по
черепу... Вот тебе и вся заказуха.
- Да? - сказал Илларион и выложил на стол слегка помявшуюся в кармане
газету. - А это ты читал?
Сорокин мельком взглянул на газету и пожал плечами.
- Ну, читал. И что это доказывает? По-твоему, этот Вареный полный идиот?
Какой же дурак пойдет на мокрое, когда все
прямо указывает на него? Нет, это просто невезение, и больше ничего.
- Да почему же ты так уверен? - начиная раздражаться спросил Илларион.
- А потому, - сказал Сорокин, откинулся на спинку кресла и посмотрел на
Иллариона, прищурив левый глаз, будто из ружья
целился. - Суди сам: двенадцатый этаж, никаких следов взлома, форточка настежь,
на подоконнике - след спортивного ботинка
сорок второго размера, в квартире все перерыто, ни денег, ни ценных вещей
обнаружить не удалось, даже диктофон пропал.
Ничего не напоминает?
- Муха, - сказал Илларион и услышал свой голос со стороны, словно по радио
передавали постановку с его участием. - Муха,
черт подери. Ах, сукин сын!
Сорокин продолжал щуриться на него через стол, как чеченский снайпер. Более
того, он вдруг принялся барабанить
пальцами по крышке стола, выстукивая какой-то бодрый марш.
- Ну? - сказал он наконец.
- Что - ну? - огрызнулся Илларион. - Это не я, честное слово.
- Жаль, - сказал Сорокин таким тоном, что было непонятно, шутит он или
говорит всерьез. - И сказать тебе, конечно же,
нечего.
- Да что ты ко мне привязался? У меня есть, что сказать, но ты же меня не
слушаешь! Ты же не хочешь вешать себе на шею
заказное убийство, потому что тогда, кроме форточника Мухи, у тебя появится
заказчик - Вареный или кто-то другой, неважно.
- Но почерк-то принадлежит Мухе, - вкрадчиво напомнил Сорокин.
- Значит, кто-то нашел его раньше, чем ты, - сказал Илларион. - Или у него
были свои собственные счеты с этим Кареевым.
Мне почему-то показалось, что брать у него было нечего.
- Сейчас у всех есть, что брать, - проворчал Сорокин. - На днях в
Черемушках грабанули бабулю-пенсионерку, забрали
восемнадцать тысяч...
- Рублей?
- Держи карман! Долларов, конечно. А от бабули все тараканы с голодухи
разбежались еще полгода назад.
А ты говоришь - брать нечего.
- А может быть, кто-то просто имитировал почерк? - предположил Илларион. -
Подвиги этого Мухи, как я понимаю, широко
разрекламированы в прессе.
Очень удобно, между прочим.
- - Пресса, - с отвращением повторил Сорокин. - Сначала путаются у нас под
ногами, помогая бандитам, а потом визжат, что
мы их плохо защищаем - их, дескать, режут почем зря и где попало, и все по
политическим мотивам, и у каждого враги если не
в Кремле, то в Белом доме...
- М-да, - сказал Илларион. - Так кто из нас стареет? Но ты так и не сказал,
как тебе понравилась моя версия.
- Это про имитацию почерка? Хорош имитатор, который, чтобы замаскироваться
под Муху, взбирается на двенадцатый этаж
по отвесной стене! Никуда твоя версия не годится.
- Ну, тогда я пошел, - вставая, сказал "Илларион.
- А ну, сядь, - сухо приказал Сорокин. - Во-первых, без подписанного мной
пропуска тебя отсюда не выпустят, а во-вторых,
ты еще не выпил кофе.
- А в-третьих?
- Есть и в-третьих, не сомневайся. Не надо думать, что своими версиями и
своим хамством ты запудрил мне мозги
настолько, что я забыл о своем вопросе.
- Это о каком же?
- Что ты знаешь о Мухе? Учти, у тебя на физиономии написано, что ты о нем
что-то знаешь. Возможно, даже все. Тогда
возникает законный вопрос: почему, собственно, ты утаиваешь от следствия
информацию?
- Да нужны вы мне, - морщась, ответил Илларион. - От вас ничего утаивать не
надо, вы же у себя под носом ни черта не
видите... Что, обидно? А мне не обидно? Что ты меня колешь, как урку? С чего ты
взял, что я что-то знаю? Я обещал тебе
осмотреться и подумать, но это же не повод для того, чтобы включать меня в
список подозреваемых!
- Еще какой повод, - заверил его Сорокин. - Ладно, дело твое. Не хочешь
помогать - иди к черту, не мешай работать. Кофе
будешь?
- Не хочу я твоего кофе, - буркнул Илларион. - Ишь, раскричался. Работать
ему мешают..
- Вот именно, - подтвердил Сорокин, яростным росчерком шариковой ручки
подписывая пропуск. - И перестань путаться
под ногами!
- Не понял, - оскорбленным тоном сказал Илларион. Он никогда еще не видел
Сорокина таким обозленным, но продолжал
дразнить его, поскольку тот настаивал на серьезном разговоре, к которому
Илларион не был готов.
- Ты все прекрасно понял, - сухо сказал Сорокин. - Куда бы я ни посмотрел,
ты повсюду торчишь, как шило из мешка. Вот
твой пропуск и не попадайся мне на глаза, пока я не остыну.
- Последний вопрос, полковник, - снова вставая, спросил Забродов. - Если
Кареева убили случайно, зачем ты оставил возле
его квартиры засаду?
- Ты уйдешь сам или мне вызвать конвой? - не поднимая взгляда от стола,
спросил Сорокин.
Спустившись с крыльца управления, Илларион прошагал около квартала и зашел
в небольшое кафе, уже открытое в этот
ранний для подобных забегаловок час.
Он заказал двойной кофе и долго сидел над чашкой, глядя в окно
остановившимся взглядом. Теперь он вспомнил, где видел
зажигалку, которая теперь наверняка лежала в кармане у Игоря Тарасова.
Забродов был уверен, что второй такой нет во всей Москве. Это была
уникальная вещица ручной работы, подобную которой
можно встретить только в музее: добротная зажигалка, была выполнена из стреляной
гильзы от немецкого пулемета "МГ-34" и
до недавнего времени принадлежала найденному мертвым в своей квартире на
двенадцатом этаже журналисту Андрею
Карееву.
И - Илларион это твердо знал - во всей Москве был только один человек,
способный взобраться на двенадцатый этаж и
добыть эту зажигалку, не свернув себе при этом шею. Ему было о чем подумать.
Например, его очень интересовало, что он
скажет Татьяне.
О том, что он скажет Игорю Тарасову, Забродов старался вообще не думать.
Ближе к полудню небо затянуло тучами, мороз спал, и снова пошел снег - на
этот раз мелкий, кристаллический,
моментально выбеливший газоны, обочины и дворы, не говоря уже о крышах.
Илларион спустился во двор, притворяясь, что не замечает жжения в глазах -
ночь, проведенная на нарах, давала о себе
знать, и Забродов в который уже раз с грустью подумал о том, что начинает
стареть.
Заехав домой переодеться, он обнаружил, что Татьяна спит, свернувшись
калачиком на диване и уронив на пол книгу,
которую читала, коротая время. Это был неожиданный подарок судьбы: точно зная,
что трудного разговора не избежать,
Илларион не стремился ускорять события, до последнего сохраняя хрупкую иллюзию
мира и спокойствия.
Двигаясь с бесшумной легкостью профессионального разведчика, он сменил
мятый вечерний костюм на линялый камуфляж
и утепленный армейский бушлат, затянул на лодыжках шнурки американских саперных
ботинок и секунду постоял возле
письменного стола, соображая, брать ли с собой револьвер. В конце концов он
решил, что оружие ему не понадобится, написал
Татьяне записку, в которой обещал вернуться к обеду, и бесшумно выскользнул из
квартиры.
Оказавшись во дворе, он первым делом закурил, разгоняя клубившуюся в голове
сонную муть. Припорошенный снегом
"лендровер" стоял на своем обычном месте, уставившись обрубленным рылом в жерло
узкой арки, за которой шумела Малая
Грузинская. Илларион подошел к машине и зачем-то пнул носком ботинка передний
скат.
Собрав на капоте горсть снега, он приложил его к пылающему виску и подумал,
что начинает тянуть время. Он невесело
усмехнулся: не было ничего удивительного в том, что он не торопился приступать к
делу, которое не сулило ничего, кроме
неприятностей.
Он уронил окурок под ноги и по привычке растер его подошвой, хотя пожара
здесь, в царстве мокрого асфальта и
отсыревшей штукатурки, можно было не опасаться. Все способы оттянуть время
закончились, и Илларион взялся за ручку
передней дверцы. Нужно было ехать, и только сам Забродов знал, как ему этого не
хотелось.
Он забрался на водительское сиденье и включил зажигание, бросив полный
надежды взгляд на указатель расхода топлива: а
вдруг бензин на нуле, и нужно смотаться на заправку? Это был уже сущий детский
сад, тем более, что вчера по дороге к
Татьяне он залил полный бак и прекрасно об этом помнил. Бак действительно был
почти полон, бензин не испарился, не вытек
и не был украден неизвестными злоумышленниками.
- Надо ехать, старичок, - пожаловался Илларион "лендроверу". - Давно пора
ехать, но если бы ты знал, как не хочется!
Он повернул ключ, запуская стартер Двигатель с ревом ожил и заработал, как
всегда, ровно и мощно.
- Эх, ты, - сказал Илларион машине и выжал сцепление.
Включить передачу он не успел. В кирпичной трубе арки вдруг возник, свернув
с улицы во двор, старенький, латаныйперелатаный
"жигуленок" первой модели. Илларион негромко выругался и выключил
зажигание, потому что за рулем
"жигулей" сидел Игорь Тарасов.
Старая "копейка" лихо развернулась посреди двора и замерла рядом с
"лендровером", коротко прошуршав шинами по
мокрому асфальту. Илларион вышел из машины, нащупывая в кармане сигареты.
Мимоходом он подумал, что в последние дни
стал много курить. На то имелись свои причины. Илларион усмехнулся: любой
глупости можно найти оправдание, и даже
сумасшедший, готовящийся выстрелить себе в рот из армейского пистолета, считает,
что у него есть веские причины для того,
чтобы поступить именно так, а не иначе.
Дверца "жигулей" неприятно лязгнула, захлопнувшись, и Игорь Тарасов
предстал перед Илларионом во весь рост:
невысокий, ладный, в новой куртке и новых ботинках с квадратными носами, с
тяжелой золотой печаткой на среднем пальце
правой руки и розоватыми от недосыпания глазами. В том, что Тарасов не выспался,
скорее всего, была виновата длинношеяя
редакционная девица, но теперь Илларион сомневался даже в этом.
- Привет, командир, - сказал Тарасов, протягивая руку для пожатия. Илларион
секунду колебался, но все-таки пожал его
узкую ладонь с гибкими крепкими пальцами, снова с неприятным чувством ощутив
твердую выпуклость перстня.
- Красавец, - сказал он. - Прямо налюбоваться не могу. Только вот машину
надо бы сменить. Несолидная машина для такого
красавца.
Тарасов хмыкнул.
- Марина то же самое сказала, - сообщил он.
- Это которая же Марина? Это вот с такой шеей?
Илларион поймал себя на том, что разговаривает издевательским тоном, но
решил, что сойдет и так: в конце концов, этот
человек за несколько дней буквально вынул из него душу, и у Забродова не было ни
малейшего желания щадить его
самолюбие.
Тарасов уловил в его тоне плохо замаскированную издевку и посмотрел на него
с неподдельным удивлением.
- Точно, - медленно сказал он, - с шеей. Что это с тобой, капитан? Не с той
ноги встал?
Илларион пожал плечами.
- У меня сегодня обе ноги левые, - сказал он. - Так уж вышло.
- Что-то раньше за тобой такого не водилось. Что случилось, командир?
- Старею, наверное. Ты зачем приехал?
- Да Татьяна куда-то пропала. Дома нет, на работе нет... Я подумал, может,
она у тебя?
Илларион вспомнил собственные слова о том, что где Кареев, там и Тарасова,
и зябко передернул плечами.
Мир и в самом деле сошел с ума, если он мог заподозрить Игоря Тарасова в
намерении убить родную сестру, но Илларион
слишком устал от этой истории, чтобы испытывать по этому поводу сильные эмоции.
- У меня, - сказал он. - А зачем она тебе понадобилась?
- Да просто так. - не слишком уверенно ответил Игорь. - Просто хотел
убедиться, что все в порядке.
- А что должно быть не в порядке? - холодно поинтересовался Илларион.
Тарасов посмотрел на него долгим внимательным взглядом и покачал головой.
- Да, - сказал он, почесав за ухом. - Что-то ты сегодня... Ладно, поговорим
в другой раз. Раз Татьяна у тебя, беспокоиться не
о чем.
Илларион подождал, пока он усядется в машину, и все так же холодно спросил:
- Ты уверен?
Тарасов поднял на него удивленные глаза.
- Что?
- Ты действительно считаешь, что тебе ре о чем беспокоиться?
- О чем это ты, командир?
- А ты не знаешь? - Илларион наконец вынул из кармана пачку и зубами
вытащил из нее сигарету. - Слушай, у тебя огонь
есть? Я вчера где-то зажигалку оставил.
Продолжая смотреть на него с немного испуганным удивлением, Тарасов полез в
карман и подал Иллариону зажигалку.
Забродов чиркнул колесиком, закурил и повертел зажигалку в пальцах, рассматривая
со всех сторон.
Последние сомнения улетучились. О Татьяне он больше не думал - по крайней
мере пока.
- Редкая вещица, - сказал он, не торопясь возвращать зажигалку Игорю. -
Гильза, по-моему, от "МГ".
Или я ошибаюсь?
- Тебе виднее, - пожав плечами, ответил Тарасов. - Но факт, что немецкая. Я
с "МГ" дела не имел, так что ничего
определенного сказать не могу.
- Ас фомкой?
- С чем?
- С фомкой. Это такой ломик, которым очень удобно рвать гвозди и
проламывать людям головы.
- А, это. У нас в семье его лапой называют. Имел, конечно, только я не
пойму, к чему ты клонишь.
Илларион вздохнул. Он очень надеялся, что ему не придется объяснять все по
пунктам, но его надеждам, похоже, не
суждено было сбыться.
- Хорошо, - сказал он. - Если ты настаиваешь, могу растолковать. Есть в
Москве такой человек по кличке Муха. Забирается в
форточки и чистит квартиры.
Нормальный бизнес, даже уважаемый... Но вот в последнее время начались у
него проколы: сначала возле Белорусского
вокзала напоролся он в квартире на хозяйку, и по чистой случайности вышло так,
что женщина умерла. А позавчера и вовсе
некрасиво получилось. Залез он в квартиру, а там хозяин. Фамилия хозяина, между
прочим, была Кареев. Тебе это ни о чем не
говорит?
- Кареев? Так это же...
- Вот именно, напарник Татьяны. И этот самый Кареев возьми да и пальни в
нашего Муху из "тэтэшки". Ну, как
интеллигенция стреляет, мы с тобой знаем. В общем, промазал Кареев, а Муха ему
голову фомкой ?проломил и спокойненько
ушел.., с вещами, конечно. Он же за вещами туда и залез - так, по крайней мере,
милиция считает.
- А ты как считаешь?
- А это неважно, как я считаю. Важно другое: все жертвы этого самого Мухи
проживают на верхних этажах - не ниже
девятого, насколько я понял, - и милиция уверена, что забирается он туда прямо
по стене, за что его Мухой и окрестили.
Тарасов громко рассмеялся. Смех получился фальшивым и неестественным.
- Вот так история! - воскликнул он. - Теперь понятно, почему ты на меня
волком смотришь. Но это же бред, командир! Во
всей Москве такое мог бы провернуть только я, да и то лишь в том случае, если бы
окончательно рехнулся.
- А ты случаем не рехнулся? Ты сможешь это доказать?
- О-о-о, - протянул Тарасов, - вон что! Так ты, значит, серьезно? Не ожидал
от тебя, капитан. Я тебя, конечно, уважаю, ты
мне как отец, но такое... Ты извини, конечно, но не пошел бы ты куда подальше,
а? Ничего я тебе не собираюсь доказывать - ни
тебе, ни твоим ментам. Презумпция невиновности - слыхал про такого зверя? Ты
сперва докажи, что тебе все это не
приснилось, а уж потом поговорим.
- Приснилось, - кивнув головой, сказал Илларион. - Спьяну. Только, если ты
такой грамотный, зажигалкой светить не
стоило бы. Зажигалочку эту позавчера с трупа сняли - с того самого, который,
пока был жив, статейки пописывал на пару с
твоей сестрой. Вот такие пироги Игорек.
Тарасов застыл, как громом пораженный, потом вдруг нырнул за руль и
захлопнул дверцу. Двигатель завелся с пол-оборота,
"жигули" рванули с места, и рука Забродова соскользнула с дверной ручки. С
трудом удержавшись на ногах, Илларион
бросился к свой машине, на бегу ругаясь черными словами. Он еще только открывал
дверцу, а ржавая "копейка", опасно
вильнув задом и с грохотом зацепившись крылом за угол дома, уже нырнула под
арку.
Выехав на Малую Грузинскую, Тарасов на опасной скорости свернул направо.
"Лендровер" Забродова пулей вылетел из
арки, как снаряд из орудийного ствола, чудом разминулся со встречной "волгой" и
с ревом помчался вдогонку за
удаляющимися "жигулями". Забродов не испытывал ничего похожего на азарт. Ему
было грустно и очень хотелось плюнуть на
все, развернуть машину и не спеша поехать куда глаза глядят, предоставив казакам
ловить, а разбойникам убегать. Честно
говоря, он не представлял себе, что станет делать, когда настигнет Тарасова. В
исходе этой глупой потони он ни капли не
сомневался - у полумертвой "копейки" не было никаких шансов уйти от его мощного
внедорожника, особенно по гололеду.
Гонка только-только началась, а "жигули" уже мотало из стороны в сторону.
Расстояние между машинами медленно, но верно сокращалось.
Они промчались по Красной Пресне и свернули на Большую Грузинскую. Тарасов
пытался стряхнуть "хвост", но все его
маневры привели только к тому, что он потерял еще несколько метров форы. Слева
стремительно пронеслась ограда зоопарка,
мелькнула и осталась позади кишащая транспортом Тишинская площадь. Илларион
заметил, что все еще держит в зубах
потухшую сигарету, и выплюнул ее под ноги - у него не было времени даже на то,
чтобы сунуть ее в пепельницу. Он не ожидал
от стареньких "жигулей"
Тарасова такой прыти. Скорость была слишком велика, Игорь шел напролом,
ежесекундно рискуя жизнью и заставляя
Забродова делать то же самое, чтобы не отстать.
Наконец "жигули" перестали петлять и пошли по прямой. Илларион одобрительно
кивнул: видимо, Тарасов отчаялся
отвязаться от него на оживленных улицах и теперь собирался выехать из города.
Это было на руку Забродову: на прямой
широкой трассе у беглеца не было никаких шансов. В следующее мгновение Илларион
нахмурился: вместо того, чтобы на
пересечении с Первой Тверской-Ямской повернуть налево, к Ленинградке, Тарасов
свернул направо, в сторону Садового
Кольца, к Центру. Это было совершенно непонятно, но Забродов решил отложить
раздумья до более удобного случая.
С Садового они свернули на проспект Мира, оттуда - на Сущевский вал.
Илларион увеличил скорость - это кружение по
городу стало ему надоедать. Он не понимал, на что надеется Тарасов, и хотел,
чтобы все поскорее закончилось. Навязанная ему
роль охотника за головами претила Иллариону. О том, что рано или поздно придется
вернуться домой и как-то пережить
объяснение с Татьяной, он старался не думать.
- Как же вы мне все надоели, - сквозь зубы процедил он, уворачиваясь от
мчащегося навстречу двухэтажного туристского
автобуса. - Неужели нельзя оставить человека в покое?
Ему вдруг вспомнился Сорокин с его категорическим приказом не путаться под
ногами. Позади осталось уже три поста
дорожной милиции, но за двумя мчащимися на самоубийственной скорости
автомобилями никто не увязался. Пожалуй, это
было к лучшему: в данной ситуации вопрос о том, кто у кого путается под ногами,
казался Иллариону спорным.
Погоня завершилась неожиданно. Сворачивая с Сущевского вала на
Шереметьевскую, Илларион прижался к бордюру, и тут
из-за полосы декоративного кустарника выскочила рыжая, по уши забрызганная
грязью собачонка и пулей метнулась через
дорогу, даже не подумав остановиться. Забродов машинально ударил по тормозам,
колеса "лендровера" угодили на ледяную
проплешину, машину занесло, развернуло поперек дороги, протащило юзом несколько
метров, и она с грохотом и лязгом
впечаталась в борт мебельного фургона.
Илларион ударился головой о дверцу. В глазах у него потемнело, но он
последним усилием воли вцепился в ускользающий,
крошащийся край реальности и не потерял сознание. Черная кисея, занавесившая
мир, стала быстро редеть и наконец
рассеялась совсем. Мир снова обрел цвет и звук, словно включился телевизор.
Первым делом Илларион увидел грязную рыжую собачонку, деловито семенившую
по тротуару на противоположной
стороне улицы, и только после этого услышал встревоженные голоса, над которыми
реял матерный вопль водителя фургона, и
разглядел мутно-красное пятно на стекле слева. Он потрогал ноющий висок и
взглянул на пальцы. Пальцы были в крови.
"Старею", - подумал Забродов, снова запуская заглохший двигатель.
Водитель фургона, подскочив слева, зло рванул на себя дверцу - судя по
всему, ему было что сказать лихачу, помявшему
казенный автомобиль. Илларион сунул руку за пазуху и ткнул водителю мятый ком
денежных бумажек.
- Извини, приятель, - сказал он, выжимая сцепление, - я сегодня тороплюсь.
- Торопится он! - возмущенно завопил водитель, ловко пряча деньги в карман.
- Вот менты приедут, они разберутся, куда ты
торопишься!
Он схватил Забродова за рукав и потащил из машины.
- Это ты зря, - сказал Илларион.
Водитель коротко охнул и сел на асфальт. Лицо у него было удивленное: он
никак не мог понять, что с ним произошло. Боли
не было, но вот ноги почему-то не держали, словно из них вдруг начисто исчезли
кости.
Дверца "лендровера" с лязгом захлопнулась, мощный двигатель взревел, машина
со скрежетом отцепилась от борта
хлебного фургона, по асфальту, дребезжа, запрыгала какая-то отлетевшая железка,
успевшая набежать жиденькая толпа зевак
испуганно шарахнулась в стороны, и зеленый внедорожник устремился в погоню -
искать ветра в поле.
Игорь Тарасов плохо запомнил эту гонку; слепая ярость застилала глаза, нога
прикипела к педали газа, и только удача,
которая всегда сопутствует влюбленным, пьяным и сумасшедшим, уберегла его от
смерти среди сплющенных обломков
автомобиля.
Где-то на полпути гнавшийся за ним "лендровер" отстал. Тарасов испытал
короткий укол сожаления.
Все можно было сделать по-другому, мирно, и, уж во всяком случае, без этой
киношной погони, но внутри у него словно
включился гигантский насос, нагнетавший под диафрагму сосущий вакуум. Этот
вакуум требовал заполнения, и
единственным, что могло заполнить эту холодную пустоту внутри, было немедленное
энергичное действие. А Забродов.. Что ж,
Забродов как-нибудь выпутается. В конце концов, он сотни раз выпутывался из
ситуаций пострашнее, чем тривиальная
дорожная авария.
Он поехал немного медленнее и несколько раз без нужды свернул в боковые
улицы, проверяя, не возобновилась ли погоня.
Позади было чисто, и, в последний раз обогнув квартал, Тарасов направил машину
туда, где его ждали меньше всего. Он вынул
из кармана сигареты и содрогнулся от гнева и отвращения, когда пальцы нащупали
на дне кармана медный цилиндрик
зажигалки.
Он еще не знал, что будет делать, но понимал одно. прежняя жизнь кончилась,
и теперь ему придется как-то привыкать ко
многим вещам, которые раньше находились за гранью восприятия.
Еще ему было жаль Татьяну.
Он выбросил так и не прикуренную сигарету в окошко и снова увеличил
скорость. Недооценивать Забродова нельзя: даже
потеряв способность передвигаться, он вполне мог направить по его следам
милицию, так что нужно было поторапливаться.
Уж чего-чего, а улик против Игоря Тарасова у милиции было предостаточно. Он
подумал, а не выкинуть ли ему зажигалку, но
решил, что она еще может ему пригодиться. В любом случае, эта игрушка была лишь
дополнительным штрихом в имевшей
завершенный вид картине. Выбросить ее означало действовать инстинктивно, под
влиянием первого испуга, а это было именно
то, от чего в незапамятные времена предостерегал их, зеленых новобранцев,
инструктор учебного центра спецназа ГРУ
Илларион Забродов.
Вспомнив о Забродове, Игорь скрипнул зубами: хуже всего было то, что в эту
историю оказались замешаны самые дорогие
для него люди. Он представил, как отреагирует Татьяна на сообщение о его аресте
и решил: хорошо, что сам он этого не увидит.
"А капитана понять можно, - понемногу приходя в себя, думал он. - Сроду он
не шел ни на какие компромиссы, когда речь
заходила о серьезных вещах. Стащить из штабной палатки ящик тушенки, когда
ребята пришли из рейда голодные, это у него
всегда было запросто, а вот если кто-то без спроса забрался к соседу в тумбочку
и свистнул, к примеру, зубную щетку - тут уж
пощады не жди... Удивительно, как это он сразу мне башку не отвинтил, безо
всяких разговоров. Из-за Таньки, наверное. И
еще из-за Афгана. Ах ты, господи, до чего же обидно!"
Так и не угодив в аварию, он припарковался возле дома своего приятеля и
сослуживца Виктора Вагина.
В последнее время они работали в разные смены и встречались довольно редко.
Кроме того, Игорь подозревал, что Вагин
избегает его сознательно: он долгое время подбивал клинья Татьяне, и в конце
концов, похоже, получил полный и
окончательный отлуп. Игорю казалось, что между его сестрой и Вагиным произошла
какая-то неприятная сцена. Татьяна ему
ничего не рассказывала, но это было видно по тому, как она напрягалась, когда
брат заговаривал о Вагине. Игорь не стал лезть в
их личные дела. В конце концов, они оба были взрослыми людьми и вполне могли
разобраться между собой без посторонней
помощи.
"Болван, - подумал он, выходя из машины и запирая дверцу. - Наверное, тогда
все и началось. Если бы я тогда прижал
Таньку и выспросил у нее, что произошло, все могло обернуться совсем подругому."
В последний раз он видел Вагина накануне. Они случайно столкнулись возле
гастронома, где Игорь покупал шампанское и
конфеты, готовясь отправиться на день рождения Татьяны. Ничего особенного -
постояли, поболтали и разошлись, довольные
друг другом. Обыкновенная случайная встреча, которая сегодня почему-то перестала
казаться случайной.
Игорь вошел в лифт. Кулаки, стиснутые так, что побелели суставы пальцев,
лежали в карманах куртки, как два тяжелых
холодных камня, на скулах ходили желваки. Нервы совсем расходились, ему
попеременно хотелось то драться, то плакать, то
ругаться матом и колотить кулаками в стенку кабины, но он стоял неподвижно и
пытался думать, хотя думать, в общем, было
не о чем. Картина была ясна во всех деталях за исключением одного: зачем, черт
подери, Витьке понадобилось все это?
"А вот это мы сейчас узнаем, - подумал Игорь, выходя из лифта на лестничную
площадку и нажимая кнопку звонка. - Это
мы сейчас выясним."
Звонок дребезжал в квартире долго - пожалуй, даже слишком долго, но Игорь
не убирал палец с кнопки до тех пор, пока
светлое пятнышко дверного глазка не потемнело, заслоненное чем-то изнутри.
Тогда он перестал звонить и ударил в дверь кулаком.
По подъезду прокатилось гулкое эхо, похожее на отголосок выстрела из
старинной пушки, глазок снова посветлел, и через
мгновение послышался щелчок отпираемого замка.
- Ты что, белены объелся? - спросил Вагин, открывая дверь. Он был заметно
навеселе. - Поспать не даешь, мать твою...
Игорь развернулся и молча ударил его в челюсть.
Ему казалось, что вся накопившаяся в нем злость уйдет в этот удар наподобие
того, как в одно мгновение яростной белоголубой
вспышкой разряжается переполненный конденсатор. Вагин взмахнул руками,
словно собираясь взлететь, и спиной
вперед обрушился в глубь прихожей, сбив на пол полочку с телефонным аппаратом.
Игорь шагнул в прихожую и затворил за
собой дверь. Оказалось, что его злость никуда не делась - ее было слишком много,
чтобы освободиться от нее одним ударом.
- Рассказывай, сука, - потребовал Игорь и не узнал собственного голоса.
Вместо слов из гортани вырывалось какое-то низкое
горловое рычание, словно в груди у него поселился цепной пес, готовый рвать в
клочья всякого, кто окажется в пределах
досягаемости.
Вагин сел на полу, опершись плечами о стену, и вытер кровь с подбородка
тыльной стороной ладони.
- Зря ты это, - спокойно сказал он. - Какая муха тебя укусила?
- Муха? - переспросил Игорь. Заключенный в словах Вагина невольный каламбур
вдруг показался ему ужасно смешным, и
он рассмеялся сухим кашляющим смехом. - Муха, говоришь?
Он вынул из кармана зажигалку и швырнул ею в Вагина, целясь в лицо. Он
промахнулся, и зажигалка, ударившись о стену
в паре сантиметров от головы Виктора, откатилась в сторону, поблескивая медными
боками.
- Я возвращаю ваш портрет, - прокомментировал Вагин, не подымая зажигалки.
- Что, не работает?
- Отчего же? Сработала в лучшем виде, - ответил Игорь и шагнул к нему. -
Или ты объяснишь мне, что все это значит, или я
вышибу тебе мозги.
Обещание вышибить мозги сработало совсем не так, как ожидал Игорь Тарасов.
В последнее время из Виктора Вагина
слишком часто вышибали дерьмо все, кому не лень, в том числе и эта дешевка,
сестра Тарасова, и ему это надоело. Он
медленно встал, придерживаясь за стену, и снова провел ладонью по подбородку,
размазывая кровь.
- Кровь, - сказал он, показывая Игорю испачканную ладонь. - Опять ты мне
морду разбил. Помнишь, как тогда, в Фергане, в
учебке?
- Помню, - сухо сказал Игорь. - Ты тогда допустил ошибку.., и сейчас тоже.
Какого черта ты трогал нас с Татьяной? Объясни
мне, что с тобой случилось, и я, может быть, дам тебе время уйти.
- По старой дружбе, да? А не пошел бы ты в задницу со своей дружбой! Нам не
о чем разговаривать, понял? Против меня
нет ни одной улики, а ты увяз по самые уши. Это я тебя утопил, и я хочу, чтобы
ты об этом помнил, когда будешь валить лес
или шить тапочки в лагере. А главное, не забудь передать это своей трахнутой
сестрице. Когда тебя посадят, я о ней позабочусь,
не беспокойся. Она будет довольна, а уж как буду доволен я!..
Игорь снова ударил его, но на этот раз Вагин увернулся и провел контрприем.
Тарасов нырнул под встречный удар и снова
выбросил вперед кулак. Осыпая друг друга ударами и с грохотом опрокидывая
мебель, они покатились по квартире.
Противники обладали приблизительно одинаковым весом, оба находились в хорошей
форме, и обоих в свое время учил
человек, которого не склонные к выражению своих чувств коллеги уважительно
прозвали Асом, так что их драка напоминала
землетрясение или какое-нибудь другое, не менее разрушительное явление природы.
Наконец выпитая полчаса назад водка
подвела Вагина, и он пропустил удар, который швырнул его в угол рядом с
телевизором.
Тарасов, тяжело дыша, остановился посреди гостиной и утер рот тыльной
стороной ладони.
- Витька, Витька, - сказал он, - что же ты, дурень, натворил? Зачем? Хотя
бы это ты мне можешь сказать?
Вагин тяжело завозился в углу, садясь. Правой рукой он схватился за едва
теплый радиатор парового отопления. Он тряхнул
головой и посмотрел на Игоря глазами, казавшимися неестественно темными на
побледневшем, испачканном кровью лице.
- Удар у тебя, Тарас, всегда был хорош, - сказал он. - Особенно с правой.
Врежешь - ну точно, как жеребец лягнул.
- Да что ты заладил, - с досадой отмахнулся Игорь, - удар, удар... Какого
хрена ты воровать пошел?
- Дурак ты, Тарас. Тридцать пять лет мужику, а вопросы задаешь такие, как
будто ничего, кроме газеты "Зорька", в жизни не
читал, и ничего, кроме "Путевки в жизнь", не смотрел. Да ты разуй глаза-то! Все
кругом воруют, только ты до сих пор спишь.
- А ты, значит, вовремя проснулся?
- Вот именно - проснулся. Не украдешь - не проживешь, ну, а мокрухи - это,
брат, случайность.
Только это ничего не меняет. Все равно для ментовки ты - подозреваемый
номер один. Судя по тому, как ты сюда ворвался,
на тебя уже вышли. Это жестокий мир, Тарас, он не любит тех, кто живет во сне.
Ты все проспал, братан.
- В ментовке работают не одни идиоты, - без особой уверенности сказал
Тарасов.
- Точно! И только идиот может не понимать, как это удобно: взять тебя и
посадить, а дело закрыть и сдать в архив. Кто у нас
в Москве самый крутой скалолаз? Да Тарасов же! А у кого зажигалка убитого
журналиста? Опять же у Тарасова! А у кого
сорок второй размер обуви? Снова у Тарасова! Ну, скажи мне, какой мент отважится
взять и спустить в сортир такой набор
улик?
- Это ничего, - сказал Игорь. - Это поправимо.
Мы с тобой сейчас оденемся и пойдем в ментовку, и там ты все расскажешь -
при свидетелях, как полагается, а я побуду
рядом, чтобы ты ненароком чего-нибудь не забыл.
Вагин покачал головой и полез в нагрудный карман рубашки. Он вынул оттуда
мятую пачку "Мальборо", вытряхнул прямо
на пол полтора десятка сломанных, искрошенных во время драки сигарет, отыскал
среди них целую и закурил.
- Ас чего это ты взял, что я пойду на себя стучать? - заинтересованно
спросил он, пуская дым в потолок и снова кладя руку
на жесткое ребро батареи. - Даже и не мечтай, чудак. Все, что у тебя есть, это
один-единственный недоказанный факт. Ты
можешь до хрипоты орать, что я подарил тебе зажигалку, но на ней нет моих
отпечатков, а вот твои есть.
- Ох, и мразь же ты! Я тебя убью, гад, ты понимаешь?!
- Не убьешь, - с насмешкой сказал Вагин. - А если даже убьешь, то никакой
пользы от этого не будет, кроме вреда.
Повесишь на себя еще одного жмурика в придачу к тем двоим, что на тебе уже
висят. Так что действуй, родной, но не думай,
что это будет легко.
Пока он говорил, его рука соскользнула с ребра батареи и словно невзначай
нырнула в пыльное, затянутое грязной паутиной
пространство между батареей и стеной. Хорошо зная Тарасова Вагин, не сомневался,
что тот пойдет до конца. Кроме того, у
Тарасова была сестра. Она работала в газете, пользовалась определенной
популярностью и наверняка имела массу знакомых,
среди которых мог отыскаться какой-нибудь чокнутый мент, способный докопаться до
правды. Кроме того, если им
заинтересуется милиция, отсутствие улик ничем ему не поможет: Вареный в своей
неподражаемой манере примет меры к
тому, чтобы он невзначай не заговорил.
Обещаниям насчет лучших адвокатов и королевской жизни в колонии он не верил
ни секунды: пуля стоит дешевле, и возни
с трупом гораздо меньше, чем с живым человеком, который слишком много знает. Он
был жив до тех пор, пока оставался в
тени. Стоит ему попасть на свет, и его прихлопнут - как муху. Чем дольше Вагин
думал обо всех этих вещах, тем менее
заманчивым казалось высказанное Тарасовым предложение пойти в ближайшее
отделение милиции и все рассказать.
Наверное, он сдался бы, если бы не знал, что тем самым обречет себя на верную
смерть.
- Я устал, Тарас, - сказал он. - Давай разойдемся. Улики - говно. Просто
выкинь эту зажигалку. У меня есть предложение. Я
знаю людей - сильных людей, больших, - которые помогут тебе, если тебя заметут.
Может быть, им даже удастся тебя отмазать, не знаю.
Даже если не удастся, в зоне ты будешь королем, это я тебе гарантирую. И
деньги. Я могу дать пятнадцать штук, и они, я
думаю, добавят, потому что они заинтересованы в том, чтобы ты делал все, как
надо...
- Ты что? - задыхаясь от злости спросил Тарасов. - Что ты мне предлагаешь,
падаль?! Чтобы я за тебя сел на двадцать пять
лет? Да плевать мне на срок! Но чтобы про меня говорили, что я форточник?! Что я
из-за вшивой пачки баксов человека
замочил? Какой тут у тебя этаж, восьмой, что ли? Я тебя отпускаю, ублюдок,
только не через дверь. Вон оно, окно. Спустишься
- свободен. Что тебе стоит? Ты ведь у нас Муха! Ну, сам пойдешь, или тебе
помочь?
- Не дергайся, Тарас, - сказал Муха, вынимая руку из-за батареи. В руке
тускло поблескивал вороненым стволом "Макаров".
Рука слегка дрожала, и ствол пистолета плясал. - Не делай резких движений. Вон
там, на полке, есть бумага и пара шариковых
ручек. Пиши признание, Тарас, иначе, сам понимаешь... Другого выхода у меня нет.
- Очухайся, придурок, - с презрительной жалостью сказал Игорь и сделал шаг
вперед. - Какое признание?
Что я, по-твоему, пистолета не видал? Кончай эту бодягу, Витек. Погулял, и
будет. Не делай себе хуже.
- Стой, сука! - взвизгнул Вагин и торопливо поднялся на ноги, цепляясь за
подоконник. - Стой, я сказал! Не шути со
смертью, Тарас. Смерть - баба деловая, шуток не понимает. Бери бумагу, пиши.
Поторапливайся, времени в обрез. Ну, чего
встал?! Нет у меня другого выхода, ты понял? Ты понял или нет, падло?!
- Да понял, понял, - сказал Игорь и снова шагнул вперед, стараясь смотреть
Вагину в глаза и не обращая внимания на
пляшущий в его руке пистолет. Он очень надеялся, что Муха забудет о том, что
пистолет не взведен. В том, что Вагин сумеет
нажать на спусковой крючок, он не сомневался: они служили в одном взводе и не
раз видели друг друга в деле.
- Отдай пушку, Витек! Я все напишу, что скажешь, только пушку отдай. Писать
с пулей в кишках, сам понимаешь,
трудновато.
Вагин попытался отступить, но позади оказалась стена. Он прижался к ней
лопатками и быстро оттянул назад пистолетный
ствол. Затвор маслянисто щелкнул, курок оттопырился, словно пистолет салютовал
отставленным большим пальцем, и черное
отверстие пистолетного дула уставилось Игорю Тарасову в грудь. Игорь отметил,
что, несмотря на волнение и страх, Вагин не
до конца потерял голову и целится не в лоб, а в корпус, выбирая мишень
покрупнее. В свое время он прошел хорошую выучку
и умел действовать так, чтобы у противника не оставалось шансов.
- Больше ни шагу, Тарас, - предупредил Муха. - Двинешься - прострелю
насквозь, как консервную банку. Ты меня знаешь.
Лучше пиши признание.
- Помешался ты на этом признании, - сказал Игорь и снова шагнул вперед. Он
хотел выбить у Вагина пистолет, а уж потом
сказать, где и в каком виде наблюдал его вместе с признанием и влиятельными
знакомыми, способными обеспечить
королевскую жизнь в зоне, но не успел, потому что Муха выстрелил.
Игорь знал, что Вагин может выстрелить, но до самой последней секунды
отказывался верить, что все закончится именно
так. Пуля ударила его в грудь твердым горячим кулаком, и он с удивлением увидел,
как комната вокруг него вдруг начала
стремительно опрокидываться. "Черт, это не комната, это я падаю, - понял он. -
Этот дурак меня продырявил."
- Дурак, - прошептал он Вагину. В следующее мгновение его голова со стуком
коснулась голых досок пола, и он погрузился
в темноту.
Проехав еще с километр, Илларион понял, что окончательно потерял Тарасова.
Он остановил машину - мотаться по
огромному городу в поисках неприметных "жигулей" было пустой тратой времени.
Тарасов ушел окончательно и
бесповоротно.
Илларион от всей души стукнул кулаком по пластмассовому ободу руля и
закурил. Некоторое время он угрюмо дымил,
слепо уставившись прямо перед собой тупым взглядом. Таких проколов с ним прежде
не случалось, и бывший инструктор
спецназа глубоко переживал поражение, нанесенное ему его же учеником. Эта
неудача казалась ему одним из многочисленных
признаков надвигающейся старости. Конечно, если бы не чертова собачонка, ничего
бы не случилось, но... "Воображаю, какие
лица сделались бы у Мещерякова и Федотова, если бы, вернувшись из рейда, я
доложил им, что задание не выполнено по вине
гололеда и рыжей дворняги с комками присохшего дерьма под хвостом, - подумал он,
жадно затягиваясь сигаретой. - Они бы
наверняка решили, что я над ними издеваюсь."
Он взял себя в руки и вынул из кармана своего утепленного бушлата трубку
сотового телефона. Печка мерно гудела,
нагнетая в салон горячий воздух, в бушлате было жарко, и от этого раздражение
Забродова только усиливалось. Какого дьявола
мир так глупо устроен, что человеку приходится охотиться на своих друзей да при
этом еще и страдать от жары?
Он выключил печку и задумчиво взвесил на ладони телефонную трубку. Нужно
было звонить Сорокину - признаваться в
том, что опять путался под ногами у наших доблестных органов, и расписываться в
собственной несостоятельности.
Он посмотрел на трубку так, словно она была готовой к смертельному броску
змеей. Нужно было звонить, причем вовсе не
Сорокину. Илларион набрал в грудь побольше воздуха, покрепче стиснул зубы и
быстро, чтобы не успеть передумать, набрал
номер своего домашнего телефона.
Татьяна ответила сразу, как будто сидела у аппарата, ожидая звонка. Так
оно, скорее всего, и было, и от этого Забродову
сделалось еще хуже.
- Где ты бродишь, Забродов? - повторила Татьяна неуклюжий каламбур
очкастого Санька.
- По горам, по долам, по дальним странам, - ответил Илларион. - За
тридевять земель, в тридесятом царстве... Нет, так не
пойдет. Знаешь, Кареев убит.
Он очень надеялся, что не переоценил ее силы, и он не ошибся. Татьяна
молчала всего несколько секунд, а потом спросила:
- Как это произошло?
Ее голос звучал почти спокойно, и Илларион был ей за это благодарен.
- Милиция считает, что его убил случайный грабитель.
- Чушь.
Это тоже было сказано спокойно, но с огромной убежденностью.
- Я тоже так считаю, и, по-моему, кое-кто в МУРе со мной согласен. Но дело
не в этом. Мне нужна твоя помощь.
- Я слушаю.
- Давай договоримся сразу: потом, когда все закончится, ты можешь меня
презирать, ненавидеть и вообще не замечать, но
сейчас ты должна мне помочь.
- Многообещающее вступление, - сказала Татьяна. Несмотря на шок, в ее
голосе звучала ирония, и Илларион подумал: в
самом деле, что бы делала наша интеллигенция, не будь на свете такой чудесной
вещи, как ирония? Вымерла бы к черту, как
динозавры. Вот вам и новая естественнонаучная теория: динозавры вымерли из-за
нехватки чувства юмора. Счастливчики.
- Ты знаешь, кто такой Муха? - спросил он.
- Что-то слышала. Какие-то сплетни. Вроде бы какой-то супермен, который
забирается на верхние этажи прямо по стене...
- Это не сплетни. Кареева убил Муха. Залез в окно и убил.
- На двенадцатый этаж?! - Татьяна вдруг замолчала, и Илларион готов был
поклясться, что знает, о чем она думает.
- Илларион, - очень серьезно сказала она после паузы, - только не говори,
что ты думаешь, будто...
- Я ведь предупредил тебя, - сказал он. - Я знаю, это, наверное, жестоко,
но мне нужно, чтобы ты ответила на мой вопрос:
куда мог пойти Игорь, зная, что его преследуют?
- Я не знала, что ты на это способен, - сказала Татьяна. Теперь ее голос
звучал холодно и сухо, напоминая шелест ледяного
ветра над заснеженным полем.
- Бывают ситуации, - сказал он, почти насильно выталкивая из себя слова, -
когда личные привязанности перестают иметь
значение.
- Я не имела в виду личные привязанности, - все тем же бесцветным, ломким
голосом ответила Татьяна. - Я имела в виду
глупость.
- Глупость... Что ж, наверное. Но у него зажигалка Кареева. Та самая, из
пулеметной гильзы, помнишь?
- Нет, не помню.
- Это именно та зажигалка, сомнений быть не может. И когда я ему об этом
сказал, он прыгнул в машину и умчался так,
словно за ним гнались черти.
- Что же ты его не догнал?
Звучавшая в ее голосе холодная насмешка заставила Иллариона снова стиснуть
зубы. "Так тебе и надо, старый дурак. Ничто
не остается неизменным, все расцветает только для того, чтобы деградировать и
умереть - буквально все, и ты не исключение
из этого правила."
- Не получилось, - сказал он.
- Я знаю, куда он мог поехать, - после паузы заговорила Татьяна. - Вчера
вечером он сказал мне, что виделся с Вагиным.
- С Виктором?
- Вы знакомы? Ах, ну да, конечно... Раз он сослуживец Игоря, то и твой
тоже. У Вагина на меня огромный зуб, и они почти
перестали видеться. А вчера Вагин сам подошел к Игорю, затеял разговор и что-то
подарил. Игорь сказал что-то вроде: "Такую
штуку подарил - закачаешься." Обещал позже показать, да видно, забыл...
- Не может быть, - ахнул Илларион. - А я-то, старый идиот... Куда же он,
думаю, бежит? Адрес знаешь?
Татьяна продиктовала адрес и, не прощаясь, повесила трубку. Илларион в
сердцах швырнул мобильник на сиденье и рванул
с места так, что машину снова занесло.
Он справился с заносом и на предельной скорости погнал "лендровер" к дому
Вагина, до которого было минут восемь езды
по кратчайшему пути.
"Вагин, - думал Илларион по дороге, лавируя в потоке автомобилей и
бдительно высматривая собачек, кошечек и даже
голубей - сегодня любовь к животным обошлась ему слишком дорого. - Это же надо -
Витька Вагин! Наш, спецназовский,
афганский.., да центроспасовский, в конце концов! Вся грудь в орденах, золотые
руки... Только что-то тут не стыкуется. Вагин -
технарь, слесарь и механик божьей милостью, а вовсе не альпинист. Конечно, на
простеньком склоне и с соответствующей
экипировкой и он справится, но чтобы без ничего по голой стене - нет, на это
способен только Тарасов.
А двери квартир не были взломаны... Стоп! Да кто ж их осматривал, эти
двери? Замок цел, зато окно нараспашку, и на
подоконнике следы... А Вагин любой замок открывает. Ведь он с техникой всю жизнь
на "ты". Чего проще: вошел через дверь,
открыл окошко, взял, что надо, и снова ушел. А Тарасов под боком - живет и в ус
не дует, ждет, когда его сыскари заметут.
Надо бы Сорокину позвонить, попросить еще раз проверить замки, но это потом..."
Он еще издали заметил знакомые "жигули" и припарковал свой помятый
"лендровер" так, чтобы полностью блокировать
Тарасову выезд со стоянки. Правда, внедорожник при этом оказался не столько
припаркованным, сколько брошенным посреди
дороги, но перспектива получить пару новых вмятин в придачу к тем, что уже
имелись, в данный момент волновала Иллариона
меньше всего.
Он выпрыгнул из кабины на схваченный легким морозцем асфальт. Под правым
ботинком звонко захрустела тонкая, как
бумага, ледяная корка, в которую превратилась вымерзшая до самого дна мелкая
лужица. С неба снова падал редкий снежок,
невесомые хлопья легко касались щек Забродова и оседали на его волосах и плечах
старого армейского бушлата тонкими,
филигранной работы звездами. Илларион пересек асфальтовую полосу подъездной
дорожки и распахнул дверь. Из-под ног,
скрежетнув когтями по бетону, черной тенью метнулся крупный тощий котяра,
одержимый, как и все его соплеменники,
параноидальным бредом - ему показалось, что Илларион явился сюда исключительно
для того, чтобы завладеть его облезлой
шкурой.
"Черный кот - дурная примета, - подумал Илларион, поднимаясь по
замусоренным ступенькам к лифту. - Значит, мне
сегодня не повезет. Интересно, куда уж дальше-то? Можно подумать, что до сих пор
я просто купался в везении."
Он вызвал лифт. Где-то взвыл электромотор, внутри шахты с тихим громыханием
поползли стальные тросы. Судя по звуку,
кабина находилась на самом верху, и Илларион, махнув рукой на лифт, стал
подниматься пешком. Что-то подсказывало ему,
что надо поторапливаться, иначе беседа двух армейских приятелей может
закончиться печально.
Забродов легко взбежал на восьмой этаж, не успев даже запыхаться. Сейчас он
не думал о том, что к нему исподволь
подкрадывается старость: он был занят делом, и ему было некогда отвлекаться на
глупости. Он действительно считал то, что
делал сейчас, своей прямой обязанностью: и Тарасов, и Вагин когда-то были его
учениками, именно он когда-то вложил в них
умение убивать расчетливо и наверняка. Теперь он нес моральную ответственность
за то, что один из них применил свои
навыки не по назначению. , Он подошел к двери квартиры Вагина и, еще не нажав на
звонок, увидел, что дверь прикрыта
неплотно.
За ней неразборчиво бубнили голоса. Илларион повернул ручку, бесшумно
приоткрыл дверь и проскользнул в прихожую.
Голоса доносились из гостиной, но говоривших не было видно - их скрывал выступ
стены.
- Помешался ты на этом признании, - услышал Илларион голос Тарасова, а в
следующее мгновение что-то коротко и хлестко
громыхнуло.
- Дурак, - сказал после паузы Тарасов каким-то другим голосом, и Забродов
услышал тяжелый шум падения.
Он бросился вперед, в дверной проем, из которого уже несло острой пороховой
вонью, понимая, что опоздал всего на
несколько секунд - те самые несколько секунд, которые он потратил, стоя во дворе
возле машины и глазея по сторонам.
Тарасов лежал на полу посреди комнаты, запрокинув бледное лицо к потолку, с
которого свисала пыльная трехрожковая
люстра. Вагин, который, как показалось Иллариону, был еще бледнее, стоял в углу
между окном и телевизором, прижавшись
спиной к стене и держа в руке пистолет, все еще направленный туда, где только
что стоял Тарасов. Зрение Иллариона, как
всегда в подобных случаях, вдруг обострилось, с фотографической точностью
фиксируя и капельки испарины на бледном лбу
Вагина, и его бегающие глаза, и едва заметный синеватый дымок, тонкой струйкой
лениво вытекавший из пистолетного ствола,
и красное пятно, которое с пугающей скоростью росло на видневшейся - из-под
распахнутой куртки белой рубашке Игоря
Тарасова. Возле обутых в домашние шлепанцы ног Вагина тускло поблескивала
откатившаяся гильза. Это было странное
сочетание: шлепанцы и стреляная гильза, точно так же, как дымящийся пистолет
плохо сочетался с растянутыми спортивными
шароварами, линялой футболкой и испуганными глазами Вагина.
- Тарас, - не обращая внимания на вошедшего, сказал Вагин. - Ну, вот и все,
Тарас.
Илларион стремительно и бесшумно, как текущая под уклон вода, двинулся
через комнату, не сводя глаз с пистолета. У него
было ощущение, что он движется по тонкому, туго натянутому канату между жизнью и
смертью. Вагин поднял на него глаза, и
его губы разошлись в невеселой улыбке, больше похожей на болезненный оскал
умирающего зверя. Пистолет шевельнулся,
дуло заглянуло Иллариону в глаза, а потом вдруг резко ушло в сторону и уперлось
в висок Вагина. Муха зажмурился, готовясь
спустить курок, но Забродов уже был рядом.
Пистолет, глухо брякнув, упал на пол в углу. Илларион сгреб обмякшего, не
оказывающего сопротивления Муху за грудки и
швырнул на сдвинутый, косо осевший на подломившихся ножках диван.
- Сиди тут, идиот! - прорычал он и бросился к Тарасову.
Игорь был жив, но без сознания. Пуля ударила его в правую половину груди.
Забродов просунул руку под спину раненого и
ощупал его бок. Выходного отверстия не было, пуля засела где-то внутри - скорее
всего, в легком. Тонкая струйка крови,
темневшая в углу рта раненого, говорила о том, что догадка Иллариона верна.
- Полотенце, живо! - скомандовал Илларион. Муха посмотрел на него удивленно
и растерянно, но Забродов сидел спиной,
даже не глядя в его сторону, и Вагин метнулся в ванную. В голове у него царил
сумбур, он чувствовал, что понемногу
утрачивает связь с действительностью. За последние две недели произошло слишком
много событий, каждое из которых само
по себе казалось невероятным, немыслимым и не имеющим ни малейшего отношения к
Виктору Вагину - тому Виктору
Вагину, каким он привык себя считать. За короткий промежуток времени, в течение
которого зима не успела по-настоящему
прийти на смену осени, Виктор Вагин натворил столько мерзостей, что даже сам с
трудом мог в это поверить. Выстрел в
Тарасова оказался последней каплей, переполнившей чашу его терпения - Вагин
находился на грани нервного срыва, если не
помешательства, и отлично это сознавал. Внезапное появление в квартире
Забродова, привычно одетого в камуфляж,
собранного, деловитого и уверенного в себе, показалось Вагину знаком свыше. На
какое-то мгновение ему даже почудилось,
что он снова в армии. Главное - четко выполнять приказы Забродова, а об
остальном капитан позаботится сам, у него это
получается лучше, чем у кого бы то ни было.
Усталый, наполовину затопленный паникой мозг Мухи цеплялся за призрачную
надежду, что Забродов может все
исправить.
Он схватил с полки в ванной чистое полотенце, выскочил в прихожую, но тут
же вернулся и заменил полотенце на другое,
побольше. Когда он вошел в гостиную, Забродов уже расстегнул на Игоре рубашку и
плотно прижал к ране носовой платок.
Кисти рук у него были в крови, как в перчатках. Вагин подал ему полотенце и
помог подсунуть его под спину раненого.
- Прости, командир, - бормотал он, осторожно приподнимая тяжелое, безвольно
обмякшее тело. - Я не хотел, веришь? Я
никого не хотел убивать, меня заставили... Вареный, гад, старая мразь, это все
он. Ты мне веришь, командир?
- Перестань трепаться, - процедил Забродов. - В милиции расскажешь, кто
тебя заставил и чего ты хотел.
- Расскажу, - сказал Вагин. - К черту, надоело! Все расскажу, как на духу.
Только бы Тарас не помер.
Вдвоем они пропихнули полотенце под спину Тарасова, и Илларион попытался
стянуть концы полотенца у него на груди.
Полотенце было коротко, концы не сходились.
- Ч-ч-черт, - выругался Илларион. - Еще одно давай! И вызови "скорую", он
же кровью истечет, пока мы возимся.
- У меня телефон не работает, - ответил Вагин. - Мы его разбили, когда
дрались.
- На, - сказал Илларион, протягивая ему мобильник. - И шевели задницей!
Вагин выскочил из комнаты, на ходу набирая номер и в спешке попадая пальцем
не в те кнопки.
- Потерпи, - тихо сказал Тарасову Илларион, прижимая к ране пропитавшийся
кровью платок. - Все будет нормально.
Он слышал, как возится в ванной, роняя какие-то флаконы, Вагин. Чертов
идиот, похоже, совсем забыл про то, что нужно
позвонить. Илларион уже открыл рот, но тут Вагин заговорил.
- Алло, "скорая"? Срочно пришлите машину по адресу...
Он вдруг замолчал, и в наступившей тишине Забродов отчетливо услышал
негромкий хлопок, словно кто-то очень аккуратно
откупорил бутылку шампанского. Потом послышался шум падения чего-то тяжелого,
снова задребезжали опрокинутые
флаконы, раздался громкий хруст, а через секунду в прихожей хлопнула входная
дверь.
Забродов выскочил в прихожую, понимая, что опять опоздал. Вагин лежал на
пороге ванной, все еще сжимая в руке
полотенце. Растоптанный чьим-то тяжелым ботинком телефон валялся рядом жалкой
кучкой пластмассовых обломков и
микросхем. Линялая футболка Ватина была пробита точно посередине груди, и на ней
уже распускалось жутким красным
цветком кровавое пятно.
Илларион метнулся к двери, жалея, что не догадался прихватить из гостиной
пистолет Вагина, но тут Вагин издал
булькающий хрип и прошептал:
- Стой, капитан. Не.., успеешь. Иди сюда.
Илларион понял, что действительно не успеет. Он подошел к Мухе и опустился
перед ним на корточки.
- Сейчас перевяжем, - сказал он, хватая в руки полотенце.
- Не валяй дурака, капитан, - просипел Муха. - Сейчас подохну. Туда мне..,
и дорога. Слушай. Стрелял мент. Капитан Нагаев,
из отделения.., возле Белорусского вокзала, номер.., не знаю. Работает на
Вареного. Невелика птица, но кое-что.., знает.
Торопись, инструктор.
По-моему, эти суки.., рубят концы. И еще. В стенном шкафу старая куртка..,
синяя. Во внутреннем кармане бумажки.
Забери, пригодятся. Там.., интересно... Лихом... не поминай.
- Не буду, - сказал Илларион, но Виктор Вагин его уже не услышал.
Приказ, полученный капитаном Нагаевьм от Вареного, был четким и
недвусмысленным. Кроме приказа, капитан получил от
Вареного еще кое-что, а именно пистолет "ТТ" с длинным глушителем и несколько
стодолларовых купюр - на такси, как сказал
Вареный.
Он вышел из каминной, на ходу распихивая все это хозяйство по карманам.
Пустая кобура раздражающе хлопала
расстегнутым клапаном в такт шагам. В вестибюле Нагаев зло выдернул из рук вечно
ухмыляющегося Кабана свой табельный
"Макаров" и коротким сильным толчком загнал его в кобуру. Кабан уже держал на
растопыренных руках его форменную
утепленную куртку, с шутовской угодливостью подавшись вперед и далеко отставив
круглый, туго обтянутый штанами зад.
- Пожалте, - прошелестел он, пародируя холуйскую манеру гардеробщика из
дорогого кабака, - будьте любезны.
Нагаев отобрал у него куртку и так яростно вогнал руки в рукава, что
затрещали швы под мышками.
- Уйди, рожа, - сказал он Кабану, сдергивая с вешалки фуражку, - пока я
тебе бубну не выбил.
- А ручку позолотить? - осклабился Кабан. Этому идиоту почему-то было
весело, и Нагаев снова испытал сильнейшее
желание вбить ему зубы в глотку до самой прямой кишки.
- Отвали, - сквозь зубы процедил капитан. - Не доводи до греха, придурок.
В ушах у него все еще звучал уверенный, с аристократической ленцой голос
Вареного. Старый упырь, как обычно, сидел у
камина, почти засунув в огонь свои тощие ноги и укрывшись пледом, как какойнибудь
престарелый король Уолл-стрит.
Нагаеву иногда казалось, что он так и живет в этом своем кресле, не выходя
оттуда даже на ночь. Еще ни разу капитану не
удавалось увидеть Вареного в другой позиции или хотя бы без этой его вечной
тонкой сигареты, которая всегда дымилась у
него в пальцах и, казалось, никогда не сгорала до конца.
- Муху надо кончать, капитан, - говорил Вареный, даже не поворачивая
головы. - Прямо сейчас, не откладывая ни на
минуту. Он нам больше не нужен, а знает он слишком много. Поезжай и сделай в нем
дырку.
- Почему я? - угрюмо спросил Нагаев. Он знал, что спорить бесполезно, но
удержаться просто не мог: начиная работать на
Вареного, он вовсе не собирался становиться одним из его "быков"
- Потому что я так решил, - не повышая голоса, ответил Вареный. - В
следующий раз, когда вздумаешь разевать пасть,
вспомни, что все мы смертны.., и ты в том числе. Пушка в ящике стола, бабки в
соседнем.
Видишь, как я о тебе забочусь?
- Вижу, - буркнул Нагаев.
Беря из ящика тяжелый вороненый "ТТ" с глушителем, он пережил что-то вроде
сна наяву или, говоря простым языком,
галлюцинации. Галлюцинация эта была такой яркой и реалистичной, что капитан
испугался. Он вдруг увидел, как медленно, не
торопясь, поднимает пистолет и стреляет в виднеющийся над спинкой кресла
затылок. Оснащенный глушителем пистолет
негромко хлопает, и зловонные мозги Вареного веером разлетаются во все стороны,
прилипая к стенам и с шипением падая в
камин... Нагаев поморгал немного глазами, прогоняя это сладостное видение.
Пристрелить эту сволочь было бы легко, но что
делать потом? У Вареного есть друзья, и есть кто-то на самом верху, глубоко
заинтересованный в том, чтобы Вареный сделался
государственным деятелем... Это не говоря о том, что, убив Вареного, придется
снова сесть на голый оклад. Как говорится,
жить плохо, но недолго.
Он так и не выстрелил, и теперь, раздраженно сбегая с крыльца, не был
уверен в правильности сделанного выбора. Капитан
отлично знал, что никакие заслуги перед Вареным не спасут его, когда в нем
отпадет нужда.
Вареный платил щедро, но работа на него сильно напоминала жизнь в кратере
действующего вулкана - стоит зазеваться, и
ты уже обуглился.
Когда золотисто-коричневая "десятка" капитана выкатилась за ворота и
скрылась за углом, в кармане у Кабана зазвонил
телефон. Кабан вынул трубку и поднес ее к уху. Выслушав распоряжение хозяина,
Кабан коротко и четко, по-военному,
повторил его, убрал телефон в карман и только после этого позволил себе,
удовлетворенно улыбнуться. Полученный приказ
полностью соответствовал его собственному желанию, и в следующие десять минут он
развил лихорадочную деятельность,
обзванивая членов своей бригады и отдавая четкие распоряжения.
Уже через полчаса он стоял на углу Столешникова переулка и Тверской. Вскоре
возле него остановилась старая "ауди"
отвратительного салатового цвета, который резал глаза даже сквозь покрывавшую
борта грязь.
Дверца машины гостеприимно распахнулась, и Кабан, недовольно морщась,
забрался на переднее сиденье.
В салоне было накурено, но даже сквозь табачный дым уверенно пробивался
густой, неистребимый аромат дизельного
топлива.
- Вот дерьмо, - проворчал Кабан, поудобнее устраиваясь на сиденье. - На
какой свалке вы ее подобрали?
- Не бухти, Кабан, - сказал сидевший за рулем Белый. - Сам же сказал -
ненадолго. Да и времени не было, чтобы выбрать
тебе лимузин. Зато этой тележки, может, еще неделю не хватятся.
- Неделю? - переспросил Кабан. - Ну, нет, я на этом корыте неделю ездить не
собираюсь. Через часок мы от него избавимся..,
и не только от него.
- Куда ехать-то? - спросил Белый, которого вся эта лирика вгоняла в
депрессию.
Кабан назвал адрес, и светло-зеленый автомобиль, тарахтя изношенным
дизельным движком и отчаянно дымя, устремился
по Тверской в сторону Садового кольца.
Капитан Нагаев тем временем уже входил в подъезд знакомого дома. На крыльце
он на секунду остановился и быстро
покосился по сторонам. Все было спокойно, редкие прохожие торопились по своим
делам, не обращая внимания на высокого,
сложенного как боксер-тяжеловес капитана милиции. Нагаев бросил под ноги окурок
и вошел в подъезд, придерживая за
пазухой норовящий выскользнуть и брякнуться на пол пистолет.
Чертов "тэтэшник" не влезал ни в один карман, доводя капитана до тихого
бешенства.
В лифте он вынул пистолет из-под куртки и неторопливо навинтил на него
глушитель. Громоздкий "ТТ", удлиненный
черным набалдашником глушителя, выглядел в огромном кулаке капитана детской
игрушкой. Нагаев проверил обойму,
убедившись, что она полна, и поставил оружие на боевой взвод.
Приблизившись к двери, которая вела в квартиру Мухи, Нагаев на пробу
повернул ручку, и дверь неожиданно распахнулась.
Капитан обмер от нехорошего предчувствия: он вдруг решил, что Муха подался в
бега, а то и вовсе пошел сдаваться и сдавать
всех подряд, и в первую очередь его, капитана Нагаева, но тут из ванной раздался
голос Вагина, и у капитана отлегло от сердца.
- Алло, "скорая"? - сказал Муха. Нагаев удивленно поднял брови: с каких это
пор в "скорую" стали звонить из ванной?
Хорошо, что не из сортира, и еще лучше, что в "скорую", а не в милицию.
Нагаев быстро шагнул к открытой двери ванной, поднимая пистолет. Муха
увидел его и замолчал, оборвав на полуслове
начатую фразу. Они смотрели друг на друга какую-то долю секунды, но за этот
ничтожно краткий миг капитан успел
разглядеть на лице своей жертвы всю гамму чувств от немного испуганного
удивления до спокойной покорности
неизбежному. Капитан спустил курок, убедился, что попал, и быстро вышел из
квартиры.
Сбегая по лестнице, он между делом спустил пистолет вместе с глушителем в
мусоропровод. То обстоятельство, что
заряженный "ТТ" с глушителем и спиленным серийным номером теперь мог попасть в
чьи угодно руки, абсолютно не
волновало капитана милиции Нагаева. Это было даже удобно: где-нибудь, когданибудь
пистолет непременно всплывет, и
тогда его нового владельца можно будет со спокойной совестью упечь за убийство
гражданина Вагина. Какой-то другой опер,
ознакомившись с результатами баллистической экспертизы, вздохнет с облегчением и
упрячет бедолагу лет на десятьпятнадцать,
а раскрытое дело об убийстве обычным порядком отправится в архив,
где его, может быть, сожрут крысы.
Перед тем, как выйти из подъезда на улицу, он снял с рук тонкие кожаные
перчатки и снова надел их, стоя на крыльце. Это
дало ему время еще раз осмотреться. До него вдруг дошло, что не стоило, пожалуй,
приезжать сюда в форме, сверкая
пуговицами и нашивками на весь квартал. "А, чего там, - благодушно подумал
капитан, легко сбегая с крыльца. - Что я, не
русский, что ли? А русский человек во все времена был крепок задним умом. Да и
нет никого, середина рабочего дня все-таки.
И потом, кто обратит внимание на мента? Мент - это человек без лица, вместо лица
у мента погоны со знаками различия.
Девять свидетелей из десяти не узнают меня, даже если я лично буду проводить
допрос. А я их допрашивать не буду, мое
отделение во-о-он где..."
От его раздражения не осталось и следа. Опасность, которую представлял для
него Муха, была ликвидирована в зародыше. А
Вареный... Ну что ж, придется постараться и сделать так, чтобы капитан Нагаев
стал ему нужнее, чем вся его банда стриженых
кретинов. Это будет хлопотно, но не слишком - капитан уголовного розыска Нагаев
не чета этим недоумкам. А то, что Вареный
держит его в черном теле, так это в порядке вещей. На новом месте всегда
приходится трудно, зато здесь есть, ради чего
стараться. Сколько можно работать за "спасибо"? Любой труд - это торговля собой,
своей жизнью в рассрочку, и разве
продавец не вправе запрашивать за уникальный товар приличную цену?
Размышляя подобным образом, капитан Нагаев отпер дверцу своей машины и с
солидной неторопливостью, присущей ему
как представителю власти, по частям вдвинулся за руль. Усевшись, он привычно
подергал рычажок регулировки сиденья,
которое и так было отодвинуто назад до упора, разочарованно выругался, запустил
двигатель и вырулил со двора.
Огибавшая микрорайон плавным полукругом улица в это время дня была почти
пуста - конечно, по московским меркам, - и
капитан позволил себе расслабиться. Процесс езды на автомобиле всегда доставлял
Нагаеву удовольствие, особенно в те
нечастые моменты, когда можно было, как сейчас, расслабленно сидеть в мягком
кресле, слегка пошевеливая податливый руль,
и мчаться вперед, включив какую-нибудь легкую музыку и думая о своем. Никто не
подрезал его ни справа, ни слева, никто не
болтался впереди на дребезжащем, готовом вот-вот рассыпаться прямо на ходу
"запорожце". В зеркале заднего вида не было
видно ничего особенного, если не считать дышащей на ладан "ауди" жуткого
салатового цвета, медленно, но верно нагонявшей
машину капитана.
Нагаев закурил и перестал обращать на "ауди" внимание - слава богу, он
давно уже вышел из того возраста, когда игра в
догонялки могла вдохновить его да опасные глупости. Пусть едет, если так
торопится. Поэтому, когда тупой нос ржавой
иномарки появился в поле его зрения слева, Нагаев даже не посмотрел в ту сторону
- он был выше этого.
Сидевший на переднем сиденье "ауди" Кабан протяну руку назад и коротко
сказал:
- Дай.
На заднем сиденье зашевелились, кряхтя и беззлобно матерясь, что-то коротко
лязгнуло, и кто-то вложил в протянутую руку
Кабана прохладное, цевье автомата. Кабан с трудом протащил длинный "Калашников"
на переднее сиденье и, поставив его
торчком, с лязгом передернул затвор. На заднем сиденье сделали то же самое.
Держа автомат в левой руке, Кабан принялся
вертеть ручку стеклоподъемника, опуская забрызганное стекло.
"Ауди" поравнялась с золотисто-коричневой "десяткой" Нагаева. Кабан положил
ствол автомата на раму окна. Нагаев сидел
в полуметре от него за рулем своей машины и смотрел прямо перед собой, не
замечая нависшей над ним опасности.
- Вот фраер, - сказали на заднем сиденье. - Хоть бы голову повернул.
Капитанишка, а повадки, как у маршала. Гордый, бля!
- Гордый, - согласился Кабан. - А ну, посигналь ему!
Белый кивнул и дважды нажал на кнопку звукового сигнала. Клаксон издал
прерывистый хриплый вскрик, и Нагаев
повернул голову.
Кабан выждал ровно столько, сколько потребовалось, чтобы до капитана дошел
весь ужас и безнадежность его положения, и
нажал на спусковой крючок автомата в тот самый миг, когда у Нагаева широко и
испуганно распахнулись глаза. "Калашников"
яростно забился у него в руках, разбрасывая по всему салону горячие гильзы, на
заднем сиденье загрохотал второй автомат.
Пули ударили в сверкающий борт, коверкая тонкую жесть и превращая новенькую
машину в груду рваного металла. Выбитые
стекла брызнули во все стороны, а чудом уцелевший лобовик мгновенно сделался из
прозрачного мутно-красным.
"Десятка" пьяно вильнула, повторяя движение тяжело завалившегося на бок
капитана, и по пологой смертоносной дуге
ушла вправо. Белый притормозил и держался рядом с ней до тех пор, пока она,
проломив ограждение, не врезалась в опору
троллейбусной сети. Автоматы продолжали грохотать до тех пор, пока в рожках не
кончились патроны.
Повинуясь нетерпеливому жесту Кабана, Белый затормозил. В наступившей
тишине послышался отчетливый плеск.
Поблизости от расстрелянной машины нечем было дышать от паров бензина, под
задними колесами "десятки" уже собралась
изрядная лужа, становившаяся все больше.
- Белый, - позвал Кабан, отлепляя от нижней губы тлеющий окурок, - ты
знаешь, зачем инквизиторы ведьм и колдунов жгли
на кострах, а не вешали, скажем?
- Для острастки, наверное, - нервно озираясь, ответил Белый. - Чтоб другим
неповадно было.
- Ни хрена подобного, - ответил Кабан и сделал короткую жадную затяжку. -
Они считали, что огонь очищает. По-ихнему
выходило, что жареный грешник - это уже и не грешник вовсе, а, наоборот,
праведник. Спалили тебя, и ты, считай, уже в раю.
Круто, да? Вруби-ка передачу и трогай, только потихоньку.
Белый побледнел, сделавшись по-настоящему белым, выжал сцепление и воткнул
первую передачу.
Грязная салатовая "ауди" медленно покатилась вперед.
Кабан еще раз затянулся своим окурком и выбросил его в окно, целясь в
бензиновую лужу. Окурок ударился об асфальт
сантиметрах в двадцати от растущего мокрого пятна, подпрыгнул и замер.
Высунувшийся из окна почти по пояс Кабан открыл
рот, чтобы выругаться, но тут вдоль дороги потянуло ветерком, окурок неуверенно
качнулся и, набирая скорость, покатился
прямо в лужу.
- Ходу! - крикнул Кабан, падая на сиденье, и в это же мгновение бензин
вспыхнул.
Чадные языки пламени взметнулись к небу, почти совсем заслонив
изуродованный автомобиль. Через несколько секунд
простреленный бензобак взорвался с глухим кашляющим звуком, и "десятка"
мгновенно превратилась в дымный костер.
- Теперь наш мент точно попадет на небо, - сказал Кабан, поднимая стекло. -
Будет там ангелам штрафы выписывать за
нарушение правил полетов и не правильный переход облаков.
На заднем сиденье неуверенно заржали, а Белый сумел лишь выдавить из себя
бледную тень улыбки.
- Ну, чего скисли? - спросил Кабан. - В штаны наложили, бойцы? Ничего,
через полчаса в кабаке сидеть будем. Бабок - во! -
он хлопнул себя по туго набитому внутреннему карману кожанки, - немеряно.
Вон туда давай, направо, в тот проезд. Пора избавляться от этого корыта, а
то оно такое зеленое, что у меня скулы сводит.
- Да, - подтвердили сзади, - машина, конечно, заметная.
- Да оно, пожалуй, и хорошо, - сказал Кабан. - Пусть ищут эту жабу. Другой
такой уродины, наверное, во всей Москве нету,
так что найдут быстро. Хоть какая-то радость мусорюгам. Вот здесь останови.
Белый уже и сам увидел припаркованный у обочины джип. Номера на джипе были
незнакомые - не то фальшивые, не то
попросту снятые с какого-то другого автомобиля. Кабан отсоединил от автомата
пустой магазин и передал оружие на заднее
сиденье. Там оба автомата сложили в спортивную сумку. Гильзы, которыми был густо
засыпан весь салон, собирать никто не
стал.
Четверо плечистых парней в кожаных куртках выбрались из провонявшего
табаком и соляркой нутра зеленой развалюхи и
неторопливо пошли к джипу, игнорируя испуганные взгляды прохожих. Из
расстегнутой спортивной сумки, которую нес один
из них, нагло высовывался ствол автомата. Кабан очень любил такие моменты. Ему
нравилась трусливая ненависть,
сквозившая во взглядах встречных пешеходов, а еще больше он любил наблюдать, как
отворачиваются при приближении его
бригады постовые менты, принимаясь с озабоченным видом разглядывать небо, как
будто в ближайшее время можно было
ожидать воздушного налета. Ощущение вседозволенности и безнаказанности вызывало
у него эйфорию, по сравнению с
которой производимый кокаином эффект казался сущей ерундой и забавой для младших
школьников. Это была сила, это была,
черт возьми, власть, и другой жизни Кабан не хотел ни за какие деньги. Ну, может
быть, потом, когда в дверь постучится
старость...
Они забросили сумку с оружием в багажник и с удобством разместились в
просторном салоне джипа. В машине было тепло
- видимо, ее пригнали сюда совсем недавно, - и приятно пахло натуральной кожей
сидений и хорошим табаком - не дымом, а
почему-то именно табаком, словно сиденья были набиты не губчатым поролоном, а
отборными табачными листьями.
- Оба-на, - жизнерадостно сказал Кабан, плюхаясь на переднее сиденье и
немедленно закуривая, - вот это жизнь! Вот это,
мать ее, жизнь! Заводи, Белый, поехали отсюда на хрен.
Ключ зажигания торчал в замке. Белый запустил руку под руль и повернул
ключ. Мотор завелся почти беззвучно.
- Вот это жизнь! - повторил Кабан, и джип мягко тронулся с места.
Когда машина с бандитами отъехала метров на пятьдесят, куривший под
прикрытием коммерческого киоска прекрасно
одетый мужчина с ослепительной внешностью героя-любовника и чуть тронутыми
сединой висками уронил сигарету себе под
ноги и вынул из кармана небольшую пластмассовую коробочку с торчащим из нее
черным стерженьком антенны. Больше
всего коробочка напоминала трубку мобильного телефона, но на ней имелась всего
одна кнопка, расположенная не на передней
панели, а на торцевой стороне коробки рядом с антенной. Эта кнопка была красного
цвета и сильно выступала из корпуса
пульта дистанционного управления.
Обладатель красной кнопки выглянул из-за киоска, отыскал глазами
удаляющийся джип, коротко кивнул вслед ему головой,
словно прощаясь, и большим пальцем утопил красную кнопку на пульте.
Там, где только что был джип сверкнул огонь, вспухло клубящееся чернооранжевое
облако, над которым кружились,
разлетаясь в стороны, какие-то рваные железные ошметки, и Кабан вместе со своей
бригадой в мгновение ока перенесся на
небеса в полном соответствии с теорией, которую совсем недавно развивал перед
Белым.
Илларион Забродов отжимался от пола, пытаясь убедить себя, что не слышит
настойчивого стука в дверь.
У соседа с третьего этажа начался очередной запой, случавшийся с ним с
завидной регулярностью раз в два месяца. Это
событие обычно длилось примерно неделю плюс-минус два дня и сопровождалось
массой более или менее безобидных
чудачеств, на время объединявших население подъезда в один сплоченный коллектив,
настроение которого колебалось от
решимости дать достойный отпор пьянице и дебоширу до сдавленного хохота,
вызванного каким-нибудь особенно удачным
цирковым номером упомянутого пьяницы.
На этот раз запойным соседом овладела навязчивая идея поближе сойтись с
Илларионом и, как он выражался, "охватить его
культурно-массовой работой". В переводе на русский язык эта туманная фраза
означала регулярные и настойчивые попытки
споить Забродова, и не просто споить, а вызвать на соцсоревнование - кто кого
перепьет. Илларион сопротивлялся этому
натиску уже четвертый день с несгибаемым упорством.
В последние две недели его сильно тянуло к народным песням и
эксцентрическим трюкам, и именно по этой причине он вел
простую жизнь аскета. Он возобновил свои утренние пробежки и даже увеличил их
продолжительность, свел количество
выкуриваемых сигарет до полутора-двух штук в сутки и всякий раз, когда в голову
начинали лезть посторонние мысли, падал
на пол и отжимался до полного изнеможения, которое наступало, увы не сразу.
Илларион отжимался на кулаках и делал вид, что не слышит настойчивого
стука, доносившегося из прихожей. Сегодня
запойный сосед превзошел самого себя - судя по часам, мирно тикавшим на книжной
полке, он барабанил в дверь уже шестую
минуту подряд, в то время как раньше его хватало на две, от силы три минуты
непрерывного стука.
Илларион позволил себе слегка расслабиться и подумать о том, что произошло.
Почему он, уже немолодой и, казалось бы,
начисто лишенный детских комплексов человек, всегда умевший очаровать любую
женщину, вдруг сделался робким и
косноязычным именно тогда, когда все зависело от того, что и как он скажет?
Причем речь шла не об интрижке, не о мелком
происшествии, которое пройдет и забудется через год - речь шла о Татьяне.
Отжимаясь на сжатой в кулак левой руке, Илларион поймал себя на том, что
все-таки думает о Татьяне и, сев на пол,
беспомощно развел руками: на чем, спрашивается, ему поотжиматься еще, чтобы
перестать думать?
В дверь продолжали стучать.
- Семь минут, - вслух сказал Илларион, бросив взгляд на часы. - Совсем
офонарел, бродяга!
- Открывай, Забродов! - донеслось из-за двери. - Я же знаю, что ты там!
Илларион встал и вышел в прихожую.
- А откуда ты знаешь, что я тут? - с интересом спросил он через дверь.
- Ты что, черт возьми, пьян? У тебя же свет во всех окнах!
- Да, - уважительно сказал Илларион, открывая дверь. - МУР - это серьезно!
От МУРа не спрячешься, МУР из-под земли
достанет и из-под воды выудит...
- Ну, понес, - проворчал полковник Сорокин, входя в прихожую. - Ты почему
не открываешь?
- А у меня депрессия, - искренне ответил Илларион, замаскировав свою
искренность шутливой интонацией. - И вообще, мой
дом - моя крепость, хочу - открою, хочу - закрою...
Его шутливый тон, похоже, не обманул Сорокина.
Полковник бросил на него быстрый взгляд из-под озабоченно нахмуренных
бровей и решительно принялся раздеваться.
- Хмуриться не надо, лада, - сказал Илларион, принимая у полковника пальто.
- Какая я тебе лада? - огрызнулся Сорокин, причесывая перед зеркалом
редеющие волосы. - Твоя лада в больнице сидит,
врачи ее никак из палаты выманить не могут. Это ты ей скажи, что хмуриться не
надо, а я уж как-нибудь сам разберусь,
хмуриться мне или плясать.
Он резко дунул на расческу, придирчиво осмотрел ее и спрятал в нагрудный
карман пиджака.
Илларион проводил его в комнату, на ходу натягивая рубашку, и усадил в
кресло, предварительно сняв с него стопку книг.
- Бумаги-то, бумаги, - проворчал Сорокин, усаживаясь. - Как на школьном
дворе в день сбора макулатуры.
- Но-но, - сказал Илларион, - ты полегче! Нашел макулатуру!
- А что? - Сорокин пожал плечами. - Если твою библиотеку переработать,
знаешь, сколько рулонов туалетной бумаги
получится?
- Мрачно шутишь, полковник, - сказал Илларион, усаживаясь напротив. - Юмор
из отхожего места тебе не идет, особенно
когда ты в штатском. Что у тебя стряслось?
- Что стряслось... Слушай, а выпить у тебя нет? - с внезапной надеждой
спросил Сорокин.
- Нету, - Илларион развел руками. - Я силу воли воспитываю. Насчет выпить -
это к Лехе, на третий этаж.
- Это который в одних трусах на лестнице спит? - уточнил полковник.
- Он самый.
- Бесполезно. Я его пробовал разбудить, отморозит же себе все, что можно...
Нет, не просыпается.
- Так он что, так и лежит там? - встревожился Илларион. - Слушай, он же на
самом деле замерзнет!
- Не замерзнет, - Сорокин махнул рукой. - Его какая-то тетка за ногу в
квартиру затащила.
- Жена, - пояснил Илларион. - Есть женщины в русских селеньях... Так что
стряслось? Или это служебная тайна? Клянусь, я
больше не буду путаться под ногами.
Сорокин тяжело вздохнул, никак не отреагировав на шпильку. Это уже был
тревожный симптом, и Илларион отправился на
кухню ставить чайник.
- Ты знаешь, - через некоторое время крикнул из комнаты Сорокин, - нам
пришлось отпустить Вареного.
Илларион молча, колдовал над заварочным чайником.
- Ты меня слышал? - спросил Сорокин, заглядывая на кухню.
- Этого следовало ожидать, - пожав плечами, ответил Илларион и принялся
разливать чай. - Против него у вас ничего нет,
правда? Кареева убил Вагин - с целью ограбления, разумеется. Вагина застрелил
капитан Нагаев, а Нагаева расстреляли и
сожгли те типы, которые потом взлетели на воздух вместе со своим джипом...
- Все это невозможно доказать, - сказал Сорокин, без приглашения
подсаживаясь к кухонному столу и обхватывая чашку с
чаем ладонями, словно они у него замерзли.
- Все это очевидно, - возразил Илларион. - Вареный устранил всех, кто хоть
что-нибудь знал об этом деле. Забудь о нем,
Сорокин. Ну, что это за дело? Уголовник, лезущий в политику и по дороге
шлепающий слишком любопытного писаку - тоже
мне, сенсация. Этим у нас никого не удивишь, и ничего, кроме неприятностей,
лично ты с этого дела иметь не будешь. Причем,
судя по твоему виду, неприятности уже начались.
- На себя посмотри, - проворчал Сорокин. - Мой вид ему не нравится, видите
ли... - Он вдруг хватил кулаком по столу, так
что чашки испуганно подпрыгнули, расплескивая чай. - Сволочи! И ведь никак его
не ухватить, потому что, кроме набросков
статьи, которые этот твой Вагин взял у Кареева, да кареевского блокнота, в
котором ни черта не разберешь, у нас ничего нет.
Кстати, я так и не понял, почему ты передал нам только ксерокопии, А где
оригиналы?
- Понятия не имею, - ответил Илларион, глядя на него чистыми простодушными
глазами. - Ты пей чаек, полковник.
Карамельку тебе дать? Обожаю чай с карамельками.
- Ты мне рот не затыкай своими карамельками, - строго сказал Сорокин. - Ты
скажи, зачем тебе ори гиналы?
- А зачем тебе? - вопросом на вопрос ответил Забродов. - Ты же сам сказал,
что толку от них никакого.
У меня их нет и никогда не было, а если бы и были, то я бы очень сильно
подумал, прежде чем их тебе отдать.
Что-то мне лицо твое не нравится, полковник.
- Посмотрел бы я на твое... Сегодня утром мне позвонили, - он значительно
поднял кверху указательный палец и потыкал
им в потолок, - оттуда.
- Там чердак, - напомнил Илларион.
- Вот оттуда и позвонили, - саркастически сказал полковник. - Позвонили и
сказали, чтобы я прекращал заниматься ерундой
и нарушать покой уважаемых граждан Ты пойми, мне эти кареевские бумажки не
нужны.
Раньше не были нужны, а теперь и подавно. Я только хочу сказать, что тебе
они тоже не нужны, понимаешь?
- Понимаю, - Илларион кивнул и задумчиво позвенел ложечкой в чашке. - Кто
тебе звонил, ты, конечно, не скажешь.
Сорокин только фыркнул, как бегемот, прихлебывая обжигающий чай, и
предостерегающе помахал указательным пальцем
перед лицом Забродова.
Илларион молча пронаблюдал эту пантомиму, сходил в комнату за сигаретами и
закурил, бесстрастно отметив про себя, что
опять превышает норму.
- Так когда, говоришь, вы отпустили Вареного? - спросил он.
Сорокин посмотрел на часы.
- Сорок восемь минут назад, - сказал он.
- Кстати, - Илларион глубокомысленно наморщил лоб и закатил глаза, имитируя
усиленную умственную работу, - а что ты
сказал этому.., ну, который тебе звонил и которого ты мне не хочешь называть?
Лицо Сорокина было похоже если не на каменную глыбу, то наверняка на что-то
другое, столь же неодушевленное - на
картофелину, к примеру, - особенно после того, как он закрыл глаза.
- А что я ему мог сказать? - не открывая глаз, отозвался Сорокин и снова
отхлебнул из чашки. - Сказал, что выпускать
Вареного жаль, потому что ниточки от него тянутся наверх, и если на этого
волчару как следует нажать, то он расколется...
Фактически, я дал понять, что он уже почти раскололся.
- Ох и сволочь же ты, полковник, - восхищенно заметил Илларион.
Сорокин вдруг ухмыльнулся и открыл глаза, в которых действительно прыгали
веселые чертики.
- Работа такая, - с притворным смирением сказал он.
Илларион оставил машину на Большой Дмитровке и пошел пешком. У него были
некоторые сомнения относительно того,
правильно ли они с Сорокиным поняли друг друга, но он решил разобраться с этим
позже, если все произойдет так, как он
рассчитывал.
Он шел по Столешникову переулку и пытался понять, зачем ему нужно то, что
он затеял. Месть не имела смысла по
определению, поскольку ни смерть Вареного, ни арест его высокопоставленного
покровителя не могли оживить Виктора
Вагина или помочь Тарасову выйти из больницы. И уж подавно они не могли помирить
Забродова с Татьяной или как-то
повлиять на обстановку в стране. Сколько бы ты ни давил тараканов по одному,
меньше их не становится, это аксиома. "Но
если вообще не обращать на тараканов внимания, - подумал Илларион,
останавливаясь напротив узкого проезда между двумя
домами, - очень скоро они начнут воровать еду прямо из твоей тарелки и
спариваться у тебя на голове.
Он дважды обошел вокруг квартала, решая, с какой стороны лучше проникнуть в
дом. Впрочем, слово "лучше" сюда совсем
не подходило: цитадель Вареного казалась неприступной и наверняка хорошо
охранялась.
Дело сильно осложнялось необходимостью проникнуть в дом незаметно,
поскольку было неизвестно, сколько придется
ждать.
Окончательно убедившись в том, что надежного прикрытия на пути к особняку
Вареного не существует, Забродов решил
рискнуть. Он снова обогнул квартал и, зайдя с соседней улицы, углубился во
дворы. Этот путь привел его к остаткам
старинного брандмауэра, поверх которого виднелась свежая кирпичная кладка,
накрытая двумя рядами терракотовой черепицы.
В верхней части трехметровой кирпичной стены виднелись полукруглые декоративные
просветы, забранные все той же витой
чугунной решеткой. Это было солидно и красиво, а значит, Илларион не ошибся в
расчетах и вышел прямиком к стене,
окружавшей владения Вареного.
Он посетовал на то, что не дал себе труда как следует подготовиться к этой
вылазке. Все было бы гораздо проще, окажись
при нем моток веревки и какой-нибудь крюк.., а еще лучше, хорошая приставная
лестница или танк, чтобы без лишнего
напряга пройти прямо сквозь стену.
С неба опять посыпалась мелкая снежная крупа, дыхание вырывалось изо рта
облачками белого пара. Илларион снял
перчатки и спрятал их в карман бушлата. Он отошел от стены метров на десять,
поерзал подошвами по снегу, проверяя упор, и
коротко разбежался. Последние два шага он сделал уже по стене, в конце второго
шага посильнее оттолкнувшись от старых
выщербленных кирпичей. Его пальцы намертво вцепились в фигурную решетку,
прикрывавшую полукруглый проем в стене.
"Ну, чем я не Муха? - подумал Забродов, подтягиваясь на руках и сквозь решетку
заглядывая в пустой заснеженный садик, в
глубине которого громоздился двухэтажный особняк. - Работы на двенадцать секунд,
зато уж переживаний!.."
Он перебросил свое послушное тело через накрытый черепицей гребень стены и
мягко спрыгнул в сад. Одна черепица при
этом сорвалась и с треском разлетелась вдребезги по ту сторону ограды. Забродов
присел, чтобы сделаться как можно
незаметнее, и огляделся.
В саду все было спокойно. Видимо, Вареный не ожидал нападения,
сконцентрировав все свое внимание на милиции, из рук
которой ему только что удалось вырваться с помощью влиятельных друзей. Илларион
раздраженно посмотрел на два десятка
метров снежной целины, которые отделяли его от бетонной отмостки вокруг дома.
Как бы осторожно он ни крался, за ним
останется цепочка ясно различимых следов, которая может раньше времени
всполошить охрану. Он посмотрел на сад -
пятнадцать высаженных в три идеально ровных ряда яблонь, - прикидывая, нельзя ли
пересечь открытое пространство по
ветвям наподобие Тарзана, и решил, что из этого ничего не выйдет. Молодые
деревья были аккуратно обрезаны и стояли на
приличном расстоянии друг от Друга, так что скакать с одного на другое было бы
под силу разве что белке или мелкой
обезьяне, но никак не одетому в камуфляж солидному мужчине.
Забродов пожал плечами. В этой истории с самого начала все шло наперекосяк.
Одной ошибкой больше, одной меньше -
какая разница? Тем более, что другого выхода все равно нет, разве что покинуть
сад тем же путем и вернуться домой.
Он выпрямился и быстро перебежал отделявшее его от дома расстояние. Отсюда,
с заднего фасада, дом уже не казался
просто отреставрированным особнячком - это была угрюмая громадина с глухой
стеной до самого второго этажа, гладко
оштукатуренная, серая и неприступная. Прижавшись к стене, Илларион посмотрел
назад и поморщился: снег был совсем
неглубоким, и саперные ботинки Забродова разрыли его до самой земли, что сделало
следы еще заметнее.
Он осторожно двинулся вправо, огибая дом по периметру, и, свернув за угол,
сразу же наткнулся на закрытый
металлической крышкой бетонированный люк, ведущий в подвал. Такие люки обычно
служат для того, чтобы ссыпать в подвал
уголь, но за каким дьяволом понадобился Вареному угольный подвал в центре
Москвы?
Люк оказался незапертым, что в очередной раз подтверждало и без того
известный факт: Вареный чувствовал себя в полной
безопасности. Илларион отвалил в сторону тяжелую створку, опустился вниз и по
наклонному желобу без проблем съехал на
пятой точке прямиком в подвал. На финише он больно треснулся обо что-то ногой и,
ощупав препятствие, понял, что это был
торец березового полена.
"Ну конечно, - подумал он, растирая ушибленное место, - Дрова, а не уголь!
Какая же вилла без камина?
Какая Волга без Руси... Однако, темно здесь, именно как в угольном подвале.
Где же у них дверь-то?"
Поблуждав пару минут и едва не опрокинув на себя поленницу, Илларион
рискнул зажечь спичку. В мерцающем оранжевом
свете все сделалось просто и ясно. Дверь обнаружилась в каких-нибудь трех метрах
справа, а еще через пару секунд
выяснилось, что она надежно заперта изнутри. Илларион вздохнул: похоже, нужно
было вылезать обратно и искать другой
путь, поскольку Вареный оказался вовсе не таким беспечным, как это могло
показаться вначале.
Для того чтобы вернуться к люку, зажигать спичку не требовалось: сквозь
неплотно пригнанные створки сверху
просачивался слабенький свет, на который можно было ориентироваться. Илларион
скрепя сердце двинулся в обратный путь,
но тут за дверью послышались шаги и забренчала связка ключей. Похоже, Вареному
понадобились дрова.
Дверь широко распахнулась, прикрыв Иллариона.
В подвале вспыхнул свет. Забродов предвидел это и заранее зажмурился.
Теперь он осторожно открыл глаза и выглянул изза
двери.
Он увидел плечистого и крепкого молодого человека в джинсах и коричневом
свитере, который, стоя у поленницы, набирал
дрова в охапку. Илларион затаил дыхание и выскользнул из-за двери, с некоторым
усилием подавив желание треснуть
молодого человека по затылку чем-нибудь тяжелым.
Он бесшумно почти вытек в коридор, вихрем проскочил недлинный прямой
отрезок пути, свернул за угол и оказался на
лестнице. На верхней площадке очень кстати обнаружилась какая-то пыльная ниша,
занавешенная тяжелой портьерой -
очевидно, чтобы не портила интерьер. Илларион нырнул за портьеру и затих,
поджидая молодого человека с дровами - плутать
по огромному незнакомому дому в поисках Вареного у него не было ни времени, ни
желания.
Следуя за нагруженным охапкой березовых поленьев охранником на второй этаж,
Илларион снова подумал, что из него мог
бы выйти неплохой домушник. Охранник с дровами топал впереди, ни о чем не
подозревая, из заднего кармана его джинсов
недвусмысленно торчала рукоятка небольшого пистолета, а по пятам за ним,
отставая всего лишь на пару метров, кралась
фигура в камуфляже. Оружия у Иллариона не было. Он даже снял бушлат, оставив его
в той самой нише рядом с ведущей в
подвал лестницей вместе с полудюжиной других бушлатов и телогреек - похоже, в
нише хранилась рабочая одежда.
Забродов был недоволен собой, поскольку опять действовал без всякого плана,
очертя голову, то есть делал именно то, от
чего всегда предостерегал своих курсантов. Впрочем, ему тут же вспомнилось, что,
говоря о необходимости иметь подробный
план предстоящей операции, он никогда не забывал упомянуть о том, что отсутствие
такого плана вовсе не означает, что надо
сидеть сложа руки. Хорошо, когда имеется план, но если его нет - действуй по
обстановке!
Молодой человек, который нес дрова, без стука распахнул высокую
двустворчатую дверь и вошел в помещение, в глубине
которого Илларион успел разглядеть камин. Помимо камина, в комнате имелось
плетеное кресло-качалка и еще кое-какая
мебель. Спрятаться в этом скудно меблированном зале было решительно негде.
Охранник опустил дрова на пол возле камина. Илларион отступил от двери и
спиной вперед нырнул в соседнюю комнату,
осторожно прикрыв за собой дверь.
Он огляделся и понял, что попал в кабинет. Вареный, судя по всему, умел
неплохо устраиваться в этой жизни: его кабинет
напоминал рабочее место известного писателя или какого-нибудь академика, с
одной, но очень существенной разницей: здесь
практически не было книг. Золоченые корешки, сдержанно поблескивавшие на
огромной, во всю стену книжной полке слева от
двери, даже на первый взгляд казались тем, чем и были на самом деле, а именно
картонными муляжами наподобие тех,
которыми пользуются во время съемок фильмов или в мебельных магазинах, когда
пытаются имитировать интерьер жилой
комнаты.
На огромном дубовом столе подмигивал цветной заставкой компьютер. Стол
изобиловал выдвижными ящиками, в которых
наверняка было много интересного.
- Как я удачно зашел! - подумал Илларион и, бросив взгляд на дверь, подошел
к столу.
Ящики действительно были набиты бумагой. Порывшись в этой макулатуре,
Забродов затолкал за пазуху несколько
документов, показавшихся ему наиболее интересными, и придвинул к себе клавиатуру
компьютера.
Самое интересное, по идее, должно было храниться в памяти этого
электронного чудища, к которому Илларион до сих пор
относился с некоторой опаской.
Долго возиться с компьютером ему не пришлось - чертова машина почти сразу
затребовала пароль, и Забродов, сквозь зубы
обматерив упрямый агрегат, нажал на клавишу перезагрузки. Матово-черный ящик
системного блока немедленно зажужжал,
загукал и защелкал, мигая разноцветными лампочками и только что криком не крича
о том, что в кабинет забрался
посторонний.
- Убью гада, - пообещал компьютеру Илларион и нырнул за штору.
Стоя за шторой, он чувствовал себя ужасно глупо - во-первых, потому, что
его загнал сюда жестяной ящик, а во-вторых
потому, что не мог знать, насколько хорошо его скрывает штора. Что может быть
глупее, чем перспектива получить пулю
прямо сквозь пыльную занавеску, за которой прячешься? Он уже совсем было
собрался выйти из-за шторы, когда в коридоре
послышались шаги и голоса.
- Проходи, Папа Карло, - сказал хрипловатый молодой голос, - Никита
Артемьевич ждет - не дождется.
Дверь комнаты с камином негромко стукнула. Илларион перевел дух. Все это
время, оказывается, Вареный сидел в соседней
комнате и вполне мог услышать, как он тут развлекался с его компьютером.
Действуй по обстановке...
Он выбрался из-за занавески и осторожно двинулся вдоль стены с фальшивыми
книжными корешками, обходя стол и
направляясь к двери. Выходить в коридор было опасно, но человек, пришедший к
Вареному, мог оказаться именно тем, на чье
появление рассчитывал Илларион, и происходивший в соседней комнате разговор
необходимо было подслушать. Примерно на
середине пути внимание Забродова привлекли голоса, исходившие, казалось, прямо
из книжной полки. Илларион замер,
прислушиваясь. Ничего было не разобрать, голоса бубнили что-то неразборчивое.
Осененный счастливой идеей, Илларион присел на корточки и начал один за
другим вынимать муляжи книг с нижней
полки. Вскоре он нашел то, что рассчитывал найти - одну из двух шарнирных
петель, на которых вращалась замаскированная
фальшивыми книгами дверь. Когда он убрал книги, голоса стали слышнее. Илларион
быстро вернул книги на место, встал и
вынул один корешок на уровне своего лица. Слышимость снова улучшилась, и теперь
Забродов жалел лишь о том, что нельзя
провертеть в деревянной панели дырку, чтобы к звуку добавилось изображение.
- ..у дяди? - поймал он обрывок какого-то вопроса. Голос, задавший этот
вопрос, принадлежал не Вареному - слишком уж
молодо и подчеркнуто вежливо он звучал.
- У дяди? - переспросил Вареный. Его голос был совсем другим - сытый, с
хрипотцой, голос отъевшегося урки,
пытающегося сойти за светского льва. - У дяди все, как обычно. Не тебе, Карлуша,
спрашивать, как там, у дяди. Ты ведь туда
частенько захаживаешь. Правда, я там был в гостях, а ты - хозяин... Тебе виднее,
как там Илларион коротко усмехнулся: этот
Карлуша бил посланцем из высших сфер, прибывшим проверить, в каком состоянии
Вареный вернулся из СИЗО. Значит все
шло именно так, как он ожидал.
- Слова, слова, - сказал тот, кого Вареный назвал Карлушей. - Это, Никита
Артемьевич, все слова, которые, как нам с вами
доподлинно известно, есть пустое сотрясение воздуха. А хозяина интересуют вещи
конкретные, осязаемые. Например, что
известно этим нюхачам с Петровки?
- Да ни хрена им не известно! - отрезал Вареный. - Чего вы засуетились?
Думаете, отработал Вареный? Так ведь, если бы я
на вас настучал, мы бы с тобой, Карлуша, сейчас не разговаривали. А если бы и
разговаривали, то не здесь, и называлось бы это
дело не разговором, а очной ставкой. Я на тебя, Карлуша, зла не держу, ты, хоть
и в чинах, а человек подневольный, но поверь,
обидно мне слушать такие твои слова. Я человек старой закваски, живу, что
называется, по понятиям, а за такие базары по всем
понятиям ответ держать надо.
- Ого, - прошептал Илларион.
- Ответить не проблема, - все тем же невероятно мягким тоном сказал
Карлуша, - вот только кого ты, Никита Артемьевич, к
ответу звать собрался? Слова, на которые ты так обиделся, не мои, а Хозяина А с
ним разборки клеить тебе не в уровень.
Наступила длинная пауза. По всей видимости Вареный пытался совладать с
бешенством, и Илларион его прекрасно
понимал: владелец такого особняка, вор в законе и без пяти минут депутат вряд ли
мог обрадоваться такому грубому наезду.
- Так вот, - снова заговорил Карлуша, - Хозяин велел узнать, что у тебя
спрашивали, а главное, что ты им отвечал. Очень его
этот вопрос интересует.
- Передай, что они ничего не знают, - проворчал Вареный. - Все, что у них
есть, это какие-то заметки того писаки - ни
документов, ни свидетелей, ни улик.., да у них даже подозрений-то путных нету.
Для острастки, надо полагать меня
прихватили, из-за той статейки... В общем, лажа это все, так Андреевичу и
передай.
- Тише, тише, - сказал Карлуша, - без имен.
- А я у себя дома никого не боюсь, - ответил Вареный. - Да и кто нас тут
услышит? Охрана вся на первом этаже...
- Да, - с непонятной интонацией согласился Карлуша, - это очень хорошо,
когда дом большой.
Илларион насторожился. Судя по тону, которым были сказаны последние слова,
события вступали в завершающую стадию.
Это немедленно подтвердилось: за перегородкой послышалась какая-то возня, что-то
упало, и Вареный вдруг воскликнул
каким-то не своим, высоким и изумленным голосом:
- Ты что?! Ты что задумал, пад...
Он не договорил, потому что там, за перегородкой, раздался негромкий
хлопок, и почти сразу - еще один.
Илларион ждал шума падения, но его не последовало.
Вместо этого он услышал быстрые, уверенные шаги, приближавшиеся, казалось,
к тому самому месту, где стоял он,
приникнув ухом к зияющей в сплошной стене фальшивых книжных корешков щели.
Илларион отскочил от потайной двери и снова нырнул за портьеру, только там,
в укрытии, обнаружив, что сжимает в руке
картонный муляж. Тут едва слышно скрипнули шарнирные петли, нижний край
фальшивой книжной полки прошуршал по
ворсистому ковру, и Забродов понял, что он больше не один в кабинете Вареного.
Когда застучали выдвигаемые ящики стола и зашуршала бумага, он позволил
себе слегка сдвинуть портьеру в сторону и
выглянуть наружу. Человек, рывшийся в столе Вареного, выглядел как герой
рекламного ролика. Что именно он рекламировал
- зубную пасту, шампунь против перхоти, спортивные тренажеры или костюмы от
Пьера Кардена, - было непонятно, поскольку
перед Илларионом, судя по всему, предстал образец идеального мужчины. В данный
момент этот голливудский супермен,
кажется, играл роль секретного агента, так как в правой руке у него было зажато
устрашающее орудие, больше напоминавшее
какой-нибудь фантастический бластер, чем обыкновенный пистолет.
Эта штуковина была оснащена массой каких-то приставок и приспособлений,
среди которых даже опытный глаз Забродова
смог с уверенностью определить только глушитель и лазерный прицел.
Левой рукой этот красавец ловко потрошил ящики стола Вареного, наскоро
просматривая бумаги и без церемоний
отбрасывая их в сторону. Судя по всему, он ничего и никого не боялся - на нем не
было даже перчаток, он бездумно оставлял
отпечатки своих пальцев повсюду, хотя и не выглядел новичком, слыхом не
слыхавшим о такой вещи, как дактилоскопия.
Наконец незнакомец покончил с ящиками стола и взялся за компьютер. Илларион
напрягся, увидев. что Карлуша положил
свою чудо-пушку на стол, но решил выждать еще немного: судя по тому, как
уверенно этот человек работал с клавиатурой, он
мог знать пароль.
Похоже, так оно и было. Через несколько секунд Карлуша удовлетворенно
кивнул, вынул из кармана коробочку с лазерным
диском и принялся копировать какие-то файлы. Закончив копирование, он встал,
оттолкнув кресло, взял со стола пистолет и
прицелился в системный блок.
Илларион понял, что пора действовать, и выскочил из-за портьеры, все еще
сжимая в руке бесполезный картонный муляж.
Как бы ни выглядел человек со странным именем Карлуша, он был настоящим
профессионалом: ствол его невообразимой
пушки стремительно и плавно поднялся, нацелившись Иллариону в лоб. Забродов
швырнул в Карлушу фальшивым Прустом и
прыгнул следом. Карлуша не мог знать, что за предмет летит ему в голову и
сколько он может весить.
Он отклонился в сторону, уворачиваясь, рука его дрогнула, и пуля выбила
форточку. Все это заняло считанные доли
секунды, по истечении которых разрисованная камуфляжными пятнами фигура
Забродова, перемахнув стол, обрушилась на
голливудского красавца. Навороченная пушка Карлуши сразу же отлетела в сторону,
но Карлуша действительно оказался
профессионалом, и следом за пистолетом в сторону отлетел Забродов. Он врезался
спиной в фальшивый книжный стеллаж, и
на голову ему посыпались раззолоченные муляжи книг.
Карлуша не стал дожидаться, пока он встанет, и бросился следом, навалившись
на противника всем весом. Краем глаза
Илларион уловил в его руке опасный блеск неизвестно откуда появившегося ножа и
подался в сторону настолько резко,
насколько позволяло его положение. Это спасло его от прямого удара в живот, но
левый бок пронзила острая боль - увернуться
до конца все-таки не удалось.
Карлуша понял, что промазал, и занес нож для второго удара. Противники
боролись молча - появление в кабинете
вооруженных охранников не входило в планы ни одного из них. Забродов перехватил
руку с ножом и что было сил боднул
Карлушу в лицо. Лощеный убийца зажмурился и отпрянул, ослепленный болью. Этого
было достаточно: в следующую секунду
Забродов уже оседлал его, заломив руку с ножом болевым приемом.
Пальцы Карлуши разжались, нож беззвучно упал на душистый ковер.
- Все, - задыхаясь, сказал Забродов, - все, все Не дергайся, руку сломаю.
- Пусти, с-сука, - прошипел киллер. - Пусти, гад, тебе же хуже будет. Я
офицер контрразведки.
- Дерьмо ты, а не офицер, - сообщил ему Илларион. - Андреевичу своему
расскажешь, какой ты контрразведчик.., когда на
нары рядышком сядете Карлуша дернулся.
- Дурак, - прохрипел он. - Помечтай, помечтай...
Только имей в виду, ты уже труп.
- В таком случае мне вообще нечего бояться, - доверительно сказал Илларион
и не удержался от удовольствия поддернуть
заломленную назад руку киллера повыше. Карлуша скрипнул зубами, но промолчал.
- Сейчас сюда придет охрана, - , сказал он. - меня они знают, а вот тебе -
каюк! Я скажу, что ты убил Вареного. Лучше
отпусти меня и прыгай в окошко. Слышишь, они уже идут.
Внизу действительно раздался какой-то шум, неразборчивые выкрики, и вдруг
там звонко хлестнул одинокий выстрел. При
звуке выстрела Карлуша снова вздрогнул.
- Странно, да? - сказал Илларион. - И чего они там палят? Друг в друга, что
ли?
- Вешайся, идиот, - посоветовал Карлуша, но тут же обмяк, прекратив
сопротивление - он все понял.
Через несколько секунд оперативники с Петровки заполонили дом, обнаружив в
кресле-качалке прошитый двумя пулями
крупного калибра труп Вареного и сняв Иллариона Забродова со спины Карлуши.
Забродов был им благодарен, поскольку силы
покидали его вместе с вытекавшей из раны в боку кровью.
В памяти стоявшего в кабинете Вареного компьютера обнаружилась масса
любопытных данных - настолько любопытных,
что буквально на следующий день их изъяли из дела, что привело полковника
Сорокина в неописуемое бешенство. Илларион
Забродов, с которым полковник поделился своим горем, от души ему посочувствовал,
ничего не сказав при этом о лежавшей у
него в кармане плоской коробочке с компакт-диском и кое-каких бумагах,
хранившихся теперь в ящике его письменного стола.
Слушая Сорокина, он думал о Татьяне, и в душе его крепла уверенность, что в
ближайшее время недописанная статья
Андрея Кареева будет завершена и опубликована.
Андрей ВОРОНИН
ПОСЛЕДНИЙ АРГУМЕНТ ЗАКОНА
В центре остросюжетного и увлекательного романа-боевика - приключения
неуловимого и бесстрашного Иллариона Забродова, известного читателям по
предыдущим книгам Андрея Воронина. Волей обстоятельств он оказывается одним
из свидетелей жуткого инцидента на шоссе. Других свидетелей убивают,
остается только Забродов. Бывший инструктор спецназа играет с огнем, начав
собственное расследование. Его пытаются купить, запугать, а затем -
уничтожить. Но это не удается. Великолепная выучка в отряде спецназа в
очередной раз спасает ему жизнь. Он умело проводит операцию по ликвидации
одного из олигархических кланов столицы.
Двор, в котором жил бывший инструктор спецназа ГРУ Илларион Забродов,
никто из жильцов уже не представлял себе без его машины. Она стала такой же
неотъемлемой частью старого уголка Москвы, как Амуры в стиле модерн над
аркой въезда в тот самый двор.
Старый "лэндровер", один из первых появившихся в Москве, выкрашенный
защитной краской, занимал в маленьком дворике почетное место. Если он стоял,
уткнувшись бампером, в низкий заборчик цветника, каждый житель двора знал:
Илларион Забродов дома. Когда же машина отсутствовала, становилось ясно -
Забродов уехал, и место возле заборчика никто из автомобилистов занимать не
рисковал.
Забродов ни разу ни с кем не поскандалил за это место, просто такого
уважаемого человека, как Илларион, никому не хотелось ставить в неловкое
положение. Свой джип Илларион любил так же, как хороший охотник любит
собаку, как наездник любит верного коня. Но любить - не значит баловать.
Машине от хозяина доставалось крепко. - Автомобиль был не броский, никакого
лака, обычная матовая краска цвета хаки, которой красят военную технику,
покрывала его элегантный кузов.
Скромность и достоинство - вот что роднило хозяина и его машину. Самый
сильный и выносливый от природы человек когда-нибудь да устает - самая
надежная, неприхотливая техника в конце концов изнашивается. Джип, в свое
время пробежавший не один десяток тысяч километров по горным дорогам
Афганистана, доставшийся Иллариону в качестве трофея и перегнанный из Кабула
в Москву своим ходом, прослуживший Забродову верой и правдой пятнадцать лет,
уже требовал основательного ремонта.
Даже Забродову, уже не мыслившему себя без старого, но верного
автомобиля, пришлось согласиться с фактами. Иногда "лэндровер" не желал
заводиться, иногда в нем клинило рычаг передач, а звук работающего двигателя
по ассоциации вызывал в памяти образ отрывающегося от бетонной полосы
перегруженного самолета.
"Да, вечных вещей, как и вечных людей, не существует", - подумал
Забродов, когда в одно прекрасное утро чуть не опоздал на встречу из-за
того, что "лэндровер" упорно не заводился на протяжении четверти часа.
На машину тогда все же подействовали уговоры:
- Ну, заводись же! - приговаривал Забродов, слушая урчание стартера. - Ты
меня не подводил раньше, не подведешь и теперь.
Наконец, двигатель отозвался, и в его злом рычании Забродову почудилось -
это в последний раз! И вот теперь Иллариону предстояло отогнать машину в
ремонт, лишиться ее на несколько дней.
Важные дела принято совершать утром, так, словно отсекаешь определенный
период своей жизни и начинаешь новый. Инструктор легко спустился с пятого
этажа старого дома (а это было равноценно девяти этажам современного) и
оказался в небольшом дворе, который по площади был чуть больше его квартиры.
Присел, заглянул под машину. Сосед по подъезду, отставной полковник,
которому жена не позволяла курить в квартире, стоял возле заборчика,
опираясь на собственноручно вырезанную из коряги и покрытую лаком палку с
резиновым набалдашником. В его пальцах тлела тонкая дамская сигарета, дым от
которой, пропущенный через длинный фильтр, был, наверное, даже чище, чем
воздух в центре Москвы.
Раньше полковник курил "Беломор" по две пачки в день, а теперь здоровье
не позволяло ему развернуться более чем на десяток сверхлегких дамских
сигарет.
Илларион в стильных потертых джинсах стоял на коленях и заглядывал под
машину. Полковник хмыкнул:
- Доброе утро, Илларион.
- Доброе, - из-под машины ответил Забродов.
- Небось, мину ищешь? Теперь все на взрывах помешались. Раньше в столице
колбасу хорошую труднее было купить, чем сегодня бомбу с часовым механизмом.
- И дешевле, - в тон отставному полковнику ответил Илларион.
- И ты туда же, - осипшим голосом проговорил сосед и тут же закашлялся,
поперхнувшись дымом. - Ты-то бизнес не крутишь, нефтью не торгуешь, водкой
тоже. Так какого хрена тебе бомбу станут подкладывать?
- Угу..
Отставной полковник толком не знал, чем занимается Забродов, а тот
никогда не распространялся о своей профессии. Сосед знал лишь то, что
Забродов раньше служил в армии.
- У тебя машина такая, что и без бомбы скоро развалится.
- Внешность бывает обманчива, - отозвался Забродов и наконец-то увидел
то, что искал.
У заднего колеса, вплотную прижавшись к нему, сидел уже вполне
самостоятельный котенок и беззвучно шипел на инструктора. Манеру прятаться
под машину котенок, появившийся во дворе месяц тому назад, завел с первого
же дня. Первый раз Илларион его чуть не переехал, тот выскочил уже из-под
двинувшейся машины. И теперь каждый раз Забродову приходилось заглядывать
под "лэндровер", чтобы случайно не отправить котенка на тот свет.
- Кис, кис, кис, - поманил котенка Забродов. Тот поднял лапу с
выпущенными когтями и готов был защищаться.
- Ну и дурак же ты! - беззлобно произнес Илларион и несколько раз щелкнул
пальцами.
Испуг у котенка сменился любопытством. Он перестал шипеть и, склонив
голову на бок, стал рассматривать шевелящиеся пальцы.
- Кто дурак? - недоуменно проговорил полковник.
Он не мог поверить, что сосед хладнокровно обозвал его дураком. - Что ты
сказал? - переспросил он.
Забродову наконец-то удалось выманить котенка из-под машины.
- Конечно, он дурак, - сказал Илларион, провожая взглядом котенка. Тот,
гордо подняв хвост, перебрался под соседнюю машину. - Дождется, что его
кто-нибудь ненароком задавит.
У бывшего полковника отлегло от сердца:
- Мужики у нас не злобные, - ответил он, - никому не хочется божью тварь
зазря прикончить.
"Почему мужики, - подумал Забродов, - вот эту машину женщина водит со
второго этажа".
Но поправлять соседа он не стал, а лишь подумал, что если у человек
выработался стойкий стереотип, будто за рулем может сидеть только мужчина,
то не стоит его в этом переубеждать. Сам полковник уже лет пять за рулем не
сидел - здоровье не позволяло.
Старик, усмехаясь, следил за Илларионом и за машиной, которая никак не
заводилась. После того как он сам перестал ездить, у него выработалась
стойкая ненависть к автомобилистам, всем без исключения. Так иногда
ненавидят представителей другой национальности, объединяемых одним емким
словом "нерусский". В друзьях у такого человека могут ходить и евреи, и
татары, и чеченцы, но все они будут являться исключениями, которые, как
известно, лишь подтверждают правило.
"Выпендриваются, - подумал старый полковник, - иномарки им подавай!
Навезли металлолома в Россию, не пройти, не проехать! Нет, чтобы "Жигули"
купить или "Волгу", как говорится, поддержать отечественного
товаропроизводителя!"
"Жигули" по застарелой привычке казались отставному полковнику верхом
технического совершенства. И хоть он умом понимал, что те, по сравнению с
"лэндровером" - обыкновенная консервная банка, но сердцем навсегда прикипел
к простым, незатейливым отечественным автомобилям.
Старик глянул на окна своей квартиры. Ни в одном из них своей жены не
увидел. Сигарета догорела почти до фильтра, а он так и не накурился.
Поскольку супруга за ним сейчас не наблюдала, то скандала он не опасался -
отломал фильтр и, обжигая пальцы, один раз затянулся, но зато по-настоящему,
почувствовал и вкус табака, и пьянящее действие дыма.
"И сигареты заграничные дрянь, - подумал старик. - То ли дело был
"Беломор"!"
Илларион лихо развернулся в тесном дворе, проехался задним колесом в
каких-то пяти сантиметрах от ноги отставного полковника. Тот даже не
дернулся, знал, инструктор с машиной управляется так же виртуозно, как
летчик-ас со своим самолетом. "Лэндровер" исчез в узкой темной арке.
- Развелось у нас живности! - пробурчал старик, глядя на единственного в
их дворе бездомного котика, того самого, которого Забродов выманил из-под
машины.
Котенок сидел, высунув на божий свет из-за колеса хвост, пребывая в
полной уверенности, что его никто не видит.
- Спешат, носятся, - бурчал старик, шаркая ногами по выцветшему асфальту,
- будто дела у них какие-то есть! Дела у тех, кто на работу спешит с утра, а
все остальные - бездельники, такие же, как коты, только жрут и гадят, а
пользы от них никакой.
Бывший военный с трудом забрался на крыльцо и, задрав голову, громко
крикнул:
- Маня!
Его зычный голос эхом разнесся в узком, высоком колодце двора. Он до сих
пор не научился обращаться с кодовым замком на двери подъезда, и каждый раз,
выходя покурить, звал жену, чтобы та открыла ему дверь.
Пропищал зуммер, зажглась красная лампочка, дверь чуть отошла.
- Из-за бездельников и нормальным людям мучиться приходится! - продолжал
возмущаться бывший полковник, пробираясь в собственный подъезд. - Замков
понаставили, противоугонных устройств... Каждый раз ночью машины завывают,
как стая голодных собак, выспаться толком не дадут. И по телевизору одна
дрянь идет, то политика, то боевики, то секс...
Бывшему полковнику и в голову не приходило, что три перечисленные им с
отвращением занятия и составили основу его прожитой почти до самого конца
жизни. К ним еще стоило добавить четвертое - неумеренное питье спиртного,
отчего лицо у него по цвету напоминало подсохший гранат.
Забродов был настолько приучен к езде на машине, что практически не
замечал того, что сидит за рулем. Он физически ощущал возможности
автомобиля, то же самое происходило с ним, когда он брал в руки оружие. И
неважно, знакомой системы или нет, достаточно было двух-трех пробных
выстрелов, и Забродов уже владел им в совершенстве.
Илларион даже толком не знал, поддается его "лэндровер" восстановлению
или же он отправляется на нем в последний путь. Поэтому он выбрал самого
лучшего специалиста по машинам.
Во всех областях знаний лучшим специалистом является не тот, кто широко
разрекламирован, а одиночка, не выставляющий собственное умение на широкую
публику. Хороший специалист сродни талантливому художнику, его работа не
терпит суеты, чужих глаз, утомительных разговоров о деньгах, он работает
лишь потому, что это приносит ему удовлетворение.
Один московский пейзаж сменялся другим. Наконец, Забродов очутился
неподалеку от Коломенского.
"Давненько я здесь не бывал!" - Илларион всматривался в разительно
изменившийся за последние годы пейзаж. Тут, вдалеке от улицы, основу
застройки составляли дома частного сектора. Но если раньше это определение к
району подходило полностью, то теперь приземистые домишки, напоминавшие о
дореволюционной и довоенной Москве, почти полностью сменились огромными
коттеджами.
Буйство фантазии архитекторов, подстегнутое еще докризисньми финансами
заказчиков, не знало границ. В домах прослеживались почти все архитектурные
стили, какие только создало человечество. Имелись миниатюрные замки,
фланкированные башнями, чьи стены прорезали узкие стилизованные бойницы для
пушечного и арбалетного боя. Временами попадалось прямое наследование
сталинскому ампиру. Реже встречались образчики неорусского стиля с
кокошниками и резными карнизами. Не хватало, разве что, египетских пирамид
да ацтекских храмов.
Забродов подумал, что опрометчиво отказался от того, чтобы хозяин
встретил его на въезде в переулок.
"Кажется, здесь", - решил Илларион, поворачивая руль.
Он помнил, что перспективу улочки замыкала шатровая колокольня храма.
Гладкий асфальт, разметка, высокие заборы, один погонный метр которых стоил
не меньше двухсот долларов. И тут Забродов улыбнулся: буйное сочетание
фантазии и богатства прерывалось на двадцать метров довольно крепким
деревянным забором. Доски плотно прилегали друг к другу, их покрывала
темно-зеленая краска. Над воротами имелась небольшая деревянная крыша-навес.
За забором, для прочности обитым проволокой, виднелся одноэтажный
деревянный дом и шиферная крыша длинного сарая. В общем, стоять бы на
сегодняшний день и этому дому, и этому ограждению в каком-нибудь
провинциальном городке, а не в столице, где один земельный участок стоит раз
в сто больше подобной усадьбы.
На воротах красовалась десять раз подновленная табличка: "Осторожно, злая
собака!"
"Феликс, - подумал Забродов о своем знакомом, - ты, наверное, изменился
не больше своего дома".
В последний раз они виделись года два назад, теперь же лишь созвонились
по телефону. Феликс был одним из тех людей, кого можно не видеть годами, но,
тем не менее, он остается другом.
О нем никогда никто не говорил "мой бывший друг" или "мой бывший
знакомый", достаточно было провести с ним вечер в гостях, и расположение к
нему оставалось на всю жизнь. У него, как и у Иллариона, не было ни жены, ни
детей. В прошлом имелась лишь служба в спецназе ГРУ, где они и
познакомились, а в настоящем существовала одна всепоглощающая страсть -
восстановление старинных и редких автомобилей.
Феликс мог на несколько месяцев пропасть из Москвы, никого не
предупредив, и колесить по всей стране в поисках того, что другие считали
металлоломом. Именно поэтому табличка, предупреждавшая о злой собаке во
дворе, была всего лишь декорацией. Нельзя держать в доме собаку, если ты
постоянно в нем не живешь.
Калитка в воротах со скрипом отворилась, и из-за нее выглянул мужчина
около пятидесяти. Его лицо густо покрывали морщины, но не злые, ни одной
вертикальной. Сеточка морщин возле глаз и губ навечно впечатала в лицо
Феликса приветливую улыбку. Длинные, не по годам густые и ухоженные волосы
на затылке стягивались в хвост простым обувным шнурком с озорными
металлическими наконечниками.
Феликс даже не кивнул, не сказал "здрасьте", а подмигнул Забродову, исчез
и зазвенел засовом. Ворота, оставляя на траве словно прочерченные циркулем
дуги, распахнулись, и Илларион въехал на "лэндровере" в сельский двор. Здесь
даже не было бетонных дорожек. Сквозь гравий, усыпавший подъезд к длиннющему
сараю, пробивалась трава. Под деревьями старого сада уютно чувствовали себя
крапива, полынь и прочие растения, которые нормальные люди иначе, как
сорняками, не называют. По углам дома под короткими водосточными трубами
стояли деревянные бочки с водой, в которых отражалось высокое городское
небо.
Феликс точно так же, как и Илларион, избегал бурного проявления чувств,
особенно, если это касалось встречи двух мужчин. Несмотря на то, что они не
виделись два года, всего лишь обменялись рукопожатием, правда, крепким и
продолжительным.
- Не стану врать, Феликс, я не скажу, что ты совсем не изменился.
- А вот тебе это удается, Илларион, - бывший спецназовец, а теперь мастер
по реставрации автомобилей тряхнул головой.
Забродов отступил на пару шагов и с ног до головы осмотрел друга.
- Странное дело, - проговорил он, - в американском джинсовом комбинезоне,
в клетчатой рубашке и с ковбойским платочком на шее ты почему-то все равно
смахиваешь на средневекового русского мастерового.
Феликс усмехнулся, не зная, воспринимать сказанное как похвалу или же как
дружескую издевку:
- Это потому, Илларион, что профессия не знает национальности. Рабочая
одежда должна быть удобной - это единственное правило. Поэтому, думаю, и
русский мастеровой, и итальянский, и китайский в средние века выглядели
одинаково.
- Да, - рассмеялся Забродов, - в самом деле, гайка - она национальности
не имеет.
- С твоей машиной придется повозиться, - немного помрачнев, произнес
Феликс.
- Ты еще капота не открывал.
- Я слышал, как ты по улице ехал и переключался, во двор въезжая.
- Тебе этого хватило? - засомневался Илларион.
- Хороший доктор иногда по одним глазам пациента ставит диагноз.
- Жить будет? - в тон Феликсу спросил Забродов. Он по-прежнему относился
к своему автомобилю как к живому существу и в этом находил единомышленника в
лице Феликса.
- У каждой машины есть душа, - проговорил тот, кладя руку на капот.
Он сделал это так, как делают взрослые, кладя ладонь на лоб ребенку,
чтобы проверить, нет ли температуры.
- Пусть остынет немного, а мы посидим. Только сейчас Забродов увидел, что
под старыми, давно одичавшими яблонями, среди сорняков стоит вкопанный в
землю стол, надежный, сделанный больше чем на одну человеческую жизнь.
Четыре стальные трубы, на них лежал щит из дубовых досок в ладонь толщиной.
Доски были свежеструганные. С одной стороны от стола растянулся старый
сетчатый гамак, с другой стороны стояла железная двуспальная кровать с
матрасом, обтянутым брезентом. Брезент давно выгорел на солнце, его
грязноватая в разводы белизна вполне могла сравниться с белизной гимнастерки
солдата, уходящего на дембель.
- Садись, - предложил Феликс, указывая Забродову на кровать. - Если не
удобно, возьми подушку.
Сам он устроился на гамаке и, запустив руку под обширный стол, вытащил
четыре бутылки пива, холодные, покрытые конденсатом.
- Угощайся, - без всякого усилия Феликс содрал жестяные пробки большим
пальцем.
- Я не буду.
- Почему?
- За рулем, - автоматически ответил Забродов. Феликс мягко поставил перед
ним бутылку:
- Отвыкай. Твоя машина пробудет у меня не меньше трех дней. Привыкай к
нормальной жизни, когда можно пить пиво, если захочется утолить жажду, когда
ходишь пешком.
- За встречу, - произнес Забродов, поднимая бутылку с пивом.
Бутылки сошлись со звуком, который возникает от соприкосновения двух
средних размеров булыжников.
- Знаешь, в этом что-то есть, - усмехнулся Илларион. - Я имею в виду в
пиве, которое пьешь с утра не для того, чтобы опохмелиться, - Забродов
перевел дыхание, наслаждаясь новым аспектом собственной жизни, и сделал еще
несколько глотков. - Пиво как пиво, обыкновенное, "Жигулевское"... - говорил
он, разглядывая этикетку, - а у тебя оно почему-то пьется вкусней.
- И пива "Жигулевского" не бывает, - напомнил Феликс.
- Конечно, по справедливости это пиво должно назваться "Баварским", во
всяком случае, технология приготовления немецкая.
- Вот так и рушатся патриотические мифы.
- Ты же сам только что говорил, гайка не имеет национальности.
- Гайка - нет, - убежденно произнес Феликс, - а вот машина - имеет душу.
И пиво тоже.
Бутылки пива вполне хватило на то, чтобы утолить жажду и уже не желать
других удовольствий. Забродов почувствовал, как ему стало хорошо и как
спокойно сделалось на душе.
- Ты патриархален. Такое впечатление, будто время за воротами твоего дома
остановилось.
- Только в такой обстановке и можно восстанавливать антикварные машины, -
поведал Феликс и рывком допил остаток пива в бутылке.
По глазам друга он понял, что вторую предлагать не надо.
- Я читал о тебе в газете "Автобизнес", - вспомнил Забродов.
- Неужели ты веришь журналистам? - недовольно улыбнулся Феликс. -
Приезжал ко мне один... Вроде нормально с ним говорили, а потом почитал
статью и разочаровался. Единственное, что в ней напоминало обо мне -
настоящем, так это фотография. После этого один за другим стали появляться
клиенты. И хотя бы один из них пришел с дельным предложением!
- Чем тебе клиенты не понравились?
- Никто не предлагал мне старую машину, все хотели купить у меня готовую.
- Не для своего же удовольствия ты их делаешь?
- А для чьего? Пойдем, покажу, если любопытствуешь.
- Ты бы мою посмотрел.
- Успеется, еще не остыла.
С виду сарай больше походил на конюшню, чем на автомастерскую -
покосившийся, деревянный, с маленькими окошками в бревенчатых стенах. Феликс
отворил широкие ворота, Забродов шагнул на дощатый настил. Потолка здесь не
было, редкую обрешетку стропил прикрывал шифер, а на балках висели заводские
светильники, похожие на церковные колокола.
Вспыхнул яркий свет. В правой стороне сарая находились станки - токарный,
сверлильный, фрезеровочный, несколько точильных. Тут же высился кузнечный
горн и огромная наковальня, на которой лежал увесистый молот на длинной
деревянной ручке. Кузница выглядела так, словно ее специально готовили для
съемок этнографического фильма. Впечатление портил лишь компрессор, который
Феликс использовал вместо классических кузнечных мехов. Работать ему
приходилось без подмастерья, вот и придумал новшество.
В другом крыле сарая стояло четыре автомобиля: почти готовые, уже сияющие
лаком "мерседес бенц" времен второй мировой войны, длиннющий "ЗИМ"
пятидесятых годов странного кофейно-сиреневого цвета, двухместный спортивный
"БМВ" начала пятидесятых годов и что-то совсем невразумительное, разобранное
на части.
- Ну, как? - с гордостью поинтересовался Феликс.
- Я не любитель старинной техники, - признался Илларион.
- Ты же любишь старину!
- Старина старине рознь. Старые книжки можно читать, в старом кресле с
удобством отдыхать. Но я никогда не буду смотреть на экран допотопного
телевизора, если есть возможность усесться перед современным аппаратом.
Вещи, не приносящие пользы, бессмысленны.
- Еще ни одну машину не утащили отсюда на буксире, все выехали сами, -
Феликс любовно провел ладонью над сверкающим капотом старого "мерседеса",
боясь прикоснуться к нему.
- Я понимаю, что это интересно, но настолько же и бесполезно.
- Илларион, ты просто завидуешь мне. Мы с тобой знаем, что женщину и
машину выбирают одинаково, выбор останавливают на той, к которой лежит душа.
Тебе какая из них нравится больше всего?
- "ЗИМ", - не задумываясь, ответил Забродов.
- Почему?
- В нем может разместиться большая компания и останется место для закуски
и выпивки. Идеальная машина ездить на пикники вместе с детьми и собаками.
- Странные у тебя ассоциации рождаются в голове - дети, собаки...
- Он функционален, в нем - старый комфорт без наворотов. Сейчас такого в
машинах не отыщешь - соединение трактора и лимузина.
- Насчет трактора ты это зря, - почти всерьез обиделся Феликс.
- Что, этот "ЗИМ" и есть твоя любимая машина? Феликс обиделся еще больше:
- Как ты мог подумать подобное? Таких "ЗИМов" осталось довольно много.
Ценна та машина, которая существует в единственном экземпляре, какую
невозможно повторить. Чтобы разработать и создать модель, строились заводы,
отрабатывались технологии. Немыслимо воссоздать все это громадье в точности,
уже утеряны станки, не существуют марки стали...
- Они не существуют в чистом виде, - негромко сказал Илларион. -
Современные машины - дети тех, которыми занимаешься ты. Честно признаться, я
и люблю "лэндровер" за то, что он, практически, не перетерпел никаких
изменений со времен второй мировой войны. Поменялся лишь дизайн кузова, а
то, что внутри, осталось прежним.
- Только поэтому я и согласился заняться твоей машиной, - буркнул Феликс,
недовольный тем, что его перебили. - Моя любимая и самая ценная машина - та,
- он указал рукой на что-то, стоявшее у стены. Машиной это можно было
назвать лишь условно. - Синий "бьюик" четырнадцатого года выпуска.
- Синий? - усмехнулся Илларион. - Откуда ты знаешь, что он синий?
То, о чем шел разговор, с таким же успехом можно было назвать и колхозной
сноповязалкой. Стальная рама, какие-то агрегаты, пара рычагов. Даже намека
на руль не существовало.
- Я абсолютно точно знаю, что это синий "бьюик", который держали
специально для тех случаев, когда члены императорской семьи приезжали в
Москву. Больше никому не позволялось ездить на этой машине.
Глаза у Феликса горели одержимостью. Он подошел к стене и снял с
самодельной полки папку.
- Вот, - Феликс распахнул папку.
На фотографии виднелась открытая машина, у дверки которой стоял
император, то ли перед войсками, то ли перед пожарными. Качество печати,
ухудшенное ксероксом, не позволяло это понять.
- Вот, эта самая машина! Ты даже не представляешь себе, чего мне стоило
ее отыскать.
- По-моему, на такие вещи натыкаются случайно, - небрежно заметил
Забродов.
- Я знал, что она существовала, и даже знал, где нужно искать "бьюик". Но
попробуй пойми, что именно из груды металла принадлежало раньше автомобилю,
когда на руках нет чертежей, когда нет даже примерного технического
описания!
- Ты надеешься его восстановить?
- Обязательно!
- И он будет ездить?
- Конечно!
- Тогда я с легкой душой передаю свой "лэндровер" в твои руки.
- Твоя машина по сравнению с синим "бьюиком" - арифметическая задача для
первоклассника по сравнению с логарифмическим уравнением.
- Что ждет эти машины в будущем?
- Три продам, - с неохотой признался Феликс, - а "бьюик" останется у
меня.
- Ты единственный, кто знает, что эта машина существует? Я знаю, но пока
еще не верю в то, что это реальность, - глядя на ржавый, хотя местами уже
очищенный металл, признался Илларион. - И все же посмотри мой автомобиль.
- Да, конечно.
Мужчины вышли во двор, и Феликс, подняв капот, хитро глянул на Иллариона.
- У тебя взгляд человека, который наблюдает, как хирург копается во
внутренностях его близкого родственника.
- Ты близок к истине.
Феликс быстро отсоединял провода, снимал патрубки, простукивал детали,
разве что не нюхал и не лизал языком системы и агрегаты.
- Я, конечно, не волшебник и не знахарь, но, по-моему, твоя машина
послужит еще лет двадцать, даже если ты будешь стараться ее угробить.
- Я никогда не ставил такой цели.
- Вся твоя жизнь, Илларион, это стремление угробить если не других, то
самого себя. Мне придется перебрать двигатель по винтику.
- Как боевой автомат? - ухмыльнулся Илларион.
- Да. С той лишь разницей, что в двигателе деталей в сотни раз больше.
- Надеюсь, ты не собираешься делать это с завязанными глазами?
- Понадобилось бы - сделал.
Разговор подошел к самому неприятному моменту:
- Сколько я тебе буду должен?
Феликс посмотрел на друга непонимающим взглядом:
- Ты серьезно спрашиваешь или издеваешься?
- Всякая работа имеет свою цену. Я забираю твое время, эксплуатирую твое
умение.
- Кое-что из моего умения получено от тебя, - напомнил Феликс, - и
считать, кто кому должен "по жизни" - дело пустое.
- Так не пойдет, - жестко произнес Забродов. - :
Знал бы, что ты так поведешь себя, то обратился бы к другому мастеру.
- Мог бы, обратился бы, - ухмыльнулся Феликс. - Только я один справлюсь с
твоей машиной. Пригнал бы к халтурщику, слесарь открыл бы капот и выругался
бы матом. Простому смертному не разобраться, где тут что находится.
- Если ты не возьмешь деньги, я уеду на машине прямо сейчас.
- Ты про выпитое пиво забыл, - напомнил Феликс.
- Позже уеду. Бутылка пива выветривается через сорок пять минут.
В голове у Забродова имелось множество полезных сведений, которые, в
лучшем случае, пригождались раз в жизни, а иногда так и оставались
невостребованными. В этом смысле он был ходячим энциклопедическим
справочником.
Феликс поставил ногу на бампер джипа и задумчиво крутил в руках сигарету.
- Без денег ты, Илларион, не оставишь джип у меня?
- Нет. Не забывай, ты уже подрядился чинить машину.
- И ты заплатишь любую сумму, которую я запрошу? - в глазах у Феликса
читалось веселье, он, как и Забродов, любил розыгрыши.
- Если ты не заставишь меня платить в монгольских тугриках, то, считай,
заметано.
- Ладно. Чтобы потом не говорил, будто я тебя обманываю, уточним сразу:
сумма в долларах.
Забродов всегда возил с собой около тысячи "баксов". Теперь же,
отправляясь к Феликсу, прихватил еще две на случай, если придется менять
двигатель. К тому же деньги были у него разного достоинства, мелкие и
крупные, так, чтобы рассчитаться без сдачи.
- Найду, не вопрос. Расчет на месте.
- Не сумеешь.
- Ты же не собираешься запросить больше трех штук?
- Нет, что ты.
- Тогда не вопрос.
- Один металлический доллар, - прищурившись, произнес Феликс и тут же
протянул руку с открытой ладонью, будто был уверен, что Забродов так просто
положит в нее увесистую монетку.
Забродов развел руками:
- В других брюках оставил.
- Слабо, Илларион? Вот и не заводи разговор о деньгах, если не
платежеспособен. Мне от тебя ничего не надо, появляйся только почаще и без
машины, чтобы не сидеть за бутылкой минеральной воды. Со мной пить не
страшно, я или пиво пью, или что-нибудь дорогое и крепкое.
- Я это еще в твоем сарае заметил - на полках пустые бутылки от виски и
бренди.
- Я, Илларион, во всем размеренность люблю - в работе, в питье, в сексе.
В любом занятии главное не спешить, тогда получаешь максимум удовольствия.
Забродову казалось, что в отсоединенных проводах и патрубках уже никому
не разобраться без схемы, но Феликс лишь мельком поглядывая на руки, все
присоединил на свои места за считанные секунды.
"С первого раза она у него не заведется", - мстительно подумал Забродов,
когда Феликс садился за руль.
Машина завелась с пол-оборота, и Иллариону показалось, что двигатель
работает безукоризненно. Ему хотелось сказать, что все уже готово, мол,
Феликс, вылезай из-за руля.
"Лэндровер" скрылся в сарае, в полумраке поблескивая лишь никелированным
бампером. Феликс даже не посчитал нужным выйти на улицу, поднял капот,
засучил рукава и принялся за работу.
Забродов стоял, ждал, ковыряя землю носком ботинка. Не выдержал, зашел в
сарай. Его поразила обстановка рабочего места Феликса. Рядом с машиной уже
стоял стол на колесах - такой, как в хирургических операционных,
двухъярусный, заложенный гаечными ключами, отвертками, пилками, напильниками
и какими-то хитрыми инструментами, о предназначении которых мог знать лишь
искушенный мастер. Среди этого железного великолепия стояла бутылка виски и
маленькая, граммов на тридцать рюмочка, налитая до половины.
Феликс увлеченно разбирал машину и даже не глядел на друга. Сняв
какую-нибудь из деталей, мастер брал бумажную салфетку, обворачивал вокруг
рюмки и отпивал микроскопической глоток.
- На сколько тебе бутылки хватает?
- Ты еще здесь? - изумился Феликс. Для него прощаться подобным образом
было в порядке вещей. В этом он отличался от Иллариона, тот всегда любил
ставить в разговоре точку.
- Попрощаться все-таки стоило бы.
- Зачем? - удивился Феликс. - Мы же с тобой не навеки расстаемся. Три дня
- не срок, к тому же эти дни станут для тебя незабываемыми.
- Почему?
- Сам увидишь, - хитро улыбнулся мастер по реставрации старинных
автомобилей.
- Ты-то сам на чем ездишь? - наконец сообразил Забродов, оглядев сарай.
- На мотоцикле, - и Феликс кивком указал на бесформенный объем - только
сейчас стало понятно, что скрывается под брезентом.
- Напоминает скульптуру, приготовленную к открытию, - сказал Забродов.
- Раньше в Москве неплохо было ездить на машине, а теперь столько
развелось автомобилистов, что иногда быстрее пройти пешком, - бурчал Феликс,
продолжая ковыряться во внутренностях машины. - Вот я и завел себе мотоцикл.
Между рядами прощемишься, а надо, так и по тротуару. Я и тебе, Илларион,
советую завести мотоцикл. Незаменимая вещь в современном городе!
- Особенно зимой, - съязвил инструктор.
- Ну и что? - пожал плечами любитель техники. - Резина у меня шипованная,
хоть по катку катайся или по Москве-реке гоняй. Одеваться только теплее
приходится. Но мы с тобой, Илларион, люди закаленные, нам русские морозы
нипочем. Не немцы же мы, в конце концов!
- Прошу учесть, что мой джип - мужчина, а не какой-нибудь там "мерседес"
или "тойота".
- Твоя машина среднего рода, как и все английское. Только корабль у них
из неодушевленного мира почему-то женского рода.
- И ты меня собираешься учить тонкостям английского языка?
- Бойся гостя стоячего, а не сидячего, - намекая на то, что Забродов
задерживается сверх выделенного ему лимита времени, сказал Феликс.
- До встречи, - Забродов протянул руку, но поскольку у Феликса ладони уже
были испачканы, ему пришлось пожать запястье.
Забродов не спеша прошелся по двору. Ему не верилось, что в столице еще
остались подобные патриархальные уголки в смысле пейзажа, дома и человека,
живущего в нем. При всем при том Феликс входил, наверное, в десятку самых
продвинутых знатоков техники в Москве.
"Я и сам не лучше, - улыбнулся Забродов. - Одна только разница, что
выглядит моя квартира побогаче. А, в сущности, ее наполнение так же
допотопно, как и содержимое дома Феликса".
Он прошел мимо низко расположенных окон, за которыми виднелись засохшие
вазоны с цветами в глиняных горшочках, оставшиеся в память о последней
любовнице автомеханика. Женщины от него уходили сами, он не выгнал ни одной.
"Не поймешь, какой век на дворе - то ли конец девятнадцатого, то ли конец
двадцатого?"
Он притворил за собой калитку и оказался на улице.
Странно было чувствовать себя не обремененным машиной. И до этого
Илларион много ходил пешком, но лишь за городом. Вблизи дома он преодолевал
путь не дальше, чем до газетного и табачного киосков. Сейчас же казалось,
что даже земля немного покачивается под ногами. Так случается с моряками,
долго плававшими и сошедшими на берег.
"Такое чувство, будто я лишнего выпил".
Забродов оказался на людной улице и с удивлением для себя отметил, что он
уже давно не разглядывал лиц прохожих.
"Боже, сколько в Москве красивых девушек! - подумал он. - А раньше я их
не замечал. Да, красивых много, но привлекательных мало, - с трудом
Иллариону удалось отыскать два привлекательных на его взгляд лица. -
Остальные - полная дешевка, хотя и красивые. Откроет рот, и такое от нее
услышишь, что потом захочется уши помыть".
Вскоре развеялся еще один миф, который Забродов твердо усвоил по
отношению к себе. Ему раньше казалось, что Москву он знает досконально. В
какой-то мере, так это и было. Сидя дома, он мог мысленно совершить
путешествие в любой уголок столицы, рассказывая обо всем увиденном по
дороге, включая названия магазинов, кафе, ресторанов, количество полос
движения на дорогах. Он практически наизусть знал, какие дорожные знаки и
где висят, но он и понятия не имел, какие автобусные, троллейбусные и
трамвайные маршруты пролегают по городу, каким номером и куда можно доехать.
Из всего городского транспорта он досконально знал лишь метро.
"Вот те на, - подумал Забродов, - попал в классическую для дремучего
провинциала ситуацию: ехать надо, а как и на чем - не знаешь!"
Бесполезный ключ от автомобиля лишь оттягивал карман. Расспрашивать людей
не позволяла гордость, из любой ситуации Забродов привык выбираться сам.
Можно было дойти до станции метро, но хотелось испытать себя.
"Я, умеющий ориентироваться ночью в лесу, когда на небе не видно звезд,
легко находящий дорогу в горах, где оказался впервые, заблудился в родном
городе!"
Забродов подошел к остановке. Номера троллейбусных и автобусных
маршрутов, указанных на табличке, ничего ему не говорили. Он пропустил
несколько машин, присматриваясь к названиям диспетчерских, начальных и
конечных - ничего подходящего. В запасе оставалось еще два маршрута.
Наконец подскочил новенький, сверкающий краской троллейбус, идущий в
центр, проезжавший почти возле самого дома Забродова.
"Все-таки есть на земле справедливость", - подумал Илларион, заходя в
салон.
В троллейбусе было до нереального свободно, не занятых сидений хоть
отбавляй. Но, несмотря на это, некоторые пассажиры стояли, то ли не хотели
мять одежду, то ли привыкли ездить стоя и не желали нарушать традицию.
Забродов взялся за поручень, троллейбус тронулся.
"Давненько я не смотрел на улицы с такой высоты. Из машины абсолютно
другой ракурс. Город почему-то кажется более нарядным. Наверное, из-за
скорости. Троллейбус тащится еле-еле, а машина летит, и больше красот
успеваешь увидеть за одно и то же время. Красоты спрессовываются в сознании,
и получается, что город выглядит привлекательнее..."
Через пару остановок Илларион уже привык к новому восприятию Москвы и
переключился на пассажиров. Мужчина с книжкой в руках, двое школьников,
старушка с мешком бутылок, пара молодых девушек. Забродов скользил взглядом
по салону.
Лицом к нему на одном из передних сидений расположилась женщина лет
тридцати пяти. Коротко подстриженные волосы, одежда дорогая, не с базара. В
сережках поблескивали небольшие бриллианты.
"Одни ее камешки стоят, как подержанная малолитражка, - подумал Забродов.
- Может, она, как и я, машину на ремонт поставила, или муж у нее автомобиль
водит, а сегодня не сумел ее подбросить куда хотела? Нет, она не замужем,
женщины обычно обручальные кольца с гордостью носят, как военные медаль
"Звезда героя". Она умна, - подумал Забродов, разглядывая лицо, а следом -
блузку, юбку, туфли на высоких каблуках. - Невозможно быть дурой И одеваться
с таким вкусом".
Женщина, уже успевшая заметить, что ее пристально разглядывают, подняла
глаза. Сделала она это не спеша, с достоинством. Взгляд Забродова встретился
с ее взглядом. Обычно в таких случаях глаза отводят в сторону, но они
продолжали смотреть друг на друга. К прежним впечатлениям у Иллариона
добавилось еще несколько.
"Волевая женщина. Она не прочь, чтобы я подошел и познакомился с нею. Она
самодостаточна. Мужчина - совсем не обязательный объект для нее, этой
женщине мужчины нужны лишь время от времени", - и Забродов тут же перевел
взгляд на молодую девушку, одетую вызывающе ярко, в короткую юбку, в красную
облегающую блузку на множестве пуговиц. На ногах - гольфы, правый
нежно-сиреневый, левый бледно-розовый, полосатые, как зебра, живущая на
радуге, туфли на массивной подошве.
"Красиво, но глупо до крайности" - подумал Забродов и краем глаза поймал
взгляд женщины, которую недавно рассматривал.
Не удержавшись, он улыбнулся. Женщина смотрела на него зло, она не могла
простить не ему, а себе, то, что Забродов потерял к ней интерес.
Их взгляды снова встретились.
"Да, она умна", - подумал Илларион, потому что женщина точно догадалась,
о чем он думает, и тоже улыбнулась.
Но как каждый умный человек, она смеялась не над тем, что увидела, а над
собой.
"Мы были бы неплохой парой, - подумал инструктор, - но если ты встретил
подходящую женщину, это не значит, что обязательно должен быть с ней. Врут,
когда говорят, что для каждого человека существует лишь одна,
предназначенная ему Богом половина, иначе человечество давньм-давно
перевелось бы. Таких половин должно быть много, может, миллион, тысяча,
пусть сто тысяч..."
По мере того как троллейбус приближался к центру, народу в нем прибывало.
Но пока еще можно было стоять, не задевая соседа плечом. И вот, когда
Иллариону оставалось проехать еще две остановки, в троллейбус вместе с
пассажирами забрался огромный доберман.
- Чья собака? Уберите ее! - истерично проговорила девушка, когда ей в
бедро принялся тыкаться мокрым носом огромный пес.
Пассажиры переглядывались, никто не признавался, кому принадлежит пес.
Забродов уже понял, доберман бесхозный, несмотря на то, что шею его
охватывал кожаный ошейник. Не может же домашний пес быть таким грязным и
таким голодным.
От девушки доберман переключился на мужчину, стоявшего у заднего окна,
ткнулся носом в портфель и несколько раз шумно вдохнул, почуяв съестное.
- Боже мой, он сейчас кого-нибудь укусит! - девушка с задней площадки
перебралась в середину троллейбуса и брезгливо вытирала руку бумажным
платком.
- По мне, он вполне добродушный, - заметил Забродов. Если бы хотел
укусить, сделал бы это сразу.
- Вы заметили, какая у него пасть? Он же кисть мог отхватить!
- Хотел бы, отхватил.
Пес, не дождавшись угощения, улегся на резиновом полу, загородив собой
заднюю дверь. Те, кому надо было выходить, разделились надвое, одни стали
пробираться вперед - к средней двери, другие же опасливо переступали через
добермана, который добродушно ворчал.
Остановка. Двери открылись. Стоявшие перед троллейбусом были в
замешательстве, задние на них напирали, не понимая, почему это вдруг никто
не решается зайти в полупустую машину.
Наконец, ругаясь, чертыхаясь, публика пробралась на заднюю площадку.
Каждый входивший считал своим долгом предупредить идущих за собой:
- Осторожно, не наступите!
Пес и не думал подниматься, он нагло лежал поперек двери, лениво
поглядывая на пассажиров, которые понимали, отдави случайно ему лапу или
хвост, не досчитаешься чего-нибудь на собственном теле.
- Пошел отсюда, пошел! - пыталась выгнать его из троллейбуса одна из
пассажирок, пробуя сумкой согнать пса с места.
Тот лишь поворачивал морду, чтобы лучше рассмотреть человека, посмевшего
ему указывать, где он может лежать, а где нет.
- Нужно же что-то делать? Водителю скажите!
- А он чем поможет?
У пассажиров появилось общее занятие - придумывать, как выгнать пса из
троллейбуса. Тот вел себя как хозяин положения и не думал подниматься.
Женщина и Илларион переглянулись.
- Я, наверное, знаю, что надо делать, - сказала она, раскрывая пакет,
стоявший у нее на коленях.
Из пластиковой коробки она вытащила тонко отрезанный ломоть копченого
мяса и в нерешительности застыла. Пес, учуяв угощение, поднял голову и
принюхался, хотя его отделял от женщины весь салон.
- Пусть тот, кто выходит, выманит его мясом из троллейбуса.
Никто не проявил особого желания заигрывать с собакой.
- Я выхожу, - сказал Забродов и шагнул к женщине.
- Я так и знала, что вы согласитесь, - улыбнулась она.
Илларион взял кусок мяса и отправился к наглому доберману. Тот уже
облизывался, слюна текла между зубов на черную губу.
- Погоди, не спеши, - Забродов смотрел прямо в глаза псу, - сейчас ты
получишь свою пайку.
Троллейбус уже подъезжал к остановке. Дверь открылась. Илларион,
перебравшись через добермана, уже стоя на остановке, показал ломоть псу. Тот
быстро поднялся, покинул троллейбус и требовательно взглянул на Иллариона.
- На, заслужил, - инструктор опустил руку. Доберман высунул длинный
шершавый язык и подхватил им мясо. Огромный кусок моментально исчез в его
пасти. Пес сглотнул. Створки дверей сошлись, и троллейбус благополучно
уехал.
- Ну, что, обманули тебя? - Илларион подмигнул псу, ожидая, что тот понял
подвох и сейчас забеспокоится.
Но доберман крепко стоял на земле с видом победителя, так же спокойно,
как и люди, ожидающие прибытия троллейбуса. Вновь остановился троллейбус.
Доберман пропустил пассажиров вперед и зашел следом за ними, спокойно,
по-деловому, будто бы ехал на работу. Не дожидаясь закрытия дверей и
отправления, он улегся поперек выхода.
"Вот же, черт, - сообразил Илларион, - хитрая псина! Мы-то думали, что
провели его, а это он провел нас. Сам создает условие, когда единственное,
чем его можно выманить на улицу - это угощение. Так и ездит по маршрутам.
Зашел, вышел." У людей всегда найдется в сумках съестное. С утра то, что
берут на работу, а днем и вечером - купленное в магазинах. Хитер до
чрезвычайности! Интересно, он потерялся или его выгнали хозяева? - впервые
Забродову приходилось видеть такого ушлого пса. - Был бы он человеком,
устроился бы в жизни не хуже меня", - справедливо рассудил Забродов и после
этого думать забыл о собаке.
Когда он вошел в свой двор, тут же нос к носу столкнулся с отставным
полковником. Теперь лицо соседа по цвету напоминало хорошо обожженный
кирпич. Старик был чем-то чрезвычайно озлоблен, и веселая улыбка Забродова
портила ему целостную картину паскудного мира.
- Что-то вы не в духе сегодня, - откровенно заметил Илларион.
- Да уж, будешь тут в настроении, - буркнул отставной полковник, вертя в
руках незажженную сигарету. - Покурить вышел, - сосед двинулся рядом с
Забродовым. Тот сообразил, скорее всего, отставной полковник покурил, да
жена дома завозилась и не услышала истошных криков "Маня", вот и не может
человек в подъезд попасть.
Он не стал расстраивать полковника своими догадками, открыл дверь
подъезда и пропустил его вперед. Подниматься вместе с соседом было бы
ужасной мукой, тот с трудом преодолевал по одному пролету. Забродов же
взбежал на пятый этаж быстрее, чем старик поднялся на второй.
Квартира встретила Забродова спокойствием и уютом.
"Хорошо жить одному, - подумал Илларион. - Но хорошо лишь с одной
стороны. Никто не устраивает беспорядка, но и некому навести порядок. Никто
не оставит посуду невымытой, но зато мыть ее всегда приходится самому".
Забродов был настолько искушен в чтении, что практически никогда не
начинал читать с первой страницы. Как он говорил, чтобы понять вкус супа,
совсем не обязательно съедать всю кастрюлю, достаточно попробовать пару
ложек.
Он подошел к крайней от вешалки полке, единственной, где книги не были
расставлены в строгом порядке. Тут находились те издания, с которыми он еще
не успел ознакомиться. Вытащил наугад том и развернул его посередине,
выхватил взглядом абзац на сто пятидесятой странице. Затем совершил бросок к
началу, к пятой, отхватил кусок послесловия, и Иллариону тут же стало ясно,
что книга ничего нового ему не откроет, хотя его знакомый букинист уверял,
что ее обязан прочесть каждый, кто считает себя образованным человеком.
"Наверное, я слишком образованный, - подумал Забродов. - Но не стоит
огорчать старика, скажу, что прочел, что она мне понравилась. Держать ее
дома не имеет смысла, под рукой должны находиться книги, к которым время от
времени возвращаешься. Книги - как друзья, если не встречаешься с ними, то
лучше не переписывать их адреса и телефоны в новую записную книжку".
Книжки легли на журнальный столик, и Илларион, сидя в кресле у окна, взял
в руки увесистый металлический дротик с оперением. Мишень висела в конце
коридора, подсвеченная лампой на штативе.
"Каждый раз я придумываю себе новую цель, - рассуждал Илларион, глядя на
цветные концентрические круги мишени, - стараюсь взяться за то, что у меня
может не получиться. Только в неизвестности есть азарт, в предопределенности
он отсутствует напрочь. Я знаю, что попаду отсюда прямо в центр и поэтому
мне абсолютно не интересен сам процесс метания. Я могу попасть дротиком в
десятку даже с закрытыми глазами. Да, во мне уживаются два человека. Один -
тот, который уже прожил жизнь, которому не жалко и умереть. Он умеет многое,
но уже ни к чему не стремится. Для него многое в этой жизни - лишь
повторение пройденного.
И есть второй человек, которому подавай неизведанное. Вот почему, -
ухмыльнувшись, подумал Илларион, - двадцатилетний, более сильный, всегда
проиграет уставшему, но более опытному сорокалетнему мужчине. Один человек
борется против двух..."
Бросок, удар дротика в доску, и Илларион раскрыл глаза.
"Вот же, черт! - рассмеялся он. Дротик торчал в десяти сантиметров от
центра доски. - В этом и заключается прелесть жизни: никогда и ничего нельзя
звать наперед".
Забродов уже давно не пил пиво, и если до этого считал, что не пьет,
поскольку оно ему не нравится, то после бутылки в саду у Феликса
почувствовал, что лучшего напитка не существует на свете, во всяком случае,
на сегодняшний день.
"Расслабляться так расслабляться", - решил он.
Человеком он был запасливым, всегда держал у себя то, чем сам не
пользовался, но угощал гостей. В его квартире можно было отыскать десятки
марок сигарет, двадцать сортов вин, коньяка и водки. Пиво же имелось в самом
бедном ассортименте, всего четыре вида.
Забродов извлек из холодильника две жестянки, две бутылки, достал из бара
массивный приземистый стеклянный стакан и пил его мелкими глотками - так,
как вьют дорогой коньяк. Из каждого занятия он пробовал извлечь пользу.
Сейчас пытался на вкус определить, "м один сорт отличается от другого.
Тем временем, пока Забродов наслаждался внезапно свалившейся на него
свободой, его сосед, отставной полковник злой, как скорпион, сидел в своем
кабинете, который, было непонятно, на кой черт ему сдался. Даже действующим
полковником он никогда не работал дома, во кабинет оборудовал сразу, как
только переехал в этот престижный дом.
Два больших стеклянных книжных шкафа стояли по обе стороны от двери. За
ними золотился корешками "Брокгауз и Ефрон". Многотомный энциклопедический
справочник ему подарили сослуживцы на пятидесятилетний юбилей. Подарок
абсолютно бесплатный для даривших, - случайно на складе в штабе округа
отыскался завезенный туда еще из оккупированной Германии огромный ящик с
книгами. Какой-то ушлый офицер собрал в германской библиотеке русские книжки
и притащил их в Москву. Но, видно, не успел воспользоваться трофеем: то ли
перевели в другое место, то ли арестовали, то ли послал добычу впереди себя,
а сам затерялся по дороге.
Отставной полковник никогда к этим томам не притрагивался, а шкафы всегда
держал закрытыми на замочки. Письменный стол тоже был старый, практически не
пользованный, с балюстрадкой с трех сторон, с зеленым сукном, прикрытым
толстым стеклом. Причина злости у полковника была прежняя - то, что жена не
открыла ему дверь подъезда. Но кричать на супругу он не решался. Полковник,
которого в свое время до дрожи в коленях боялись все младшие по званию, до
умопомрачения боялся собственной жены. По собственному опыту он уже знал,
если не направит злость в другое русло, она непременно сыграет злую шутку:
то ли приступ сердечный случится, то ли инсульт.
Как и положено, в кабинете отставного полковника стоял телефонный
аппарат, старый, черный, с увесистой трубкой, подсоединенной к корпусу при
помощи длинного шнура в изящной кожаной оплетке. Из всех телефонов бывший
полковник на память знал лишь - 01, 02, 03, 09. Как истинный командир, он
умел сводить свои задачи к минимуму и по максимуму нагружать подчиненных.
Если не мог направить энергию злости на то, что было ограничено стенами его
квартиры, то телефон как раз и являлся окном в мир, через которое злость
можно было слить без последствий для себя, как сливают позавчерашний суп в
унитаз.
Сидя в кабинете за солидным письменным столом, бывший полковник вновь
ощущал себя человеком, облеченным властью. Трубка старого телефона удобно
легла в руку, и палец уверенно крутил диск аппарата - 09.
- Девушка, мне телефончик службы, которая борется с бродячими животными.
- Такого названия не существует, - спокойно, так, чтобы ее нельзя было
упрекнуть в невежливости, ответила оператор. - Если вы мне дадите точное
название организации, я сообщу вам телефон.
- Что вы себе позволяете? - брызгая слюной, разразился гневом бывший
полковник. - Я не обязан знать, как называется контора!
- Я тоже не обязана, - вежливо вставила оператор. - У вас есть еще
какие-нибудь просьбы?
- Да найди-ка ты мне номер этой живодерни! По голосу девушка
почувствовала, что звонит старый вздорный старикашка, который будет только
рад тому, если его пошлют подальше, и уж тогда станет доставать все
начальство, которое ему только известно. А если у него еще имеется опыт в
писании кляуз, то сочинит гневное письмо на имя министра связи, а копию
пошлет в приемную президента.
Быстро прокрутив в уме возможные катаклизмы, девушка вкрадчиво
произнесла:
- Подождите минутку...
Не прошло и тридцати секунд, как она сообщила отставному полковнику номер
соответствующей службы. Она даже повторила номер дважды, вопреки
обыкновению, убедившись, что звонивший успел его записать. Бывший полковник
вывел его на краю газеты синим, тридцатилетнего возраста карандашом, на
одной из граней которого золотились малопонятные современному поколению
слова "Сакко и Ванцетти".
- Живодерня, - засело в голове у отставного полковника хлесткое слово.
Он повторял его, накручивая диск. Слово вполне соответствовало его
сегодняшнему состоянию. Он с радостью отправил бы упрямую жену именно в это
учреждение, но приходилось прибегнуть к сублимации, заменить недоступные
объекты доступными.
- Вашу мать, - кричал бывший полковник в трубку, - развели в столице
нашей родины бардак! В самом центре от бродячих котов не пройти, заразу
разносят, лишаи стригущие, бешенство!
- Я вас поняла, - ответила диспетчер. Длинную тираду она выслушала,
отведя трубку от уха. - Назовите ваш адрес, пожалуйста.
- И что, можно подумать, вы сразу же приедете?
- Почему сразу, возможно, завтра, возможно, послезавтра.
- Рассказывайте сказки!
- Я записала вашу жалобу. Еще какие-нибудь пожелания есть?
- Я проконтролирую, - крикнул полковник.
- Надеюсь, вы не забудете потом написать благодарственное письмо? -
съязвила диспетчер и повесила трубку.
- Черт знает что, - говорил бывший полковник, уже сидя на кухне возле
жены, - они просто не представляли, с кем разговаривают! Будто со мной можно
обращаться как с последним оборванцем!
Старушка острым, как кончик гвоздя взглядом, оценивающе посмотрела на
супруга:
- Тебе не очень долго пришлось ждать во дворе?
- Почему ждать, я покурил и вернулся.
- А дверь с кодовым замком преодолел?
- Сам открыл.
- По-моему, тебе помог наш сосед.
"Вот же, сучка, - подумал старик, - все в окно видела, а поленилась даже
кнопку нажать, мужа родного впустить. Ей бы только на живодерне работать".
Окно в кухне выходило во двор - на площадку перед невысоким заборчиком.
Все машины разъехались, и котенок в гордом одиночестве сидел на сером
выцветшем асфальте, старательно себя вылизывал, не зная о том, что
существует такая примета: если кот моется, то это к гостям. А гости
случаются разные.
Андрей Мещеряков старался встречаться с Забродовым не реже одного раза в
десять дней, даже если во встрече не было необходимости. Он прекрасно знал
себе цену и понимал, что для Главного разведывательного управления Илларион
куда более полезен, чем он сам. Вроде, парадокс получался: человек,
находившийся в отставке, знал больше, чем действующий офицер. Но жизнь и
держится на парадоксах.
Нестандартно мыслит лишь самостоятельный человек. А самостоятельных в
армии не любят, даже если речь идет о суперэлитной структуре, такой как ГРУ.
Мещеряков знал, если прижмет, обращаться за помощью ему придется к бывшему
инструктору Иллариону, и чтобы не услышать потом обидного: "где же ты раньше
был, когда на службе все шло хорошо", он с легкостью жертвовал свободным
временем для встреч с Забродовым.
Приличные люди без приглашения или, хотя бы, предварительно не позвонив,
в гости не ходят. Забродов был из категории непредсказуемых людей, которые
могут исчезнуть из города на пару недель, никого не предупредив, а затем так
же неожиданно объявиться.
Мещеряков остановил машину в двух кварталах от дома Забродова и зашел в
кабинку телефона-автомата.
"Скажу, что проезжал мимо и решил заскочить".
Он набрал номер. Когда на другом конце провода сняли трубку, полковник
ГРУ даже не успел произнести слово:
- Привет, Андрей, - тут же услышал он спокойный голос Иллариона.
- С чего ты взял, что это я? - изумился Мещеряков и осмотрелся. Он уже
готов был поверить в то, что в нескольких метрах от него стоит Илларион с
телефон-вой трубкой в руке.
- Разве я ошибся? - засмеялся Забродов.
- Нет, но как-то это - Странно? - подсказал Илларион.
- Да, вот именно.
- Наверное, ты хотел сказать мне, что проезжал мимо и решил заскочить,
точно?
- Да, - уже окончательно растерялся Андрей. - Но как?
- Очень просто.
- Забродов, ты просто издеваешься надо мной!
- Ничуть. Я хочу быть предупредительным и вежливым. Разве это плохо -
предчувствовать желания друга?
Любопытство разбирало Мещерякова. Сколько раз он уже попадался на уловки
Иллариона! Происходившее казалось нереальным и необъяснимым, но потом
Мещерякову становилось стыдно за то, что он не сумел докопаться до правды
сам.
- У тебя стоит определитель номера, - неуверенно проговорил Андрей.
- Во-первых, не стоит, а во-вторых, ты звонишь из автомата.
- Бог ты мой, а это откуда ты узнал? Илларион разочарованно вздохнул:
- Я-то думал, ты сообразительнее. Ты слышал в трубке мелодию, прежде чем
произошло соединение? Блям-блям, такое...
- Слышал.
- И я тоже. Его издают только новые таксофонные аппараты, а их недавно
поставили, только в моем районе. Такое объяснение тебя устраивает?
- Хотелось бы чего-нибудь более изощренного, - сказал Мещеряков.
- О том, что это ты звонишь, догадаться несложно. Виделись мы с тобой в
последний раз десять дней тому назад. Больших перерывов во встречах ты себе
не позволяешь.
- Не я же один тебе звоню - Женщины иначе дышат в трубку, - произнес
Забродов и бросил:
- Приезжай, я тебя жду.
"Вот же, гад, - подумал Андрей Мещеряков, вешая трубку, - рядом с ним
всегда чувствуешь себя идиотом".
Буквально через две минуты он уже оказался во дворе дома, где жил
Илларион Забродов. Мещеряков на своем "опеле" с трудом вписался в узкую
арку. По обеим сторонам проезда на старой штукатурке были видны
многочисленные царапины. Тут оставляли свою краску все чужие машины, -
принадлежащие не тем, кто жил в этом доме. Только ежедневно тренируясь,
можно было достичь совершенства, въезжать сюда, не царапая кузов.
Мещеряков вышел из машины и уже забрался на крыльцо, как что-то заставило
его обернуться. Ему хотелось; быть проницательнее Иллариона, хотя он и
понимал, что мысль эта зряшная, а желание недостижимое. "Лэндровера" во
дворе не оказалось. Представить себе, что Илларион куда-то отправился
пешком, Мещеряков еще мог, но вообразить, что Забродов доверил руль машины
чужому человеку, было невозможно, так же, как и предположить, что солнце
сегодня зайдет на востоке.
"Когда он успел уехать? Снова меня разыграть решил? Сказал, приезжай, а
сам смылся. Нет, не стану я подниматься на твой пятый этаж для того, чтобы
звонить в дверь пустой квартиры".
Мещеряков, обиженный до глубины души, вернулся к машине. Ехать никуда не
хотелось, время для встречи с Илларионом он уже выкроил в плотном графике, а
следующая встреча была назначена лишь на самый вечер.
"Выкурю сигарету. Если он за это время не вернется, можно считать, мы
поссорились. Он, конечно, человек ценный, но нельзя же до такой степени не
уважать лучших друзей!"
Огонек зажигалки лизнул кончик сигареты, и Мещеряков в утешение себе
подумал:
"Я все-таки наблюдательный, сообразил, что Илларион меня надуть решил.
Посмотрю-ка я на его кислую рожу, когда он узнает, что я наверх не
поднимался. Небось, записочку в двери оставил, что вернусь, мол, через
пятнадцать минут. Такое время назначит - четверть часа, что и наверху
торчать глупо, а вниз спустишься, сразу же подниматься придется".
Тощий котенок сидел возле забора и старательно вылизывал лапку, норовя
пройтись языком между когтями.
Но тут же идиллическую картину нарушило появление во дворе собаки. Из
арки появился огромный грязный доберман с основательно погрызенными ушами.
Но, несмотря на потрепанный вид, он держался с достоинством и, как каждый
сильный самец, всем своим видом показывал, что не боится никого и ничего.
Котенок, до этого блаженствовавший на солнце, тут же замер и медленно
опустил лапу. После чего стал похож на чучело, даже глаза его не двигались.
Доберман не спеша приближался к котенку, и Мещеряков, вначале посмеявшийся
над испугом бездомного кота, даже сам струсил. Пес был таких размеров и
такой силы, что сопротивляться ему без оружия в руках, даже владея приемами
самообороны, было бессмысленно.
- Хороший песик, - вкрадчиво проговорил Мещеряков, прижимаясь к машине и
пытаясь открыть дверцу. Выходя, он запер ее на ключ и теперь та не
поддавалась.
Услышав, что к нему обращаются, доберман остановился и, повернув голову,
смерил взглядом Андрея Мещерякова, мол, тебе-то что здесь надо, чего ты не в
свои разборки лезешь?
Нервы у котенка не выдержали, он громко зашипел, натопырил шерсть на
загривке и попятился, хотя Мещеряков твердо знал, что кошки назад двигаться
не умеют. Котенок исчез за колесом машины. Доберман равнодушно опустил
голову и понюхал ботинок Андрея. Тот прикинул, если пес тяпнет зубами, то
сможет прокусить и толстую кожу. Ступню со стороны подошвы спасет лишь то,
что резина на ней толстая.
Хлопнула дверь подъезда, и на крыльце появился Забродов. Он легко сбежал
и подал руку:
- Осторожно, укусит! - предупредил Андрей.
- Меня - нет, - в этой фразе Мещерякову почудился намек, что Иллариона
пес не тяпнет, но его самого - наверняка. - Это самая умная собака, которую
я только встречал в жизни.
- Что-то я не заметил его ума.
- Умное существо никогда не показывает, насколько оно умно, - подмигнул
Мещерякову Забродов.
Они двинулись к крыльцу. Пес, играя, пытался выгнать из-за колеса
котенка, как в арке послышалось сперва гудение, затем, как водится,
проскрежетал по штукатурке металл и во двор въехала машина - небольшой
фургончик без всяких внятных надписей.
Чужие автомобили здесь появлялись редко, и поэтому фургон привлек
внимание Иллариона. Врагов он имел достаточно, но редкие из них решались
напасть на него. Но непобедимых людей не существует, и если появился фургон,
то его нутро вполне могло скрывать с десяток вооруженных людей.
- Осторожней, - проговорил Мещеряков, запуская руку в карман куртки,
надетой не по сезону, но куда еще спрячешь пистолет?
- Не суетись, - проговорил Забродов.
Мещеряков послушался, оружие доставать не стал, но крепко сжал вспотевшей
ладонью рифленую рукоятку "Макарова" и перевел предохранитель в боевое
положение. Худшие опасения Мещерякова подтверждались: двое мужчин в
брезентовых комбинезонах выпрыгнули из кабины и даже не закрывали дверцы,
двигатель продолжал работать.
На ходу один из них разматывал сетку. Такого Мещерякову наблюдать еще не
приходилось, чтобы двоих ГРУшников пытались взять живьем при помощи огромной
капроновой сети-. Рука его дернулась.
Забродов схватил Андрея за запястье:
- Я же сказал, не суетись! - лицо инструктора сделалось жестким и злым,
как всегда бывало в момент опасности.
- Про котов диспетчер говорила, - тихо обратился один мужчина в
комбинезоне к другому, - а тут тварь такая объявилась.
- Молчи! Главное его не упустить.
Мужчины растянули сеть и, крадучись, стали подбираться к доберману,
который пока не обращал на них никакого внимания. Будучи сильным от природы,
он считал, что одолеет любого врага.
- Сбоку заходи, да смотри, чтобы не тяпнул.
- Ружье надо было прихватить!
- Только живьем брать.
За живых собак ловцам бродячих животных платили неплохо, их сдавали в
медицинские институты для опытов.
- Фу, черт, - выдохнул Мещеряков, вытаскивая руку из кармана и вытирая
вспотевшую ладонь носовым платком, - я-то уж подумал...
- Все только начинается, - шепнул Забродов и шагнул к мужикам. - Какого
черта?
- Отойди, спугнешь, - даже не глядя в его сторону, сказал один из
живодеров.
Доберман уже ощутил опасность, но гордость не позволяла ему убегать. Он
принял боевую стойку и грозно зарычал, голова его дергалась из стороны в
сторону. Пес прикидывал, на кого первого ему кинуться.
- Может, ну его на хрен? - прошептал один из ловцов.
- Нет уж! - профессиональная гордость не позволяла второму отступить.
- Убирайтесь из моего двора, - тихо произнес Забродов.
- Мужик, отвали! - рослый живодер умело заводил край сетки с таким
расчетом, чтобы набросить ее на собаку раньше, чем та успеет достать его
зубами.
- Мужики, не делайте этого, пожалеете.
- Отвали!
Доберман сжался перед прыжком, бока его нервно вздымались при каждом
вздохе. Пес смотрел на одного нападавшего, но прыгнул на другого, не
ожидавшего прыжка. Как всегда бывает в схватке, успех решили доли секунды.
Ловец бродячих собак оказался поверженным. Пес навалился лапами ему на плечи
и клацал зубами возле самого лица.
- Васька, он мне сейчас морду сожрет! - кричал живодер.
Он встретился взглядом с псом и тут же замолчал. Он даже двигаться
перестал, таким сильным был его испуг.
Второй живодер, бросив сеть на асфальт, побежал к машине. Дрожащими
руками он извлек из-за спинки сиденья ружье, передернул затвор и вскинул
его, целясь доберману в голову. Но руки продолжали дрожать, по лицу мужчины
было видно, что он страшно боится попасть в напарника.
- Если не хочешь убить друга, целься повыше, - вкрадчиво посоветовал
Забродов, направляясь к мужчине с ружьем в руках.
Тот с ужасом увидел в разрезе прицела лысину напарника.
- Стрелять умеет тот, кто делает это сразу. А ты не умеешь, если медлишь,
- Забродов взял ружье за ствол и, завладев им, тут же разрядил. - Ты что, не
видишь, что пес не хочет причинить вреда твоему другу? Если бы хотел, то уже
отгрыз бы лицо до черепа.
Обезоруженный мужчина часто моргал, его правая рука рвалась
перекреститься, но до этого не доходило. Опрокинутый навзничь живодер боялся
проронить даже мольбу о помощи, пес навис над ним, готовый в любой момент
клацнуть челюстями.
- Держи свое ружье, - небрежно бросил Забродов и отдал оружие, и тихонько
свистнул.
Он не был уверен, что доберман его послушается. Одичавшая собака всегда
себе на уме. Жизнь учит, что жить лучше всего своим умом, а люди склонны
обманывать.
Доберман покосился на свист Иллариона, но с места не сошел.
"От них пахнет собачьей смертью, - подумал Забродов, - я тоже чую запах
убийц, когда они оказываются близко, я с ними не церемонюсь".
Он вновь свистнул и тут же улыбнулся. Всех собак Забродов не делил для
себя ни по породам, ни по размерам, ни даже по полу. Одни понимали человека
только с позиций силы, другие - если с ними обращались ласково, не
приказывали, а просили.
- Слушай, друг, - Забродов уверенно направился к доберману и взял его за
ошейник. Пес напрягся. Илларион почувствовал, если тот не захочет, так его с
места не сдвинешь. - Пошли, брось, - убеждено произнес он и легонько дернул
ошейник на себя.
Доберман неуверенно переступил лапами и освободил жертву. Живодер
продолжал лежать на спине, боясь шелохнуться. Он напоминал большое неуклюжее
насекомое, притворившееся мертвым, чтобы птицы его не склевали.
Наконец, поверив в то, что остался жив, мужчина в брезентовом комбинезоне
сел и осмотрел себя. Ему слабо верилось в то, что все у него цело. О
пережитом напоминали только бледность лица да нездоровый блеск в глазах.
- Чего вы ждете, ребята? - дружелюбно проговорил Забродов. - Долго я его
держать не смогу, а вас он, по-моему, не любит.
Как бы в подтверждение этих слов доберман дернулся и громко залаял.
- Жалостливый нашелся! - крикнул водитель фургона лишь после того, как
оказался в кабине.
- Я вас предупреждал, мужики, - покачал головой Илларион, уже с трудом
удерживая пса.
Машина дала задний ход, вновь проскрежетала металлом по стене арки, и во
дворе мгновенно стало тихо. Пес смолк, едва машина исчезла с глаз.
- Я чего-то не догоняю, - признался Мещеряков. - Чья это собака?
Забродов пожал плечами:
- Леший ее знает.
- По-моему, вы с ней знакомы.
- Не с ней, а с ним, - уточнил Илларион. - В твоем возрасте, Андрей, пора
бы отличать кобеля от суки.
- Спас, а теперь отпускай на свободу.
- У тебя угощения для него не найдется?
- Всю жизнь только и занимаюсь, что вожу с собой бесплатные обеды для
бродячих кобелей. Все равно он долго на свободе не протянет, в лучшем
случае, до зимы. А потом замерзнет. Для него лучший выход - погибнуть от
пули. Он привык жить с людьми, поэтому не умеет до конца стать их врагом, а
только это помогло бы ему выжить.
- Не рассуждай, ты не видел его в деле, - возразил Илларион и разжал
пальцы.
Пес никуда не собирался уходить. После стычки с живодерами он
почувствовал себя хозяином территории.
- Машина-то твоя где? - вспомнил Мещеряков, - Я подумал, тебя дома нет.
- В ремонт загнал. Об этом тоже нетрудно было догадаться.
- В самом деле, - пожал плечами Андрей. Во двор бодрым шагом зашел
милиционер, за ним следовали неудачники собаколовы.
- Вот, - указал тот, которого Илларион спас от собачьих зубов, - он на
нас псину натравил, чуть горло мне не перегрыз!
Завидев внушительных размеров добермана, милиционер предусмотрительно
расстегнул кобуру. Забродов мало походил на человека, способного без
основательных на то причин натравливать собаку на человека.
- Что тут произошло? - стараясь оставаться беспристрастным,
поинтересовался милиционер.
Забродов с Мещеряковым переглянулись. Илларион подмигнул правым глазом,
которого не мог видеть милиционер, он стоял к нему в профиль.
- А это кто такой? - спросил у милиционера Илларион, глядя на мужчину в
комбинезоне.
- Ты что! Чуть не убил меня, а теперь спрашиваешь, кто я такой?
- А, - протяжно произнес Забродов, - недавно появлялись во дворе двое
таких. Но спецодежда, понимаете, в ней все люди на одно лицо.
- Собака ваша?
- Моя.
- Вы ее на него натравливали? Забродов криво усмехнулся:
- Разве я похож на человека, который не способен постоять за себя сам? -
выходило, что Илларион прав. - Андрей, подтверди.
Мещеряков оказался в идиотской ситуации. Врать ему не хотелось, но
сказать сходу, что врет его друг, он тоже не мог.
Андрей избрал третий путь:
- Извините, по-моему, это недоразумение, - он шагнул к милиционеру и
показал удостоверение. - Мой друг живет в этом доме, мы работаем вместе.
Ошибка, наверное.
Вид удостоверения на милиционера подействовал умиротворяюще. Он все-таки
видел свое место в обществе поближе к спецслужбам и подальше от живодеров.
- Собаку на поводке выгуливать надо.
- Извините, он по лестнице сбежал, на улицу рвался погулять. Сейчас
исправлю.
- Врут они! - закричал собачник.
- Не мешайте, сам разберусь!
Милиционер строго посмотрел на Иллариона, козырнул и покинул двор.
Мужчины в комбинезонах стояли в нерешительности, раздумывая, то ли
продолжать скандал, то ли убраться восвояси.
- Я вам что сказал!
- Пошел ты ..! - услышал Илларион в ответ. Забродов вплотную приблизился
к мужчинам. Он стоял, запустив руки в карманы, но острый взгляд его глаз мог
испугать кого угодно. Мужчины попятились:
- Да ну его, ты же видишь... - и мужики исчезли.
- Какого черта ты меня врать заставляешь? - возмутился Андрей.
- Тебя не заставлял и сам никогда не врал, - невозмутимо отвечал
Забродов.
- Ну конечно! А кто сказал, что эта тварь его не трогала?
- Я всего лишь сказал, что не натравливал его на живодеров. Он сам
бросился, ты же видел.
Мещеряков прокрутил в памяти разговор, и ему пришлось согласиться.
Илларион был прав, он умудрился не сказать ни слова против правды.
- Может, хоть домой пригласишь?
- Пошли.
Пес двинулся за ними.
- Эй, пошел вон! - Мещеряков загородил собой вход в подъезд.
- По-моему, он понял, что я сказал милиционеру, за слова отвечать
придется, - усмехнулся Илларион Забродов. - Не мешай проходить, - Илларион
отодвинул за плечо полковника Мещерякова. Тот с удивлением посмотрел на
Забродова. - Пошли!
Забродов качнул головой. Пес дважды моргнул и несмело переступил
металлический порог.
- Ты что, домой его хочешь взять?
- Разве это запрещено? - съязвил Илларион. - Квартира у меня большая,
места хватит. А ты не милиционер, чтобы меня поучать.
Пес шел рядом с Забродовым, не обгоняя и не отставая. Было видно, что для
него взбираться по лестнице дело привычное.
- Не отвык от людей, не боится, - заметил Забродов.
Мещеряков опасливо косился то на пса, то на своего приятеля, не понимая,
что на уме у одного и у другого. Илларион открыл дверь и пропустил пса так,
словно тот был важным гостем. Мещерякова это даже задело, он не ожидал
подобного почтения к собаке.
- Присаживайся, Андрей, где хочешь. А ты - за мной.
Доберман понял, чего от него хотят. Принюхался, осмотрелся и, стуча
когтями по паркету, прямиком направился в ванную.
Мещеряков слышал, как шумит вода, слышал хохот Забродова и радостный лай
пса.
- Ну вот, теперь порядок.
Пес, стоя в ванне, отряхнулся. Илларион вытер его старым полотенцем,
потрепал по загривку.
- Вот теперь у тебя вид товарный. Отоспишься, отъешься и на выставку
можно выводить. Только погоди, давай я тебе ссадины обработаю.
Медицинские процедуры Илларион провел так умело, словно лет двадцать
работал ветеринаром. Пес не противился, лишь иногда от неприятных ощущений
прикрывал глаза, темные, красивые, глубокие.
- Теперь порядок. Пошли, получишь пайку. Илларион выгреб из холодильника
все, что счел пригодным для кормежки животного. Пес вел себя аристократично,
не накинулся на сардельки сразу, а посмотрел на них, затем на Забродова и
лишь после того, как Илларион сказал: "Чего медлишь? Угощайся, приятель",
набросился на еду.
Из кухни Илларион вернулся вместе с псом. Мещеряков уже заждался.
- Ты решил его оставить?
- Нет, это он решил остаться.
- А если он решит уйти? - издевательски спросил полковник ГРУ.
- Я противиться не стану.
Пес улегся на ковре рядом с креслом, стараясь занимать не очень много
места, но так, чтобы видеть и Мещерякова, и Забродова. Он водил мордой из
стороны в сторону, словно ожидая подвоха.
- Наверное, в тесной квартире жил, - сказал Илларион.
- С чего ты взял? - спросил Мещеряков.
- Видишь, как аккуратно устроился - чтобы ему ни лапы, ни хвост не
отдавили.
- Я бы до этого не додумался. Назовешь ты его как? - спросил Мещеряков.
- Полковником.
- Полканом, что ли?
- Нет, Полковником. В твою честь, Андрей. Ведь если бы ты ко мне не
наведался, живодеры его пристрелили бы. Ты его спаситель, так что можешь
считать себя его крестным отцом.
- Не богохульствуй, животных не крестят, - сказал Мещеряков.
- Ну, крестить, может, и не крестят, а вот выпить по этому поводу мы
можем. К тому же я на три дня без колес остался, так что могу себе
позволить.
В руках Иллариона, сидевшего в кресле, появилась бутылка. Откуда она
взялась, для Мещерякова оставалось загадкой. Это было похоже на карточный
фокус, когда вначале видишь пустую ладонь, а затем на ней вдруг лежит колода
карт, и прямо на глазах эта колода превращается то в веер, то в
вопросительный знак, потом сама собой складывается и так же незаметно, как
появилась, исчезает с глаз.
Мещеряков тряхнул головой:
- Опять ты свои фокусы, Илларион, показываешь?
- Какие фокусы, бутылка стояла возле кресла.
- Стаканы где?
- И стаканы здесь, - опустив руку с подлокотника к полу, Илларион извлек
два стакана, держа их одной рукой. Второй он наполнил их. Забродов проводил
все эти манипуляции так быстро, что Мещеряков не успевал опомниться.
- Ну, давай, поехали, - Илларион ударил своим стаканом о стакан
Мещерякова.
Мещеряков успел опомниться лишь тогда, когда водка обожгла горло. Он
закашлялся и принялся чертыхаться. Илларион хохотал, казалось, что даже
доберман и тот смеется над нерасторопным полковником.
- Ты, сволочь, Илларион, зубы заговорил, налил, в руки сунул, а я же за
рулем!
- Я тебе что, в рот, Андрей, лил, или лейку в горло вставил? Ты взрослый
человек, я предложил, ты выпил. Откуда я знаю, вдруг ты всегда пьяным машину
водишь?
- Никогда, ты же это знаешь! У меня закон - выпив, за руль не сажусь.
- Успокойся, пятьдесят граммов, которые ты успел проглотить,
выветриваются через четыре часа. Вот, закуси яблоком, - в руке Забродова
лежало красное яблоко. Он бросил его.
И тут доберман неожиданно для Иллариона, а тем более, для Мещерякова,
сорвался с места, взлетел в воздух, и яблоко захрустело в его пасти.
- Черт бы вас подрал, цирк настоящий!
- Хороший, хороший, - потрепал по загривку добермана Илларион. -
Оказывается, ты мастер.
Пес положил надкушенное яблоко на колени Мещерякову. Тот фыркнул, взял
яблоко в руку и не знал, что с ним делать.
- Тварь! - сказал Мещеряков. Доберман зарычал.
- Ты, Андрей, сейчас договоришься. Цапнет за ногу и пойдешь в отставку,
как инвалид, пострадавший чреслами за отечество. И будешь всем рассказывать,
что вражеская пуля настигла тебя в момент проведения спецоперации. -
Мещеряков недовольно морщился.
- Ты зачем приехал, собственно говоря? Настроение у Забродова было
благодушное, поэтому он язвил, шутил, подначивал своего приятеля. Тот
заерзал в кресле, не зная, с чего начать. Цель приезда была простой: каждые
дней десять Мещеряков приезжал, звонил, чтобы засвидетельствовать свое
почтение к Забродову. Случалось, тот и сам разыскивал его в редчайших
случаях.
- Чего я приехал? Хотел пригласить тебя на рыбалку.
Илларион засмеялся:
- Ты меня на рыбалку? Это что-то новенькое. В ресторан - понятное дело, а
вот на рыбалку... С каких это пор полковники ГРУ рыбаками заделались?
- Ну, просто... Илларион, пообщаться хотелось. Давно не виделись в
неформальной обстановке, без галстуков, так сказать.
- Девочек на себя берешь?
- Могу и на тебя, - пошутил Мещеряков.
- Что ж, предложение твое принимаю. Значит, машина, девочки и черви за
тобой.
- Где я червей возьму?
- Там же, где и девочек - в злачных местах.
- Нет, давай так, Илларион: снасти и черви - за тобой, а за мной -
выпивка, закуска и машина.
- Ладно, идет. А то тебе поручи, привезешь не тех червей и рыбалка будет
испорчена.
- У меня есть три свободных дня. Завтра можем поехать.
- И конечно, Андрей, ты хочешь поехать ко мне на прикормленные места?
- Куда же еще? Далеко от города отлучаться не могу, ты же знаешь.
- Договорились.
- Возьмем с собой еще одного - Полковника. Готовить ты будешь.
- Я - готовить? - хмыкнул Мещеряков. - Меня делать это не может заставить
даже жена.
- Разберемся, как приедем на место. Есть захочешь - приготовишь.
Мещерякову пришлось сидеть у Забродова четыре часа, чтобы выветрился
алкоголь. За это время он уже смирился с присутствием добермана, а доберман
примирился с полковником ГРУ, хотя явно не питал к нему уважения. Зато
Забродову повиновался беспрекословно, словно тот воспитал его с рождения.
Иллариону возиться с псом нравилось. Вот здесь для Мещерякова и начала
раскрываться душа Забродова, тот уголок, о котором он даже не подозревал.
Илларион, оказывается, мог быть трогательно-заботливым. Он буквально опекал
своего нового друга, водил по квартире, объяснял, как ребенку, что где
находится. Открыл холодильник, показал содержимое, подвел к книжным полкам.
Мещерякову показалось, что Забродов сейчас начнет читать надписи на корешках
книг, показывая богатство своей библиотеки. Он даже не удивился бы, приехав
через пару недель, если бы застал добермана за чтением "Метаморфоз" Овидия в
оригинале или за рассматриванием какой-нибудь топографической карты.
- Ты смышленый, - приговаривал Забродов, - несмотря на то, что Полковник.
- Мещеряков морщился, понимая, что фраза адресована ему, а не доберману. -
Видишь, как ты быстро во всем разобрался, - затем Илларион взглянул на часы.
- Ну, что, Андрюха, или пьешь еще или поезжай. Мне, понимаешь ли, Полковника
надо вывести, чтобы он на деревья помочился или на колесо чьей-нибудь
машины.
- У тебя намордник для него есть?
- Зачем ему намордник? Он послушный. Полковник, ты послушный?
Пес сел напротив Забродова, и, как в цирке, кивнул. Мещеряков ахнул.
- Видал, каков?! Поумней твоих подчиненных будет, не говоря уже о
начальниках!
- Хорошо тебе, Забродов, ни от кого ты не зависишь, никому не
подчиняешься. Можешь шутить, подкалывать, и никто тебя не накажет.
- Я это заслужил, Мещеряков.
- Я, по-твоему, не заслужил?
- Когда на пенсию выйдешь, вот тогда и ты сможешь всех подкалывать и
шутить. А пока ты при должности, при портфеле и при погонах. Шутки шутить -
не полковничье дело! Вам, товарищ Мещеряков, приказы отдавать надо, руку к
голове прикладывать. Так что, уволь, такой образ жизни пока не для тебя.
- Понимаю, - согласился Андрей. Втроем они спустились на улицу. Мещеряков
подал руку, Забродов пожал.
- Полковнику пожать лапу не хочешь? Пес сел и поднял лапу, правую, как
положено. Мещеряков нагнулся и тряхнул собачью лапу.
- Ну вот, порядок, - пошутил Забродов, - теперь вы друзья. Самое
интересное, звание у вас одинаковое.
Мещеряков сел за руль машины и, поворачивая ключ в замке зажигания,
подумал:
"А что было бы, назови он добермана Генералом? Чего доброго, заставил бы
честь отдавать".
Доберман бросился к машине, залаял. Из-под колеса выскочил котенок.
- Ко мне, Полковник, нельзя! - негромко приказал Забродов.
Доберман, весь дрожа, замер на месте, как вкопанный, похожий на
скульптуру. Забродов подошел и поощрительно погладил пса.
- Умница, молодец! Что я могу сказать, соображаешь. Так и дальше себя
веди.
"Интересно, впишется Андрей в арку или нет? - Мещеряков справился,
скрежет металла не послышался. - Прогресс", - подумал Забродов и, негромко
свистнув, позвал добермана, направляясь к арке, в которой еще висел
голубоватый дымок выхлопа.
- Твой "лендровер" готов. Заедь за машиной пораньше, часиков в шесть
утра, - сказал Феликс по телефону.
Выяснять, почему понадобилась такая спешка и есть ли смысл приезжать
именно в шесть утра, а не в семь или восемь, Илларион не стал. Он знал, его
друг Феликс о лишнем никогда не попросит.
- Буду, - коротко ответил Забродов.
На этот раз пришлось воспользоваться такси. И ровно в шесть утра Илларион
уже входил в калитку, на которой красовалась табличка "Осторожно! Злая
собака". Феликс был уже на ногах.
Люди делятся на сов и жаворонков. Жаворонки бодры с утра, но вечером с
ними лучше не оказываться в одной компании - они зевают, невнимательны. Совы
- наоборот, вечером бодры и деятельны, а с утра скорее мертвы, чем живы.
Феликс же и Илларион не принадлежали ни к одной из этих людских пород.
Прошлая служба в ГРУ приучила их полностью контролировать мысли и тело. Если
требовалось, они могли по трое суток быть на ногах; сидеть в засаде, почти
не шевелясь, несколько дней подряд, при этом с виду оставались такими же
свежими, как человек, пробывший с неделю на курорте. Зато потом могли
отсыпаться сутками. Поэтому по лицу Феликса нельзя было понять, провел он
ночь за работой или же спал как убитый.
- Здорово, - Феликс вскинул широкую ладонь и с размаху пожал руку
Иллариону. - Машина твоя теперь в полном порядке. Если бы ни я, ты бы на ней
наездил, в лучшем случае, полтысячи километров, а потом бы развалилась.
- Не набивай себе цену.
Ворота сарая были распахнуты, и когда мужчины вошли вовнутрь, Илларион
увидел не только свой "лэндровер", но и громоздкий джип "чероки" девяносто
девятого года выпуска. "Лэндровер" внешне ничем не изменился, все та же
потертая зеленая краска, вмятины по бокам, изношенная до предела
разрешенного резина. "Чероки" же сиял краской, лаком, никелем. Эти две
машины разнились между собой так же сильно, как солдат в камуфляже
отличается от бизнесмена в смокинге.
- Заглянуть под капот хочешь? - спросил Феликс.
- Я тебе доверяю полностью. К тому же знаю, хуже внутри не стало.
- Это ты верно подметил.
Феликс чувствовал себя несколько неловко, словно стеснялся красавца
"чероки".
- Твоя?
- Пока моя...
- Ты поменял ориентацию? - усмехнулся Илларион, обходя сверкающую машину.
- Нет, - досадливо щелкнул языком Феликс, - мы с приятелем одну аферу
затеяли. Он немного битый джип пригнал, отремонтировал, и продать хочет.
Машина почти нулевая, за восемнадцать тысяч, в крайнем случае, отдать ее
хотим, но лучше - за двадцать. Я сам такими делами не занимаюсь, он
уговорил. Как и тебе, не сумел отказать. А теперь ему срочно понадобилось в
Свердловск к родителям поехать, сегодня мне придется на базаре этим монстром
торговать.
Илларион с трудом представлял себе Феликса, торгующего хоть чем-то, не
было в нем купеческой жилки.
- И так на душе муторно, не смотри на меня, - поджал губы Феликс. -
Забирай машину и езжай, я свои обязательства перед тобой выполнил. Все,
садись за руль и уматывай! - уже зло добавил мастер по реставрации
автомобилей.
Илларион любил изучать городскую среду. Одним из его увлечений было
обследовать московские окраины, заезжать в те районы, где никогда прежде не
доводилось бывать. Потом это пригождалось в работе. А авторынок для него,
любителя одной и той же машины, оставался белым пятном на карте столицы.
- Можно, я с тобой поеду?
- Зачем? Ты себя в той тусовке, по-моему, не очень уютно почувствуешь.
- Я тебе этого не говорил.
- Мне там, кстати, регулярно бывать приходится.
- Ты на своей машине поедешь, я на своей. Надо же мне твою работу принять
в деле, двигатель испробовать.
Феликс смотрел на Забродова все еще зло, но губы уже растягивались в
улыбку:
- Черт с тобой, компания мне не помешает. Только потом не жалуйся, что
зря день пропал. И не забывай, Илларион, ты со мной едешь, поэтому первым
покачу я - ты будешь ведомым.
Машины одна за другой выехали со двора. Илларион, оставивший добермана
дома, за пса не волновался, тот умел неплохо находить себе занятие сам.
На рынке, несмотря на раннее время, уже царило оживление.
- Свой "лэндровер" оставишь у платной стоянки, - распорядился Феликс. -
Заодно, если удастся продать "чероки", завезешь меня домой. Хоть какая-то от
тебя польза.
Продавцы выстраивали машины рядами. Они усердствовали не меньше продавцов
яблок, которые непрестанно протирают фрукты, чтобы те блестели. Сияли
капоты, стекла. Казалось, что некоторыми машинами совсем и не пользовались.
Сосед Феликса, достав баночку с ваксой, усердно тер ею протекторы старого
"мерседеса", и те понемногу приобретали товарный вид. Чувствовалось, что все
продавцы - люди не случайные и оказались на рынке не впервые, так сказать,
живут здесь. Ставились раскладные столики, появлялись термосы с кофе, чаем.
Феликс же особо машину не украшал, она и так поражала своей новизной. Он
извлек из папки красиво отпечатанный на принтере лист, где указывались год
выпуска, возможная цена. Илларион же тем временем развлекался тем, что
вспоминал марки редких машин и затем отыскивал их взглядом среди
выставленных на продажу. Пока ему не удавалось загадать такую марку, которой
бы здесь не оказалось. Отсутствовали лишь машины этого года. В этом
отношении "чероки", пригнанный Феликсом, являлся исключением.
- У тебя цена такая, что сразу отбивает охоту покупать автомобиль, -
облокотясь о капот, сказал Илларион.
- Ни черта ты в психологии торговли не понимаешь, - окрысился Феликс. -
Видишь, снизу приписано: "Возможен обмен с доплатой"?
- Обмен на что?
- На что угодно. Можно другую машину - постарше, плюс деньги. Мне даже
квартиру в дальнем Подмосковье предлагали. Но если я насчет машины сразу
могу сказать, годна она или нет, то в квартирных делах не разбираюсь, и
решил не рисковать.
- А купить только за деньги желающих нет?
- До кризиса этот "чероки" на "три-пятнадцать" ушел бы, а теперь
посложнее. Совсем богатые новые машины покупают в салонах, в магазинах,
чтобы было потом кому претензии предъявлять. А средний слой, те, кто может
спокойно двадцать штук выложить, в России вывелся.
- На что же ты рассчитываешь? - поинтересовался Забродов.
- Одна надежда на черные деньги. Стоит машина как новая, классом пониже,
тут много не сэкономишь. Тот, кто собрал двадцать, может и чуть больше
выложить. Но беда в том, что покупку нового автомобиля декларировать надо.
Трудно объяснить, где большие деньги взял, не заплатив ни рубля налогов, а
подержанную машину можно документально на небольшую сумму оформить.
- Криминал какой-то, - усмехнулся Илларион.
- На базаре так всегда. На любом: и там, где огурцами торгуют, и где
машинами. Разве с квартирами другая ситуация?
- По-моему, еще хуже, - согласился Забродов.
Уже появлялись первые покупатели.
О них Феликс шепотом сказал Иллариону:
- Это "олени" ходят.
- Какие "олени"?
- Ну не скажешь же о человеке, что он козел? - усмехнулся Феликс. - Это
покупатели, которые в машинах ни хрена не смыслят, смотрят только на краску,
на обивку, на спидометр. Сверху все машины накрашены-напидарашены, а внутри
может сплошное гнилье стоять! Тут некоторые автомобили за месяц по три раза
продаются. Придет человек и видит машину своей мечты. Двигатель заводится,
работает бесшумно, только потом почему-то выясняется, что ездить этот
автомобиль отказывается. И вновь притаскивают ее на базар. И сидит человек,
продает свою мечту очередному "оленю".
У джипа "чероки" "олени" задерживались, но никто даже не рисковал открыть
дверцу, заглянуть в салон. Понимали, не выглядят они на людей, способных
выложить двадцать штук, значит, незачем перед продавцом позориться.
Когда рядом не оказалось покупателей, Феликс обратился к соседу:
- Ты, Вася, недоработал. Не может машина девяносто третьего года так
блестеть.
Илларион глянул на автомобиль. "Хонда" сияла красками, титановые диски
матово блестели на солнце.
- Почему? - удивился Илларион. - По-моему, это максимум, чего можно было
достичь.
- Ты почему краску не состарил? Сразу видно, что машина перекрашенная. -
И уже Забродову Феликс принялся объяснять. - Краску на старой машине, если
ее по новой покрасил, нужно "состарить".
- Как на иконах и на подделках "малых голландцев"? - усмехнулся Забродов.
- Именно. На все существует своя технология. Если видишь краску, чуть
тронутую временем, не такую блестящую, не такую яркую, сомнений не будет. На
базаре стоящих машин раз два и обчелся, все остальные битые.
- И эта? - усомнился Илларион, глядя на "хонду".
- Хочешь, покажу?
- Феликс, ты мне антирекламу не устраивай, - возмутился Вася.
- Он твой автомобиль покупать не собирается, а "оленю" я ни черта не
скажу. Пусть думают, будто твоя машина у прежнего хозяина шесть лет в гараже
на колодках стояла, и он каждое утро ее тряпочкой протирал. Видишь, зазор
какой? - указал пальцем Феликс на щель между крышкой капота и крылом. -
Машина хорошая, слов нет, но в Германии ее помяли. В Германии хороший
жестянщик три тысячи марок возьмет за то, чтобы кузов вытянуть. А в Литве
или в Беларуси это обойдется долларов в триста. Вот и таскают битые машины,
красят и тут продают. А потом удивляются, почему это на иномарках так быстро
резина съедается?
Феликсу пришлось прервать свою лекцию, потому что появился очередной
"олень". И тут Иллариону пришлось удивиться перемене в настроении Феликса.
Сработала корпоративная солидарность, один продавец помогал другому.
- Илларион, смотри, - Феликс разговаривал с Забродовым так, словно тот
собирался покупать машину, - не часто такой автомобиль найдешь. "Хонда" -
это фирма. Недаром они "формулу один" делают. Тут одни космические
технологии. Тебе приходилось видеть, чтобы такая машина мертвой во дворе
стояла?
- Нет, - подыграл Илларион.
Большего от него и не требовалось - одно-два слова.
- Потому что они все живые, ездят. Их у нас мало, поскольку европейцы
сами на них раскатывают, а сюда привозят всякий хлам. Только пара стоящих
машин тут на весь базар найдется, и это одна из них.
Феликс, обернувшись, сделал вид, что только сейчас заметил "оленя".
- Извините, что мешаем, мы посмотреть хотели, мой друг сегодня без денег
приехал, жаль, что машина не ему достанется, а вам, - и передал
потенциального покупателя в руки Василию.
- Мне даже неприятно стало, - признался Илларион, когда зашел с Феликсом
за громаду "чероки", - Базар, Илларион, по-другому здесь не выживешь.
Илларион прищурился. По проезду между автомобилями шел парень в куртке из
толстой бычьей кожи.
Казалось, что у него кожа на лице не менее толстая. Он немного брезгливо
посматривал на "фольксвагены", "мазды", "опели", чуть задержался возле
"кадиллака", машины более внушительной и солидной.
- Погоди, Илларион, кажется, наш клиент идет.
- Морда мне его не нравится, - признался Забродов.
- Почему она тебе должна нравиться? - резонно заметил Феликс и сел на
переднее сиденье машины.
Мужчина был достаточно молод, лет тридцать с небольшим, и по его виду
было понятно, что он не привык сидеть в офисе, не привык писать деловые
бумаги. Но и на торговца он не походил, огромные кулаки, как у него,
требовали ежедневного применения.
Мужчина остановился напротив джипа "чероки", заложил руки за спину и с
минуты две постоял, покачиваясь, скользя взглядом по машине.
- Ты хозяин, что ли? - спросил он у Забродова. Естественно, обращение на
"ты" Иллариону не понравилось, но он не хотел портить торговлю Феликсу.
- Он хозяин, - лениво бросил Забродов и сел на подножку.
Феликс выбрался в проход между рядами. Чувствовалось, что и ему противен
покупатель, но особо этого он не выказывал.
- Почти двадцать штук, говоришь?
- Да.
- Круто для такой тачки.
- Почти нулевая, - прищурившись, отвечал Феликс.
- Угнанная, небось? Но для краденой цена поменьше быть должна.
- Была бы краденая, я бы так и сказал, - даже не улыбнувшись, отвечал
Феликс. - Сам ментам доплачивал, чтобы проверили. Провели по компьютеру,
двигатель чистый и кузов.
- Все равно, круто берешь.
- Она того стоит. А если денег нет, то можно и поменяться с доплатой. Я
бы хороший дизель взял, трехчетырехлетний и деньги сверху. Один мужик мне за
нее квартиру в Серпухове предлагал.
- А если партию товара предложу и доплату? - криво усмехнулся покупатель.
- Что ж, тоже можно. Смотря, какой товар. Если не очень объемный и легко
реализуемый, обсудим.
Молодой мужчина колебался. Джип ему явно приглянулся. Он уже видел себя
на переднем сиденье, рассекающим на крутой машине московские улицы.
- Ее оформить за копейки можно, - подсказал Феликс, - декларация ни тебе,
ни мне не понадобится.
- Это хорошо. Подними-ка капот! - мужчина явно искал в машине изъян,
чтобы придраться и сбить цену. Но все оказалось в полном порядке.
- Товар у меня компактный, легко реализуемый, - глаза мужчины сузились.
- Какой?
Он прищурился так сильно, что белки глаз стал совсем не видны.
- Партия героина, - шепотом произнес он. Феликс даже не сразу понял:
- Чего?
- Партия героина, говорю. Ты мужик интеллигентный, я же вижу, то ли
музыкант бывший, то ли художник, - покупателя сбили с толку длинные волосы
Феликса, стянутые на затылке в хвост. - Среди твоих друзей наверняка сбыть
такую штуку - не большая проблема. В розницу, конечно. Я по опту отдам,
подъем большой.
Феликс выставил перед собой ладони:
- Знаешь что, мужик, я тебя не видел, ты мне ничего не говорил, лучше иди
отсюда.
- Как знаешь. Я хорошую сделку тебе предложил, зря отказываешься, - в
голосе неудавшегося покупателя не было ни обиды, ни презрения, а глаза
выражали только недоумение, мол, чего ерепенишься?
- Иди. И лучше возле меня не появляйся.
- Пока, - бросил мужчина и медленно зашагал вдоль ряда машин, ни одна из
которых ему уже больше не нравилась после того, как он положил глаз на джип
"чероки".
- Вот так-то, - сказал Феликс и от расстройства закурил, присев рядом с
Забродовым на подножку машины.
- По-твоему, он серьезно говорил или дурака валял?
- Конечно, серьезно, - зло усмехнулся Феликс, - тут и не такое услышишь.
- Тогда почему ты отказался?
Феликс посмотрел на Забродова, пытаясь понять, серьезно он говорит или
шутит. Все-таки они довольно давно не встречались, мало ли что могло
измениться в жизни человека?
Новые времена принесли новые нравы и занятия. Многие из старых знакомых,
из тех, кто при прежней власти служил государству, уходили в криминал.
- По-моему, ты шутишь, - неуверенно сказал Феликс.
- Я все понимаю, - Забродов потер ладони, те были сухие, словно
обсыпанные мелом, - уходить от налогов, прятать прибыли, оформлять
сомнительные документы... Но всему, Феликс, существует предел. Торговать
наркотиками нельзя, даже для меня существуют неприемлемые вещи.
- Ты говоришь так, будто я продал джип за партию героина. Я наоборот,
послал этого мужика куда подальше.., и он ушел.
- Вежливо послал, - уточнил Илларион.
- Хочешь, догоню, пошлю его жестче?
- У тебя, Феликс, точно что-то с мозгами случилось, я тебя не узнаю.
Может, ты еще из дому побоишься выскочить, если ночью услышишь на улице
женский крик "Помогите!"?
- Выскочу, - неуверенно отвечал Феликс.
- Я уже не уверен в этом, - вздохнул Илларион. - Этот парень тебе героин
не втюхал, так втюхает кому-нибудь другому. И разойдется партия в розницу.
Скольких человек она убьет?
- Одно дело, если к женщине на улице пристают, другое - если идиот
отравой ширяется.
- Это то же самое, - Забродов поднялся. - Извини, Феликс, если мои слова
показались тебе нравоучением. Если я могу смерть остановить, я ее
останавливаю.
- Я не могу во все вмешиваться, - напомнил Феликс. - Ты не представляешь
себе нюансы, жизнь на базаре имеет свои законы.
- Для тебя - да. Но я человек свободный - со стороны пришел.
- Куда ты?
- Разберусь с торговцем смертью.
- Если надо, Илларион, я с тобой.
- Я в этом не сомневаюсь.
Во время разговора Забродов не спускал глаз С парня, который приценивался
к джипу. Тот ушел далеко, но Забродов умел следить, его натренированный
взгляд мог часами отслеживать человека в толпе, даже если тот пытался
оторваться. А парень вел себя достаточно неосторожно для человека,
торгующего наркотиками.
Забродов внешне ничем не выделялся из завсегдатаев и продавцов на рынке,
разве что, имел взгляд абсолютно независимого человека.
- Постой, - негромко окликнул он парня, когда тот с чашечкой кофе и
бутербродом в пластмассовой тарелочке устраивался под зонтиком летнего кафе.
Секунд пять парень раздумывал, узнавать Забродова или нет.
Наконец, сделал выбор:
- Твой друг послал тебя договариваться насчет машины?
- Не совсем. Того мужика я даже толком не знаю, случайно рядом с ним тут
оказался.
Илларион купил кофе и тоже устроился за столиком. Парень сидел, положив
ноги на соседнее кресло, с рифленых подошв сыпался влажный песок.
- Я же говорил, предложение выгодное. Твой приятель пораскинул мозгами и
понял, что упускать не стоит.
- Нет, ошибаешься, - покачал головой Илларион. - Он-то как раз остался
непреклонен. Честно говоря, я мало его знаю, так, случайный знакомый, не
больше. Приехал с ним за компанию кое-каких запчастей купить...
- Если он не собирается продавать, зачем ты здесь?
- Законы бизнеса, - улыбнулся Забродов. - Если двое не могут
договориться, то должен появиться третий, который сведет желания и
возможности в одну схему.
- Что у тебя есть?
- У меня есть немного свободных денег, - Забродов вертел в руках не
зажженную сигарету, искусно изображая волнение.
- Сколько?
- Пятнадцать тысяч, - попытался сходу угадать требуемую сумму Илларион. -
Я покупаю товар у тебя, а ты рассчитываешься за джип деньгами. Все интересы
будут учтены.
Парень пока молчал, неторопливо отпивал кофе - глоток за глотком и, не
отводя взгляд, смотрел на Забродова, пытаясь понять, кто же перед ним. В
торговле наркотиками парень не был новичком, умел оценивать людей,
практически безошибочно выбирая тех, кто может клюнуть на зелье. Так же он
умел определять работников спецслужб, как бы они не рядились в покупателей.
Забродов оставался для него загадкой. Он не походил ни на покупателя, ни
на опера. Для покупателя не было у него в глазах алчного блеска, а для опера
выглядел слишком независимо, свободно. Не может настолько прямо держать
спину человек, над которым существует высшее начальство.
- На меня не смотреть надо, - сказал Илларион, - а отвечать - "да" или
"нет". Удивляешься, почему у меня не по десять центов в глазницах, а
нормальные глаза?
- Ты сам наркоту не употребляешь, - констатировал парень. - И ты не мент,
это чувствуется сразу. И не торговец. Кто ты?
- Инструктор, - спокойно ответил Илларион.
- Инструктор чего?
- Жизненных ситуаций. И смотри, если ты намерен время тянуть, я тебе в
этом не помощник. Мое время дорого стоит, - Забродов взглянул на часы. -
Если не решился сразу, у тебя есть пять минут подумать.
Парень уже допил кофе и, вытянув шею, пять минут разглядывал джип,
стоявший в ряду машин. Большой "чероки" возвышался над ним, впечатлял. У
продавца героина появлялась возможность уехать сегодня с авторынка на машине
своей мечты. И хотелось, и кололось.
- Может, ты так, сгоряча сболтнул? - дожимал парня Забродов. - Если - да,
то я ничего в людях не понимаю. С виду ты показался мне мужиком серьезным,
который запрягать не станет.
- Пятнадцати тысяч мало, хотя бы шестнадцать дай, и по рукам.
- Я твоего товара еще не видел, не взвешивал, не пробовал. Вдруг у тебя
не героин, а подделка? Если у тебя то, что меня устроит, могу и пятнадцать с
половиной заплатить. Больше у меня нет, извини.
Илларион подозревал, что парень работает не один. Если уж тот завел речь
о партии героина, то наверняка где-нибудь неподалеку устроился его дружок,
щупленький с виду. На него и не подумаешь, что при нем наркотики.
"Это только в кино, - подумал Забродов, - курьеры для перевозки грязных
денег, наркотиков - амбалы с пушками за поясом. Обычно деньги перевозит
какой-нибудь недомерок в потертых джинсах, и самая выразительная деталь в
его образе - дешевые очки "велосипед" на бесцветном лице. Пачки же с
банкнотами лежат в дешевенькой сумке, а не в кейсе с кодовыми замками".
Парень полез в карман куртки и вытащил небольшую рацию. От Иллариона не
скрылось то, что его собеседник пытается держать ее как телефонную трубку.
"На публику работает, - подумал Илларион, - "крутого" из себя строит,
словно "сотовик" у него в кармане".
- Ваня, жди меня на выезде, через пять минут буду. И не один.
Забродов, стараясь не привлекать к себе внимание, осмотрелся по сторонам.
Нигде поблизости не было видно человека второго с рацией в руке.
"Машина, наверное, на стоянке, - решил Илларион. - Сильно ему в душу
автомобиль Феликса запал!"
- Пойдем, - парень поднялся и двинулся к выходу с рынка.
"Пейзажи здесь просто фантастические, - думал Илларион, глядя на торговые
ряды. Казалось, что до самого горизонта штабелями выставлены автомобильные
покрышки. В том, что ни Илларион, ни продавец героина не интересовались
именами друг друга, ничего странного не было. Когда находишься не в ладах с
законом, лучше не знать, кому продаешь и у кого покупаешь.
- Мужик с машиной твой друг?
- Нет, - ответил Илларион, - так, случайный знакомый. Ты рисковал, когда
с ним о товаре говорил.
- Я в людях не ошибаюсь, сразу вижу, кто заложит, а кто нет.
- А я? - усмехнулся Забродов.
- Ты не из тех, кто закладывает.
- Ты не ошибся. Свои проблемы я привык решать сам, но и отвечать за
решение приходится самому.
На выходе, возле рекламного щита, притормозила новенькая "Волга".
Когда-то такая машина была мечтой каждого советского гражданина, но теперь
она ни на кого не производила впечатления.
- Садись, - бросил парень и плюхнулся на переднее сиденье.
Ваня оказался не совсем таким, как представлял его себе Илларион -
толстый, большой. Глядя на такого мужчину, не сразу скажешь, сильный он или
толстый слабак, не понять, что скрывает под собой одежда - жир или мышцы.
"Волга" набирала скорость, уносясь к шоссе.
- Зачем далеко ехать? - спросил Илларион.
- Не буду же я здесь товар держать!
- Я надолго с рынка уезжать не собираюсь.
- Надолго никто и не предлагает, - в присутствии Вани парень вел себя
жестче, чем до этого.
"То ли ему прибавило уверенности в себе то, что он сейчас не один, -
подумал Илларион, - то ли у него с Ваней отношения натянутые".
Нутром Илларион чувствовал, что героин находится не в этой машине.
- Деньги у тебя с собой?
- Я тоже не дурак их при себе носить. Если меня все устроит, получишь их
в течение часа.
Ваня чуть сбросил скорость, но взглядом сидевший с ним парень показал:
"Езжай, я за все отвечаю". Машина свернула на узкую асфальтированную дорогу,
идущую вдоль забора рынка. За обочиной простиралась вечная стройка,
выкорчеванные с корнями старые тополя, кучи гравия, песка, застывшая без
движения, тронутая ржавчиной техника.
- Расширять рынок хотели - до кризиса, но не успели.
- Куда едем? - изобразил волнение Забродов. Надежнее, когда противник
думает, что ты слаб духом, когда считает, что ты боишься его.
- Скоро, - и словно в подтверждение слов "Волга" свернула в проселок.
Загудел мотор, машина взбиралась по грунтовке к березовой роще, покрывавшей
довольно крутой холм.
"Теперь ясно, - подумал Забродов, увидев среди светлых, казалось,
подсвеченных изнутри, березовых стволов короткую, словно обрубленную "ниву".
- Однако их будет четверо, - насторожился Илларион".
В его планы не входило такое количество народа. Каким бы умелым ты ни
был, всегда существует критическая масса противников, способных с тобой
справиться. Штук восемь подростков всегда сумеют одолеть сильного
тренированного мужчину, если доберутся до него и повиснут на нем.
Из "нивы" выбрались два мордоворота. С первого взгляда можно было
подумать, что это братья-близнецы. Широкие, лишенные всякой печати
интеллекта и интереса к сложностям жизни лица, короткие стрижки ежиком,
легкие синтетические куртки.
- Вот и приехали, - Ваня заглушил мотор, лихо развернув "Волгу" прямо на
косогоре. Дернул ручной тормоз.
- Выходим.
- Этот? - один из "близнецов" косо взглянул на Забродова.
Ваня кивнул.
"Странные у них отношения, - подумал Илларион, - договаривается один,
подтверждает другой, а товар находится у третьих".
- Сидел, радио слушал, - произнес второй мордоворот, - передавали, что
день сегодня неудачный, сатанинский.
- Для нашего дела, - бесстрастно заметил Забродов, - сатанинский день -
самый подходящий.
- Не понял, - прозвучало в ответ.
- Товар посмотреть надо, - Илларион остановился, не доходя до "нивы" шага
четыре, и боковым зрением отметил, что находится в каре, все его движения
контролируются.
Сверху, с вершины холма авторынок был виден целиком. Огромное скопление
народа, машин, торговых палаток, киосков. Безжизненная березовая роща
находилась совсем недалеко от этого новоявленного Вавилона.
- Он хоть в товаре разбирается? - не у самого Забродова, а у Вани
поинтересовался мордоворот.
- Не разбирался бы, не покупал бы, - коротко ответил Забродов.
Он в свое время уже сталкивался с торговцами наркотиков в Афганистане.
Там половина населения кормилось с этого дела. Илларион мог по вкусу
отличить хороший товар от плохого, разбавленный от концентрированного.
- Что ж, можно и посмотреть, - парень нырнул в машину, вытащил из-под
заднего сиденья небольшую кожаную сумочку, в какой обычно носят портмоне,
ручки и записные книжки.
Дернул молнию и достал квадратный пакет из толстого полиэтилена, внутри
которого пересыпался порошок. Владелец наркотика ладонями поддерживал пакет,
горловина которого была на треть криво срезана острым ножом.
От того, насколько уверенно человек пробует товар, от того, какое у него
при этом выражение лица, зависит многое. Сразу можно понять, дилетант он или
профессионал, привыкший иметь дело с наркотиками.
Илларион мокнул палец в порошок и поднес его к кончику языка. Затем
словно выпал из реальности, стоял не шелохнувшись. Так опытный дегустатор
пробует шампанское, разделяя вкус на множество составляющих. Героин был
качественный, не разбавленный, это Забродов ощутил сразу, а значит, самый
опасный. Обычно в розницу продают уже разбавленный порошок, чтобы снять
побольше денег, и потом, когда наркоману попадает концентрированный и
качественный товар, он, привыкший к определенной пропорции, почти наверняка
введет себе смертельную дозу.
- Ну, как? - чуть заметная улыбка тронула губы Вани. - Мы бы его ни за
что не продавали, но обстоятельства поджимают, нужны быстрые деньги.
- Отличный, крепкий, - негромко ответил Забродов.
Мордоворот уже хотел убрать руки, но Илларион крепко держал край пакета.
- Погоди, может, он крепкий только сверху, а вниз вы сахарную пудру
насыпали? - и Забродов резко поднял пакет, зажав его в пальцах, встряхнул,
перемешав все содержимое.
Стоявшие парни дернулись, но человек, взявшийся купить героин, имел право
на проверку.
"Один против четырех, - подумал Илларион, - к тому же они будут злые, как
черти, им есть, что терять. Самые опасные двое возле "нивы", их следует
нейтрализовать в первую очередь".
Он сделал вид, что собирается попробовать порошок, запустил пальцы в
пакет, а затем резко развел их, разрывая горловину, и тут же, перехватив
пакет снизу, сыпанул порошком в стоявших перед ним двух амбалов. К счастью
для Забродова никто из них не успел моргнуть, так напряженно всматривались
они в манипуляции инструктора. Мужчины даже не успели сообразить, что
произошло, так быстро сработал Забродов. Они мгновенно ослепли.
Ваня и парень, предлагавший героин на, базаре, замерли. У них в голове не
укладывалось, что можно просто так высыпать наркотик, стоивший пятнадцать
штук баксов. Они были готовы к тому, что Забродов рискнет убежать с
героином, готовы к тому, что он выхватит пистолет и, угрожая им, попробует
вырваться. Неожиданность всегда дает выигрыш, это правило Забродов старался
претворять в жизнь, когда приходилось действовать одному против нескольких.
В пакете оставалось еще немного героина, и он бросил его стоявшему как
столб Ване:
- Лови!
Хватательный инстинкт сработал, Ваня попытался поймать кувыркающийся в
воздухе пакет. И в этот момент Забродов ударил его ногой в пах. Пакет упал
на траву. Времени оставалось мало, мордовороты уже протирали глаза. Парень,
который заварил всю эту кашу, решив за наркотики купить джип, понимал, что
ему несдобровать. Часть вины ему простили бы, завали он сейчас Забродова. В
руке у него щелкнул лезвием выкидной нож.
- Ты че, охренел?! - прорычал парень и махнул ножом.
Лезвие рассекло воздух. Но пока он еще не пытался достать Забродова,
просто проверял реакцию. Илларион даже не дернулся назад, траекторию ножа он
чувствовал.
"Со второго удара попробует меня достать. Лишь бы пушки у них не
оказалось под руками", - успел подумать он, когда лезвие ножа пошло назад.
Одновременно парень сделал выпад. Он оказался не так прост, как думал
Илларион, рука с ножом шла неровно. За один взмах парень успел совершить
пару обманных движений, и инструктору так и не удалось перехватить руку.
Забродов бросил взгляд вправо и увидел налитые кровью, выпученные глаза
одного из мордоворотов. Второй еще тер кулаками веки, слезы текли из-под
пальцев, густая слюна пеной покрывала губы.
- Васек, сзади заходи, - хрипел парень, махая перед собой ножом, выбирая
удобный момент для нападения.
Против двоих Забродов мог держаться, маневрируя, сколько угодно, но
третий противник уже приходил в себя. Слезящиеся, покрасневшие глаза
уставились на инструктора.
Ваня был пока не у дел, он корчился, катаясь по сухой траве, и жалко
скулил, пытаясь понять, что же творится у него между ног. Боль была такая
острая и глубокая, что ему чудилось самое ужасное.
- Ближе, ближе, Васек, подходи!
"Жаль, Феликса со мной нет, - подумал Забродов, - вдвоем бы мы уложили их
за три секунды".
Забродов краем глаза увидел, как рука скользнула в карман куртки, и
оттуда появился сверкнувший на солнце пистолет. Раздумывать о том, боевое
это оружие или газовое, было некогда. Забродов не стал дожидаться, когда
ствол найдет цель.
Рискуя попасть под нож, он пригнулся и ударил ногой в колено пытавшемуся
прицелиться мужчине. Удар был такой сильный, что послышался хруст сустава.
Нога согнулась в колене, но не в ту сторону, как обычно, а как в песне про
кузнечика - "коленками назад". По роще разнесся дикий вопль, и сильный
мужчина рухнул в траву.
Забродов успел увернуться от нападавшего на него сзади и ударил ногой -
лежавшего - в грудь, зная наперед, что у того минут на пять перехватит
дыхание. Нагибаться за пистолетом времени не было, Илларион ударил по нему
ногой, и тот вспорхнул из травы, как встревоженная птица. Подлетев верх
метров на пять, он ударился в ствол березы. Прогремел выстрел - спуск был
очень чувствительным.
"Боевой", - краем сознания отметил Забродов, услышав характерный звук
вошедшей в землю пули.
Нож блеснул перед самым его лицом, и Забродов отскочил назад, упершись
спиной в "ниву". Васек ринулся на него, надеясь использовать единственное
свое преимущество - больший вес - и придавить к машине. Забродов опередил
его. Оттолкнувшись спиной от "нивы", он ударил ногами нападавшего в живот.
Бил он что было силы. Хрустнули ребра.
Бьющему после такого удара трудно устоять на ногах. Илларион и не пытался
этого сделать. Он подкатился под парня с ножом и сбил его с ног. В руках у
противника еще сверкал нож, но Илларион уже был спокоен за себя. Один на
один Забродов всегда выходил победителем. По взгляду парня Забродов
почувствовал: из нападавшего тот превратился в обороняющегося.
Парень ждал, что Илларион попытается схватить его руку. Но Забродов
действовал иначе, он правой рукой снизу нанес удар в подбородок и лишь потом
ребром левой ладони по запястью. Сказалось возбуждение, удар оказался
слишком сильным. Хрустнула кость, нож отлетел метров на семь, под углом
воткнувшись в землю. Парень еще попытался поднять голову, но это была юань
попытка. Забродову даже не пришлось бить еще раз, веки противника пару раз
дернулись.
Парень прохрипел: "Сука..." и отключился. Из уголков губ тонкой струйкой
потекла кровь, прокушенный язык так и остался зажатым между зубов.
- Сам ты сука, - проговорил Забродов и поднялся в полный рост.
Осмотрелся. Даже куртка и та осталась целой, хотя ему показалось, что
острие пару раз зацепило одежду.
- Уроды! - проговорил Забродов, не сомневаясь в том, что хотя бы двое его
слышат. - Вам сегодня крупно повезло, потому что мне не хочется убивать. Но,
думаю, вам круто придется ответить за уничтоженный героин. Что ж, тот, кто
собирается нажиться, должен быть готов к полному банкротству. Ваши дела -
ваши проблемы.
Ваня попытался подняться на четвереньки. Наконец-то ему удалось нащупать
распухшие гениталии.
- Лежать! - крикнул Забродов и, поскольку Ваня не отреагировал, то
завалил его на траву, ткнув ногой в плечо.
Бить больше никого не хотелось, хотя злости в душе оставалось хоть
отбавляй - эти люди готовы ради наживы обрекать других на мучительную
смерть.
- Сейчас посмотрим, кто вы такие, - Забродов обшарил карманы у четырех
мужчин.
Улов оказался негустым, лишь у двоих из них имелись удостоверения -
ветеранов афганской войны. Права же на вождение машины, найденные у Вани, ни
о чем новом ему не сказали. Забродов глянул с высоты холма на дорогу,
ведущую от авторынка. По ней очень резво мчалась милицейская машина с
включенной мигалкой.
- Понятно, - пробормотал он, опуская найденные удостоверения в карман, -
выстрел все-таки услышали.
"Можно было бы уйти пешком, но далековато", - решил Забродов, сел в
бандитскую "Волгу" и дал задний ход.
Он ехал через рощу, держа скорость как на ровной дороге, но петляя так,
словно спускался на лыжах по слаломной трассе. Из милицейской машины
заметили выезжающую из рощи "Волгу".
Забродов выехал на узкий асфальтированный съезд и глянул в зеркальце
заднего вида.
"За мной гонятся. Нет у меня времени, ребята, с вами разговаривать.
Несправедливо будет на вас потратить остаток дня, я все-таки вашу работу
сделал".
Несколько машин попались навстречу. Все они испуганно шарахнулись вправо.
На милицейской машине включили уже не только мигалку, но и сирену. Съезд
резко забирал в сторону, исчезая за большим бугром.
Забродов, как только милицейская машина исчезла из поля зрения, вывернул
руль и тормознул. "Волга" развернулась практически на месте и тут же поехала
в обратную сторону, но уже не так быстро. Солнце светило милиционерам в
глаза, поэтому цвета "Волги" они толком не различили - то ли темно-синяя, то
ли темно-зеленая, то ли вообще черная. Им и в голову не могло прийти, что
тот, кто от них только что убегал, теперь неторопливо едет навстречу. Да и
невозможно было, по их мнению, развернуться за одну секунду на узком съезде,
где и двум машинам разъехаться тесно.
Инструктор законопослушно принял вправо и остановился. С любопытством
проводил взглядом милицейскую машину.
"Ребята, вам ничего не остается, как ехать на холм, потому что меня вы
уже упустили".
Забродов, особо не торопясь, доехал до авторынка. Бросил "Волгу" у
стоянки такси и отыскал Феликса. Тот стоял, прислонившись к передним дугам
джипа "чероки", и смотрел туда, где на холме зеленела березовая роща. Сквозь
стволы слегка просматривалась ярко-зеленая "нива".
- Тебя ищут? - с тревогой спросил Феликс.
- Кто?
- Милиция, - указал на взбирающуюся на косогор милицейскую машину Феликс.
- С чего ты взял?
- Я же видел, как "Волга" от них ушла. Только ты такие финты выделывать
можешь.
- Спасибо за комплимент.
Мужчины переговаривались шепотом, не глядя друг на друга. Стороннему
наблюдателю могло показаться, что они просто смотрят вдаль.
- Чего ты там натворил?
- Героина на пятнадцать штук по ветру распылил. Представляешь, какие они
стали злые?
- За это и убить могут.
- Что они и пытались сделать.
- Я им не завидую.
- Ты же знаешь, я привык отвечать ударом на удар.
- Все живы остались?
- Стыдно сказать, но это так.
- Илларион, с огнем играешь. Наркотиками в одиночку не торгуют, это
всегда цепь, которая ведет на самый верх. Обозлишь против себя кого не
следует.
- Я не хочу, чтобы мерзавцы меня любили, я хочу, чтобы они меня
ненавидели. Вот что я у них нашел, - и Забродов протянул Феликсу
удостоверения ветеранов афганской войны.
Тот покрутил их, посмотрел.
- Настоящие. Они тебе точно героин предлагали?
- Вне всякого сомнения, чистый. Можно сказать, стопроцентный, - Илларион
посмотрел на свою руку.
На запястье еще белел порошок, словно он выпачкался в муку. - Смотри.
Феликс взял немного порошка на палец, приложил к языку.
- Продукт афганский. Эти подонки, - он щелкнул ногтем по обложке
удостоверения, - даже не винтики, они пыль. Простые солдаты не в состоянии
наладить коридор, по которому наркотики идут из Афганистана в Москву. Этим
занимаются генералы.
- Ты знаешь кто?
- Не знаю, и знать не желаю. Еще во время войны они наладили переброску
наркотиков, теперь же многие из их афганских друзей промышляют наркотой.
Смотри, Илларион, чтобы тебя не зацепили.
- Лучше ты смотри, все-таки меня они возле тебя видели.
- Это мои проблемы, которые я тоже привык решать сам.
- Я пойду, - сказал Забродов, протягивая ладонь.
- Что ж, дела.
- Счастливо продать машину.
- Лучше пожелай мне, чтобы ко мне такие типы, как тот, больше не
подходили. Потому что один раз я выдержал, но, посмотрев на тебя, и самому
захотелось справедливости.
- Каждому свое, - подмигнул Забродов. Милиционеры тем временем пытались
понять, что же произошло в березовой роще. Ясно, что ни один из торговцев
наркотиками помогать им в этом не хотел, Наркоторговцев уже распихали в
машины, пакет лежал в ящичке милицейского автомобиля, а сержант все еще
допытывался у задержанных, кто стрелял.
- Был один козел, - мрачно отвечал Ваня, - с пушкой и уехал.
Пистолет отыскался случайно. Лейтенант отбежал к березе помочиться и чуть
не наступил на затерявшийся в траве пистолет. Теперь было что присоединить к
пакету с белым порошком.
- Посмотрим, чьи на нем отпечатки пальцев окажутся, - мстительно пообещал
лейтенант.
Забродов разминулся с милицейской машиной и ярко-зеленой "нивой" на
шоссе. Даже если бы кто-нибудь из наркоторговцев узнал его в лицо, вряд ли
стал бы кричать: "Остановите машину, вот он!".
- Счастливо добраться до тюрьмы, - пробормотал Илларион и постарался
забыть о том, что случилось.
Он понимал, что по большому счету только сорвал злость на пешках. Хотя и
они ради наживы готовы гробить людей. Добраться до тех, кто
покровительствовал им, кто возил наркотики килограммами, Забродов не мог и
не хотел, справедливо считая, что долг свой государству отдал сполна.
Продажные же генералы найдутся всегда, они как зараза. Бороться с ними,
конечно, можно, а искоренить - нельзя.
"Молодец все-таки Феликс!" - Илларион прислушивался к звуку двигателя, к
тому, как машина держит скорость.
Ни одна панель, ни одна деталька не отзывались вибрацией или
дребезжанием, словно автомобиль был вырезан из цельного куска.
"Зря я на него сегодня наехал. Его теперешняя жизнь не позволяет
действовать абсолютно свободно. Это я ни от кого не завишу, нет у меня ни
семьи, ни детей, ни даже любимой работы. Есть только жизнь. Не совсем
правильно рассуждаю, - усмехнулся Забродов, - теперь у меня есть и своя
собака. Кличка Полковник может показаться кому-то обидной, но главное, пес
на нее отзывается".
Забродов остался доволен машиной, убедившись, что лучшего мастера, чем
Феликс, не отыскал бы ни за какие деньги. При всей своей независимости
Илларион привязывался к старым вещам, с которыми в его жизни были связаны
воспоминания, и "лэндровер" был одной из них.
- Теперь отдохнешь, - прошептал Забродов, поворачивая во двор и умудряясь
при этом похлопать рукой по приборной панели - так, как хлопают верного
коня.
"То-то пес обрадуется, с самого утра один сидит!" - подумал Илларион,
распахивая дверцу.
Но не успел он даже поставить ногу на асфальт, как к нему подбежала
соседка, которую он знал лишь в лицо. За руку женщину держала маленькая
девочка. Для Забродова, не имевшего своих детей, все чужие были на одно
лицо.
- Добрый вечер, - старательно и внятно проговорила трехлетняя девчушка,
прежде чем ее мать успела обратиться к Забродову.
Чувствовалось, девочке с трудом далась эта фраза и она ужасно горда тем,
что сумела выговорить сложные для себя буквы "р" и "ч".
- Извините, пожалуйста, - тараторила женщина, - я даже ваше имя и
отчество забыла...
- Илларион меня зовут, - напомнил Забродов и краем глаза заметил большой
чемодан и сумку, стоящие на крыльце подъезда.
- Тут такое дело.., я никогда никого не прошу, всегда сама... - сбивчиво
объясняла женщина.
- Я понимаю, что вы спешите на вокзал или в аэропорт, а такси не
приехало, - улыбнулся Илларион.
- Да, - произнесла соседка и тут же замолчала.
- Садитесь. Сейчас заброшу ваши чемоданы. Вам куда?
- В Шереметьево. Я даже не знаю, мне так неудобно, это далеко, но другого
выхода у меня нет. Я заплачу.
- Бросьте вы! С кем не случается.
Несмотря на то, что Забродов выехал из дому черт знает в какую рань, он
ничем не дал понять соседке, что меньше всего ему хочется сейчас ехать в
Шереметьево.
- Даже не знаю, как вас благодарить, - шептала женщина, когда, наконец,
поверила в то, что успеет к самолету.
- У вас счастливое лицо, - проговорил Забродов, - а счастье - из разряда
чувств, которые невозможно подделать.
В двухкомнатной убого обставленной квартире в районе Ленинградского шоссе
царило оживление, щедро замешанное на девичьем смехе. В квартире жили три
девчонки. Профессия, при помощи которой они зарабатывали на хлеб насущный,
была самой древней. За неимением другого все трое торговали своим телом.
Все три девчонки московской прописки не имели, жили в городе нелегально.
Квартиру для них снял сутенер Яша Клещ. Шляться по улицам без документов на
руках было делом рискованным, попадать в неприятные истории не хотелось.
Работа начиналась ближе к вечеру и продолжалась всю ночь до утра. Когда
темнело Яша вывозил своих подопечных на шоссе.
Галя из Житомира сидела на кровати, положив на колени старую телефонную
книгу. В правой руке был стержень от шариковой авторучки. На телефонном
справочнике лежала тетрадь, Галя писала письмо матери.
Две подруги охотно помогали ей:
- Слушай, Галька, ты написала свой матушке, что в Москве в магазинах есть
все?
- Про это я в прошлый раз писала.
- Напиши, что ты ешь ананасы.
- Когда это я их ела?
- Ты все равно напиши, что ешь. Галя хмыкнула и написала:
"..А вчера у Жанны был день рождениями мы ели ананасы. Очень вкусный
фрукт!..."
- Эй, напиши еще, что зарплату нам не задерживают, деньги получаем в
срок.
Галя написала и про зарплату.
- Слушай, слушай, ты забыла.., напиши, чтобы сала прислали, только не
очень жирного и не перекопченного. Слышишь, напиши.
- И про сало я писала.
- Еще напиши.
"...В общем, дорогая мама, у меня все хорошо. Только на работе устаю. Но
это с непривычки. И девчонки говорят, что у них по первому времени так
было..."
- Напиши, что ходили в Большой театр на "Лебединое озеро".
- Ты другие названия знаешь?
- Знаю, - засмеялась Жанна, - "Риголетто" называется.
- Что "Риголетто"?
- Яша так говорит. Кстати, напиши, что начальник у нас очень хороший, не
обижает.
Галя написала о воображаемом начальнике. В глазах заблестели слезы, когда
она выводила слова:
"и совсем к нам не пристает". Затем Галя передала приветы всем
родственникам, тетушкам, бабушкам, соседям и одноклассникам. Галина мама
была учительницей младших классов, зарплату не получала уже три месяца.
Жанна подошла к подруге, глянула на исписанный листок и посоветовала:
- Ты бы, Галя, пятерку баксов маме послала. Положи в конверт.
- Дойдут?
- Не знаю... Что тебе - пять баксов жалко? Тут это не деньги.
- Ладно, положу.
Галя вытащила пять долларов из сумочки, расправила купюру, положила
вместе с письмом в конверт, посмотрела на окно. Деньги просвечивались.
- Открытки у нас никакой нет?
Нашлась и открытка - с двадцать третьим февраля, старая, еще советская,
но не использованная. Галя, сунула в конверт открытку, еще раз посмотрела на
свет.
- Теперь порядок.
Она тщательно заклеила конверт и стержнем нарисовала несколько черточек,
вывела адрес.
- Главное, не забудь сделать.
- Что?
- Не забудь в ящик бросить.
Она положила конверт на видное место.
- Обратный адрес писать боишься?
- Нет, не боюсь, все равно мать не приедет. Где она денег возьмет?
- Что ты дальше собираешься делать? Вечно же обманывать не станешь?
- Заработаю денег, выйду замуж... Две девчонки, более опытные в жизни,
принялись хихикать:
- Все так говорят. Галька, что замуж, мол, выйдут, детей родят, квартира
появится, деньги... А кончается все, в лучшем случае, вендиспансером.
- Я такой не стану.
- Ты уже такой стала, - сказала Жанна, - только по роже еще не видно.
Молодая ты, здоровая. А через год ты на себя посмотришь, так в зеркало
плюнуть захочется, - Жанна закурила, закинула ногу за ногу и взглянула на
Галю. Та сидела на диване как пришибленная. - Пока ты тут денежки
зарабатываешь, все твои одноклассницы замуж выйдут.
- Какое там замужество! Вы же сами знаете, дома жрать нечего. Вот и
приходится выбирать - или сытая, или замужем. Лучше чай сходи поставь. В
холодильнике еще сало осталось, перекусим немного...
- ..ананасов, - пошутила третья подруга, нарезая черствый хлеб.
Квартира, в которой жили девчонки, была убогая. Вся мебель - добитая.
Вместо ножки у дивана, на котором Галя писала письмо, виднелись два кирпича.
Краны в ванной и на кухне текли, занавески на окнах не стирались, наверное,
год. Одежда была разбросана по всей квартире.
- Надо порядок навести, - в который раз за последнюю неделю произнесла
Жанна, брезгливо, двумя пальцами взяла лифчик, переложила его со стула на
комод.
- Да, надо. Давайте уберем?
- Давайте.
Но никто так и не бросился заниматься уборкой. Все трое собрались на
кухне и принялись есть черствый хлеб с салом, запивая его круто посахаренным
чаем. При этом начинающие проститутки курили, стряхивая пепел в расколотое
блюдце. Девчонки хоть и были молоды, но выглядели уже довольно потрепанными.
Под глазами темнели круги, сигареты в тонких пальцах дрожали.
- Пойду помоюсь.
- И зубы почистить не забудь.
- А ты пасту купила? - спросила Жанна. В ванной зашумела вода. Галя
посмотрела на старшую подругу сквозь голубоватый сигаретный дым.
- Тоска. Не хожу никуда... Думала, Москва - это такое место, такое место!
Жизнь здесь, казалось, кипит, все здесь хорошо.
- Хорошо, да не про нас. Ты в Большой театр сходи на "Лебединое озеро".
- У меня от него "Риголетто" случится, - рассмеялась Галя. - Но ведь
устраиваются же некоторые? Ты же сама мне говорила.
- Да, бывает такое, но редко.
- Ты почему не устроилась? Девушка пожала плечами:
- Не везет мне. Я неудачница. Заявление уже в ЗАГС подали, а он меня
бросил. Я беременна была... Потом и со вторым парнем не получилось. Теперь я
даже надежду потеряла. Хорошо еще, что мама ребенка смотрит. Без этого -
хоть в петлю. Представляешь, с дочкой вдвоем остаться? Я безработная, без
профессии, только со школьным аттестатом.
- Неужели у нас ничего не получится? - уже в который раз задала
сакраментальный вопрос Галя. - Неужели нам не повезет?
- Не повезет.
- Всю жизнь по машинам шоргаться?
- Думаю, лет через пять тебя и в легковую машину уже никто не пустит.
- Хватит панику сеять!
- Я не панику сею, я правду говорю. Поверь, знаю.
- А я все равно надеюсь. Я везучая по жизни, я даже под лед однажды
провалилась и то выплыла, - сказала Галя, нервно давя окурок. - Хоть бы
телевизор был, что ли, фильм какой-нибудь посмотреть.
- Хорошие фильмы вечером идут или утром. Вечером работаем, а утром спим.
Днем только новости посмотреть можно. Я за последний месяц сто баксов
заработала. Представляешь, целый месяц ишачила, не разгибаясь, а всего сто
долларов на руках осталось?
- А сколько ты отложить сумела за все время?
- Сто и собрала. Раньше, говорят, в Москве было здорово, до кризиса.
Тогда мужики денег не считали, можно было сотню за один раз срубить.
- Да, было такое. А сегодня за сотку корячиться всю ночь надо, да и то
обмануть норовят, - грустно произнесла Маша.
Темно-синий "Форд сиерра" въехал во двор и резко остановился возле
подъезда. Мужчина постучал татуированным кулаком по баранке, затем взглянул
на золотые часы.
"Семь вечера", - подумал Яша Клещ, поправляя немного засаленный манжет
рубашки.
Два окна квартиры на третьем этаже были приоткрыты. Яша лениво кулаком
вдавил кнопку клаксона. Автомобиль просигналил. Штора в мелкие цветочки
качнулось, появилось лицо девушки, глаза выражали испуг. На отлете в руке
дымилась сигарета.
Яков Клещев открыл двери машины и, бормоча под нос стандартную фразу:
"пора прошмандовок на работу выгонять", принялся взбираться на лестницу.
Лифта в этом пятиэтажном доме не было. Яша тяжело поднимался в квартиру,
остановился у двери, обитой дерматином.
- Вот же, сучки, сами открыть не могут! - Яша вытащил свой ключ, хрустнул
им в замке, толкнул плечом дверь, немного провисшую, а потому туго
открывавшуюся, и переступил порог.
В квартире пахло табаком, дешевой парфюмерией и женщинами легкого
поведения. Этот запах Яшу не возбуждал, у него имелось особое отношение к
проституткам. Они для него были инструментом зарабатывания денег, а
инструмент надо держать в исправности, он хорош только тогда, когда приносит
пользу.
- Ну, что, курицы? Как вы тут?
В ванной шумела вода. Квартира не блистала чистотой. Яша брезгливо
поморщился. Две девицы сидели в кухне, одна мылась в ванной.
- Семь часов уже, - сказал Яша и постучал указательным пальцем по
циферблату часов. - Вы что, еще не собрались?
- Никого толкового в такую рань не снимешь, мужик пойдет, когда стемнеет.
Слышишь, Яша? - сказала одна из девиц, ставя на стол еще одну чашку. Вторая
девица сидела в углу, прикрыв лицо руками.
- Ты чего, плачешь? - спросил Яша, взял проститутку за руку и резко отвел
ладонь от лица. На губах Гали плавала глупая улыбка, а под правым глазом
темнел лиловый синяк, небольшой, но достаточно заметный. - Это тебя кто?
- Кто-кто, дед Пихто.
- В кожаном пальто? - парировал Яша.
- Я же не знаю, есть у него пальто или нет, заехал по роже, когда я
деньги попросила.
- Ну, и? Адрес хоть запомнила?
- Какой там адрес, заехал по роже и из машины вытолкнул!
- А я где был? - спросил Яша Клещ.
- Ты уже уехал.
- Ты куда смотрела? - спросил Яша у Жанны. - Ты - старшая.
- Куда, куда, я в другой машине была, "Экспресс обслуживание. Мак Драйв".
- Понятно, сосала, значит, - усмехнулся Яша. - А что эта дура делает? -
он кивнул в сторону ванной.
- Подмывается, что же она еще делает! Яша подошел к ванной, открыл дверь,
крючков и задвижек не было ни тут, ни в туалете.
- Ты еще долго собираешься плескаться?
- Все, все.., иду, - восемнадцатилетняя Лариса, говорившая с заметным
украинским акцентом, даже не стала прикрываться.
Яша осмотрел ее так, как мясник осматривает тушку молодой свиньи, уже
осмоленную и вымытую.
- Нравлюсь, Яша?
- Мне "бабки" нравятся. Главное, чтобы ты не мне, а другим нравилась.
Давайте быстрее, у меня еще есть важное дело.
Яша проституткам нравился, работать с ним было даже приятно. Своих
подопечных, в отличие от большинства сутенеров, он бил лишь по делу, не
заставлял работать бесплатно, относился к ним как старший брат. И девицы
отвечали ему взаимностью, понимая, что работа на обочине шоссе - не самая
плохая в этой жизни из той, которую они могли получить в Москве, не имея ни
прописки, ни даже российского гражданства. Украинские паспорта Яша у них
забрал сразу, как только взял девушек в оборот, и хранил у себя.
Даже в худшие дни эта троица приносила Яше сто пятьдесят долларов дохода
в день. Деньги не ахти какие по московским меркам, но выжить можно. Яше их
хватало.
Для сутенера у Яши была нетипичная биография. Он имел высшее образование,
вдобавок прошел тюремные университеты. Отсидел три года и вышел по амнистии.
Но поскольку впаяли ему пять, Яша любил при случае подчеркнуть, что имеет
полное академическое образование, но экзамен сдал экстерном.
Оказаться на тюремных нарах вновь и получить еще одно "высшее
образование" Яков не собирался. Поэтому в отличие от большинства московских
сутенеров с несовершеннолетними девицами дел не имел, паспорта проверял
сразу. И если даже девица выглядела на все двадцать, а имела лишь семнадцать
с половиной, он, как строгий начальник отдела кадров, полистав паспорт,
возвращал его владелице и показывал на дверь.
- Иди, погуляй, малышка, ты еще годами не вышла. Я с таким контингентом
не работаю. Зачем мне срок мотать? Могу дать телефончик, если хочешь, там
тебя с распростертыми объятиями примут. А я - извини, работаю только с
совершеннолетними.
У Яши, как и положено, имелся знакомый гинеколог, которому он платил сто
пятьдесят-двести баксов в месяц, и тот пользовал его подопечных, устраняя
венерические заболевания, ненужную беременность. Так же Яша Клещ имел
знакомых ментов, которых он в душе презирал и ненавидел, но без которых кашу
не сваришь.
Ментам тоже приходилось отстегивать за то, что они выделили ему для
работы участок на оживленном шоссе длиной в сто метров - от одной мусорки до
другой. На чужую территорию своим подопечным Яша выходить запретил. Даже
сходить в кусты можно было только на своей территории. Девицы работали
исключительно по машинам.
Каждый вечер, лишь только смеркалось, и автомобили включали фары, Яша
вывозил девушек своим транспортом на шоссе, ведущее к Шереметьевскому
аэропорту. Девицы занимали свои места, принимали подобающие позы, замирали,
как суслики, провожая глазами со свистом проносящиеся автомобили,
следовавшие из аэропорта в город. Сам Яша располагался неподалеку. Поднимал
капот, включал аварийную сигнализацию и выставлял знак аварийной остановки.
Милиция и сотрудники московской ГИБДД Яшу знали. Иногда стреляли у него
сигареты, преимущественно пачками. Дешевых сигарет гаишники никогда не
брали, словно брезговали, да Яша никогда и не предлагал. В машине у него
всегда лежали начатые блоки "LM", "Мальборо" и "Кента". Сигареты он давал в
зависимости от должности и звания просившего угостить. Иерархия здесь
существовала четкая.
- Ну, курицы, поторапливайтесь!
Девушки начали суетиться и уже через четверть часа они, как индейцы перед
выходом на тропу войны, заканчивали боевую раскраску. Косметику накладывали
густо, чтобы хорошо читалась при плохом освещении. У каждой из девиц в
сумочке лежали презервативы, это Яша проверял лично, на слово не верил.
- Быстрее, а то клиент уйдет!
- Никуда они не денутся, - сказала Галя, поправляя челку, - мы на этом
отрезки самые...
- Были бы вы самые, клиенты были бы постоянные. А так только с таксистов
и частников пробавляетесь.
- Тоже хорошие люди.
- Хорошие - те, кто хорошо платят, а все остальное - сброд.
Одна из девиц подумала, но не сказала:
"Значит, ты тоже, Яша, сброд, платишь негусто, забираешь все до копейки".
Но тут же в мыслях одернула себя. В отличие от других сутенеров, а она
имела горький опыт, Яша лишнего не забирал, лишь то, о чем было договорено,
верх девчонки оставляли себе. Сумела выторговать больше, значит, твои, а не
сумела - сиди на мели.
- Пошли, - Яша поднялся. Девчонки двинулись за ним. - Вы бы хоть в
квартире убирали.
- Зачем? Мы же здесь только спим да едим, никого сюда не водим.
За этим Яша Клещ тоже следил неукоснительно. Запрет был строжайший, даже
родственники не могли проведать девчонок. Яша боялся соседей, которые могли
настучать, куда следует, и он мог лишиться площадей. И снова возникли бы
проблемы поиска квартиры неподалеку от шоссе, договаривайся, встречайся,
трать время, а работа будет стоять.
Девчонки собрались внизу, возле машины, немного похожие на экзотических
птичек, так ярко они были накрашены и разодеты - дешево и сердито, - как
говаривали они сами. Все трое забрались на заднее сиденье, Яша сел за руль и
выехал со двора.
- Квартиру закрыли?
- Закрыли, закрыли, - в один голос залепетали девицы.
Через двадцать минут Яша уже был на рабочем месте. Дул холодный ветер,
девицы морщились, ворчали проклятия, поглядывая на небо, на быстро летящие
облака. Яша припарковал машину на том же месте, где и всегда.
Не успели девушки занять исходные позиции, как остановилась милицейская
машина.
- Здорово живешь, Клещ! Везешь прошмандовок на работу?
- Да, вот, привез, - ответил Яша, посмотрел на погоны, оценил звание,
вытащил из блока пачку "Мальборо". Но тут же подумал и вытащил еще одну.
Подошел к машине гаишников. - Вы что, сегодня здесь дежурите?
- Нет, - сказал гаишник, - но закурить у тебя не найдется?
- Как же, всегда найдется.
Яша дал каждому из гаишников по пачке. Те даже не стали их распечатывать,
попрятали в карманы. Посмотрели на девиц:
- Что-то новеньких телок у тебя, Яша, давно не появляется.
- Где же их взять? Если кого найдете, приводите, я трудоустрою.
- В оба смотреть будем, - пошутил лейтенант, - как бесхозную на дороге
найдем, обязательно привезем прямо к тебе, Яша. Только ты нам приготовь
сотку.
- Нет, мы так не договаривались.
- А если товар стоящий?
- Если вы мне стоящую добудете, я вам по двести каждому кину.
Гаишники принялись нагло ржать, глядя прямо на сутенера.
- Кстати, мужики, - Яша приблизился к открытой дверце гаишной машины, -
отгадайте загадку?
- Валяй.
- Чем х., от жизни отличается?
Гаишники переглянулись, затем один потер висок:
- Ну, и чем же? - спросил он у сутенера.
- Жизнь жестче, чем х... Гаишники опять заржали.
- Тебе, наверное, прошмандовки анекдот рассказали, а, Яша?
- Нет, не они, приятель рассказал.
- Он голубой, что ли?
- Нет, не голубой, он самый что ни на есть нормальный - майор ГИБДД.
- Панкратов, что ли?
- Ага, - сказал Яша.
- Этот может. Еще тот фрукт. - Гаишники завели машину. - Успехов тебе,
Яша.
Девчонки помахали гаишникам так, словно те были им, по меньшей мере,
близкими друзьями.
- Я вон" ту, Галю, как-то пользовал, - сказал сержант лейтенанту.
- Ну, и как?
- Да никак, полегчало, давление снял, и все. Я вообще, честно говоря, тех
мужиков, которые за это еще бабки платят, абсолютно не понимаю.
- Ты не понимаешь? Знаешь почему? Потому что сам бабой бесплатно
пользуешься, а когда бесплатно, тогда и кайфа никакого.
Гаишники смеялись, поглядывая на машины, мчащиеся к Москве. Они выбирали
объект. И вскоре заметили, серебристая "тойота" пронеслась рядом с их
машиной.
- Сто двадцать прет, - сказал лейтенант сержанту. Сержант хмыкнул,
осклабился. Лейтенант взял в руку рацию и, нажав кнопку, забурчал:
- Эй, Петров, слышишь? Серебристая "тойота", тормозни ее, мы сейчас
подъедем. Ты меня понял?
- Так точно, понял, торможу!
- Вот и все, двадцать баксов в кармане, - откладывая рацию в сторону. -
Быстрые и легкие деньги. Дорога - как река, - философски заметил лейтенант,
- забросил удочку и вытаскивай рыбину.
- Всю ночь нам мотаться туда-сюда по этой реке, как рыбнадзору.
- Это ты другим рассказывай про рыбнадзор, мы с тобой - браконьеры, -
усмехнулся лейтенант и тут же увидал черный джип "мерседес", мчащийся по
встречной полосе. Даже с большого расстояния было понятно, что водитель
нещадно превышает скорость.
- В аэропорт спешит, - на губах сержанта появилась хищная улыбка. - С
тех, кто в аэропорт едет, можно и стольник срубить. Главное - тормознуть и
время потянуть. На самолет люди опаздывают, готовы откупиться любой ценой.
Ну что! Стопорнем?
- Не успеем. Пока остановимся, разделительную перебежим, махнем, а он уже
вон где будет. Курочка - она по зернышку клюет и сыта бывает. Наша верная
двадцатка нас ждет, поедем, срубим ее. Дураков на шоссе хватает, всех не
переловишь.
Сержант с тоской во взгляде проводил глазами уносящийся к аэропорту джип.
- Этот под сто пятьдесят валит.
- Такую машину и тормозить опасно, может, депутат какой, наглости у него
не меряно. А может, министра какого встречать едет. Опасно тормозить,
нарваться можно. Номер не рассмотрел?
- Где ж рассмотришь! Увидел, что два нуля впереди, и то, что частник.
- Сортир на колесах: не тронь, не завоняет. Лейтенант, умудренный
службой, умел переключать внимание. Если не тормознул машину, забудь о ней,
жди другую.
- Упустили.
Молодой же сержант все еще жалел об упущенной возможности. Он еще не
накушался. Квартира у него была обычная, обставлена без лишней роскоши. Но
вкус к жизни он уже начал чувствовать, ребенок его учился в платной школе,
постигая сразу два иностранных языка. Сам-то сержант и по-русски изъяснялся
с трудом, умудрялся слово "заявление" писать через апостроф - "заявление". У
лейтенанта уже имелась довольно свежая иномарка, и полгода как в окнах его
"хрущевки" стояли немецкие стеклопакеты.
Джип мчался в Шереметьево. На время судьба развела водителя черного джипа
"мерседес" и сотрудников ГИБДД. За рулем сидел молодой человек,
длинноволосый, с хищным взглядом. Он мерно жевал резинку и смотрел на дорогу
так, словно на дороге никто не мог причинить ему ни малейшего вреда, словно
не существовало гаишников, осветительных мачт ограждения, не было машин,
мчащихся в двух направлениях.
Галкин-младший прекрасно понимал, что творится у него за спиной, поэтому
и не оборачивался. Ему было наплевать на то, что он причиняет кому-то
неудобства.
- Захочешь жить - увернешься, - приговаривал он, подрезая очередную
машину и слыша за собой визг тормозов.
Впереди показался подержанный "лэндровер", выкрашенный в защитный цвет.
Галкин хмыкнул:
- Ну, что, браток, я тебя сейчас подрежу, ты увидишь, как красиво я это
сделаю.
Он вдавил педаль газа. Обычно в таких случаях, когда сзади нагло наседают
на крутой тачке, водитель впереди идущей машины считает за лучшее уступить
дорогу.
"Немного покочевряжится, но потом уступит!"
Но "лэндровер" шел ровно, ни сбавляя, ни прибавляя скорости, словно не
мчался на него сзади другой автомобиль.
"Может, он глухой", - подумал Галкин-младший и трижды мигнул фарами.
Водитель "лэндровера" даже не обернулся. Аркаша Галкин выплюнул жвачку
под ноги и сказал:
- Ты у меня сейчас запоешь по-другому! Он попытался объехать "лэндровер",
но водитель перекрыл ему дорогу. Тогда Аркаша попробовал опередить справа,
но и тут "лэндровер" плавно принял к обочине. Аркаше пришлось сбавить
скорость, а это он уже рассматривал как прямое оскорбление. Теперь он
сигналил непрестанно. Машины разделяла пара метров. Аркаша рассмотрел за
рулем мужчину, а на заднем сиденье - женщину с ребенком.
- Ну, я тебя, суку, сейчас сделаю! - и Галкин, немного поотстав, вновь
разогнал свой джип, давая себе твердое обещание, что тормозить не станет.
Габаритные огни "лэндровера" стремительно приближались. Аркаше стало не
по себе, он почувствовал, что теряет контроль над ситуацией и сейчас
врежется в автомобиль. Он вдавил сигнал и втянул голову в плечи. Когда ему
показалось, что столкновение неизбежно, "лэндровер" внезапно увеличил
скорость и ушел вправо. На спидометре у Аркаши было сто пятьдесят.
- Ни хрена себе, развалюха валит! - проговорил он, вытирая рукавом
вспотевший лоб.
- Вот так, - сказал Илларион, поворачивая голову к своей спутнице.
Быстрой езде радовалась лишь ее трехлетняя дочка.
- Вы бы не ехали так быстро, - попросила женщина. - Сейчас мы уже
успеваем, - она взглянула на часы.
- Знаю, - ответил Илларион Забродов, - но очень хотелось мерзавца
проучить. Надеюсь, вы не испугались?
- Нет, что вы, с вами не страшно, абсолютно не страшно! - губы женщины
все еще были бледными.
Илларион сбросил скорость, и его "лэндровер" пошел восемьдесят. Женщине
показалось, что машина замерла на месте.
- Что-то случилось? - спросила она, глянув в боковое стекло на
промчавшийся рядом черный джип с тонированными стеклами.
- Гаишники впереди, сейчас они этого лихача остановят.
И действительно, так оно и случилось. Через два километра Забродов увидел
черный джип, криво стоявший на обочине, и машину гаишников.
- Как вы думаете, что они с ним сделают? - спросила женщина.
- Ровным счетом ничего, - холодно произнес Забродов. - Получат деньги и
отпустят.
Так оно и случилось. Гаишники получили с Аркаши Галкина сто баксов и
вежливо попросили не превышать скорость.
Забродов и черный джип прибыли в аэропорт Шереметьево одновременно.
Аркаша Галкин выбрался из джипа гордый собой. Ни одна машина за всю дорогу
от Москвы до Шереметьево его не обошла. А то, что ему пришлось заплатить за
удовольствие сто долларов, так это мелочи. Один телефонный звонок, сделанный
из машины, мог поставить гаишников на место. Но было жалко терять на это
время, он мчался на встречу с женщиной, которая одновременно умудрялась быть
и его любовницей, и любовницей отца. Подобная ситуация младшего Галкина
веселила несказанно.
"Палашка-то не знает, что Лиля в Москву прилетела. То-то удивится! Но я
успею ею попользоваться".
Лиля возвращалась из Европы. Ей было двадцать пять. Деньги приходили к
ней легко, от поклонников не было отбоя. Но далеко не на каждое предложение
она откликалась. С мужчинами обращаться умела, разводила их и сводила с
такой же легкостью, с какой вор в законе разводит поссорившихся и обиженных
друг на друга коммерсантов. При этом она никогда не забывала своих
интересов.
Лиля знала, кто ее встретит, и специально прилетела на день раньше, чтобы
эту ночь провести в объятиях Галкина-младшего. Старший же, снабжавший ее и
собственного сына деньгами, пребывал в уверенности, что его пассия прилетит
завтра, и поэтому сегодняшний вечер проводил в одиночестве. Уже два года
Галкину-старшему приклеили ярлык - Олигарх Галкин. Сам же Галкин-старший
этого слова не любил, оно напоминало ему изощренное ругательство. Он просто
считал себя удачливым бизнесменом и талантливым политиком, который вхож в
верхний эшелон власти, причем, не в вагоны, где сидят важные пассажиры, а в
локомотив, где собрались многочисленные машинисты. Иногда Галкину позволяли
ухватиться за властный штурвал, хотя, как известно, поездом рулить
невозможно, он мчится по проложенным предыдущими поколениями рельсам.
Лиля выглядела, как всегда, прекрасно, словно вышла не из самолета после
трехчасового перелета, а из самого дорогого косметического салона.
Галкин-младший, увидев Лилю, даже облизнул пересохшие губы. В его руках был
букет цветов.
Женщина приняла цветы, чмокнула Аркашу в небритую щеку:
- Чего запыхался?
- Мчался, как угорелый, боялся, что разминемся, - сказал Аркаша.
- Как папаша поживает? - с иронией поинтересовалась Лиля.
Аркаша не выдержал, сплюнул под ноги. Вести разговоры об отце он не
любил, особенно с Лилей.
- Век бы его не видать, совсем сбрендил, крыша поехала. Ты же его знаешь,
хлебом не корми, дай поучить, как жить. Строить свое окружение пытается,
хочет, чтобы все были такими же, как он. Но так не бывает. Не могу я в офисе
с утра до ночи сидеть, у меня от костюмов с галстуками аллергия, я от них
весь красными пятнами покрываюсь.
Лиля улыбнулась немного снисходительно:
- А денежки у отца брать не стесняешься?
- Ты тоже не стесняешься, - парировал мужчина. - И еще неизвестно, кто из
нас больше берет.
- Брала бы больше, с тобой не гуляла бы.
- Я думаю, ты со мной не из-за денег...
- Нет, не только из-за денег, - утихомирила мужчину Лиля, - у нас с тобой
отношения другие, правда? - она опять чмокнула его в щеку, и Аркадий немного
отошел.
- Представляешь, с самого утра меня начал строить! Говорит, что я много
денег трачу на ерунду.
- Ты действительно много тратишь?
- Всего чуть-чуть.
- Ты их хоть считаешь?
- Что я, бухгалтер? - самодовольно и напыщенно произнес Аркадий. -
Пойдем, на нас и так все уже пялятся, только фотографов со вспышками нет.
- Мне все равно, - вяло ответила Лиля, поглядывая по сторонам.
Она столкнулась взглядом с мужчиной. Он был, наверное, единственным, кто
смотрел на нее не так, как другие. Мужчины обычно смотрели с вожделением,
женщины - с завистью, некоторые даже с ненавистью, а он смотрел странно -
без эмоций, так гоголевские мужики смотрели на бричку, при этом рассуждали,
сможет ли та доехать до Москвы или нет. Затем на лице мужчины появилась
улыбка, которая Лиле не предназначалась.
Лиля оглянулась и заметила женщину с ребенком, спешивших к
регистрационной стойке. Лиля, как женщина, мгновенно поняла, эта женщина с
ребенком ему не жена, и не любовница. Ни жену, ни любовницу так не
провожают.
"Почему же он на меня смотрит, словно я стеклянная, словно его взгляд
проходит насквозь, словно рассматривает не меня, а то, что за моей спиной?"
Ответ был прост: Лиля для Иллариона Забродова стала понятной через пять
секунд не очень пристального изучения.
"Не дура, но и не умная. Скорее, хитрая. Да-да, - подумал Илларион, -
именно хитрая от природы. Воспитанием это не достигается. Красота у нее тоже
от природы, но умело подчеркнутая стилистами и советчиками. Сама же она,
пусти ее в свободное плавание, намазала бы себе губы черт знает какой
помадой. Ее тянет к вульгарности. Умело живет, пользуясь хитростью и
красотой. Она умудряется продавать себя, не отдавая взамен ничего, лишь
обещая. Вот и сейчас она стоит и демонстрирует себя, просто так, на всякий
случай, по привычке. А вдруг кто-то предложит больше, чем любитель быстрой
езды, явно сынок какого-нибудь нувориша? По его роже сразу понятно, сам
заработать деньги на дорогую машину не в состоянии, а потратить отцовские
для него плевое дело".
Забродов махнул рукой соседке. Трехлетняя девчонка, продолжая держать
мать за руку, обернулась и помахала ему ладошкой в ответ. В терминале стоял
шум, и не было слышно, что кричит девчонка. Но по движению губ Забродов
легко прочел:
- Пока, пока!
- Пока, - прошептал он и, скользнув взглядом "по Лиле и ее спутнику,
двинулся к выходу.
Лиля вздрогнула. Стоило ей отвести взгляд на секунду к стеклянной
витрине, в которой она хотела проверить, привлекательной ли, обворожительной
получилась улыбка, как Забродов растворился в толпе. Был человек, и нет его,
словно испарился. Улыбка медленно сползала с лица девушки. Лиля тряхнула
головой.
- Ты чего? - поинтересовался Аркаша, почувствовав перемену в настроении
спутницы.
- Показалось, что знакомого увидела.
- Ты со многими встречаешься, всех не упомнишь. Аркадий, чтобы
засвидетельствовать свои права на красивую женщину, взял ее за талию и
медленно, под завистливыми взглядами, повел к выходу. Он упивался тем, что
идет с исключительно красивой дамой, и все обращают на нее внимание, все ему
завидуют.
"Каждый из мужиков не прочь оказаться на моем месте, и каждая женщина из
пялящихся на нас, мечтала бы пройтись рядом со мной. Ради таких мгновений
стоило заплатить стольник гаишникам. Твари!"
- Угадай, какая машина моя? - рассмеялся Аркаша, придержав Лилю на
тротуаре перед стоянкой.
Выбор машин перед аэропортом был грандиозный, как в автосалоне. Но Лиля
хорошо знала Аркашу и его папашку.
- Вот эта, - она кивком указала сразу на две машины - красная "лянча" и
черный джип "мерседес".
- Так какая, красная или черная? Девушка лишь на секунду задумалась и
уверенно произнесла:
- Черная.
- Почему?
- Ты сам купил бы красную, но твой папашка помешан на черном цвете:
черные костюмы, черная мебель в кабинете, черные галстуки. Даже носки только
черные носит. Вот он и купил тебе черную машину.
Аркаша почувствовал себя так, словно его ткнули мордой в асфальт. Предмет
гордости превратился в орудие унижения.
- Я сам выбирал.
- Я не говорю, что ты не назвал марку, какую хотел бы, но цвет остался за
твоим папашей.
"Сучка, - выругался про себя Аркаша, - видит меня насквозь. Но ничего, я
еще отыграюсь на тебе, найду способ".
- Садись, - он распахнул дверцу и похлопал Лилю по ляжке, когда та
устраивалась поудобнее.
- Руки не распускай, я тебе не придорожная шлюха, которая за двадцать
баксов в лепешку расшибется, чтобы клиенту угодить.
Букет она небрежно швырнула через плечо на заднее сиденье, даже не
поинтересовавшись, как он приземлился. Бросила цветы так, как подвыпивший
мужчина бросает через плечо пустую скомканную пачку из-под сигарет,
наверняка зная, что она ему в жизни уже больше не понадобится.
Младший Галкин картинно одернул манжету и взглянул на дорогие часы - тоже
новое приобретение, которого раньше Лиля не видела. Та хоть и заметила
обновку, но сделала абсолютно безразличное лицо.
В душе она смеялась:
"Боже, какая он дешевка! И главное, никогда не станет таким, как его
папашка. У того хватка что надо, даже меня иногда умудряется на место
поставить".
Аркаша запустил компакт-диск и почти до предела выставил громкость.
- Слышишь, как звучит? Акустика что надо! Сабвуфер новый поставил, все
навороты, какие только могут быть. И знаешь, что мне мастер сказал, когда мы
с ним колонки подбирали?
- Что же?
- о басовых тонах. Говорит, сабвуфер должен быть таким, что когда музыку
слушаешь, надо чтобы немножечко поташнивало.
- Прибереги свои шуточки для придорожных шлюх. Это на них производит
впечатление. Купил машину - и радуешься, как пацан. Какой ты, в сущности,
ребенок! - и, поймав обиженный взгляд Аркадия, Лиля смилостивилась над ним,
положила руку на плечо. - Давай, гони с ветерком.
- Нас никто не обгонит! - с гордостью воскликнул Аркадий и рванул с
места.
- От твоей музыки, в самом деле, поташнивает.
Лиля порылась в компакт-дисках и, оборвав мелодию на полутакте, вставила
новый компакт.
Классика ей не нравилась, но она знала, что она не нравится и Аркадию.
Вот и решила ему досадить. С другой стороны, когда звучит классическая
музыка, можно на чем-то сосредоточиться, подумать, поговорить. Попса же не
позволяет думать, она выворачивает наизнанку, как испорченная котлета.
Аркадий выехал на прямую и сразу же разогнал свой джип до ста двадцати.
Он упивался собой, упивался скоростью. Так продолжалось минут
десять-двенадцать. Он обогнал всех. И тут впереди увидел ненавистный
"лэндровер".
- Соперник, - сказал он.
- Кто соперник? Где соперник?
- Видишь зеленую развалюху?
- Вижу, - сказала Лиля.
- Этот козел меня чуть в кювет не сбросил, когда я за тобой ехал.
- Ну, и что из того?
- Я ему сейчас отомщу.
- Может, не надо? - наперед зная реакцию, спросила Лиля.
Она знала, скажи она "сбрось скорость", Аркадий вдавит педаль в пол.
Галкин-младший, когда сидел за рулем, становился невменяемым. Сам он большой
силой не отличался, поэтому любил мощные машины, которые давали преимущество
перед остальными. Да и кошелек, полный денег, стал продолжением его
комплексов.
"Лэндровер" черт знает какого года выпуска шел с приличной скоростью,
ровно и спокойно. Аркаша нетерпеливо просигналил, требуя, чтобы ему уступили
дорогу.
Забродов видел черный джип, медленно настигающий его.
"Вот же, идиот, - подумал Забродов, - такие люди в своей постели не
умирают. Наверняка на его похоронах кто-нибудь будет рассказывать гостям о
покойнике: "Да, рано погиб, но зато как ездил! Как настоящий джигит!"
Мерседес сзади буквально наседал на Иллариона. Слева машины шли довольно
плотным потоком, и Аркадий не мог в них вклиниться. Он требовал, чтобы
Забродов съехал на обочину, уступив ему дорогу.
Аркадий привык к нервной реакции других водителей, когда те тоже
бросаются наперегонки, начинают сигналить, грозить кулаком. Этот же странный
водитель вообще никак не реагировал, словно бы Аркадий оставался для него
пустым местом.
- По-моему, он нас не замечает, - негромко произнесла Лиля. - Может, он
глухой?
- Ты еще скажи, что он слепой и ничего не видит! По-моему, он вконец
обнаглел. Тачку жалковато, всего неделю на ней езжу. Но сейчас он навсегда
отучится нагло вести себя на дороге, - и Аркадий ткнул бампером впереди
идущий "лэндровер". Вернее, ему показалось, что он ткнул - Забродов
оторвался от задней машины в самое последнее мгновение.
- Что такое? - Аркадию даже захотелось привстать как всаднику на лошади и
глянуть на передок машины.
- Не получилось, - засмеялась Лиля, - он лучше тебя водит.
Такого оскорбления Галкин-младший стерпеть не мог. Глаза его налились
кровью, лицо стало бледным, на лбу выступил пот.
- На таран идешь? - поинтересовалась девушка, на всякий случай
пристегивая ремень.
- Держись, - прошипел Аркаша, - и не вякай под руку.
Лиле сделалось страшно. Машина рванула вперед, ветер засвистел так, что
почти перекрыл музыку. Ей показалось, они сейчас врежутся в "лэндровер". Но
тот резко ушел вправо - это выглядело так, будто бы невидимая рука
переставила его с одной полосы на другую - и Галкин чуть не смял зад впереди
идущего "вольво". Какое-то время машины ехали рядом, и Илларион Забродов
спокойно смотрел на взбешенного Галкина и на побледневшую девушку, сидевшую
рядом с ним.
Наверное, впервые в жизни Лиля не думала о том, как она выглядит. Она в
растерянности улыбнулась, словно просила прощения за поведение своего парня.
Аркадий зло скалил зубы. Забродов же лишь смотрел, его лицо не выражало
никаких эмоций, словно он наблюдал толчею мух, а не бурю гнева и ненависти.
И тут произошло то, что уже случилось в аэропорту - Забродов исчез,
мгновенно растворившись в темноте. Лиля даже не поняла, рванул он вперед или
отстал, просто была машина, и вот ее уже нет. Девушке даже захотелось
перекреститься.
- Где он? - крикнул Галкин-младший, бешено вертя головой.
- Вперед смотри, а то сейчас разобьемся.
- Ты видела?
- Я уже начинаю сомневаться, был ли он вообще.
- Не глупи.
- Вперед, наверное, вырвался.
- Не мог, меня никто не обгонит!
- Забудь о нем, - наконец отошла от испуга Лиля. Ей стал неприятен
взбешенный Аркадий, ее раздражала слюна, скопившаяся в уголках его рта.
- Дай сигарету!
Лиля вытащила тонкую дамскую сигарету.
- Раскури!
Галкин тягал ее жадно, кусая и слюня фильтр.
"Вот что мне никогда не нравилось, что раздражало, и будет раздражать -
тонкая дамская сигарета в мужских пальцах. Что-то в этом ненормальное, как
женская шляпка на мужской голове или высокие каблуки на мужских сапогах", -
подумала девушка.
Илларион же отстал совсем ненамного - на две машины. Вернее, не отстал,
он выбрал себе место, пристроившись за темно-синим микроавтобусом, который
своими габаритами полностью закрывал "лэндровер" и увидеть его из джипа было
невозможно. За все время Забродов даже ни разу не глянул на стрелку
спидометра, он чувствовал скорость нутром. Уж что, а водить машину его
научили, потом ему оставалось лишь совершенствовать свое умение да учить
других.
Правда, его учили ездить не на таких машинах. Первым автомобилем, которым
Забродов овладел в совершенстве, был военный "уазик". На нем он накрутил
свои первые километры по бетонкам на полигонах, по гравейкам, по бездорожью.
После "уазика" было невероятное количество машин самых разных марок. И не
нашлось бы, наверное, такой модели, которая для Иллариона Забродова являлась
загадкой.
Для Галкина-младшего исчезновение "лэндровера" и странного мужика,
который проучил его, подействовало удручающе. Ему захотелось сделать
какую-нибудь гадость, выкинуть одну из своих штучек.
- Держишься? - спросил он, не глядя на Лилю.
- В каком смысле?
- Вижу, пристегнулась. Держись крепче, сейчас мы его догоним.
Галкин был уверен, что темно-зеленый "лэндровер" где-то впереди.
- Два красных огонька - это он.
Но когда Галкин догнал, это оказалась совсем другая машина. Аркадий
принялся грязно материться, ничуть не смущаясь и не стесняясь Лили. Та
включила музыку погромче, чтобы не слышать гнусных ругательств. Она решила
дотянуть до Москвы, а уж потом устроить сцену, на что она была большой
мастерицей.
У нее всегда был козырный ход - в сумке лежала трубка спутникового
телефона и она имела возможность напугать Аркашу, сказав, что сейчас
позвонит отцу. Этот финт действовал на сына олигарха убийственно. Аркадий
становился сразу же податливым, хотя делал вид, что не боится ни отца, ни
Бога.
Бога он не боялся, поскольку не верил в него, а вот не верить в
существование папаши, снабжавшего его деньгами, не получалось.
Галкин-младший от Галкина-старшего - олигарха зависел на все сто, и сам
приполз бы на коленях вымаливать прощение, случись что. "Регулярно
блудящий", - так любил называть своего отпрыска Галкин-старший.
И тут Лиля увидела, как на губах у Аркаши появилась радостная улыбка, как
он приоткрыл рот. Она проследила за его взглядом и увидела впереди в свете
фонарей, пока еще далеких, но стремительно приближающихся, две женские
фигурки. Позы, в которых стояли девицы и их наряд не оставляли сомнения:
проститутки.
На дороге местами сверкали лужи. Аркаша сбавил скорость и призывно
моргнул фарами.
- Ты проституток снять решил? - холодно поинтересовалась Лиля.
- Сейчас развлечемся. Опускай стекло. Лиля, естественно, не стала этого
делать. Девушки, поняв, что их заметили, приободрились и подошли ближе к
краю дороги. И тут Галкин прибавил газу. Машина пронеслась, чуть ли не задев
носки туфель, чуть ли не отдавив проституткам ноги. Из-под колес брызнули
фонтаны грязной воды. Послышались визг и крики. Лиля обернулась.
Две проститутки бежали за машиной. Если бы у них было чем запустить вслед
джипу, кроме сумочек и туфель, они непременно разбили бы ему стекла. Но кто
же стоит с кирпичом наготове, имея в мыслях снять мужика?
- Два ноль в нашу пользу, - сказал Галкин. - С искаженными злостью рожами
и по уши в грязи они теперь никого не снимут.
- А жаль, - сказала Лиля.
- Ты их жалеешь?
- Нет, вас, мужиков. Кто-то хотел поразвлечься, а ты всю малину испортил.
Зачем девчонок пугаешь?
- Шлюхи они, а я шлюх не жалею и с ними дел не имею.
Лиля ничего не сказала, лишь подумала:
"Ну и гнусный же ты тип, Аркаша, придется с тобой расстаться. Как это
сделать, я знаю. Ты забудешь даже номер моего телефона, а встречи со мной
будешь бояться, как СПИДа".
- Сильно проституток жалеешь?
- Жалею, - сказала Лиля.
- Потому что сама проститутка? - произнес Аркадий презрительно и свысока.
- Может быть, и поэтому.
- Приготовь еще порцию жалости.
Аркадий увидел машину Яши Клеща, стоящую на обочине, с поднятым капотом,
под которым горела переноска, и девушек, стоящих метрах в десяти за машиной.
Они походили на чаек, устроившихся возле небольшого озера, берег которого им
заменяла узкая лужа.
- Сейчас вы у меня попляшете!
Он вновь сбросил скорость. Глаза Яши Клеща сверкнули, он заметил дорогую
тачку, которая явно собиралась остановиться.
"Ну вот, клиент пошел, первый за этот вечер. И клиент вроде
состоятельный. Если мои бабы его не раскрутят, грош им цена!"
Проститутки, зная, что за ними наблюдает хозяин, старались изо всех сил.
- Слушай, Галка, - сказала Катя, расстегивая две пуговицы блузки.
- Чего тебе? - Галя выставляла колени, белеющие в свете фар, как молочная
кость.
- Ты письмо матушке отправила?
- Черт подери, забыла! Возле почты проезжали! Утром брошу. Спасибо,
Катька, что напомнила.
Из-за машины Клеща подъехать к девушкам вплотную было неудобно. Миновав
автомобиль с поднятым капотом, Галкин резко вывернул руль. Передние колеса
попали в лужу, а Галкин в это время газанул. Машину понесло юзом. Лиля в
ужасе отпрянула от лобового стекла.
Галю, стоявшую первой, затянуло под колеса. Второй удар был очень сильный
и громкий с леденящим душу хрустом. Джип слегка подбросило, когда он
переезжал тело. Третья проститутка бросилась бежать, но от испуга бежала,
как заяц - в свете фар. Аркадий попытался вывернуть руль, бампером сбил
убегающую проститутку. Та покатилась по обочине и замерла, уткнувшись лицом
в лужу.
- Тормози! Тормози! - взвизгнула Лиля, вцепившись в локоть Аркадию.
Тот затормозил. Аркаша с удивлением посмотрел на свои руки - даже не
дрожали. Он секунды две вообще не шевелился. Молчала и Лиля, она смотрела в
заднее стекло на тела, распростертые на асфальте. И не потому, что ей было
так интересно, живы девушки или нет, просто по переднему стеклу текла
неровная струйка крови.
Аркаша тихо выругался и включил омыватель стекол. Дернулась щетка,
размазывая кровь по стеклу. Затем он резко рванул дверцу и выбежал на
дорогу.
Яша Клещ склонился над Галей. Ему казалось, что девушка еще жива.
- Твою мать, что ты наделал! - крикнул Яша севшим голосом, который и сам
узнавал с трудом.
Ему казалось, это кричит кто-то другой, а не он. Яшка впервые за
последние годы забыл о том, что девушки принадлежат ему. Он видел мертвые
тела и убийцу перед собой. Аркашу от него отделяло шагов двенадцать, ему
казалось, что парень нагло ухмыляется, хотя это была всего лишь нервная
гримаса.
Яша, сопя, двинулся на Аркадия. Сделал несколько шагов и остановился,
встретившись с ним взглядом. Галкин пытался сообразить, что сейчас делать -
то ли падать на колени и каяться, то ли пытаться оказать помощь, то ли
бросаться в драку, - но, в отличие от Яши, он понимал, что девушки мертвы.
Наконец, само собой пришло четвертое, с точки зрения Галкина-младшего
абсолютно верное решение. Так поступал его отец, когда попадал в
затруднительную ситуацию - исчезал из столицы, из страны, предоставляя все
решать собственным адвокатам, заранее оплаченным. Такое поведение было
беспроигрышным. Если не удавалось снять вопрос, Галкин-старший не
возвращался до тех пор, пока не менялись настроения власти. Если же деньги
делали свое дело, он приезжал победителем, щедро жертвуя на возведение
очередного храма, литье колоколов или же на детский дом, в зависимости от
обстоятельств. Но самым же надежным и действенным средством было подбросить
деньжат на избирательную компанию. Галкин-старший жалел, что выборы проходят
не каждый месяц.
Аркадий повернулся, сделал шаг, второй.
- Стой! - крикнул Яшка.
И Аркаша сорвался с места. Он тронул машину, даже не закрыв дверку. Та
глухо ударилась и защелкнулась сама - от рывка. Джип улетал в темноту. Яша,
как идиот, бежал за ним, размахивая кулаками.
- Стой, сука! Стой!
Он был так напуган и потрясен происшедшим, что не успел даже запомнить
номер автомобиля.
Наконец, Яша Клещ выдохся и бессильно опустил руки. Он стоял и тупо
смотрел на шоссе, по которому неслись машины. Водители притормаживали, но
никому и в голову не приходило остановиться.
"А я чего стою? - подумал Яша. - Если начнутся разборки, то мне крышка.
Это же я сюда баб поставил! А у них ни документов, ни хрена... Посадят, как
пить дать! Гаишники на дороге прикуплены, но приедут разбираться другие
менты. Три трупа..."
Яша перепрыгнул через брус ограждения и по косогору, прячась в темноте,
побежал вдоль дороги поближе к машине. Пригибаясь, он юркнул в дверцу и
когда глянул перед собой, то ничего не увидел и только потом сообразил, что
забыл опустить капот. Действовал он быстро, но путано, чуть не отдавил себе
пальцы. Машины все так же проносились по шоссе.
И тут, когда Яша вновь садился в автомобиль, послышался визг тормозов.
Темно-зеленый "лэндровер" замер метрах в трех от первого тела. Из машины
выскочил мужчина и бросился к девушке.
Яша резко вывернул руль.
Мужчина оторвал пальцы от сонной артерии мертвой проститутки и бросился
ему наперерез. Яша успел затормозить в каком-то метре от Иллариона
Забродова.
- Ты куда? - крикнул инструктор. Яша заморгал глазами, а потом сообразил:
- Я догоню эту падлу! Он убежал! Черный "мерседес"!
- "Мерседес"? - спросил Забродов. - Парень и девушка?
- Да, там и баба сидела на переднем сиденье! Догоню - убью!
- Милицию вызови! - крикнул Илларион, отступая в сторону.
Он скользнул взглядом по автомобилю Яши Клеща, чисто автоматически
запомнил номер и бросился ко второму телу. Девушка лежала в неестественной
позе, на ее теле отпечатались следы протектора.
"Травмы, несовместимые с жизнью", - промелькнула формулировка в голове у
Забродова.
Но на всякий случай, он приложил пальцы к сонной артерии. Разное
случалось в жизни, иногда люди искалеченные, изуродованные все еще
оставались жить.
Но чуда не случилось, девушка была мертва. Надежда оставалась лишь на то,
что третья девушка, лежащая у самой обочины, у ограждения, жива. Автомобиль,
совершая наезд, явно сбрасывал скорость. Никто не нажимает на газ, когда под
колеса попал человек.
И действительно, Илларион услышал сдавленный стон. Он бросился к девушке.
Та лежала, запрокинув голову, все лицо было залито кровью. Но сонная артерия
слабо пульсировала.
Первым делом следовало проверить, цел ли череп, можно ли сдвинуть ее с
места. Когда Илларион притронулся к голове, девушка ойкнула. Череп был цел,
во всяком случае, осколков кости не чувствовалось.
- Лежи, лежи, родная. Тихо, - пальцы Иллариона скользили по телу девушки.
Ребра были сломаны - три справа и два слева. Илларион Забродов за свою
жизнь видел столько раненых и убитых, что вид крови и рваных ран его
нисколько не пугал, как не пугают, а лишь удивляют сложные раны и травмы
видавшего виды военного хирурга.
- Э, мать, да у тебя и нога сломана. Позвоночник, скорее всего, цел.
Илларион действовал умело. Он положил девушку ровно, руки опустил вдоль
тела. Сбегал к своему джипу и вернулся со шприцем. Аптечка Забродова
кардинально отличалась от обычных аптечек автолюбителя, как охотничий
дробовик отличается от снайперской винтовки. Илларион снаряжал ее сам. Он
вернулся со шприцем, жгутом и перевязочным материалом.
- Потерпи, потерпи, родная, сейчас ты уже не будешь чувствовать боли.
Он сделал инъекцию - полный шприц обезболивающего. Затем принялся за
перевязку.
А машины все проносились мимо. Когда он перевязал шею и разбитую голову,
завизжали тормоза гаишников, и два милиционера с автоматами выскочили на
дорогу. Они еще не знали, что здесь произошло, и подумали, что виновник
аварии - зеленый "лэндровер". Но тут же, опуская ствол короткого автомата,
лейтенант сообразил: если виновник бросился оказывать помощь, то он не стал
бы отгонять машину с места происшествия.
- Что случилось? - спросил лейтенант, присаживаясь на корточки возле
Забродова. Тот продолжал перевязку.
- Принеси аптечку.., в моей машине на переднем сиденье, - бросил Илларион
лейтенанту, - потом все объясню.
- Ты врач, что ли?
- Почти.
Лейтенант и не подумал подниматься. В его распоряжении был младший по
званию.
- Сержант, принести аптечку, быстро! Сам же он, вытащив рацию, сообщил об
аварии. Подробности, естественно, не передал, оборвав расспросы резким: "Мы
оказываем помощь".
- Кто это устроил? Вы видели?
- Не видел, но знаю. Вы по вызову приехали?
- Нет, просто ехали по дороге. Мы на дежурстве. Нутром милицейский
лейтенант чувствовал, что человек, перевязывавший девушку, хоть и имеет
абсолютно гражданский вид, был военным. Он спинным мозгом чуял это, поэтому
и вел себя предупредительно.
- Что с теми? - спросил милиционер.
- Мертвы, - коротко отвечал Забродов.
- А она как?
- Пять ребер сломано, нога и рука. Голова разбита, позвоночник цел.
Возможно, одно из ребер зацепило легкое. Видишь, пена изо рта идет? Значит,
легкое повреждено.
- Вы военный врач?
- Нет.
Сержант тем временем ходил по асфальту, пытаясь восстановить картину
происшедшего. Он нашел в конце лужи следы широкой резины. Посветив
фонариком, обнаружил на асфальте капли крови. Но на всякий случай вернулся к
"лэндроверу" и внимательно осмотрел его. Ни следов крови, ни пятен на машине
не было.
"Нет, точно не он", - решил сержант.
Да и тормозной след показывал, что "лэндровер" выехал со второй полосы.
- Черный джип, - сказал Забродов, - "мерседес" девяносто восьмого года
выпуска, - он назвал госномер. - За рулем парень с длинными волосами,
стянутыми в хвост, и девушка, скорее всего, манекенщица или фотомодель.
- Так вы видели сам наезд? - спросил лейтенант.
- Нет, не видел, - Проститутки, - разоткровенничался лейтенант. - Мы их
знаем, примелькались. Каждый вечер здесь стоят.
- С ними еще парень был сутенерского вида, погнался за джипом, - сказал
Забродов, - милицию обещал вызвать.
Лейтенант усмехнулся. Когда подъехала еще одна милицейская машина, а
вслед за ней и "Скорая помощь", Забродов продолжал возиться с потерпевшей.
Он негромко сообщил врачу все, что ему удалось узнать, назвал препарат,
который ей ввел.
- Откуда у вас это? - изумился врач "Скорой помощи".
- Вожу на всякий случай.
- Очень сильное обезболивающее, лучшего нельзя и придумать. Американский,
кажется, препарат?
- Да, его выдают морской пехоте, когда посылают на задания, и у каждого
летчика он тоже в аптечке есть. Раненую погрузили в "Скорую помощь".
- За остальными приедут попозже, им уже некуда спешить.
Два трупа прикрыли кусками выцветшего брезента.
"Скорая помощь" с воем, сверкая мигалкой, понеслась в сторону города.
Появился и майор ГАИ, толстый и важный, на дороге он чувствовал себя
самым главным. Забродов сидел с лейтенантом на брусе ограждения и курил.
Лейтенанта удивляло, что у этого мужчины с седой щетиной на лице руки не
дрожали, а о смерти он говорил так спокойно, словно сталкивается с ней по
несколько раз на день.
- Кстати, ваши документы.
Забродов сунул руку за пазуху, извлек паспорт, подал гаишнику. Тот
переписал данные. Затем взял права. Ничего примечательного, человек как
человек, правда, по поведению сильно отличается от тех, кто попал или
участвовал в аварии. Свидетели всегда нервничают, а он абсолютно спокоен.
- Вам что, часто приходится с подобным сталкиваться?
- Приходилось часто, - устало объяснил Илларион.
Гаишники объявили операцию "Перехват". Задача выглядела абсолютно
простой: были известны марка машины, цвет и номер. Миновать посты ГАИ машина
не могла, и гаишники пребывали в уверенности, что в ближайшее время машина
будет задержана.
Минуть пять Лиля молчала, а затем крикнула:
- Останови!
Аркаша никак не отреагировал на это. Он неподвижно смотрел вперед на
дорогу, но уже не гнал. Его лицо было напряжено.
- Останови! - кричала Лиля, вцепившись в плечо Галкину-младшему.
- Заткнись, стерва!
- Слышишь, останови!
- Выйти хочешь? Свежим воздухом подышать?
- Да!
- Сейчас выскочишь, - Аркаша, не останавливая автомобиль, наклонился и
открыл дверцу. - Прыгай! - он резко толкнул Лилю в плечо, зная наперед, что
та не вывалится, пристегнута.
Лиля завизжала, вцепилась в сиденье и заплакала. Аркаша, съехав на
обочину, остановил машину и вышел. Стал, опершись руками на капот.
- Чего не выходишь?
- Я боюсь, - прошептала девушка.
- Меня боишься? - усмехнулся Аркадий. - Правильно, трех шлюх завалил и
четвертую могу завалить, если из машины не выйдешь. Хочешь с автомобилем под
откос полететь? Я не удерживаю. Только сними ручник.
Лиля дрожащими пальцами расстегнула ремень и выскочила из машины, как
ошпаренная.
- Цветы забери и сумку.
Лиля схватила букет, багаж и отбежала в сторону. Аркаша снял джип с
ручного тормоза и, дождавшись, когда рядом не будет машин, скатил его в
глубокий кювет. Автомобиль съехал, не перевернувшись, и теперь из темноты
лишь поблескивал диск запасного колеса.
Галкин-младший отряхнул руки. Лиля зябко повела плечами, ей было холодно.
Она уже готова была вскинуть руку, когда увидела свет фар, но Аркаша злобно
цыкнул на нее:
- Пошли отсюда, дура! Нельзя здесь машины останавливать!
Аркаша даже не взял у нее сумку, бежал по обочине налегке. Лиля еле
поспевала за ним. Страх остаться одной подстегивал ее. Тяжело дышавшие,
уставшие, они оказались на автобусной остановке, на которой не было видно ни
одного человека - маршрутный автобус недавно ушел.
- Что делать? - шептала Лиля. А потом тряхнула головой:
- Какого черта я переживаю? Ты же за рулем сидел, я ни при чем.
- Ладно тебе, - усмехнулся Аркаша, - я тебя не встречал, ты меня не
видела.
- Как это не встречал? Как это не видел?
- А вот так. Я вообще сегодня из дому не выходил, за руль не садился.
- Но я же прилетела в Шереметьево! Кто-то же меня вез.
- Твои проблемы. Придумай, чем могла домой добираться.
- Для кого я должна придумывать?
- Может и не придется врать, - Аркаша соскочил с бордюра и взмахнул
рукой, завидев микроавтобус. - Останавливается, - пробормотал он, - иногда
везет все-таки.
Он отодвинул дверцу в сторону и пропустил Лилю вперед. Сам же, прячась за
ней, забрался в темный салон. Толкнул девушку локтем в бок, мол, сама обо
всем договаривайся, и тут же свесил голову, словно задремал на заднем
сиденье.
- Вам куда? В район ВДНХ еду, могу у станции метро высадить.
Лиле, конечно же, хотелось, чтобы ее завезли к самому дому, но от ВДНХ до
проспекта Мира оставалось совсем недалеко. Можно взять такси и через пять
минут оказаться дома. Она протянула водителю деньги - пятидесятидолларовую
банкноту - более мелких дензнаков из понятных русскому человеку у нее при
себе не было. Не станешь же расплачиваться франками?
- У меня сдачи нет, - быстро нашелся водитель, завладев бумажкой, - разве
что, русских дам немного. Я вас к дому заброшу.
- Не надо.
Водитель решил не продолжать щекотливую тему, спрятал бумажку во
внутренний карман и довольный тем, что неплохо заработал, решил развлечь
пассажиров.
- Там, километрах в двенадцати, такая авария случилась! Три трупа,
"Скорая", гаишники. Не видели?
- Мы с дачи возвращаемся.
- Ясненько. Говорили, проституток кто-то сбил. Может, не угодили кому-то,
а может, просто дуры, сами под колеса лезут, заработать им хочется.
Дальше насчет проституток шофер не стал распространяться. Он не знал, кем
является его пассажирка, может и она проститутка, только очень дорогая?
Сказал и забыл. Дорога требует внимания, особенно, если подъезжаешь к
большому городу.
Перед постом ГАИ уже собралась пробка. Машины проезжали его очень
медленно, милиционеры с автоматами пристально рассматривали пассажиров и
водителей. Микроавтобус проехал рядом с худощавым гаишником в бронежилете.
Тот даже не остановил его, лишь мельком глянул в стекла и махнул рукой, мол,
проезжай быстрей, не задерживай других.
- Он что, с дороги съехал? - сказал один гаишник другому.
- Вроде бы некуда ему деться. Мы здесь, ребята там, по времени должен уже
был появиться.
- Я бы на его месте тоже не спешил к посту ехать, - усмехнулся в усы
пожилой сержант. - Может, по Кольцевой рванул или на Химки свернул? Но и там
его остановят!
Машины останавливали на постах до самого утра, уже не надеясь на успех,
но команду никто не отменял. Джип обнаружили на рассвете, таксист
остановился у поста ГАИ и сообщил, что видел машину в кювете, в которой
никого нет. Номер и марка совпадали, машина принадлежала Аркадию Галкину.
- Галкин, Галкин, - проговорил гаишник. - Фамилия больно знакомая. Может,
сынок, а может, племянник Бориса Аркадьевича Галкина.
- Точно, зовут его Аркадий Борисович, компьютер врать не может!
- Да ты посмотри, сколько Галкиных в Москве на машинах разъезжает.
- Но новый джип только у одного, у Борисовича Галкина, да и зовут его
Аркадий, как отчество у папашки-олигарха.
- Точно! У них традиция по деду называть?
- Наверное. Да и у нас, у славян, такая же.
- Скажешь тоже! У нас сплошные Анжелы да Марианы, Артуры и Хосе, -
гаишники засмеялись, хоть дело выглядело не очень весело.
Галкин-младший выбрался с Лилей из микроавтобуса неподалеку от метро
ВДНХ. Он выходил, втянув голову в плечи, заправив волосы под куртку.
Водитель особо не разглядывал своих пассажиров, единственное, что запомнил,
так это букет и то, что женщина очень привлекательная.
Аркадий схватил Лилю за плечи, тряхнул и заставил посмотреть себе в
глаза.
Та испуганно кивнула в ответ:
- Я тебя не видела, из аэропорта добралась на попутке, на частнике. Номер
не помню, даже марки не запомнила.
- Вот и молодец, вот и умница. Деньги у тебя, надеюсь, есть?
- Нет, - сказала Лиля.
- Тогда на, - Аркадий наполовину опустошил свой бумажник и сунул в руки
Лиле шестьсот долларов. Затем из кармана куртки вынул пачку российских и
тоже отдал Лиле. - Доберешься до дома сама. Смотри, если к тебе приедут и
что-то будут спрашивать, не отвечай, скажи, без адвоката разговаривать не
станешь. Позвони мне, - и тут же осекся. - А лучше папашке, пусть он
расхлебывает.
"Скотина!" - подумала Лиля, но в ответ лишь вымученно улыбнулась.
- Ну вот, видишь, ты все поняла. Сообразительная. А теперь ступай на
такси. Пока, красотка, надеюсь, встретимся. Жаль, вечер сегодня испорчен,
придется не своими делами заниматься.
- Ты куда? - спросила Лиля.
- Не твое дело.
Лиля села в такси и даже не взглянула, куда направился Аркаша после того,
как распрощался с ней. Придя домой, она твердо решила, что ни на звонки в
дверь, ни на телефонные отвечать не станет. Для всех она еще не вернулась из
Парижа.
Если уж коснется вплотную, придется признаться, что вернулась сегодня. А
так, удобнее всего и безопаснее разыгрывать из себя еще не приехавшую. Даже
свет в квартире она не включала, вполне хватало ярких фонарей, горевших на
проспекте Мира.
Лиля налила себе высокий, узкий стакан мартини, бухнула туда три кубика
льда и выдавила половинку лимона. Мартини всегда успокаивал ее. Другие пьют
валерьянку, а Лиля предпочитала аперитив.
Аркадий Галкин минут двадцать ходил кругами по двору дома, где находилась
одна из отцовских квартир. Он знал, отец сейчас там, но надо было собраться
с силами, сосредоточиться.
"Какого черта я выпил полстакана виски в баре? Думал, легче станет. Но
легче не становится. Пусть теперь не только у меня, пусть и у него голова
болит".
Аркадий вошел в квартиру как побитый пес. Отец был в кабинете и по виду
сына сразу понял, нужны либо очень большие деньги, либо тот что-то натворил.
- Садись, Аркаша, - сказал Галкин-старший, указывая на кресло для
посетителей. Это был плохой знак.
- Ничего, я постою.
- Садись, - Галкин-старший толкнул сына в грудь. Тот плюхнулся в кресло.
- Выпить уже успел?
- Ага, - отвечал Галкин-младший, вставляя в рот сигарету и щелкая
зажигалкой.
Отец вырвал сигарету, сломал ее.
- Что на сей раз?
- Лажа.
- В чем дело? Давай по порядку.
- Я поехал в аэропорт Лилю встретить...
- Как встретить? - встрепенулся Галкин-старший, бледнея лицом и сдвигая
брови к переносице. Но по испугу сына понял, в чем дело.
"Ладно, это я переживу", - подумал олигарх, подвигая к себе деревянную
шкатулку с сигаретами. Курил он чрезвычайно редко, раз или два в неделю, и
то лишь в тех случаях, когда ему было либо очень хорошо, либо очень скверно.
- Ну, а дальше?
- Мне закурить можно?
- Тебе нельзя. Ты посетитель.
- Я гость?
- У тебя есть своя квартира, свой дом, вот там и кури. Туда и баб води.
Своих баб, - подчеркнул Галкин-старший.
- Я тебе всю правду расскажу, всю начистоту, как мужчина мужчине.
- Это ты мужчина, что ли? Мужчина свои проблемы сам решает, а к родителям
ходит на праздники, с днем рождения поздравить, с юбилеем или просто на чай
в выходной день, - Мы ехали назад.., и я трех проституток сбил...
- Что? Что? - старший Галкин поднялся. Его лицо стало бледным. - Как
сбил?
- Насмерть, - равнодушно произнес Галкин-младший. Вытащил из пачки новую
сигарету, сунул в рот, понимая, что отец сейчас растерян и на сигарету
внимания не обратит.
- Почему ты тогда здесь?
- Я скрылся с места...
- С какого места?
- С того, где эти дуры стояли. Понимаешь, они, стервы, прямо под колеса
лезли...
- Погоди, погоди... На чем ты был?
- На новом джипе, который ты мне подарил, - мстительно добавил Аркадий. -
Я к нему не успел привыкнуть.
- Лиля где?
- Домой поехала, можешь позвонить.
- Нет уж, позвоню, когда сочту нужным. Тебя там видели?
- Не знаю, может, и видели. Я постоял немного, а потом подумал, их все
равно не воскресить, а тебе неприятностей будет два вагона. Может, пусть
считают, что их кто-то другой задавил? Тебе комфортнее будет, да и мне
спокойнее.
- Может, мне тебя ментам сдать, а? - он смотрел на своего сына так, как
Иван Грозный смотрел на наследника трона перед тем, как садануть посохом в
висок.
Галкину-младшему стало не по себе. Он втянул голову в плечи, заморгал и
поспешил предупредить отца:
- Тебе это не выгодно, тебя в газетах полоскать начнут, по ящику
показывать. Такого навешают, что тебе ввек не отмыться.
- Так ты говоришь, Лиля с тобой была?
- Со мной, где ж еще ей быть? На переднем сиденье, платочком кровь со
стекла стирала. Она на день раньше приехала, чтобы со мной потрахаться.
Галкин-старший сжал виски ладонями. Он давно подозревал, что крупная
неприятность ждет его, и что исходить она будет от кого-то из близких. То,
что его родной сын спал с его любовницей, Галкина-старшего устраивало,
как-никак, сын под присмотром, в случае чего он узнает о неприятностях
первым. Но подобный расклад, стань он достоянием гласности, в его планы не
входил.
- Значит так: где машина?
- В двенадцати километрах от места аварии. Я ее в кювет сбросил, а мы с
Лилей на каком-то микроавтобусе до города добрались. У ВДНХ я ее в такси
посадил, меня шофер даже не видел, на ее ноги пялился.
- Понятно... - пробормотал Галкин-старший, вставая из-за стола. Он
почувствовал в душе если не гордость за своего отпрыска, то легкое уважение.
- Так, так, так... - зачастил он, как всегда в минуты предельного волнения,
понимая, что план действий Аркаша подсунул ему в готовом виде. Оставалось
лишь все утрясти, сгладить углы, где-то подмазать деньгами, кому-то что-то
пообещать, посулить и все может сойти с рук. - Так говоришь, свидетелей не
было?
- Стояла там какая-то машина, то ли "опель", то ли "форд", и парень возле
нее крутился, я не успел рассмотреть. Наверное, сутенер.
- Так, так, так... - опять зачастил Галкин-старший, и его рука потянулась
к мобильнику. - Ты в милицию заявил, что у тебя машину угнали?
- Нет, еще не успел.
- Ладно, мы сейчас заявим, - и Борис Аркадьевич позвонил знакомому
генералу. - Слушай, тут такая херня приключилась... Сын в гости приехал.
Кстати, как твои отпрыски, все в порядке?
- Как всегда.
- Слава богу. Так вот, - продолжал Галкин, держа телефон у щеки и
расхаживая по обширному кабинету, - вышел Аркаша на улицу, а его нового
джипа нет. Какие-то мерзавцы угнали, даже мои охранники не заметили. Не
захотел он в гараж загонять, представляешь, придурок! Все они, молодые,
такие. Так что, дай там сигнал своим, пусть машину разыщут. Заявление, если
надо, сейчас привезут.
- Да, Борис Аркадьевич. Я понял, поможем, - сказал генерал.
Через пятнадцать минут раздался звонок от того самого генерала.
- Слушай, Борис Аркадьевич, действительно, херня получается. На машине
твоего сына было совершено дорожно-транспортное происшествие. Два трупа,
одна девчонка в тяжелом состоянии в больнице.
- Но машина-то хоть цела? - абсолютно спокойно поинтересовался Галкин.
- Машина цела, ее нашли в кювете. Так что заявление придется подвезти.
- Уже поехали, - сказал Галкин-старший. - Ты держи меня в курсе, что к
чему.
- Сына твоего ищут.
- Ты скажи, что он у меня. Чего его искать, он с шести часов вечера у
меня.
Охрана у подъезда уже была предупреждена и знала, что говорить в случае,
если возникнет надобность отвечать на вопросы следователя. Мол, охранник,
дежуривший во дворе, ровно в семь отлучился по нужде, а когда вернулся, то
подумал, что Аркадий Галкин уехал от отца. Вот и получалось, что где-то
между семью и семью пятнадцатью автомобиль угнали. А наезд произошел в
девять.
- Что-то ты повеселел, - сказал Борис Аркадьевич, присаживаясь на край
стола и глядя на сына, после того как тот под диктовку адвоката, вызванного
Галкиным-старшим, написал заявление об угоне машины. - Придется тебе пока
пожить у меня. Сюда без приглашения ни одна сволочь не сунется, мои ребята
никого не пустят, тем более, без ордера.
- А ордер выпишут?
- Думаю, что нет.
Галкин позвонил в прокуратуру Москвы и договорился с одним из важных
чиновников. Тот уже был в курсе и не удивился просьбе приехать, объяснил,
что надо делать, и даже объяснил, что в таких случаях следует говорить, а
что может быть истолковано не в пользу подозреваемого.
- Ты запомнил? - когда чиновник из прокуратуры покинул кабинет, спросил
Галкин-старший.
- Я все понял.
- Наконец-то!
- Слушай, отец, Лилю куда-нибудь отправь.
- Это я без тебя решу. Надо будет, отправлю, не твое дело, понял?
- Понял, - Галкин-младший поднял ладони и сделал движение, словно
отталкивал от себя возможные нравоучения.
- Время позднее. Может, пойдем поужинаем? - спокойно произнес
Галкин-старший.
- Мне кусок мяса в горло не полезет, разве что, выпью.
- Можешь, кстати, выпить. Я скажу, что ты не уехал от меня, потому что
был выпивши. Хотя, думаю, это никого не будет интересовать.
Но Галкин-старший ошибался. Дорожно-транспортное происшествие
заинтересовало многих, особенно когда журналисты узнали, что черный джип,
найденный в кювете, принадлежит сыну олигарха - человека, чья фамилия каждый
день упоминалась в прессе, звучала из уст телеведущих.
Народ любит, когда у богатых случаются неприятности. Задави двух
проституток обычный смертный, это, в лучшем случае, появилось бы на
последней странице газеты, набранное мелким шрифтом. Да и то, наверное,
журналисты посочувствовали бы шоферу. А тут запахло жареным, и появилась
возможность порезвиться.
Автомобиль уже вытащили и до выяснения обстоятельств поставили на
штрафплощадке. Тела убрали, кровь смыл дождь. Но досужие журналисты
облюбовали эти места. Пришлось даже выставить гаишника, который отгонял
телеоператоров с проезжей части. Проституток же, стоящих вдоль обочины,
словно смыло цунами, их не было ни одной от Шереметьево до Москвы. Джипу же
Галкина-младшего сделали такую рекламу, словно ее оплатил сам
концерн-производитель.
Галкины, как старший, так и младший, никаких интервью не давали, от
встреч с журналистами отказались. Поэтому всю славу приняла на себя черная
машина, ее фотографировали с разных сторон. Неплохо заработали и
милиционеры, охранявшие штрафную площадку. С каждого журналиста они брали
деньги, естественно, нелегально. Гоняли лишь тех, кто пытался бесплатно
снять ставшую за одну ночь знаменитой машину.
Криминалисты в джипе обнаружили отпечатки пальцев двух людей. Одни
принадлежали Аркадию Галкину, другие, скорее всего, женщине, но какой - не
известно. Но не она угоняла машину - ни на руле, ни на рычагах ее отпечатков
не было.
Генералы - тоже люди, даже милицейские. Деньги они получают в своем
ведомстве небольшие, во всяком случае, так они считают сами, чувствуют себя
обиженными, и если подворачивается возможность заработать по-крупному, тем
более, особо не рискуя, мало кто из них упустит такую возможность.
Молодой генерал с лицом киноактера по фамилии Иваньковский как только
переговорил с Борисом Аркадьевичем Галкиным, тут же понял, что сумеет хорошо
заработать. Когда он узнал подробности дорожно-транспортного происшествия,
то понял сразу, кто сидел за рулем и почему олигарх так отчаянно засучил
ножками. А поскольку генерал был молодым, он усвоил правило современной
цивилизации: самый дорогой товар - информация. А информацию он получил.
Больше всего генерал опасался за то, что набралось целых три свидетеля:
некий Илларион Забродов, остановившийся и оказавший первую помощь уцелевшей
проститутке; Яков Клещев, скорее всего, сутенер, сидевший в машине
неподалеку от девушек; и сама проститутка, оставшаяся в живых, которая
вполне могла видеть того, кто сидел за рулем джипа.
Проститутка пока еще не пришла в сознание, и было не известно, придет ли.
Забродов, как понимал генерал, был не очень важным свидетелем, поскольку
самой аварии не видел. Главным свидетелем оставался Яков Иванович Клещев по
кличке Клещ, ранее судимый.
Его искали. Машину обнаружили довольно быстро в Мытищах, а вот сам он
пропал. На квартире, которую он снимал, его не оказалось. Особо подгонять
подчиненных в поисках Клеща Иваньковский не стал. Он сказал, что будет занят
часа два, прихватил папку с документами и, отпустив шофера, пешком добрался
до ближайшей стоянки такси. Иваньковский спешил, понимая, что информацией
поделиться может не только он, а дважды платить за одно и то же дураков нет.
Но, несмотря на спешку, сообразительный генерал до дома Галкина не
доехал.
"Давненько я уже кроссов не бегал и пеших походов не совершал", -
усмехнулся Иваньковский, шагая по тротуару. Даже город выглядел по-другому,
когда он шел пешком.
Во дворе генерала остановил кодовый замок на металлической двери. Раньше
у Бориса Аркадьевича ему бывать не приходилось, но в других так называемых
"приличных домах" он являлся частым гостем. Поэтому наличие замка его
удивило. В таких домах обычно сидят консьержки перед самым лифтом и вежливо
интересуются, к кому человек пришел. Один звонок, вопрос, и если хозяин
согласится, его пропустят. Если нет - гостю вежливо укажут на дверь.
- Извините, вы к кому? - послышался сзади вкрадчивый голос, но от его
вкрадчивости душа могла уйти в пятки.
Иваньковский обернулся, желая увидеть лицо собеседника. Но вместо этого
его взгляд уперся в широкую грудь. Будучи мужчиной не низким. Иваньковский
редко сталкивался с подобными гигантами. Двухметровый верзила с грубым,
словно выбитым зубилом лицом смотрел на него, не моргая.
- Вы к кому?
Чувствовалось, что верзилу долго учили хорошим манерам. В прежние годы он
наверняка не стал бы беседовать с пришедшим, будь на нем даже генеральская
форма. Но Иваньковский на этот раз был облачен в штатский костюм.
- К Борису Аркадьевичу Галкину, - выдохнул Иваньковский.
К Галкину без приглашения не приходили, это было железным правилом. Это к
богу в храмах можно взывать когда угодно и по любому поводу, а люди, занятые
земными проблемами, время свое ценят, уважают собственное спокойствие.
Прийти без приглашения означало одно из двух: или же человек обнаглел до
такой степени, что ему жить надоело, или же ему есть что предложить
олигарху.
Происшествие, случившееся по вине Галкина-младшего, поменяло приоритеты в
доме олигарха. Иваньковского не отправили восвояси.
- Вас приглашали? - осведомился охранник, дежуривший во дворе.
- Нет.
- Тогда в чем дело?
- У меня к Борису Аркадьевичу разговор. Я из МВД, генерал Иваньковский,
он меня знает.
- Сейчас поинтересуюсь.
Охранник не стал пользоваться домофоном, знал, что к нему подойдет такой
же бесправный коллега, который ничего не решит. Он извлек из кармана рацию и
связался с начальником охраны. Галкиным был выкуплен целый этаж в подъезде -
четыре квартиры старой постройки. В одной из них, двухкомнатной,
располагалась смена охраны.
- Тут посетитель к Борису Аркадьевичу, генерал Иваньковский из МВД, -
жестом охранник показал, чтобы пришедший предъявил документы.
- Проверял?
- Да-да, точно, сам проверил..
- Погоди, - послышалось из рации.
И генерал, привыкший, что к нему на прием попадает не каждый смертный,
ждал теперь, как школьник перед дверью директорского кабинета. Охранник
рацию не выключал, из динамика слышались щелчки, легкое гудение.
- Проведи его до квартиры, - послышался спокойный голос.
- Прошу, - электронный ключ открыл дверь.
Все-таки консьерж в доме существовал. Мужчина с внешностью
спортсмена-борца, одетый в костюм, белую рубашку, при галстуке сидел за
небольшим письменным столом с настольной лампой и телефонным аппаратом.
Лифт вознес генерала Иваньковского на третий этаж, и охранник передал его
из рук в руки своему коллеге. Как профессионал, Иваньковский замечал многое:
и то, как топорщатся пиджаки и куртки у охранников, и то, как нервно они
ведут себя.
"Даже если сюда прислать взвод ОМОНа брать Аркашу, возни будет больше,
чем при освобождении захваченного террористами самолета".
- Проходите.
Естественно, в этом доме гости никогда не снимали обувь. Галкин-младший
на мгновение выглянул из соседней комнаты.
"Похож на папашу, однако", - подумал генерал.
Ему было с кем сравнить, сам Борис Аркадьевич вышел встретить гостя на
порог кабинета.
- Извините, что побеспокоил вас тогда звонком, - несколько грустно
произнес олигарх, - но я так волновался. И видите, не зря. Проходите, -
Галкин тут же закрыл дверь и бросил взгляд на папку в руках генерала.
"Не с пустыми руками, - отметил он про себя. - Быстро же они начинают
шевелиться, когда неприятности случаются у людей с деньгами!"
Иваньковский сглотнул слюну и произнес:
- Кое-какие материалы уже удалось добыть.
- Оперативно работаете, - похвалил Галкин.
- Пока ничего конкретного, но уже определились свидетели происшествия.
- Да? - улыбка тронула губы Галкина-старшего. Он чувствовал, что
потихоньку втягивается в новую игру. Но поскольку был человеком азартным, с
готовностью принимал новую судьбу.
- Этого, конечно, не положено делать, но я думаю, случай особенный...
- Конечно, особенный, - подтвердил Галкин, довольно откровенно делая
пальцами легкие движения - так, словно бы тер в них купюры.
Глаза Иваньковского заблестели:
- Много найдется, да уже нашлось мерзавцев из средств массовой
информации, которые на чужой беде делают деньги. . - Я с вами абсолютно
согласен, - подтвердил Галкин и вновь прошуршал воображаемыми купюрами.
- Дело настолько ясное, что яйца выведенного не стоит, а у вас могут
появиться неприятности.
- Послушайте, генерал, - устало произнес Галкин, - мы здесь одни, наш
разговор не прослушивается, не записывается и незачем валять дурака. У вас
есть адреса и фамилии свидетелей, есть их показания, а у меня есть деньги. И
вы, и я хотим, чтобы дело как можно скорее утряслось, и о нем забыли.
Давайте поменяемся: вы мне передадите то, что стало известно следствию... -
Борис Аркадьевич протянул руку и взялся за край папки.
Генерал сначала замешкался, потом разжал пальцы.
- Вообще-то...
- Ах, да, извините, - рассмеялся Галкин, - я не назвал суммы. Но и товара
еще не видел, - хохотнул он, усмотрев замешательство на лице Иваньковского.
Тот не ожидал такой откровенности от олигарха.
- Я...
- За свидетелей - всех скопом - я готов вам заплатить пятьдесят тысяч. Но
с одним условием: если возникнут новые фигуранты, вы или постараетесь их
отсечь, или же сдадите мне.
Язык у генерала присох к небу. В жизни ему приходилось брать взятки,
давать их, но всегда это приходилось делать стыдливо. Люди отводили глаза,
принимая подношение, смотрели себе под ноги, когда двигали по столу пачку с
деньгами. Генералу раньше казалось, что наверху подобные дела совершаются с
еще большей осторожностью, что деньги вообще не фигурируют в явном виде, а
даются туманные обещания, после чего взятки тайно переводятся на счета,
оформленные на подставных лиц.
"Хотя, - задумался Иваньковский, - им-то кого бояться? Они сами себе и
закон, и судьи, и даже, если потребуется, палачи. Пятьдесят тысяч - неплохие
деньги, - подумал он. - Информация - в самом деле, идеальный продукт, ее
продаешь, и в то же время она остается при тебе".
- Согласен, - с трудом выговорил генерал Иваньковский и не из-за того,
что его мучила совесть, а просто, он не привык к полной откровенности в
подобных делах.
- Ого, - вскинул брови Галкин, посмотрев на документы, - вы принесли
оригиналы бумаг. Они мне ни к чему.
Борис Аркадьевич включил ксерокс и быстренько снял копии со всех бумаг.
Иваньковского коробило, что Галкин даже не пытается сделать вид, будто сын
его не виноват в аварии. Бориса Аркадьевича интересовал лишь результат,
промежуточные впечатления, чужие эмоции его нисколько не интересовали.
Галкин присел, выдвинул ящик письменного стола. Выбросил на столешницу
пачки долларов - пять штук. У генерала сложилось такое впечатление, что весь
нижний ящик набит пачками, потому как Галкин глубоко руку не запускал.
"Пять! - сосчитал Иваньковский и уже ощутил эти деньги своими. - Жене,
естественно, ничего не скажу", - решил он.
После похождений генерального прокурора, освещавшихся в прессе не хуже,
чем визит президента в США, Иваньковский твердо решил, что за все
сомнительного характера удовольствия теперь будет платить сам. Поскольку он
был человеком не очень требовательным в развлечениях, то денег ему должно
было хватить надолго.
- Ах, да, - хлопнул себя по лбу Галкин, когда составлял пачки одну на
другую, - за эти же деньги я хотел бы получить несколько консультаций. Это
ничего, если я несколько расширяю круг наших договоренностей?
- Нет, что вы, - тут же ответил генерал, не сводя глаз с денег.
- Я мельком просмотрел документы, и вот что мне подумалось: следователи,
наверное, решили сделать из Якова Клещева главного свидетеля, хотя он
человек, не заслуживающий доверия.
- Абсолютно с вами согласен. Сутенер, и за деньги он может согласиться
сказать все что угодно, - Иваньковский произнес эту фразу и тут же осекся.
Он сам вполне подходил под это определение, разве что не был сутенером.
- В этом я не вижу ничего зазорного, - без тени иронии сказал Галкин. - Я
имею в виду, что он человек без принципов и к тому же недалекий. Ему вполне
может прийти в голову взять деньги в двух-трех местах, а потом из-за его
путаных показаний начнется неразбериха. Мои конкуренты тоже не упустят
случая подпортить мое реноме. Ваши люди уже ищут его?
- Конечно, усиленно ищут, - Иваньковский замялся, наконец, нашелся:
- Специальных распоряжений насчет поисков я не отдавал.
- И правильно сделали, - просиял Галкин, - и не отдавайте. Охрана к
раненой девушке в больнице выставлена?
- Нет. Зачем? Разве надо было?
- Конечно же, зачем? - развел руками Борис Аркадьевич. - Произошло не
убийство, не террористический акт, а всего лишь несчастный случай.
- Извините, я так и не понял, надо выставлять охрану или же... - генерал
при этом не смотрел на Галкина.
- Делайте со своей стороны, генерал, все, что считаете нужным.
- Это как?
Борис Аркадьевич по одной пачке отдал деньги в руки Иваньковскому. Тот
рассовал их по карманам.
- Поступайте так, как если бы это было самое рядовое дорожно-транспортное
происшествие, самый обыкновенный угон автомобиля, одно из тех, которые
годами остаются нераскрытыми.
Робкая улыбка тронула губы генерала:
- Я понял, Борис Аркадьевич.
- Вы очень мудро рассудили. Я же не собираюсь давить на следствие,
уговаривать следователей. В нашей стране все равны.
Иваньковский поднялся.
- Спешу.
- Будет еще что-нибудь интересное, обязательно заходите, заезжайте без
приглашения. Был рад встретиться.
Иваньковский раздумывал, подавать руку на прощание или не стоит, при
встрече они поздоровались только словами.
"Если захочет, первым подаст руку на прощание", - решил генерал.
Этого Галкин так и не сделал, хотя и оставался с Иваньковским
подчеркнуто-радушным:
- Заходите, буду рад видеть, - он довел визитера до самой входной двери,
и было непонятно, чему он так улыбается, чему радуется, то ли тому, что
генералы в России продажные, то ли тому, что выгодно купил нужную
информацию.
- До свидания.
Иваньковский в сопровождении охранника покинул квартиру. Его передавали
из, рук в руки. Последний из провожавших, двухметровый гигант, проводил его
до самой стоянки такси.
Лишь только генерал покинул квартиру, Аркаша тут же выбежал к отцу:
- Зачем приходил? - визгливо выкрикнул он.
- Тебя арестовать, - спокойно ответил Борис Аркадьевич.
Аркаша моментально осекся, его остекленевшие глаза выражали ужас:
- Правда?
- Дурак ты, - бросил Галкин-старший, - сиди и не дергайся, от тебя уже
ничего не зависит. Мало я твоим воспитанием занимался.
Аркаша, как оплеванный, поплелся в свою комнату, захлопнул дверь и
включил музыку, сперва так, как любил - громко. Но тут же, вспомнив об отце,
уменьшил звук.
"Менты поганые! И папашка тоже! Нет, чтобы сказать все, как есть,
специально на моих нервах играет. Воспитатель долбаный! Думает, если у него
деньги, то может мной вертеть, как хочет!"
Галкин-старший вернулся в кабинет. Несмотря на занятость, ему приходилось
оставить все важные дела на пару дней и заниматься тем, что было неприятно.
- Антон; зайди, - бросил он в микрофон переговорного устройства и устало
откинулся на спинку кресла.
- Секунду, Борис Аркадьевич.
Квартира, где жил Галкин, и квартира, где располагалась охрана,
соединялись между собой двойной дверью. Галкину даже показалось, что ответ
начальника охраны еще звучит в динамике, а он сам уже стоял перед хозяином.
- Ты уже в курсе случившегося? - сказал он немолодому мужчине, чьи
коротко стриженые виски сплошь покрывала седина.
- Знаю то, что мне положено знать по должности, - ответил начальник
охраны.
- Этого вполне достаточно. Мне передали информацию о свидетелях
происшедшего на шоссе, - папка перекочевала к Антону. - Обрати внимание на
Якова Клещева, он до сих пор где-то скрывается.
- Значит, сильно напуган. Я понимаю, что мы должны найти его раньше, чем
милиция.
- Мне не хотелось бы принимать по нему решение самому, - вздохнул Борис
Аркадьевич.
- По-моему, для всех будет лучше, если решение по нему не придется
принимать вообще, - бесстрастно сказал Антон.
- По-моему, ему все же стоит дать шанс. Вдруг он парень с головой и
поймет, что к чему?
- Сомневаюсь, - Антон не спорил, а лишь излагал свою точку зрения. -
Умные люди поднимаются к его годам выше обыкновенного сутенера.
- По-моему, ты прав. Найдите его и прощупайте по двум основным
направлениям. Первое, узнайте, что он видел и что запомнил. Второе,
достаточно ли он умен, чтобы держать язык за зубами.
- Если я сам приму по нему решение, это не будет ошибкой?
Галкин-старший задумался, затем улыбнулся:
- Делай то, чем занимаешься всегда: обеспечь безопасность мне и моей
семье. Все остальное не стоит внимания.
Антон кивнул:
- Я доложу, когда мне удастся снять проблему.
- Смотри, не создавай новых.
- Их не будет.
- Бумаги забери с собой, мне они ни к чему.
- Я хотел бы сам лично заняться поисками.
- Зачем?
- Боюсь, решение придется принимать на ходу.
- Тоже правильно. Ты свободен.
В распоряжении Антона было не так уж много данных на Яшку Клеща. Он знал
адрес, по которому раньше жили проститутки, но там уже побывала милиция, и
появляться в тех краях означало лишний раз привлечь внимание к олигарху.
Имелся адрес, по которому был прописан Клещев, но и там милиция уже все
проверила.
- Человек не может далеко исчезнуть, - пробормотал Антон, - если только
он не прихватил много чужих денег. - Клещев же, судя по всему, всегда
испытывал недостаток в деньгах. Долго на дне он не просидит, даже если бы
ему этого очень хотелось.
В первое мгновение после того, как растворились в темноте трупы девчонок
и мужик с "лэндровером" Яшка еще не знал толком, что будет делать. Вопреки
обещанию, данному Забродову, догонять джип "мерседес" он, естественно, не
собирался. Его владелец - человек богатый, а богатые имеют привычку носить с
собой оружие, - рассудил Яшка Клещ. Незачем нарываться под горячую руку,
владелец джипа мог запросто отправить на тот свет и его, единственного
свидетеля.
Из обещаний, данных Забродову, оставалось еще одно - сообщить в милицию.
Яшка Клещ даже остановился у столбика с ящиком аварийной связи, но из машины
так и не вышел. Он был из тех, кто не любит решать проблемы, а предпочитает,
чтобы те рассасывались сами собой.
"Едут и едут, - думал Яшка, глядя на проезжавшие мимо машины, - из сотни
лишь один остановился, чтобы помочь, да и то, наверное, теперь жалеет об
этом. Хорошие были девчонки, только теперь им уже не помочь, можно только
себе навредить. И чего я рядом с ними стоял? Отвертеться не удастся, менты
разозлятся, если им не удастся по горячим следам найти того, кто задавил
проституток. Вот и набросятся на меня... Ну их всех на хрен, - вздохнул Яша
Клещ, плавно трогая автомобиль с места, - и ментов, и водителей, и клиентов.
У них своя жизнь, у меня - своя. Я никому ни хрена плохого не сделал".
Клещ верил в божественную справедливость. Она ни разу его не подводила.
Как бы плохо ни приходилось, после черных понедельников и вторников всегда
наступали светлые дни.
"Ментам главное, - рассуждал он, - найти виновника. Когда отыщут на кого
дело повесить, я им уже на хрен не нужен. Хорошо я придумал, когда сказал,
что поеду ментов вызывать, мужик, пока поймет, что я никуда не позвонил,
пока сам ментовку вызовет, время пройдет, - подумал Яшка, проезжая пост ГАИ,
- иначе бы они тут уже все машины останавливали. Я бы все равно не успел их
предупредить из дурного ящичка, установленного у дороги, чтобы черный джип
задержали. Он так понесся, что парень со своей бабой наверняка где-нибудь
уже в Москве испуг водкой лечат".
Самому Яшке страстно хотелось выпить. Спиртное являлось для него
единственным лекарством, которым можно снять стресс.
"Рискнуть или не стоит?" - подумал Клещ, оказавшись неподалеку от своего
дома.
Со времени происшествия минуло всего чуть больше часа. Вряд ли его уже
бросились искать вовсю, он всего лишь свидетель.
"Потом они ко мне домой обязательно наведаются, а пока наведаюсь-ка я к
себе сам".
Яшка не зря хотел оказаться дома раньше, чем милиция. Самые большие
неприятности ему могли доставить паспорта девушек. Объяснить потом, почему
они все три оказались у него в кухонном шкафчике, завернутые в полиэтилен,
он, конечно, не смог бы. Кто бы поверил его объяснениям? А так, ну, стоял
человек рядом с погибшими на шоссе, может, просто знал этих несчастных
девушек. Так это еще не преступление!
И все же, когда Клещ поднимался по лестнице, его мучили нехорошие
предчувствия. И лестница ему казалась плохо освещенной, и тихо было в
подъезде, как на кладбище, и ключ плохо вставлялся в замок, словно до этого
в нем поковыряли" отмычкой. Оказавшись в квартире, Яшка повсюду зажег свет.
"Нет, никто не появлялся", - с облегчением вздохнул он, когда уверился,
что в его отсутствие никто к нему не наведался.
Первым делом он вытащил паспорта и рядком разложил их на столе.
"Хорошие вы бабоньки были", - вздохнул он, разглядывая фотографии
девушек.
У Яшки чесались руки сжечь паспорта прямо сейчас: зачем они покойницам?
Но уважение к документам было заложено в нем с детства, рука не поднималась
щелкнуть зажигалкой и превратить "ксивы" в груду пепла.
"С собой заберу, - паспорта исчезли во внутреннем кармане куртки. -
Рискую, конечно, но что сделаешь? Паспорта - тоже товар, как и люди", -
грустно усмехнулся сутенер.
Яшка выгреб из серванта деньги и собственные документы. Бросил в сумку
блок сигарет. Покупал он их на толкучке сразу по несколько блоков, так
выходило дешевле. Теперь Клещ был готов к автономному плаванию.
К квартире он не был привязан, за свою московскую жизнь сменил уже пять
жилищ. И не потому, что квартиры не нравились ему или новые были получше,
просто манера избегать проблем приводила к тому, что по старому адресу
начинали наведываться малоприятные личности. И Яшка с легкой душой продавал
квартиру, обрубая все концы, всплывал в новом месте.
Новым жильцам потом, конечно же, приходилось переживать не лучшие минуты
своей жизни. Приходили те, кто одалживал Клещу деньги и, естественно, не
верили, что тот пропал в неизвестном направлении, подозревая, что Яшка для
отвода глаз на время поселил к себе посторонних людей. Поэтому кредиторы
появлялись и ночью, и на рассвете. Приезжали целые бригады по вышибанию
долгов.
Визиты прекращались месяца через два, когда кредиторы и те, кто имел к
Клещу претензии, обнаруживали его в другом районе Москвы, все-таки бизнес у
него был, как любил выражаться сам Яшка, "публичный", втемную его не
провернешь. Так что оставлять в спешке собственную квартиру Клещу было не
впервой.
"Потопчутся, помыкаются и уйдут ни с чем", - подумал Клещ, сбегая по
лестнице.
Машину он оставил на видном месте не потому, что хотел сделать милиции
подарок, а потому, что все равно не мог ею больше пользоваться. Номер
подадут в розыск, а платить за аренду гаража было дороже, чем за пребывание
автомобиля на штрафной площадке. Деньги считать Клещ умел. Психологию
следователей Яшка выучил досконально, им главное сделать вид, что хоть
немного продвинулись в следствии. Начальством поставлена задача отыскать
Якова Клещева - и вот, пожалуйста, в руках у следователя уже есть бумажка о
том, что полдела сделано, обнаружена машина разыскиваемого. На вопросы
требовательного прокурора всегда найдется ответ, мол, не зря хлеб едим. А
значит, искать его будут не так уж старательно.
Теперь предстояло определиться с местом, где пересидеть черные деньки.
Знакомых у Яшки водилось, хоть отбавляй. При желании он мог бы выступить
консультантом в издании книги "Продажные женщины Москвы: их пользователи и
покровители". При всем при том Клещ отродясь не имел записной книжки, хотя,
естественно, не мог в голове удержать такую тьму адресов, телефонов и
фамилий. В моменты, когда позарез требовался нужный телефон, он звонил
знакомым и интересовался:
- Помнишь того оленя, который месяц назад пьяным Гальку снял, да так и не
кончив, заснул на ней?
Два-три звонка, и нужный телефончик находился.
"На этот раз следует нырнуть так, чтобы даже пузыри не пошли", - почесав
затылок, решил Клещ.
Важное решение не терпело суеты. Зайдя во дворик, Яшка устроился на
лавке, сел на спинку, ноги поставил на сиденье.
"Безобразие, ни одной чистой лавки, все с ногами норовят сесть! -
возмущенно думал он, размазывая подошвой грязь по крашеным планкам. -
Коллеги сутенеры сдадут, как пить дать! Народ ненадежный, - по себе мерил
Клещ, - к родственникам не сунешься, их вычислят в первую очередь. Если
снять квартиру, вновь придется светиться. Эх, была бы у меня верная
женщина!" - вздохнул Яшка.
Но одиночество было одним из недостатков его профессии. На женщин он уже
разучился смотреть как нормальный мужчина, видел в них лишь инструмент для
зарабатывания денег.
Приходилось шевелить мозгами:
"Неужели я никому в жизни не сделал хорошего дела, - изумился Клещ, -
такого, чтобы человек меня приютил на пару недель?"
Год за годом откручивал Яшка назад события своей жизни, попутно поражаясь
тому, что его существование ужасно однообразно: пьянки, влеты, пробросы.
Даже обидно стало.
"Неужели нет ни одной падлы на свете, которая захотела бы мне помочь?
Всего-то и надо с недельку перекантоваться".
И тут Клещ вспомнил о приятеле (друзьями он никого не называл) который
торговал запчастями для автомобилей - Толике Копоте. Вспомнил лишь потому,
что фамилия была несколько дурацкой на слух. Само собой разумеется, что
Копоть не владел заводами и мастерскими по производству запасных частей.
Добывались они путем разборки краденых автомобилей на железяки. Работа
довольно хлопотная, требующая больших площадей. В гаражном кооперативе этим
заниматься не станешь, вмиг засекут, а в частном секторе - пожалуйста, даже
соседи ничего не заподозрят.
Многие владельцы частных домов промышляют на жизнь тем, что сдают свои
участки под стоянку машин.
Одно дело - бросить автомобиль под открытым небом во дворе, другое - тоже
под открытым небом, но за оградой, под присмотром хозяина и злого пса. Так
что, загоняй ты днем, ночью в ворота частного дома машину за машиной, никто
и ухом не поведет. Ну а то, что машина въехала, а потом так и не появилась
из ворот, никто специально внимания не обращает. Сегодня у людей своих
проблем хватает, стараются в чужой карман не заглядывать, чтобы не
огорчаться: а вдруг там окажется больше, чем в собственном?
"Дом у него большой, перебьется. Если надо, я в работенке пособлю, ключ в
руках, слава богу, держать умею. И парень он веселый, пару раз девок у меня
заказывал, так те возвращались довольные, будто у родителей в гостях
побывали. Девок... - повторил про себя Яша Клещ, шагая к остановке. - Нету
уже тех девок, веселиться некому".
Клещ успел догнать трамвай, который уже готов был двинуться с остановки,
и, тяжело дыша, устроился на задней площадке.
Ехать было недалеко, и уже через полчаса Клещ бодро шагал по узкой улице.
"Однако Толик успел построиться!" - изумился Яшка, увидев, что теперь на
участке Колотя вместо забора со стороны улицы стоят два новых гаража.
Яркий свет пробивался сквозь щели в железных гаражных воротах, за ними
кипела жизнь. Мат-перемат, лязгание металла. Понять, где теперь вход в дом,
было мудрено. Два месяца назад на месте гаражей еще поскрипывала калитка со
старомодным почтовым ящиком. Дом вплотную подходил к тротуару, нижние окна
закрывали жалюзи-роллеты.
И Яшке ничего не оставалось, как стать под домом и истошно завопить:
- Толик, ты дома, что ли?
Загудел электромоторчик, роллета медленно поползла вверх. И только сейчас
Яшка увидел, что она скрывала под собой не только окно, но и дверь,
находившуюся, правда, в метре над уровнем тротуара. Свет в коридоре погас, и
в круглом стекле двери показалось лицо хозяина дома. Он долго всматривался в
гостя.
- Яшка я, Яшка! - твердил Клещев. - Яшка Клещ. Не узнал, что ли?
Дверь отворилась. Толик Копоть, присев на корточки, подал руку Клещу:
- Почему не признал? Как твой крик услышал, тут же понял, кто в гости
пожаловал.
- Чего не открывал?
- Хрен его знает, зачем тебя принесло! Если каждому открывать - долго не
проживешь.
- Как ты сюда залезаешь? - возмущался Яшка, взбираясь по приставной
лесенке в дом.
- Скоро тут такое крыльцо отгрохаю, закачаешься! - с гордостью сообщил
Толик Копоть. - Ступеньки винтом, металлические, сверху мрамором покрытые. -
Чего это ты без машины да с сумкой?
Яшка с неудовольствием отметил проницательность Толика. Тот сразу почуял,
что пришли просить помощь, а не предлагать.
- Недельку у тебя перекантоваться можно? - напрямую спросил Яшка Клещ.
- Это смотря что ты натворил. Яшка поспешил заверить:
- Я сам ничего не натворил, в историю попал.
- Все так говорят.
- Я только свидетель.
- Следователи тоже сперва, когда повестки присылают, пишут в них:
"Вызывается в качестве свидетеля", а потом - хвать и в КПЗ. Так что ты мне
голову не дури, выкладывай сразу начистоту. Кому ты подлянку подстроил,
почему решил на дно залечь?
До этого Яшка еще колебался, стоит ли говорить правду, но теперь решил не
крутить, выложил все как на духу.
- Вывез я сегодня прошмандовок на шоссе. - - начал Яшка и через пять
минут кончил, - теперь у тебя ночевать прошусь.
Эта прямота, наверное, и сыграла решающую роль в благополучном исходе.
Копоть был готов к вранью, но искренний испуг приятеля смягчил его сердце.
- Жаль твоих баб, они бы еще не одному мужику сгодились, прежде чем их в
утиль списывать...
Когда же Яшка Клещ оказался в большой комнате, где стоял телевизор,
Копоть подозрительно посмотрел на незваного гостя:
- Ты уверен, что не сам по пьяни телок переехал?
- Ты что! - вжался в кресло Клещ. - Я же не душегуб!
- Но и не ангел, - вставил Копоть. - Клясться я тебя не принуждаю, но
смотри, если соврал...
- Не дурак, сам знаю, - вздохнул Клещ. - Мне бы выпить чего-нибудь, а
спать я могу где угодно, хоть и здесь на диване.
- Здесь не спят, тут только пьют и трахаются, - предупредил хозяин.
- Если тебе руки рабочие нужны, я помогу. Денег захочешь - заплачу.
- Лучше пока денек отдохни, потом твои вопросы обсудим.
Толик Копоть вернулся в комнату с большой бутылкой недорогой водки,
купленной явно не для себя.
- Вот тебе колбаса, хлеб и стакан. Пей один, я уже второй день спиртного
в рот не беру.
- Пить бросил, что ли?
- Не могу больше! День рождения у одного урода отмечали, так нам мало
показалось, на ночник пошли, да по" дороге в киоске пива прихватили,
полирнулись.
- Бывает, - Яшка Клещ жадно сорвал пробку с бутылки, понюхал.
- Отрава?
- Черт его знает! - Клещ зажал пальцем горлышко и энергично раскрутил
бутылку. - Настоящий водоворот, - проговорил он, вглядываясь в пузырьки. Те
выстроились в змейку и пронизали толщу водки до самого дна. - Иногда
случается, что и хорошая попадется.
- Другой в доме просто нет.
- И за эту спасибо.
Яшка налил стакан до половины, понюхал. Но водка пахла спиртом, а не
ацетоном или бензином.
- Твое здоровье, Толик!
- Здоровье после крутых пьянок не быстро возвращается.
Клещ знал, первая порция водки всегда пьется в удовольствие. Это вторая
или третья могут стать колом в горле. Он поглубже вдохнул, чтобы ощутить
обжигающее тепло, и, даже не отрезая, отгрыз от палки колбасы кусок пальца
на три. А затем впился зубами в хлебную горбушку.
- Простая еда вкуснее деликатесов! Не останавливаясь, Яшка налил еще
водки, на этот раз побольше. И вновь осушил стакан залпом.
- Спешишь как на пожар.
- Шутка ли, столько пережил сегодня!
- Не думай о девках, все там будем, кто раньше, кто позже.
- Мне хотелось бы попозже.
- Извини, работа, - Толик поднялся и вышел из комнаты.
Клещ почувствовал, как его отпускает по большому счету. Дальше можно было
и не пить. Но попробуй остановись! Пока есть спиртное, оно пьется, лишь
назавтра человек понимает, что выпил лишнее.
Яшка, наконец, почувствовал и голод. Он сгрыз всю колбасу, даже обглодал
пересохшую оболочку. Хлеб сжевал до последней крошки и все это запил
последним стаканом водки.
"Это же надо, ноль семь уговорил!"
Обычно Яшка останавливался на пол-литре. Попробовал подняться, чтобы
дойти до ванной комнаты, но лишь оторвал задницу от дивана, и тут же понял,
что ноги для него сейчас - не самая надежная опора. Комната покачивалась
перед глазами, дверь то появлялась в поле зрения, то внезапно исчезала, и на
ее месте возникал телевизор с мертвым экраном.
- Вот, черт, - прошептал Яшка, - забыл за упокой душ выпить. Три трупа..,
и я четвертый, я тоже напился, как труп, - Клещ закрыл глаза, надеясь, что
от этого станет легче.
И тут Яшка уже окончательно потерял ощущение верха и низа. Ему казалось,
что он очутился внутри вращающегося барабана. Он то ли поджал колени к
подбородку, то ли согнулся так, что грудь его коснулась ног, и отрубился. Он
умудрялся захрапеть даже в таком положении.
Толик отсутствовал ровно десять минут. Вернулся он, ожидая застать Яшку
хотя бы бодрствующим.
- Труп, - поставил диагноз Копоть, - это лучшее состояние для того, кто
мучится кошмарами. Ты, Клещ, не только труп, но и скотина. Тащить тебя
наверх - на второй этаж, в комнату, укладывать на кровать не стану, ты этого
не заслужил.
Он ткнул Клещева в плечо. Тот, словно до этого балансировал на канате,
тут же завалился на бок. Храп прекратился.
В каждой работе, даже в воровской, круглосуточной, встречаются перерывы.
Трое механиков, занимавшихся разборкой краденой машины, потянулись наверх.
- Ты смотри, Клещ приперся, - изумился один из парней.
- Пьяный, что ли?
- Нет, просто очень крепко спит, - усмехнулся Копоть, переставляя влажные
бутылки с пивом на газету, чтобы не испортить довольно потрепанный
журнальный столик.
Дом его находился в стадии нескончаемого ремонта и отделки. Мебель тоже
никак не хотела собираться в цельный ансамбль. Парни расстилали тряпки,
чтобы не запачкать диваны грязной одеждой, они успели помыть лишь руки. На
лицах виднелись черные полосы, словно механики были спецназовцами, занявшими
позицию в засаде.
- Пульт не трогай, - пригрозил Копоть механику, который потянулся к
пульту дистанционного управления телевизора.
- Я руки мыл, - как школьник в столовой, механик продемонстрировал руки.
- Ты уже ими за колбасу схватился, - Толик сам включил телевизор.
- Когда им надоест эту хрендю показывать? - возмутился самый молодой
механик.
Шли последние новости. Он-то предпочитал им боевики и фантастику.
Но Толик не давал своим работникам расслабляться. Новости идут недолго,
фильм же захватывает, под него начинают медленнее есть. Краденую же машину
следовало разобрать до утра на винтики - так, чтобы следа не осталось.
- У них своя свадьба, - сказал Толик, глядя на экран телевизора, где
депутаты Госдумы выясняли отношения, - у нас своя.
- Он уже свое отгулял, - молодой механик осторожно отодвинулся от
сопящего Клеща. - Блеванет еще.
- Не блеванет, - заверил его Копоть, - Яшка - мужик крепкий.
Никого из механиков пока не интересовало, какого черта Яшка Клещ появился
в доме. Они уже привыкли к тому, что разный народ проворачивается у Толика.
Новости смотрели вполглаза. Им, как людям, не интересующимся политикой,
казалось, что в новостях изо дня в день показывают одно и то же. Но вот за
столом произошло оживление.
Криминальная хроника относится к разряду развлекательных сюжетов, ее и
приберегают в выпусках новостей под конец, поближе к новостям культуры,
спорта и к выпускам прогноза погоды.
"...сегодня на шоссе, ведущем в Шереметьево, - вещал корреспондент, - уже
не увидишь ни одной "жрицы любви". То ли испугались, то ли
правоохранительные органы постарались? Сегодня на этой оживленной трассе
милиционеров стоит больше, чем в лучшие времена стояло проституток..."
- Это он правильно ментов проститутками обозвал, - хохотнул Толик.
А дальше пошел рассказ о том, как джип "мерседес" насмерть переехал двух
проституток, а третью покалечил так, что она попала в реанимацию.
"...теперь не утихает спор... - продолжал журналист, - джип принадлежит
сыну олигарха Галкину Аркадию. Сам Аркадий утверждает, что машину у него
угнали. Погибшие девушки до сих пор не опознаны, скорее всего, они приехали
в Москву издалека..."
Одна за другой на экране возникли фотографии, найденные в квартире,
которую снимал Яшка Клещ для своих девчонок.
- Твою мать! - только и воскликнул Толик Копоть. - Это ж его бабы! - и он
бросил взгляд на мирно посапывающего Яшку Клеща. Он хоть и слышал всю
историю из уст самого Яшки, но в телевизионной версии событий главным
являлось то, что за рулем джипа сидел сын олигарха. Это кардинально меняло
расклад.
- Вот так да! - воодушевился мастер "золотые руки", слесарь по разборке
краденых автомашин, - я с двумя из этих баб трахался.
- Не ты один.
"...Следствию предстоит выяснить, - вклинился в разговор тележурналист, -
правду говорит Аркадий Галкин или же таким способом хочет спастись от
правосудия. Во всяком случае, у его отца, олигарха Бориса Галкина, возникли
крупные неприятности..."
На экране возникла картинка. Съемки велись из салона машины. Ночная
дорога, пляшущий свет фар... Затем послышался визг тормозов, и свет ударил в
бесконечную темноту, растворившись в ней.
"...машину обнаружили неподалеку от места происшествия, в кювете..."
Тут же показали и джип на штрафной площадке, снятый с достаточно большого
расстояния. У репортеpa с собой оказалось из мелких лишь двадцать долларов.
Сотку отдавать за то, чтобы пропустили на штрафную площадку, было жалко, а
сдачи у милиционеров не нашлось.
- Вляпался Клещ, - сказал слесарь, особо приближенный к хозяину. Двое
других права голоса не имели, они лишь работали, но в доле от проданных
запчастей не участвовали. Они были чем-то вроде мебели или инструментов в
этом доме. При них могли говорить о чем угодно, зная, что те
распространяться не станут. При определенном роде занятий становишься нем
как рыба.
- Почему вляпался? - осторожно спросил Толик. - Он же их не переезжал?
- Ясное дело, что не он. Но наверняка рядом с ними стоял. Теперь его,
поди, ищут.
- А он спрятался, - усмехнулся Копоть. - Думает, если напился так, что
сам никого не видит, и его не видно.
Это дурацкое предположение развеселило парней. Слесарь одним махом допил
пиво.
- Все, - хлопнул в ладоши Толик, - идите работать. До рассвета нам надо
закончить работу, а у вас еще конь не валялся.
- Ни хрена себе, конь не валялся! - возмутился слесарь "золотые руки". -
Мы уже двигатель вытащили и мосты разобрали.
- Работа не ждет, - не обратил внимания Толик. - Ты смотри, - обратился
он к слесарю, - насчет Клеща - никому!
- Ясное дело. Что я, враг самому себе? Может, ты его зря в дом пустил?
- Кто ж знал, - пожал плечами Копоть. Слесари сгребли объедки и газеты со
стола в большой полиэтиленовый мешок, побросали туда бутылки и отправились в
гараж.
Толик же сел напротив спящего Клеща и хитро ухмыльнулся:
"Ясное дело, сынок олигарха за рулем сидел. Как же, машину у него угнали!
Обгадился! Потом от страха, прибежал к папашке, наверное. Спасай меня,
отмазывай от ментов. А те тоже рады стараться. Им главное не сыночка за
решетку упечь, а деньги сорвать с папашки. Доят теперь, наверное, олигарха
аппаратом машинного доения. Неплохо бы и нам к ручейку пристроиться!".
- Эй, Клещ, - крикнул Толик. Тот лишь пьяно засопел и вновь погрузился в
сон. - Деньгами большими запахло, Яшка!
При слове "деньги" Клещ вздрогнул, но так и не проснулся.
- Менты! - резко произнес Копоть. Яшка мгновенно раскрыл глаза и сел:
- Где?
- Где, где, у тебя в...
Яшка продолжал безумно озираться. Он не протрезвел, действовало лишь
подсознание, автопилот. Если человек одержим мыслью о том, что за ним
охотятся, то готов видеть опасность повсюду.
- Шутка, - смилостивился над ним Копоть. Яшка вновь завалился спать.
- Протрезвеет, тогда и поговорим. Думаю, неплохие деньги срубить сможем.
Мне за посредничество перепадет, а Яшка свои получит.
Эти мысли взбудоражили торговца крадеными запчастями. Честно жить он
разучился давно, и любую жизненную ситуацию рассматривал с позиции
зарабатывания денег.
- Яшка, судьба свела нас вместе, - тихо проговорил Толик Копоть с гнусной
улыбкой на губах. - Спи, дорогой товарищ, завтра нас ждут великие дела.
Он уже не злился на приятеля за то, что тот притащился к нему на ночь
глядя, сломал привычный образ жизни, да и, напившись, как свинья, уснул в
гостиной на диване. Копоть заботливо прикрыл Клеща грязным клетчатым пледом,
чистого на первом этаже не нашлось, и сделал уж совсем невообразимое для
себя - снял ему ботинки и забросил ноги в потных носках на диван. Сам же еще
долго не мог уснуть от предвкушения легкой и, как ему казалось, совсем
безопасной наживы.
Утро одно для всех, но настает оно для каждого по-разному. Все зависит от
того, в каком настроении человек лег спать, мучили его перед этим кошмары
или он засыпал с чувством исполненного долга.
Яшка Клещ проснулся, но открывать глаза не спешил. Он абсолютно не
помнил, что произошло после того, как он покинул вагон трамвая. Помнил
случившееся на шоссе, помнил то, как собирал деньги и документы в квартире,
помнил, как рассуждал, куда податься.
Дальше существовал один большой черный провал, пустоту которого можно
было сравнить разве что с вакуумом. И этот вакуум прочно поселился у Яшки в
голове. Любая мысль, не успев начаться, обрывалась и исчезала. Открывать
глаза было страшно, черт знает где окажешься.
"А вдруг лежишь на тюремных нарах?" Яшка немного поворочался и
почувствовал, что под ним совсем не жесткие доски - поскрипывала кожаная
обивка дивана. Такого дома у него не было.
"Значит, все-таки я не вернулся к себе, - подумал он. Чужим был и плед,
колючий, пахнущий то ли нафталином, то ли солидолом. - Хорошо хоть не
блевотиной, - подумал Яшка. - Я вчера выпил здорово", - решил он, ощутив,
что каждый его выдох сильно отдает перегаром, а кровь в голове пульсирует
мощными толчками.
Собравшись с духом, Клещ открыл глаза. Это ситуацию не прояснило, он
видел над собой потолок с выкрашенными белой эмалью досками. Вместо люстры
над ним висела гроздь голых лампочек на хитро загнутом жестком кабеле. Он
сел и принялся тереть глаза, чтобы заставить себя посмотреть на мир.
Наконец, он припомнил интерьер, в котором оказался. "Толик Копоть, его
дом", - с облегчением вздохнул Яшка.
Он у своих, и пока сам не наделает глупостей, ему ничего не угрожает. В
углу комнаты рычал холодильник, сквозь гул компрессора слышалось
позвякивание бутылок. Яшка открыл дверцу, и ему захотелось минут на пять
засунуть голову в морозильник. Брезгливо отодвинув бутылки с дешевой водкой,
Яшка добрался до пива. Дрожавшая до этого рука клещами вцепилась в скользкие
от влаги бутылки. Прохлада приятно передалась через ладонь страждущему телу.
- Фу! - наконец-то выдохнул Яшка, когда последняя капля пива скатилась
ему в горло.
И только сейчас он обнаружил, что находится в гостиной не один. Перед
окном на стуле сидел Толик Копоть и с ехидной ухмылочкой наблюдал за
страданиями Клеща.
- Так и испугаться можно, - промокнул носовым платком пену с губ Яшка.
- По себе знаю, пока пива не дерябнешь, ничего вокруг не видишь. Вот я и
подождал, пока ты в себя придешь.
- Какой-то ты странный, - разглядывая Колотя, признался Яшка, - то ли я
перебрал, то ли ты чего задумал.
- Задумал, - подмигнул Толик приятелю, - и, по-моему, неплохо получается.
Ты говорил, что мужика видел, который за рулем "мерса" сидел?
- Видел. Он сперва еще на меня двинулся, а потом испугался и на пяту дал.
- Похож он был на угонщика машины?
- Нет. Тут я голову на отсечение дать могу. Угонщиков многих знаю, у них
взгляд совершенно другой. Да и баба с ним в машине сидела видная, такую
телку на чужой тачке не катают. Выделывался, наверное, с ней на шоссе, вот
девок моих и размазал по асфальту.
- Кстати, одна из них жива.
- Машка, что ли? Она ж последней стояла, - в изумлении воскликнул Клещ, -
я сам видел, как по ней джип проехал!
- Значит, не Машка. Но одна точно жива.
- Откуда знаешь?
- В новостях передали.
- Да ну!
- Везучий ты, Клещ. Знаешь, кто за рулем сидел?
- Я у него имени и фамилии не спрашивал, да и вряд ли он мне стал бы
сообщать. Пристрелить меня мог. Упакованные с собой всегда пистолеты возят.
Но у него от страха крыша поехала.
- Это Галкин был, - выдохнул Копоть.
- Ерунда, - махнул рукой Яшка. - Я что, Галкина в телевизоре не видел? Он
мужик серьезный, солидный, а тот был лишь бы что - молодой, волосы длинные
хвостом конским завязаны.
- Не один Галкин на свете, - засмеялся Копоть, - это сынок его был,
Аркашей зовут.
- Ну и что из этого? - пожал плечами Яшка. - Мне-то какая польза?
- Дело в том, что он сейчас отмазаться хочет, говорит, будто у него
машину угнали.
- Падла! - проговорил Клещ. - Из-за него мне столько неприятностей.
- За неприятности ему платить придется. Папашка богатый, пусть и
раскошеливается.
Яшка уже понял, какую игру затевает Копоть. Он даже забыл о том, что
мучится с похмелья, взгляд его просветлел.
- Как, по-твоему, Толик, сколько может стоить свобода его сынка?
- Я думаю, стоит она не очень дорого, - покачал головой Толик, - больше
семидесяти тысяч нам цену загибать не стоит. Собьет до пятидесяти, и то
хлеб, по двадцать пять на брата.
Яшка хотел возразить, но после короткого раздумья лишь вяло махнул рукой:
- Правда твоя. Лучше синица в руках, чем журавль в небе.
- К тому же не забывай, - добавил Копоть, - ты не оказал помощь на шоссе,
ты проституток содержал. Тебя тоже от ментов отмазывать придется. Зато потом
выйдешь из воды сухим.
- Хорошо ты придумал, - пробормотал он, - но как я свяжусь с
Галкиным-старшим? Небось, адресочка олигарха ни в одном справочнике не
сыщешь, и телефон его по "09" мне никто не скажет. А разговорчик-то у нас с
ним конфиденциальный...
- Дурак ты, - незлобно проговорил Копоть, - совсем от жизни отстал.
Каждый уважающий себя человек, располагающий деньгами, электронным адресом
давно обзавелся.
Клещ, конечно же, слышал и об электронных адресах, и об Интернете, но в
реальности с этими явлениями никогда не сталкивался. Он не умел делать
лишние движения, осваивал лишь то, что требовала от него жизнь. С трудом
освоил даже пейджер, в котором три кнопки. Компьютер же оставался за рамками
его понимания.
- Деревня ты, Клещ, никакого у тебя интереса к жизни нету! Не подскажи я
тебе насчет Галкина, ты бы до сих пор хавалом щелкал.
- Ты-то умеешь с компьютером обращаться?
- Кое-чему научился, не в деревне живу. Толик повел Яшку наверх. На
втором этаже дома порядка оказалось еще меньше, чем на первом, строительная
отделка тут только начиналась. Но пару комнат Копоть уже считал жилыми.
Возле неоштукатуренной стены стоял довольно сильно залапанный компьютер. На
клавиатуре темнело пятно лишь у кнопок управления курсором - явный признак
того, что хозяин использует машину только как игрушку.
Перед непосвященным в тонкости Клещом Копоть разыгрывал из себя
профессионала:
- Ничего сложного здесь нет. Сейчас мы отыщем Галкина на три пятнадцать.
Яшка следил за руками Толика, как за руками фокусника. Тот тыкал в
клавиши одним пальцем.
Наконец, поиск увенчался успехом. На мониторе собрались в одну рамочку
адреса, по которым можно было что-то узнать о Галкине.
- Вот его личная страница, - глаза Копотя сияли радостью.
Появилась краткая биография Галкина старшего, прочитав которую,
оставалось только удивляться, почему это Борис Аркадьевич до сих пор не
причислен к лику святых.
- Такой же, как в телевизоре! - восхитился Яшка, рассматривая большую
цветную фотографию олигарха.
Само это ругательное слово в сопроводительном тексте ни разу не
попадалось, предпочтение отдавалось более нейтральным: бизнесмен, финансист.
Толик вошел во вкус, листал страницу за страницей.
- Вот, - радостно воскликнул он, - посмотри! Почти во весь экран, оставив
слева лишь узенький столбец для текста, всеми цветами радуги переливалась
фотография.
- "Борис Аркадьевич с семьей", - прочел подпись Толик.
- Это же тот самый урод! - с придыханием произнес Клещ. - Только волосы у
него на фотографии в хвост не стянуты. И не костюмчик с галстуком на нем
были, а черт знает что. Хотя и дорогое, - вынужден был признать он
напоследок.
- Признал?
- Расфуфырился, - приговаривал Яшка Клещ, разглядывая на экране
фотографию Аркадия Галкина, - вырядился словно голливудская кинозвезда.
- Ты уверен, что это он?
- Абсолютно, на все сто процентов. Взгляд его я запомнил.
- Надо будет зарядить пятьдесят штук. Аппетиты Клеща разгорались,
достаточно ему было взглянуть на интерьер кабинета, в котором восседал
Галкин-старший.
- Он у нас в кармане, - ликовал Копоть. - Ведь ты точно видел его сыночка
за рулем?
- Видел, не видел, какая разница, главное, что я могу рассказать об этом
ментам.
Копоть отыскал электронный адрес, по которому мог забросить сообщение для
Бориса Аркадьевича, но в своей жизни ни Клещ, ни Толик не писали ничего
более длинного, чем школьное сочинение, а поскольку десятилетку они окончили
давно, сочинение короткого послания являлось для них сущей пыткой.
- Ну, - глубокомысленно произнес Толик.
- Чего ну, пиши.
- Что писать?
- Так, мол, и так, гони пятьдесят штук, иначе... - Клещ замялся.
- Он же нас за полных идиотов примет, поймет в чем дело.
Согнутым указательным пальцем, Толик водил над клавиатурой, не решаясь
нажать клавишу:
- Уважаемый Борис Аркадьевич, - запинаясь сказал Клещ, вспомнив навязший
в мозгу оборот, употребляемый в деловой переписке.
Руки Копотя были привычны к гаечному ключу, к отвертке - он ужасно
медленно отыскивал нужные буквы и сжимая тремя другими пальцами
указательный, как шариковую ручку, тыкал им в кнопки. Наконец в окошечке на
мониторе появилась фраза.
- Лучше написать, господин Галкин, - прошептал Клещ.
- Я уже набрал.
Исправлять текст было выше его сил. Выдав предложение, Клещ выдохнул
остатки воздуха и провел ладонью по голове.
- Чего-то не хватает, - прочитав то, что он набрал, промолвил Копоть. -
Добавим - "Жду ответа" и адрес.
Адрес набирать не пришлось, Копоть скопировал его из сайта.
- Он хоть поймет, что мы у него деньги требуем?
- Поймет обязательно, он теперь только об этом и думает.
- Вот же, черт, - ругнулся Клещ, - никогда не думал, что так трудно
писать письма.
- В этой жизни все трудно делать, - заметил Толик. - Я набираю, ты
диктуешь.
"Если вас интересует виденное мною на шоссе к Шереметьево, согласен за
вознаграждение сообщить это вам", - выдав предложение, Клещ снова провел
ладонью по голове, словно поощряя свою старательность.
- Херня какая-то! - прочитав то, что набрал, промолвил Копоть. - "...Жду
ответа. Мой адрес..."
- Никуда он не денется. Давай! Посылай! С функциональными клавишами
Копоть обходился куда проворнее, чем с буквенными. На экране взмахнула
крыльями нарисованная летучая мышь, и сообщение ушло по телефонному проводу.
- Все правильно сделали?
- Кто ж его знает! Посмотрим. Водкой от тебя разит, - принюхался Копоть,
- так, словно ты только что стакан выпил.
- От хорошей водки такого с утра не бывает, только от дряни.
- Я тебя вчера пить не заставлял!
- Ты знаешь, - прислушался к собственным ощущениям Яшка Клещ, -
полегчало. Лучший способ, когда нервничаешь и от мыслей голова разрывается,
это немного выпить.
- Лучший способ избавиться от головной боли, - подколол Копоть, - голову
отрезать.
- Если не навсегда, то можно.
Галкин-старший поступающую на его имя информацию не читал, на это имелись
секретари, и в их обязанности входило сортировать корреспонденцию,
распределять, что должен прочесть сам хозяин, а что могут решить помощники.
До недавнего времени критерием служили две вещи: сумма контракта,
фигурировавшего в деловом предложении, и статус корреспондента. Лично Борис
Аркадьевич занимался всем, что было свыше четверти миллиона долларов и теми,
кто занимал положение не ниже депутата Государственной Думы.
Теперь же приоритеты поменялись, хотя точных указаний на этот счет Галкин
не отдавал. Но сотрудники, имеющие доступ к его телу, четко чувствовали
перемены в настроении хозяина. Как и милицейский генерал, они понимали: все,
что имеет отношение к недавнему происшествию, заслуживает внимания.
- Борис Аркадьевич, тут интересное сообщение поступило, - связался с
Галкиным по телефону его секретарь.
- Перебрось-ка его мне! - Борис Аркадьевич подсел к компьютеру, который
никогда не выключал. Он прочел безграмотно составленное письмо, изобилующее
ошибками. Сперва Борис Аркадьевич заподозрил, что кто-то просто хочет его
пошантажировать, выдавая желаемое за действительное, но профессиональный
шантажист писал бы грамотнее. Здесь же стиль выдавал с головой безыскусного
любителя, случайно выступившего в роли шантажиста.
Галкин продолжал держать у уха трубку радиотелефона.
- Откуда послано сообщение? На экране моментально появились адрес и номер
телефона. От себя секретарь добавил:
- Это в частном секторе. Номер принадлежит некоему Анатолию Копотю. Если
вы хотите, могу узнать о нем поподробнее.
- Нет, не стоит, спасибо, - бросил Борис Аркадьевич и, не прощаясь,
прервал разговор. Он всегда так делал, давая понять собеседнику, что
излишнее рвение - дурной тон.
Галкин размышлял недолго. Имелось всего два свидетеля, если не считать
находившейся в коме проститутки, которые видели происшествие.
"Значит, это или Забродов, или Клещев. По стилю поведения - выход на меня
через Интернет, это, скорее всего, Забродов. Но какой ему смысл
шантажировать? Он уже дал показания милиции, и фамилии своей в этом послании
не указал. Прячется и скрывается, наверное, Яков Клещев, потому как у самого
рыльце в пушку. Что ж, наверное, этот парень решил немного подняться за счет
моих денег".
Галкин всегда принимал решения быстро, за три секунды, как говорили его
сотрудники и партнеры, и никогда их не отменял, даже если потом приходилось
признавать, что они ошибочные. Большим пальцем он вдавил кнопки телефона.
Номер считал прямо с монитора.
Копоть и Клещ вздрогнули, когда раздалась резкая трель телефона. Звонили
в этот дом нечасто, Толик давал номер лишь хорошим знакомым.
- Алло, - осторожно поинтересовался он, с опаской поглядывая на аппарат.
- Мне Яков Клещ нужен, - услышал он голос спокойного, уверенного в себе
человека.
- Да-да, угу... - бормотал Толик, знаками показывая Яшке, что
интересуются им. Тот махал руками, мол, его нет.
- Его, вроде, нет, - промямлил Копоть.
- По-моему, это он хотел со мной связаться. Но если я ошибся, что ж,
извините. Тогда пусть с ним разговаривает милиция. Передайте ему, если
увидите, конечно, - звонил Галкин.
- Подождите, - выпалил Копоть, - это вы? Я же не знал, - и, прикрыв,
трубку ладонью, прошептал:
- Галкин! С тобой говорить хочет.
Клещ сдался через секунду раздумий.
- Здравствуйте, - шепотом проговорил он в трубку. Он держал ее от уха на
расстоянии, будто боялся, что из наушника сейчас выползет змея и ужалит его
прямо в голову.
- Это я.
- Слушаю.
- Я на дороге рядом стоял, когда... - тут Клещ замялся, почувствовав, что
не стоит говорить отцу о сынке в лоб. - Девушки рядом были, я все видел. И
потом он сам из машины вышел, вроде броситься на меня хотел Баба в джипе
сидела... А потом передумал.
- Вы денег хотите? - спокойно поинтересовался Галкин.
- Я могу сказать об этом ментам, а могу и нет, - волнуясь, шептал Клещ, а
затем на одном дыхании выпалил. - Пятьдесят штук!
- Не понимаю, о чем вы говорите, - холодно отвечал Галкин, - но,
возможно, у вас есть то, что меня заинтересует. Оставайтесь на месте, сейчас
к вам подъедет мой человек, все ему толком объясните и, возможно,
договоритесь. На большее у меня нет времени, - и связь тут же отключилась.
- Ну?! - Копоть бросился к Клещу.
- По-моему, клюнул, - самодовольно, но вместе с тем и испуганно признался
Яшка. - Перетрухнул папашка.
- Мне так не показалось, - сказал осторожный Толик Копоть.
- А я говорю, перетрухнул, обещал человека своего прислать, чтобы мы с
ним договорились.
- Думаешь, сразу деньги привезет?
- Я ему сумму назвал, ты сам слышал.
- А он?
- Конкретно не ответил. Не дурак же Галкин, чтобы по телефону о таких
вещах говорить!
- Дураки богатыми не бывают, - отозвался Толик Копоть.
- Никогда не знаешь, чем к тебе жизнь повернется, - глядя в окно на крыши
домов, подытожил Яшка Клещ. - Кажется, задницей к тебе судьба повернулась,
ан, нет, смотришь, это лицо у нее такое.
Галкин же тем временем связался с начальником охраны. Антон нравился ему
тем, что никогда не пытался представить дело в лучшем свете, чем оно есть.
- Пока мы его еще не нашли, - коротко сообщил Антон и добавил. -
Фильтруем знакомых.
- Он сам объявился, на меня вышел.
- Чего-то хочет?
- Он только что со мной говорил по телефону, кажется, хочет денег.
Разузнай, что конкретно он видел, и решай на свое усмотрение. Да, по-моему,
он глуп и жаден, - и хорошо поставленным голосом Борис Аркадьевич произнес
адрес.
- Понял, спасибо за информацию.
Антон разговаривал с Галкиным, сидя в машине. Располагался он на заднем
сиденье, двое других охранников - спереди.
- Ребята, он сам объявился. Едем к нему. Ребята, служившие в охране
Галкина, никогда не называли себя по фамилиям, обращались друг к другу по
кличкам, образованным от имен. Только их начальник носил свое настоящее имя
Антон.
Двоих ребят, сидевших напротив его, звали Семен и Петр. Но для легкой
конспирации они обращались друг к другу Сэм и Пит. Во-первых, для сохранения
инкогнито, что немаловажно в экстренных ситуациях, а во-вторых, Семенов и
Петров тысячи, а в Москве не так уже много обладателей англоязычных имен.
- Сэм, - обратился Антон к охраннику, сидевшему за рулем, - ты даже не
спрашиваешь, куда ехать, а направление выбрал правильное. Ты мне нравишься.
- Привычка, - пожал плечами Сэм. - Мне достаточно вашего взгляда в
зеркальце заднего вида. Теперь направо?
- Верно. А ты, Пит, так не умеешь.
- Поэтому за руль и не сажусь, если не знаю, куда ехать.
- Что будем делать? - бросил через плечо Сэм, когда машина остановилась у
светофора.
Успех действия в подобных делах всегда зависит от слаженности группы.
Выигрывает тот, кто знает, что делать наперед, вот и следовало уточнить
позиции. Антон в охране навел такой порядок, что и часы у охранников
показывали одно и то же время, с точностью до нескольких секунд, и думали
они практически, одинаково. Каждый мог представить себя на месте другого, а
значит, и предвидеть реакцию напарника.
- Ребята, - отеческим тоном сказал Антон, - дело нам предстоит совсем
несложное. Следите за мной, сами инициативу не проявляйте. Разговаривать
буду я, вы мне нужны лишь для мебели.
- Ну да, - рассмеялся Сэм, - мы что-то вроде пистолета в руке, которым
пугают, но обычно стреляют не сразу.
- Вот именно. Постарайтесь выглядеть абсолютно нейтрально, словно ничего
не видите и не слышите.
Антон так и не произнес адрес, Сэм подвез его к самому дому Толика
Колотя.
- Я не ошибся? - с самодовольной улыбкой спросил он.
- Нет, иначе бы пришлось искать тебе замену.
Антон не сразу вышел из машины. Он оценил обстановку.
"Когда входишь в комнату, прежде ты должен понять, как из нее выйдешь", -
было правилом начальника охраны Галкина.
"Гаражи закрыты снаружи на замок, - отметил он, - на окнах спущены
роллеты. Значит, никто не увидит, что происходит в доме. Дверь, конечно,
здесь абсолютно идиотская. Это то же самое, что укрепить писсуар в туалете
на полутораметровой высоте. Думаю, нас уже заметили".
- Ребята, без лишних движений, действовать спокойно и уверенно.
Антону не очень нравилось, что придется проводить операцию в частном
секторе. Подобных мест он не любил. В многоэтажном доме, особенно оснащенным
лифтом, люди не знают в лицо даже соседей со смежных этажей, и появление
посторонних проходит незамеченным. В частном же секторе все как на ладони, и
любопытных поглазеть в окно хватает.
Антон подошел к двери, подняв руку, постучал по самому низу дверного
полотна. Копоть с Клещом, прильнув к окну, пытались рассмотреть сквозь узкие
щелочки между планками роллет, кого это принесло.
- Уверен, что не менты? - испуганно спросил Толик у Клеща, словно тот не
провел с ним все это время в его доме.
- Ты на машину посмотри, менты на дорогих точилах не ездят.
- Еще как ездят, - возразил Толик. - Присмотрят себе машину, и найдут
повод конфисковать.
- Но я же вижу, машина ухоженная. А та, что в руки ментам попадает,
дорезается через пару дней. За чужим так не смотрят, как за своим.
- Это от Галкина, точно! Шмотки на мужиках дорогие. Ты только подумай,
Толик, скорее всего, у него по карманам пять пачек баксов лежит, и мы с
тобой эти деньги распилим.
- Хорошо бы. Стук повторился.
- Одно мне не нравится, как быстро они нас вычислили. Такое впечатление,
будто Галкин на нас через увеличительное стекло смотрит.
- Конечно, для него все смертные люди - букашки да козявки.
- Было бы у тебя столько бабок, и ты бы так смотрел. Открывай дверь,
запускай гостей.
Толик открыл дверь, поздоровался и вместо приветствия услышал короткое:
- Мы от Бориса Аркадьевича.
- Проходите, - он спустил самопальную лесенку.
Антон сумел подняться по ней, не теряя собственного достоинства и не
сгибая спину, даже не придерживаясь руками за стену. То же самое проделали и
его охранники. Гаражные ворота оставались закрытыми навесными замками, чтобы
никто не влез с улицы, чтобы слесари не отлучались никуда без ведома
хозяина. Выход из гаражей существовал лишь один - через смотровую яму,
оттуда лесенка выводила прямо в коридор дома.
Трое слесарей уже в кровь сбили руки, вспотели, разбирая краденую машину.
Основную часть внутренностей они уже вытащили, и теперь предстояло разобрать
остальное на детали и порезать газовой горелкой.
- Сушит, - сказал слесарь "золотые руки", прополаскивая горло минералкой
и брезгливо выплевывая ее на пол.
- Правду говоришь, Валик, - отозвался самый молодой слесарь, - после пива
всегда сушит. Когда пьешь, кажется, жажду утоляешь, а потом начинается.
- Ни пивом, ни водой никогда не напьешься, - назидательно произнес Валик
Кошель, - и вином тоже. Жажду можно утолить только водкой.
Спорить с ним не стали. Когда нельзя выпить, то выпить хочется еще
больше.
- Пиво только раззадоривает, - регулируя пламя горелки резака, ответил
слесарь и сглотнул слюну. - Копоть, гад, не позволяет пить, хотя и можно
было бы. Одно дело - агрегаты снимать, пьяному их можно повредить, а другое
дело - кузов резать.
- Ребята, все будет шито-крыто, - предложил мастер "золотые руки" Валик,
готовый найти выход из любой ситуации. - Я тихонько за пузырем сбегаю, а вы
за меня поработаете.
- А если Копоть хватится, что тебя нет? Голову снимет.
- Скажите, что мне плохо стало.
Валик после отсидки на зоне страдал множеством болезней, и еще большее
количество научился мастерски симулировать.
- Астма прихватила, скажете. Мол, вышел воздухом подышать. Или нет,
скажите, домой ушел, потому, как совсем невмоготу сделалось. А не заметит
моего отсутствия, я с пузырями и вернусь. Много брать не будем, две бутылки
на троих без закуси - в самый раз.
Предложение выглядело соблазнительным, и отказаться от него никто не
смог. Быстро скинулись, и Валик, переодевшись в чистое, спустился в
смотровую яму, откуда лестница вела прямо в коридор дома. Еще находясь
внизу, он услышал доносившиеся из гостиной негромкие голоса. Беседовали
трое. Двоих он узнал сразу - Копоть и Клещ - голос же третьего человек был
ему незнаком, низкий, грудной, уверенный.
Валик особо не вдавался в смысл разговора, ему важно было незамеченным
прошмыгнуть возле двери в гостиную, взять замок на собачку и сбегать в
ближайший магазин. Он поднимался до тех пор, пока его глаза не оказались
вровень с полом коридора. Темный проем лестницы специально не освещался,
чтобы не бросался в глаза непосвященным. Гостиная просматривалась неплохо.
Клещ с Толиком сидели на диване. Гостей оказалось трое: двое абсолютно
молчаливых парней стояли в профиль к слесарю, заложив руки за спины. Третий,
беседовавший с Клещом, сидел на стуле.
"Солидный мужик, - решил Валик, - и ухоженный.
Антон был гладко выбрит, недавно стриженные седоватые волосы аккуратно
зачесаны.
- Вы здесь одни? - спросил начальник охраны Галкина.
- Еще трое ребят в гараже ковыряются.
Валик немного присел, чтобы не быть замеченным.
- Они свои ребята, я их приучил, что их место - гараж, остальное слесарей
не касается.
От Валика не ускользнул быстрый взгляд, брошенный Антоном своим
спутникам. Он улучил момент, когда никто не смотрел в сторону двери, и на
четвереньках пробрался к выходу. Новый, хорошо отрегулированный замок
беззвучно открылся. Валик соскочил на тротуар и тут же прикрыл дверь.
"Не заметили!" - радостно подумал он и, подбежав к гаражу, прошептал в
щель между металлическими створками:
- Получилось, ждите!
"Классная машина! - Валик не удержался от искушения получше рассмотреть
автомобиль гостей. - Жаль, что редкая марка, ее угонять на запчасти нет
смысла. Разберешь, а потом два года ждать придется. Лучше уж массовые марки
на запчасти разбирать, они со свистом уходят".
Держа в потном кулаке деньги, Валик беззаботно шагал к магазину.
Антон пристально смотрел на Клеща. И странное дело, его взгляд обладал
удивительным свойством. Яшка хоть и хотел отвести глаза в сторону, но
вынужден был смотреть на гостя, не хватало духа ни опустить веки, ни
повернуть голову.
- Значит, ты абсолютно уверен в том, что видел на шоссе Аркадия Галкина?
- с легкой ухмылкой поинтересовался начальник охраны.
- Да, - простодушно сказал Клещ, - конечно! Мы еще секунд десять стояли,
смотрели друг другу в глаза. Я его отлично запомнил.
- И ты видел, как он, сидя за рулем, проституток переехал?
- Видел. С ним еще баба была красивая, видная, - Яшка чувствовал, что в
определении дамы чего-то не хватает. Наконец, нашелся:
- Дорогая баба была.
- Откуда ты знаешь, что видел именно Галкина-младшего?
- Я на фотографии его рассмотрел, в компьютере.
- Да уж-Антон ухмыльнулся, запустил руку в карман куртки и вытащил
фотографию, которую вот уже неделю возил с собой. Борис Аркадьевич просил
его отыскать одного ингуша, который крепко нагадил олигарху.
- Узнаешь?
Яшка, ничего не понимая, уставился на фотографию.
- Это Аркадий Галкин, - без тени эмоций произнес Антон.
Яшка быстро повернулся к Копотю:
- Не догоняю. Это не он, а кавказец какой-то.
- Это Аркадий Галкин, - повторил Антон. - Ты его видел на шоссе.
- Не надо из меня дурака делать, - осмелел Клещ.
- Парень, я не пойму, за что ты хочешь пятьдесят штук получить?
- Сынок Галкина сам за рулем сидел, а не этот.., черный... - нервно
принялся говорить Клещ, - я его видел сам. Он моих телок переехал, я ментам
могу все засвидетельствовать.
- Дурак ты, - незлобно отозвался Антон, - если Галкин-младший за рулем
сидел, тогда за что тебе платить пятьдесят тысяч? А вот если человек на
фотографии тот самый Аркадий Галкин, которого ты на шоссе видел, тогда -
другое дело.
До Яшки Клеща стало понемногу доходить:
- Хитро, - усмехнулся он. - Значит, я этого мужика на шоссе видел? Это он
телок переехал?
- Можешь считать его кем угодно - Галкиным, Палкиным, Шмалкиндом, но
запомни его лицо. Он сидел за рулем.
- А баба рядом с ним была?
- Была, но ты ее не рассмотрел.
- Понятно. Я и ментам то же самое говорить стану, если только... - и тут
Клещ поводил пальцами, будто мял в них невидимые деньги.
Насчет показаний, которые Яшка должен дать в милицию, Антон договаривался
для отвода глаз. Он хотел успокоить Клеща и хозяина дома, который имел
несчастье узнать правду от Яшки.
Человека, бдительность которого усыпили обещанием близких денег, быстрее
идет на откровенность, становится менее подозрительным. Он уже видит деньги,
ощущает их в своих руках, и все остальное потихоньку становится для него
неважным.
- Ты все понял, теперь знаешь, что следует говорить следователям?
- Конечно, - рассмеялся Клещ, - понял, но усвоил не до конца.
О том, что речь идет о передаче денег, убеждал масляный взгляд сутенера.
- Мы, кажется, поладили? - спросил Антон.
- Еще как! Но это в будущем, - предупредил Клещ.
- Будущее всегда можно сделать настоящим. Как я понимаю, времени с того
момента, как ты понял, кто был на шоссе, прошло не очень много, но парень ты
болтливый. Скажи-ка честно, кто еще знает?
Копоть и Клещ переглянулись.
- Никто". - ответил Клещ без особой уверенности.
- Все ясно, - произнес Антон, - правду знаете ты и ты, - он развязно
ткнул пальцем на парней, а затем указал на дверь, ведущую в коридор. - И те
трое слесарюг в гараже. Думаете, я не знаю, чем занимаются ваши ребята?
- Это к делу не относится, - вставил Копоть.
- Я бы хотел договориться и с ними, - вкрадчиво произнес Антон.
- Можно.
"Он прав, если человек собирается платить деньги, то должен знать, за
что", - рассудил Толик.
Но на всякий случай, ткнул локтем в бок Клеща, между ними произошел немой
диалог.
"Эти парни привыкли получать все сполна, но наши деньги останутся нашими.
С ними договор отдельный".
"С ними отдельный расчет", - молча подтвердил Яшка.
"Какие проблемы? - улыбнулся Толик, подумав.
- Деньги все равно не мои, - и подмигнул Яшке. Тот, как идиот, ответил
радостным подмигиванием сразу двумя глазами.
- Позови ребят.
Копоть бегом бросился выполнять просьбу. В гараже он застал лишь двоих
слесарей. Те, понимая, что сейчас придется объясняться насчет Валика, делали
вид, что усердно работают и даже не замечают появление хозяина.
- Стоп! - крикнул Копоть, ударяя молотком по толстому железному листу,
прислоненному к стене.
- А, это ты, - промямлил один из слесарей, снимая сварочную маску.
- Где Валик?
"Ну вот, началось", - подумали ребята.
- Плохо ему стало, дымом надышался. Пока резаки не включали, он как
огурчик был.
- Но кому же пять лет зоны на пользу пойдут? Астма у него, задыхаться
начал, подышать вышел. А потом вернулся и говорит, мол, пойду-ка, ребята,
домой, пока не сдох, вы тут без меня управитесь.
- Не хотели тебе мешать.
В другое время Толика насторожили бы столь пространные объяснения в два
голоса. Обычно люди, говорящие правду, изъясняются коротко. Врущие же
пускаются в долгие разговоры.
- Ушел так ушел, - махнул рукой Копоть. - Кончайте пока работу - и
наверх, в гостиную. Разговор есть.
- Ну вот, теперь из-за Валика неприятности начнутся, - шептали слесари,
сворачивая сварочные шланги. - Говорил я, не надо за водкой бежать. Кончили
бы работу и выпили.
- Ничего ты не говорил. Тебе, как и мне, выпить хотелось!
Наконец, ребята поднялись в гостиную. Антона и его подручных они видели
впервые. Первая мысль была о том, что незнакомцы из милиции, но радостное
выражение лица Яшки опровергло эту версию.
- Вот, пожалуйста, договаривайтесь - мои работники.
- Их было трое, - напомнил Антон.
- Валик домой ушел, плохо себя почувствовал.
- Когда, прямо сейчас? - недовольно спросил Антон.
- Нет, раньше. Вас еще не было.
"Черт с ним", - подумал начальник охраны Галкина и поднял руку, вскинув
два пальца. Сэм и Пит чуть заметно кивнули ему, мол, все поняли, теперь,
если понадобится, вступаем в дело.
- Водка у тебя есть?
- Плохая, - разочарованно протянул Толик. - Я ее не для себя держу. А для
вас, если хотите, и коньяк найдется.
"Вот же, гад, - подумал Яшка Клещ, - меня гнусным пойлом потчевал, а у
самого и коньяк имеется!"
- Много водки - бутылок шесть, семь.
- Зачем? - пожал плечами Толик.
- Секрет, - подмигнул Антон.
Толик, словно под гипнозом, двинулся к холодильнику, открыл дверцу. Семь
бутылок по ноль семь стояли на полке. Одну за другой он выставил их на пол.
- На стол неси. А ты стаканы поставь, - Антон кивнул Клещу.
Тот уже уловил перемену в настроении визитера, но еще не чувствовал
опасности, выставлял с нижней полки журнального столика стаканы, блестевшие
чисто вымытым стеклом. И лишь когда поставил последний стакан, увидел, что
один из охранников - Пит - уже стоит в дверном проеме, широко расставив
ноги, запустив руку под полу куртку.
- Толик, засада! - прошептал Яшка, когда тот сел рядом с ним.
Но это тихое, практически беззвучно промолвленное слово услышал Антон.
- И вы садитесь к столу, - бесцветным голосом произнес Сэм.
В руках у охранников уже появились пистолеты с короткими цилиндрами
глушителей на стволах.
- Мужики, вы чего? - в страхе попятились слесари.
- К столу, я сказал! - мягко улыбнувшись, приказал Антон. - Я, по-моему,
ничего плохого не предлагаю. Слесари смотрели на Толика. Тот согласно кивал:
- Садитесь, делайте, что говорят.
Он уже был не рад, что связался с Яшкой Клещом.
- Так, мужики, - сказал Антон, - налили по полному стакану водки и
выпили.
- А вы? - по-идиотски моргая, поинтересовался Клещ.
Антон сухо хохотнул:
- Я не пью, - и тут же крикнул:
- Налили! Дрожащими руками все четверо принялись откупоривать бутылки.
Водка полилась в стаканы. Антон, Сэм и Пит зорко следили за каждым движением
подопечных.
- А теперь выпили. И не дай бог вам проливать спиртное!
- Зачем? - выдохнул Клещ.
- Дурак ты, - незлобно произнес Антон и улыбнулся, - отметить договор.
- А-- неуверенно произнес Яшка и, только поднеся стакан ко рту,
почувствовал, что руки страшно дрожат. Стекло застучало о зубы.
- Пить до конца, не отрываясь!
Давясь водкой, парни пили, с трудом сглатывая спиртное. Выпивка,
казавшаяся совсем недавно им вожделенной, теперь пилась, как отрава.
"Странно, - подумал Антон, - как быстро удовольствие для человека
превращается в пытку. Например, секс - приятное занятие, но лишь только он
принимает форму насилия, тут же превращается в пытку, одну из самых
изощренных".
- ..закусить, - неуверенно попросил Яшка.
- Сидеть! - остановил его этим коротким словом Антон. - Налили по второму
стакану и выпили.
Спиртное еще не успело ударить в голову. До Яшки стало доходить, что
ситуация повернулась не в его пользу.
- Я не буду пить, - он поставил стакан. И тут же ствол пистолета в руках
Пита повернулся в его сторону.
- По-моему, ты не это хотел сказать?
- Вообще-то, да...
И вновь полилась водка. Сидевшие за столом осилили и по второму стакану.
- А теперь из горла. И если кто-нибудь попробует пролить больше десяти
граммов, я буду думать, что меня не уважают, - рассмеялся Антон.
Давясь, булькая, парни допили водку из бутылок. Их взгляды уже сделались
совсем осоловевшими.
- Еще! - приказал Антон и заставил на одном дыхании распить оставшиеся
две бутылки водки.
Человек устроен так, что если попадает в безвыходное положение, то
сознание практически отключается. В самом деле, к чему сопротивляться, если
на это нет сил? Поэтому парни за столом пьянели буквально на глазах. Антон
смотрел на них с хитрой улыбкой.
Яшка сдавал первым, начиная пьяно сопеть и раскачиваться. Сидевший перед
ним на стуле Антон, то расплывался, то двоился. А потом вдруг изображение
резко сфокусировалось, и тогда он увидел издевательскую улыбку врага.
- Эй, да я тебя... - пробурчал Яшка, поднимаясь и пытаясь дотянуться до
начальника охраны.
Копоть тоже осмелел и привстал, одновременно замахнувшись.
- Сидеть! - Сэм ткнул Яшку пистолетом в грудь. - Еще одно движение и
дырка!
- Можешь бить. Насчет синяков не беспокойся, - негромко, почти не шевеля
губами, произнес Антон.
Сэм наотмашь ударил Яшку в грудь, и тот, пьяно взмахнув руками, плюхнулся
на низкий диван. Засуетился, засучил ногами, но второй раз подняться у него
не хватило сил. Голова его свесилась на грудь, он бормотал, тихо ругался.
Копоть крутил головой, словно его одолевала невидимая стая мух.
- Мудаки! - бурчал он. - Падлы! Суки! Разговаривать с пьяными уже не было
смысла. Они практически ничего не слышали, погрузившись в свой мир. Самый
молодой слесарь, не выдержав, блеванул прямо на стол. Блевотина медленно
стекала парню на ботинки, а он сидел и вздрагивал от новых приступов
тошноты.
Сэм брезгливо поморщился:
- Пристрелить бы их, чтобы не мучились.
- Никаких пуль, - ответил Антон. - Пит, сходи в гараж, наверняка там
найдется бензин.
Пит спустился по крутой лестнице в смотровую яму, и за металлическим
шкафом вскоре нашел две ярко-красные канистры с бензином. Он прекрасно понял
замысел Антона - все должно выглядеть как несчастный случай. Пит осмотрел
гараж. Газовый резак, бензин - ситуация для возникновения пожара идеальная.
Пожарники, которым придется искать очаг пожара, легко примут на веру, что
все началось именно отсюда. Надо лишь оставить кран на вентиле чуть
приоткрытым, будто бы пьяные слесари оставили на горелке небольшой огонь, а
сами пошли добавить в гостиной, окончательно плюнув на работу.
Держа канистру на отлете, Сэм лил из нее бензин. Сильная рука легко
удерживала двадцатилитровую емкость, лицо даже не выражало напряжения,
тревоги, будто человек занимался обыденным делом. Отдельные ручейки Сэм
провел к куче ветоши, к газовым баллонам. По лестнице он поднимался спиной
вперед.
По деревянным ступеням темной полоской разливался бензин.
Антон встретил Сэма улыбкой и быстро взмахнул рукой.
Они тщательно полили ковер бензином перед спящими пьяными парнями. На все
хватило одной канистры, вторая даже не понадобилась.
- Занеси ее в гараж. Немного подозрительно, если канистру хранят в
гостиной.
- Хороший мог получиться дом, но хозяин так и не успел его достроить, -
Пит глубоко вздохнул, потому как сам никак не мог привести в порядок
собственный дом, который начал строить за городом два года назад. - Для
Запада, - проговорил он, - лучшая имитация несчастного случая -
автокатастрофа, для России - пожар, случившийся по пьяне.
Антон не стал консультироваться с Галкиным, что делать с жадным
шантажистом. По глазам олигарха во время разговора он понял, того устроит
только смерть свидетеля. Сколько ни плати человеку, ему захочется больше. А
знания - такой товар, за который можно платить до бесконечности.
- Ребятки, вы не наследили?
"Как можно!" - хотел было возмутиться Пит.
Служба в охране олигарха приучила его к полной индифферентности. Он
огляделся. В доме он вообще ни к чему не прикасался, ни к дверной ручке, ни
к стакану, ни к спинке стула. Делал он это уже автоматически.
Поджог люди из охраны Галкина организовали профессионально, но Антону
недоставало пары штрихов.
- Форточку открой.
Сэм хотел открыть ее в окне, выходящем на улицу, но Антон отправил его на
второй этаж.
- Воздух должен проходить через весь дом, он и потянет за собой огонь.
- Боюсь, возле них гореть плохо будет.
- Каркас в диване деревянный и стол сосновый. А главное, дыма от ковра
много будет, сразу и задохнутся. Пошли, - бросил он своим спутникам. - Ты,
Сэм, выходи первым и отгони машину за угол налево. Там нас и жди.
Антон немного постоял у входной двери, разглядывая замок, поставленный на
собачку. Он никак не мог припомнить, фиксировал ли его Копоть, когда впустил
их в дом. По логике выходило, что он, наоборот, должен был закрыть дверь
надежно - так, чтобы никто посторонний случайно не вошел в дом. Так поступил
бы осторожный человек. В том, что Копоть и Клещ - люди недалекие, сомнения
не оставалось. Они легко подыграли Антону, сами того не желая, в задуманной
им пьесе по названию "Смерть от несчастного случая".
Они и двое слесарей еще жили, сопели, бормотали в пьяном забытьи, но уже
ничто не могло их спасти.
"Может, он и не такой дурак, - усмехнулся Антон, - и оставлял дверь
открытой, чтобы унести ноги в случае чего? Какая теперь разница? Даже если
он поступил так, это ему не помогло".
- Выходи, - бросил он Сэму.
Через две минуты после того, как Сэм уехал на машине, Пит спрыгнул. Антон
достал коробок спичек. Картинных жестов с зажигалкой он не любил, бросишь
бензиновую "Zippo", потом ее найдут пожарники, возьмут версию несчастного
случая под сомнение. Поджигать же и забирать зажигалку неудобно, обожжешь
руку. Спичка же хороша тем, что сгорает, превратившись в пепел, и не
оставляет никаких следов.
С секунду Антон смотрел на огонек, миллиметр за миллиметром пожиравший
толстую туристскую спичку, которая не гаснет даже на ветру, загорается, даже
если перед этим ее окунули в воду.
"Я становлюсь сентиментальным, - подумал Антон. - Плохой признак. Хочется
сказать что-то, вроде, "аминь" или "мир вашему праху".
Он разжал пальцы, и короткая спичка, чуть слышно фыркая огнем, упала на
доски пола. Сперва начальнику охраны показалось, что огонь погас, но это
было обманом. Синие язычки пламени заплясали над лужицей, а затем огонь по
проложенным Сэмом дорожкам рванул в две стороны - в переход, соединяющий
гараж с домом, и в гостиную.
Когда появился первый дым, Антон удовлетворенно хмыкнул. Движение воздуха
сложилось так, как он и хотел. Дым клубами вырывался из подвала, исчезал в
гостиной. Прижимаясь к стене, Антон заглянул в комнату, посреди которой уже
полыхал костер, занималась обивка дивана. Дым уходил по лестнице, ведущей на
второй этаж.
Антон снял замок с собачки и спрыгнул на тротуар. Захлопнул дверь. С
улицы еще не было видно признаков пожара, лишь чуткому уху Антона удалось
различить гудение огня в гараже.
- Там газовые баллоны, могут рвануть в любой момент, - зашептал Пит.
Мужчины быстро зашагали по неширокой улице. Они шли, не оборачиваясь,
спокойные и уверенные в себе.
Бывший зек, пять лет отмотавший в зоне, слесарь "золотые руки" Валик
родился под счастливой звездой. До магазина он добрался быстро, и водка в
отделе оказалась его любимая, так что у него имелись все шансы быстро
вернуться в гараж.
Определение "любимая водка" относилось не к сорту, а к цене. Валик любил
дешевую, лишь бы только она не была подделкой. "Здоровье прежде всего" -
любил говорить он. Хватило еще и на две бутылки пива. Продавщица,
молоденькая девушка, уже отлично изучила покупателей своего отдела, знала, с
кем можно полюбезничать, а с кем следует вести себя также непреклонно, как
инспектор ГАИ с нарушителем правил дорожного движения. Валик входил в число
тех, с кем лучше любезные разговоры не заводить. Заговорит зубы, а тем
временем один из его дружков что-нибудь стащит.
Выйдя на крыльцо, Валик принялся распихивать бутылки. Водку, как наиболее
ценное, он пристроил во внутренние карманы куртки, поближе к сердцу. Пиво он
запихнул в рукава и, придерживая бутылки пальцами, двинулся по улице, с виду
не обремененный никакой ношей. Он вышел из-за угла и тут же остановился.
Джип гостей, приехавших к Копотю, все еще стоял перед домом, хотя, по мнению
Валика, они не собирались пробыть долго. Если собираешься остаться надолго,
то хотя бы сядешь, а двое из гостей, как он помнил, стояли.
- Мудаки, - тут же обозвал их слесарь "золотые руки". Рисковать не
хотелось. Открыть дверь и нос к носу столкнуться с Толиком он не желал.
"Чего это я переживаю? - рассмеялся Валик. - Мне и подождать можно".
Он уселся на низенькую узкую лавочку у забора соседского дома и скрылся
от посторонних глаз под защиту разросшихся кустов шиповника. Одна бутылка
пива выскользнула из рукава. Натренированными пальцами Валик снял жестяную
пробку и щелчком отправил ее в кусты, вспугнув огромного полосатого шмеля.
Валик пил и поглядывал на машину.
Вскоре открылась дверь, и один из гостей спрыгнул на тротуар. Валик успел
заметить двух оставшихся в коридоре. Джип выбросил из выхлопной трубы легкое
облачко дыма и скрылся за поворотом.
"И какого хрена они остались? Неужели пешком пойдут? Такие мужики своими
ногами не ходят, - подумал Валик, отправляя пустую бутылку под лавку и
откупоривая вторую. - Если они решили надолго остаться, то придется мне и
водку пить в гордом одиночестве", - усмехнулся слесарь.
Тут дверь отворилась, и двое мужчин спрыгнули на тротуар, двинулись в том
же направлении, в котором скрылся джип.
- Херня какая-то! - подытожил Валик, торопливо открывая пиво. - Не дай
бог, дверь окажется закрытой!
Его насторожило то, что он не увидел Копотя. Тот, прежде чем захлопнуть
дверь, осматривал улицу в обе стороны. Валик пробрался к дому и подковырнул
ногтями край двери, потянул ее на себя.
"Закрыто! - он выругался себе под нос. - Ребятам стучать придется".
Он прислушался. Из-за двери гаража доносилось неровное гудение.
"Резак, что ли, так шипит? Быть того не может!"
Он подобрался к гаражным воротам, закрытым на навесной замок, и еще раз
прислушался к гудению. Так сильно шуметь не мог даже резак, пламя гудело,
как в паровозной топке. И тут на глазах у пораженного Валика свежая краска
на гаражных воротах стала вздуваться пузырями. Не веря собственным глазам,
он тронул ворота рукой и тут же вскрикнул, одергивая ладонь.
- Вашу мать! - закричал Валик. - Да вы сейчас сгорите!
Он уже не прятался. Несколько раз ударил ногой в ворота, затем подбежал к
двери и бросился колотить в нее кулаками.
- Толик, Яшка, гараж горит! На его крик никто не откликнулся. Зато в
соседнем доме распахнулось окно.
- Чего орешь?
- Пожар!
И, словно в подтверждение слов слесаря, в окне лопнуло стекло, сквозь
планки защитной роллеты пробились языки пламени.
- Точно, дым со второго этажа валит, - почему-то очень спокойно сказал
сосед. , Валик огляделся, чем бы выломать дверь, но, естественно, ни топора,
ни лома на улице не валялось. Он бросился к двери гаража, под которой лежал
обломок бордюрного камня.
И тут взорвался газовый баллон, стоявший в гараже. От взрыва распахнулись
ворота, Валика бросило на проезжую часть. Падая, он даже толком не успел
подставить руки. От соприкосновения с асфальтом хрустнули обе бутылки водки.
Валик лежал лицом вниз, а из-под куртки сочилась кровь - стекло порезало ему
грудь. Огонь, как водопад, текущий вопреки законам тяготения вверх, лизал
балки гаража.
Казавшаяся до этого вымершей улица, внезапно ожила. Мужик, выглянувший
первым в окно на крик, уже успел вызвать пожарных и вышел полюбоваться
зрелищем в палисадник. Когда раздался взрыв, он даже присел от испуга. Над
его домом со свистом пролетело то, что раньше было газовым баллоном.
- Ни хрена себе! - пробормотал он. Но когда увидел распростертого на
асфальте Валика и пару секунд спустя - кровь, из зрителя мужик превратился в
участника. Он выскочил на улицу, подхватил оглушенного Валика под руки и
потащил в свой двор подальше от огня.
- Братан, ты живой, а? Братан! - приговаривал мужик, усадив Валика под
забор и оттягивая большим пальцем веко.
Резко пахло водкой, в карманах куртки звенели стеклянные осколки.
- Во, не повезло парню, - бормотал мужик, наконец, поняв, что произошло.
- И водку разбил.
Валик медленно открыл глаза и уставился на своего спасителя.
- Братан, ты порезался весь.
- Ни хера, - упрямо ответил Валик и приложил ладонь к груди. Отвел руку и
тупо смотрел на собственную кровь.
- Живой? - спросил мужик.
- Живой.
- Посиди, сейчас пожарные приедут. Я тебе "Скорую" вызову.
- На хера? - Валик, расстегнув рубашку, рассматривал порезы. Они были
неглубокими, хотя и сильно кровоточили.
- Промыть бы надо.
- Водка промыла.
- Ты посиди, я сейчас.
В этот момент уже слышались сирены пожарных машин, главное действие
перемещалось на улицу. Мужик побежал смотреть. Валик набрался сил, встал на
колени и наблюдал за происходящим сквозь широкую щель между досками
невысокого забора.
Пожарные разворачивали шланги, откинули люк посреди улицы, опускали туда
рукава. Валик сел по-турецки, сложив ноги, и, боясь порезать пальцы,
выбрасывал из карманов стеклянные осколки.
"Это ж что получается, - думал он, - хана дружкам моим! Сейчас и менты
тут будут. Кого первым повинтят - конечно же, бывшего зека! Вот вам!" -
Валик скрутил фигу и неуверенно ткнул ее в щель между досками.
Пока до него никому не было дела. Мужик, вытащивший его с улицы,
беседовал с пожарными. Толпа любопытных прибывала, то и дело слышалось слово
"теракт". Вот оно-то и подхлестнуло Толика.
"Пока обо мне не вспомнили, надо выбираться отсюда. Пошел и пошел...
Какого хрена возвращался? Сгорели ребята", - с досадой сплюнул Валик на
сочную траву.
Он запахнул куртку, чтобы не бросалась в глаза окровавленная рубаха, и
выбрался на улицу. Немного, с пару минут потусовался среди зевак.
- Давно горит? - хрипло спросил он у любителя острых ощущений.
- Только что занялось, но зато как! - восхищенно отвечал ему парень с
бутылкой пива в руке.
- Вытащили кого-нибудь?
- Пожарники еще в середину не забрались, но хрен там кто живой останется.
Валику показалось, что пожарники действуют слишком медленно, даже не
пытаясь никого спасать.
"Хотя, - подумал он, - ребята наверняка в дыму уже задохнулись".
Сам он не рвался в огонь, не кричал и, несмотря на выпитые бутылки пива,
трезво оценивал ситуацию. И тут, впервые после того, как его бросило взрывом
на асфальт, вспомнил о машине, стоявшей возле дома, вспомнил о трех странных
субъектах. И тут же ему сделалось страшно. Он осмотрелся, Валику
померещилось, что среди толпы увидел одного из них - того, кто сидел в
кресле, когда двое других стояли.
"Так это ж они дом подожгли! - дошло до него. - И я там должен был
оказаться".
Теперь уже расшибленный лоб и изрезанная грудь, а так же две безвозвратно
загубленные бутылки водки казались ему нереально малой платой за жизнь.
Страх прочно поселился в его душе, ему казалось, что в толпе, присутствуют
те, кто хочет его убить.
- Не было меня здесь, - шептал Валик, пробираясь вдоль забора. - Не было!
Ну вас всех к черту, я ничего не сделал!
Отойдя метров на сто, Валик побежал. Мозг его лихорадочно искал ответ на
вопрос: за что?
"Может, машину у кого из "крутых" украли, а "крутой" вычислил, приехал на
разборки? Но тогда это уж слишком. Если мужик хотел машину вернуть, то
четыре трупа даже за навороченную тачку - жирно будет!" Оказавшись дома,
Валик придумал для себя приемлемое объяснение. - Точно, тачку, небось,
украли, на запчасти развинтили, вот Копоть и не сумел вернуть машину. Мужик
крутой попался, рассчитался по полной программе, чтобы другим не повадно
было. Яшка Клещ, конечно, дурак, думал отсидеться у Толика, спрятаться, а ни
за что под замес попал - смерть нашел. А я, наверное, под счастливой звездой
родился. И пить-то мне особо не хотелось, но как будто внутренний голос в
голове шептал: иди за водкой! Вот я его и послушался. Прежде он меня не
подводил, не подвел и теперь".
Обращаться к докторам Валик был не приучен, зона научила его полной
самостоятельности. Выпив стакан сорокаградусной вместо наркоза, он заправил
в иглу суровую нитку и сам принялся зашивать порезы, потому как обращаться к
врачам - значит, накликать на свою голову неприятности.
"Они обязательно сообщат о визите в милицию, а те потом нагрянут домой.
Посыплются вопросы: что? где? почему?.. Еще, чего доброго, повесят на меня
поджог дома Толика Копотя!" - думал бывший зек, сидя в своей халупе.
Ночное происшествие оставило в душе у Иллариона Забродова неприятный
осадок. Он был привычен к виду крови, на трупы мог смотреть так же
равнодушно, как на поваленное бурей дерево. Но раньше были другие трупы,
другая кровь. Война, разрушение всегда ужасны, но гибель мужчины - не то же
самое, что гибель женщины. А если женщина погибла несправедливо...
...хотя может ли смерть вообще быть справедливой? И тогда уже неважно,
кем она являлась при жизни - проституткой, воровкой, известной актрисой или
председателем правления банка. К "смерти вообще" можно привыкнуть, но не к
конкретной "смерти".
Наверное, именно поэтому Илларион чувствовал себя с утра в большой
квартире не слишком уютно. Спокойствие, к которому он раньше стремился,
оборачивалось для него теперь одиночеством. Не помогало даже присутствие в
доме пса. Доберман чувствовал настроение хозяина. Собаки всегда чувствуют
смерть, в каком бы виде она не объявлялась в доме. Забродов почувствовал,
что случившееся на дороге крепко зацепит его. Не знал как, с какой стороны,
но это неприятное ощущение не покидало его.
Поэтому когда раздался телефонный звонок, Забродов охотно взял трубку,
хотя обычно отвечал через силу, недовольный тем, что его беспокоят.
- Алло!
- Вот теперь-то ты меня не узнал, - послышался радостный голос полковника
Мещерякова.
- Да.
- И знаешь, почему ты меня не узнал? Потому, что мы не виделись меньше
десяти дней.
- Что ж, на этот раз тебе кое-что удалось, - рассмеялся Забродов.
- Говорят, ты уже отличился?
Илларион не стал ни соглашаться, ни опровергать, потому, что не знал, о
чем пойдет разговор - то ли о сбитых на дороге девушках, то ли о торговцах
наркотиками, с которыми он разобрался на холме неподалеку от рынка. О
торговцах знал только Феликс. Иллариону же не хотелось, чтобы об этом
говорили в ГРУ.
- Видишь, и я кое-что о тебе знаю. Помощь твоя нужна, Илларион.
- Надеюсь, ты помнишь, Андрей, родному ведомству я согласен помогать
сейчас только консультациями?
- Именно консультация мне и нужна.
- В качестве кого?
- Ты не только классный инструктор, - принялся льстить Иллариону
Мещеряков, - но и большой знаток восточных языков.
- Восточные языки - понятие неопределенное, - хмыкнул Забродов, - это то
же самое, что сказать "западные языки". Можно отлично знать польский, но ни
слова не понять из уэльского, который относится к кельтской группе.
- Не лезь в дебри, - предупредил Мещеряков. - И только не притворяйся,
что не понимаешь по-арабски.
- Поздно притворяться, хотя хотелось бы.
- Надо перевести пару слов.
Забродов пожал плечами. Специалистов-востоковедов в ГРУ с избытком
хватало еще со времен арабо-израильского конфликта.
- Свои переводчики вывелись?
- Особый случай. Текст они перевели, но какие-то странные словечки
попадаются. Наверное, чисто разговорные. Ты же живьем с арабами общался,
может, и нахватался их сленга.
- Хорошо, читай мне по телефону, - с хитрой улыбкой, которую,
естественно, не мог видеть Мещеряков, попросил Забродов.
- Нет уж, давай поступим так: ты меня дождешься, а я сейчас подскочу. Для
меня арабские закорючки хуже медленной смерти на слабом огне.
- Что ж, жду тебя полчаса, больше не обещаю.
И чтобы Мещеряков не успел возразить, Илларион повесил трубку. Телефон
тут же затрезвонил вновь, но Забродов не отвечал.
"Нечего баловать! Привыкли на халяву получать консультации, словно я
городская справка".
Обычно к приезду Мещерякова Забродов готовил какой-нибудь сюрприз,
который ставил Андрея в тупик, какую-нибудь безобидную шуточку.
- Ну-ка, Полковник, - щелкнул Илларион пальцами, подзывая пса, -
разыграем друга? - пес преданно смотрел на хозяина. - Ты готов выполнить
любое приказание, как солдат? - Забродов подмигнул доберману, тот согласно
кивнул, этому трюку он был обучен еще до инструктора. - Значит, ему
понадобился переводчик с арабского?
Забродов направился в коридор. Пес, цокая по паркету когтями, последовал
за ним.
- Так, так, - приговаривал Илларион, присаживаясь на корточки. - Арабская
литература"
Книги на арабском занимали две полки огромного стеллажа. Среди книг, на
корешках которых виднелась вязь, понятная в Москве лишь посвященным, нашлось
пять словарей. Три из них старые, антикварные издания, если берешь их в
руки, тут же начинаешь испытывать волнение.
- Эти не пойдут, - Забродов отправил их на полку и взял в руку
современный арабо-английский словарь. - Нюхай, хорошенько нюхай, - он поднес
словарь прямо к морде пса. Тот послушно принюхался. - Все книги, как и люди,
пахнут по-разному, - усмехнулся Забродов и поставил словарь на полку в
первый ряд. - Искать! - приказал он доберману.
Тот обнюхал корешки книг и принялся тыкаться носом в нужный, синий, с
золотым тиснением.
- А достать тебе его слабо? - Забродов пальцем чуть выдвинул книгу.
Пес лапой вывалил словарь на пол и радостно заурчал.
- Поднять! Взять! - приказал Забродов. Доберман при помощи лап
исхитрился-таки изогнуть книжку в мягкой обложке и несильно сжал ее зубами.
- Дай!
Пес положил словарь на колени Иллариону.
- Теперь усложним задачу.
Забродов уже завелся. Все, что он ни делал, он старался делать по
максимуму. Расчистил место во втором ряду книг, где стояли те тома, до
которых у него никогда не доходили руки. Затем поставил книжки на место.
- Искать! - приказал он.
Псу пришлось повозиться, пока он не вывалил на пол штук пять толстых
томов первого ряда. Делал он это достаточно забавно, и обычно ужасно
педантичный в отношении книг Забродов все-таки смирился с тем, что тома
валяются по полу, а пес стоит на них лапами. Доберман исхитрился-таки
вытащить лапой из второго ряда хорошо обнюханный словарь, уже без команды
схватил его в зубы и сунул Забродову.
- Молодец! Со мной скоро человеком станешь. Словарь спрятался во втором
ряду. Забродов вернул тома на место и уселся в гостиной в кожаное кресло с
газетой в руках. Пес лежал у его ног.
Когда над дверью задребезжал звонок, Забродов выдержал паузу и
неторопливо направился открывать. Времени между звонком и щелчком замка было
ровно столько, чтобы начать нервничать. На лице Мещерякова, когда он
переступил порог, прочно держалась глуповато-виноватая улыбка.
- Пса своего на живодерню еще не сдал? - не увидев добермана в прихожей,
поинтересовался Андрей. Он понимал, что Иллариону не так-то легко менять
привычки. Человек, привыкший жить один, заполучив взрослого кобеля,
основательно подпорченного бродяжничеством, должен был, по его
представлениям, взвыть уже через неделю.
- Он мне не мешает, и я ему, кажется, тоже.
- Ну-ну, - Мещеряков прошел в гостиную и только намерился сесть в кресло,
как пес зарычал. Креслом этим Мещеряков пользовался каждый раз, когда
приходил к Забродову. - Чего он? - осторожно поинтересовался Андрей, но
только стал опускаться, как доберман клацнул зубами.
- Извини, Андрей, если кто-то садится без моего приглашения, он
нервничает.
- Животное, - проговорил полковник ГРУ, глядя на Иллариона.
- Садись, - предложил Забродов. Пес тут же опустил голову на лапы и, как
показалось Мещерякову, даже подмигнул хозяину.
- Дело, конечно же, срочное? - спросил Забродов.
- Да так себе, - пожал плечами Мещеряков.
- Было бы не срочное, тебя бы в служебное время ко мне не отпустили.
- Я бы сказал, скорее, важное, а это не совсем то же, что срочное.
- Философом становишься? - Илларион требовательно протянул руку.
Андрей тут же достал бумагу. Это была ксерокопия, арабский текст,
написанный от руки. Маркером подчеркнуты слова, которые не сумели перевести
спецы из ГРУ. Забродову было достаточно одного взгляда, брошенного на эти
слова, чтобы понять, в чем дело. Но ему не хотелось раскрывать секрет так
просто, это было равноценно тому, как если бы фокусник, не показав фокус,
тут же объяснил его публике.
- Да, задачка... - не будучи в силах скрывать улыбку, Илларион потер
ладонью губы. - Даже не знаю, что тебе и сказать.
- На тайнопись похоже? - охотно стал помогать Мещеряков. - Но тогда,
какого черта писать все открытым текстом и лишь несколько слов шифровать?
- А если зашифрованы ключевые слова?
- Может быть, может быть... - сделался серьезным Мещеряков.
Подловив это настроение собеседника, Илларион произнес:
- По-моему, англичане издавали словарь ненормативной арабской лексики.
- Такого в нашей библиотеке не оказалось, - горестно развел руками
Мещеряков. - Нашелся даже словарь арабской лексики средневековых поэтов
тюркского происхождения. В Интернете ничего похожего нет.
- Вы не правильный алгоритм поиска выставляли. Так всегда бывает, нужной
книжки под рукой как назло нет, - Илларион сделал значительную паузу и
добавил. - Но только не у меня.
- У тебя есть такой словарь?
- Полковник, у нас есть такая книжка? Доберман, уже привыкший откликаться
на кличку Полковник, поднял голову.
- Не знаешь? В самом деле, ему эти книжки без надобности. Послушай, друг,
- обратился Илларион к псу, - найди-ка мне словарь арабской ненормативной
лексики. Искать!
Доберман пошел в коридор. Мещеряков недоверчиво ухмылялся. Когда же
полковник ГРУ увидел, что доберман замер у полки, где стояли книжки изданные
по-арабски, улыбка потихоньку стала сползать с его лица. Лапой доберман
выбросил четыре тома и сунул голову в образовавшийся проем. Принюхался.
- Да-да, синий корешок и надпись, тисненая золотом, - через плечо бросил
Забродов доберману.
Мещерякову хотелось покрутить указательным пальцем у виска.
Пес резко выдернул голову и лапой выбросил на пол глянцевую книгу.
Схватил ее в зубы и, резво вернувшись в гостиную, положил ее на журнальном
столике перед хозяином.
Мещеряков, не отрываясь, смотрел на синий корешок, на котором золотились
арабские буквы.
- Твою мать! - только и выдавил он из себя. Забродов же с таким видом,
будто бы не происходит ничего сверхъестественного, поблагодарил добермана и
раскрыл книгу. В отличие от Андрея, он знал, что словаря ненормативной
арабской лексики не существует в природе. Он также был уверен, что ни одно
из слов, приведенных в словаре, ему не понадобится.
- Это самое последнее и полное издание, - напропалую врал он, листая
страницу за страницей. - Здесь собраны уличные речевые обороты всех
арабо-язычных стран и даже некоторых тюркоязычных, где арабский используется
для богослужения.
Забродов мог бы и не говорить таких сложных конструкций, мог бы просто
считать вслух: раз, два, три, четыре...
Ошеломленный тем, что доберман отыскал нужную книгу, Мещеряков слышал
лишь звуки, смысл до него уже не доходил.
- Синяя с золотом, - пробормотал он и спросил, обращаясь уже не к
Забродову, а напрямую к доберману:
- Ты что, и читать умеешь?
- По-арабски. Это я его научил, - бесстрастно проронил Илларион,
продолжая листать словарь.
Это добило Мещерякова окончательно. Он уже легко смирился бы и с тем, что
пес заговорил человеческим голосом, пусть всего лишь по-русски. Такая
частность уже не играла роли.
Забродов взял в руки карандаш и быстро надписал над словами, очерченными
в ксерокопии маркером, их русские эквиваленты.
- На, держи.
- Ты уверен?
- Абсолютно.
- Но почему их нет в словаре?
- Андрей, человек силен, если верит в собственные силы. Ты в них не
веришь, и в этом твоя беда. Прочти вслух эти слова по-арабски.
- Я, вообще-то...
- Я не подозреваю тебя в том, что ты в тайне от начальства изучал
арабский, но, поскольку ты крутишься среди людей образованных - в восточном
секторе, то наверное выучил, как читаются буквы?
- Немного знаю, - согласился Мещеряков.
- Читай.
Полковник ГРУ протяжно по слогам прочел одно слово, затем другое, третье.
- Тебе их звучание ни о чем не говорит?
- Галиматья какая-то!
- Пробуй еще раз. Вслушайся в свой голос. Но и новая попытка не внесла
для Мещерякова никакой ясности.
- Ты не старайся выговаривать слова по-арабски, говори, как привык.
Мещеряков прочел их уже нормальным голосом и тут же рассмеялся:
- Вот же, черт, как это раньше я не догадался? Это английские слова,
вкрапленные в текст, только записаны они арабскими буквами. Так же, как мы
иногда пишем какой-нибудь "интерфейс" русскими. Но если бы, Илларион, ты не
надписал их по-русски сверху, я бы ни за что не догадался. Уж какие у нас
ушлые переводчики, а никто не догадался. А ведь все знают английский, как
родной.
- Значит, с арабским у них проблемы, с разговорным. Мещеряков мрачно
посмотрел на словарь в руках Забродова.
- На кой черт тебе эта книга понадобилась?
- Ты же сам сказал, что текст арабский.
- Откуда я мог знать?
Мещеряков смотрел то на Забродова, то на пса, то на словарь, на обложке
которого проступали следы от зубов.
- Все равно, я ни хрена не понял!
- Обманул я тебя. Доберман не умеет читать по-арабски, - Забродов провел
пальцем по замысловатой вязи, - пока выучил лишь английский. Тут, видишь,
название продублировано.
Мещеряков, как идиот, подался вперед и рассмотрел на корешке английскую
надпись, сделанную меньшим шрифтом.
- Теперь ты успокоился? Ну, в самом деле, невозможно же пса, подобранного
на улице, за несколько дней научить читать по-арабски! По-английски он и то
еле осилил, произношение у него ни к черту из-за не правильного прикуса.
Мещеряков еще долго хлопал бы глазами, если бы Забродов не предложил:
- Пойдем прогуляемся? Из-за твоего дурацкого звонка доберман на природу
еще не выбирался.
- Это фокус какой-то, - бурчал полковник ГРУ в спину приятелю, когда они
спускались по лестнице.
- Ну что ты, я не фокусник, а солидный человек, инструктор.
- Гад ты, а не инструктор! Я теперь несколько ночей кряду спать не смогу,
буду прикидывать так и этак.
- Разминка мозгов - занятие полезное.
Мест для прогулки собак в центре города не так уж и много. Чтобы не
пугать прохожих, Забродов вел пса в наморднике на коротком поводке, хотя
знал, что тот абсолютно безобиден, потому что умен.
Они направлялись к небольшому запущенному парку, который располагался на
месте старого кладбища. Кладбище снесли в пятидесятые годы, остались лишь
старые деревья, да остатки аллей.
До него было минут десять хода.
Когда они дошли до первого перекрестка, Забродов окончательно убедился в
том, что за ним следят. Будучи человеком обученным и искушенным, он
чувствовал слежку издалека. Пока он обнаружил только одного человека -
солидного, в дорогом плаще. Но по его поведению догадывался, что тот не
один.
Мещеряков что-то болтал, пытался шутить, но Илларион слушал его в
пол-уха. Он покрепче накрутил поводок на руку, не давая псу отдаляться.
Людей на улице оказалось много.
"Я не ошибся, - подумал Илларион, - он следит за мной".
Забродов с Мещеряковым вошли в парк, миновав старую кирпичную ограду.
Илларион спустил пса, и тот радостный, что получил свободу, рванулся вперед.
Народа в парке практически не было, тут появлялись одни собачники, ведь ни
киосков, ни скамеек здесь не стояло. Забродов не упускал возможности
незаметно посмотреть назад. Он то делал вид, что счищает грязь с рукава, то
якобы прикрывал от ветра зажигалку, когда прикуривал. Мужчина тоже оказался
в парке, но близко не подходил.
"Ага, - отметил про себя Илларион, - вот еще двое появились!"
Вдалеке на аллейке стояли двое молодых мужчин. Они очень уж старательно
не смотрели в сторону Забродова, зато пару раз обменялись взглядами с его
преследователем.
"Это не убийцы, те глаза не мозолят, стреляют из укрытия, - усмехнулся
Илларион. - Но и на обыкновенных топтунов не похожи, выучка в них
чувствуется. Они не боятся засветиться. Значит, остается единственный
вариант - мне хотят сказать что-то конфиденциальное, и пока со мной
Мещеряков, разговора не произойдет".
- Это, конечно, интересно, - вклинился он в рассуждения Андрея, - но как
ты думаешь, почему я пошел в парк подальше от людских глаз?
- Собаку выгулять.
- Свидание у меня здесь назначено. Мещеряков не сразу понял:
- Свидание? Чего ж ты прячешься? Ты же мужик холостой.
- Она женщина замужняя, - с достоинством произнес Забродов, - мы не
хотим, чтобы нас видели вместе.
- Извини, - Мещеряков рад был услужить Забродову, тем более что услуга не
требовала с его стороны никаких усилий. - Раз надо, значит, надо. Я враг
тебе, что ли? Ты мне помог...
- Да...
- Красивая?
- В такую нельзя не влюбиться.
- Молодая?
- Для моего возраста все красивые женщины молодые. Красивая старость
случается редко.
- Блондинка? Брюнетка?
- Нет, она крашеная - в зеленый цвет, - прочувствованно сказал Забродов,
протягивая руку на прощание.
До рукопожатия можно говорить сколько угодно, но, пожав ладони, люди, как
правило, спешат разбежаться в разные стороны.
Мещеряков подозрительно покосился на него и засеменил по дорожке.
"Вот и пойми его, правду говорит или разыгрывает".
Доберман догнал его, лизнул руку и опрометью бросился назад к Забродову.
- Пакость какая, - шептал Мещеряков, вытирая руку о штанину. Но сколько
ни вытирал, неприятное чувство не покидало его.
Илларион, оставшись один, повернулся к мужчине, томившемуся в конце
аллеи, и махнул ему рукой, давая понять, что давно заприметил слежку.
"Нервы у него в порядке", - подумал Илларион, увидев, что преследователь,
совсем не смутившись, неторопливо двинулся к нему.
Двое других мужчин остались на своих местах. Опасности Забродов пока не
ощущал. Человек, собирающийся ударить или убить, источает энергетическое
поле, которое Илларион научился распознавать давно. Агрессией тут не пахло.
- Добрый день, - мужчина остановился, но руки не подал. Он демонстративно
сцепил запястья у себя за спиной и немного насмешливо посмотрел на
Иллариона.
- День так себе, - ответил Забродов.
- Кому-то он запомнится надолго, а кто-то не вспомнит о нем и следующим
утром. Вы, если я не ошибаюсь, Илларион Забродов? - спросил незнакомец.
- Это не я сказал, а вы, - уклончиво ответил Илларион, понимая, что
незнакомец не спрашивает, а просто дает понять, что ему кое-что известно.
- У меня к вам есть деловое предложение.
- У вас лично? - взгляд Иллариона стал неподвижным. Он чувствовал, что
человек, который пытался произвести впечатление важного и самостоятельного
субъекта, на самом деле кому-то подчиняется.
Незнакомец усмехнулся:
- Скажем, предложение от человека, которого я представляю.
- Деловое предложение - достаточно расплывчатая формулировка. Может, мне
предлагают торговать семечками на остановках трамвая или устраивать
тараканьи бега?
Пока еще Забродов не решил главной для себя задачи: в связи с чем к нему
подкатились? То ли в связи с уничтоженной партией героина, то ли в связи с
происшедшим на дороге? Для первого случая с ним говорили достаточно мягко,
для второго - достаточно неопределенно.
- Я вас слушаю, - Забродов тоже заложил руки за спину. В пальцах он
держал толстый кожаный поводок, заканчивающийся стальной цепью.
- Вам готовы предложить деньги за молчание, большие деньги, - уточнил
собеседник, заметив, что на лице Забродова не дрогнула ни одна мышца.
- За что?
- Вы забудете о том, что случилось.
- Я не понимаю, о чем идет речь.
- Не притворяйтесь.
- Вы меня с кем-то спутали.
- Вот уж нет, - улыбнулся незнакомец, - со мной таких промахов не
случается. Подумайте, молчание стоит больших денег. Вам не нужно специально
что-то делать, надо всего лишь кое-что забыть.
- Не знаю, про что именно вы говорите, но человек, который платит, всегда
надеется остаться в выигрыше. А значит, то, что у меня есть, стоит дороже. Я
не привык уступать.
- Я еще не назвал сумму.
- Это правило непреложно, оно действует для меня при любой сумме.
"Странный и на первый взгляд беспредметный разговор", - подумал Забродов,
разглядывая собеседника, - его уже не так интересовало то, что тот говорил,
сколько появилось желание понять, кто он. "Бывший военный, - решил Илларион.
- Хотя нет, этот человек привык говорить. Прежде, чем он произнесет фразу,
она сначала у него складывается в голове. Военные же привыкли говорить
готовыми формулами. Спецслужба, скорее всего, КГБ. Но это в прошлом".
- Я, честно говоря, вообще не понимаю, о чем вы меня просите, -
проговорил Илларион.
Доберман уже потерял всю свою веселость, стоял невдалеке, осторожно
поглядывая на незнакомца, жадно втягивая в себя воздух, запоминая его запах.
"Да, - продолжал думать Забродов, - таких людей мне доводилось встречать
в жизни десятками. Они в большинстве были честны, вернее, были уверены в
том, что честность - лучшая манера поведения. Но для каждого из них
существует свой порог, измеряемый деньгами, и сами они с удивлением для себя
обнаруживают, что готовы продать самое святое. Его уже успели купить. Он
умен, сообразителен и умеет добиваться результата".
- Вам готовы предложить денежную компенсацию, - тихо проговорил
незнакомец.
"Интересно он выражается - не "я готов, а вам готовы".
- Меня интересуют две вещи, причем, конкретные, - спокойно сказал
Забродов. - Кто готов? За что? Незнакомец улыбнулся:
- Вы еще не созрели для разговора.
- Почему?
- Вы не спросили "сколько", а это самая существенная часть. Я вижу, вы
человек честный, врать не привыкли, вернее, даже не умеете, и я не стану
просить вас о невозможном.
"Такой ласковый, что его прямо к ране прикладывать можно!" - усмехнулся
про себя Забродов.
- Вам никого не придется обманывать. Сказать не всю правду - не значит
солгать, - продолжал незнакомец.
- Кому я должен говорить?
- Вас сегодня найдут, и вы поймете, о чем идет речь. Вы скажете, что не
все помните, кое в чем не уверены. Вот и все, что от вас требуется.
Говоривший запустил руку в карман и вытащил две пачки долларов.
- Возьмите, это задаток. Еще столько же получите, когда я смогу
убедиться, что вы поступили правильно.
Забродов пожал плечами. Он хотел сейчас лишь одного - чтобы его оставили
в покое. После разборок на авторынке он дал себе зарок не влезать в
конфликты, которые его не касаются.
- Я не привык брать деньги, которые не заработал.
- Эта сумма вас ни к чему не обязывает, - мягко говорил доброжелатель, -
это всего лишь знак того, что наш разговор состоялся.
- Засунь их себе в задницу, - не меняя тона, произнес Забродов и
посмотрел собеседнику прямо в глаза.
Тот оставался так же невозмутим, как и прежде. Чувствовалось, что он
печется не о себе, а выполняет чье-то поручение:
- Я не хочу, чтобы у вас появились неприятности, но вы сами стремитесь к
этому.
- Ты мне угрожаешь?
- Нет, предостерегаю. К нашему разговору, так или иначе, мы еще вернемся.
Но могут произойти вещи, о которых вам придется пожалеть.
- Иди ты на хрен! Я с бандитами в переговоры не вступаю, - Забродов
негромко свистнул и хлопнул ладонью по ноге. Доберман тут же подбежал к
хозяину. - Пошли, не о чем с ним говорить.
- Я вас предупредил, - проговорил незнакомец в спину Забродову.
Двое парней, увидев, что Илларион идет к ним, не спеша отошли в сторону,
не по дорожке, а прямо по траве.
"Может, стоит съездить ему по морде? - подумал Забродов, но тут же себе
ответил. - Нет, пожалуй, он этого только и ждет".
Он еще с полчаса гулял по парку, никто ему больше не досаждал. Но
интуиция подсказывала Забродову, что его в покое не оставят.
Начальник охраны олигарха Антон дождался, пока Забродов покинет парк, и
только тогда махнул рукой Сэму и Питу, топтавшимся возле кустов.
- Он, - указал Антон рукой в спину удаляющемуся Забродову, - все понял,
но ни с чем не согласился. Сэм хмыкнул и поинтересовался:
- Его убрать?
- Нельзя, - отвечал Антон, - пока еще он не дошел до этой ступени. Его
нужно убедить. Пит тут же улыбнулся.
- Хозяева иногда любят собак больше, чем собственных детей.
Антон взглянул на часы.
- Придется действовать. Скоро он вернется в квартиру, но его выманят из
дома. Держи, - он отдал Сэму две пачки долларов и расклеенный почтовый
конверт, в котором было что-то потолще обычного письма.
- Понятно, - усмехнулся Сэм.
- На все про все у вас полчаса.
- Этого хватит с лихвой, - ответил охранник.
И двое молодых людей из охраны олигарха Галкина неторопливо двинулись по
тротуару, стараясь не терять из виду Забродова.
- Чего он тебе дал? - спросил Пит.
- То же, что и в прошлый раз.
- В прошлый раз, - задумался Пит, - он, по-моему, давал патроны.
- Не все ли тебе равно? - ответил напарник.
Забродов, как только вошел во двор, сразу же увидел чужую машину с
милицейским номером. Двор был спокойным, милиция здесь появлялась редко. За
рулем сидел молодой человек лет двадцати пяти, которого, казалось, совсем не
интересует то, что происходит вокруг. Он читал, устроив папку с бумагами на
руле.
Когда Илларион уже зашел в подъезд и чуть повернулся, чтобы прикрыть
дверь, то поймал в зеркальце заднего вида машины пристальный взгляд молодого
мужчины.
"Или я стал слишком подозрительным, - подумал Забродов, - или они все
сошли с ума".
Пес так же радостно, как и час тому назад сбегал с лестницы, теперь
мчался наверх.
- Наглое ты животное, - бормотал Забродов, - считаешь, что я тоже должен
мчаться вприпрыжку, если тебе этого хочется? Вот уж, не получится!
Дверь на третьем этаже была открыта. Полковник-пенсионер стоял на
площадке в домашних тапочках, в старом трико и начищал латунную табличку на
двери квартиры. Выглядела она достаточно старомодно, словно пришла еще из
тридцатых-сороковых годов. Но на самом деле, табличке было десять лет от
роду, ее подарили полковнику сослуживцы, когда тот уходил на пенсию.
Фамилию, имя и отчество гравер исполнил по кальке, нарисованной штабным
писарем, с завитками, петельками и прочими каллиграфическими излишествами.
Тогда полковник, особо не подумав, в радостном угаре привинтил табличку на
дверь, чтобы порадовать друзей, и теперь ему приходилось раз в месяц
начищать ее до зеркального блеска, отвинчивать рука не поднималась.
Любопытный доберман просочился между полковником и дверным косяком в
квартиру, сделал круг по гостиной и негромко тявкнул.
- Пошел вон! - закричал полковник и попытался топнуть. Но мягкий тапок
погасил звук. - Что вы себе позволяете! - набросился сосед на Забродова. -
Мало того, что пса завели, не спросившись, так еще и без поводка его водите!
- Извините, он квартиру перепутал, - Забродов, сжав кулак, погрозил псу.
Тот, даже не устыдившись, гордо прошествовал назад на площадку, не преминув
потереться о полковничью ногу.
- У меня аллергия от шерсти, - сосед был настроен на скандал.
Но Забродов умел выпутываться из всяких ситуаций. Он улыбнулся соседу:
- Извините, всякое случается. Больше не повторится.
- Псы поганые! Собаки, кобели, суки... - бурчал полковник, натирая
табличку суконной тряпкой, смазанной полировочной пастой.
- Еще одна такая выходка, - прошептал Забродов, обращаясь к доберману, -
и я заставлю тебя заниматься арабским языком.
Он впустил пса в квартиру. Сам зашел следом. Илларион лишь успел помыть
руки, как раздался звонок в дверь.
"Неужели сосед пришел ругаться?" - с тоской подумал он.
Любого незнакомца Илларион готов был спустить с лестницы, но соседи -
категория особая, с ними ссориться не приходится, даже если очень хочется,
приходится терпеть. Забродов отворил дверь, приготовив на лице сочувствующую
гримасу. Но произошло то, что случалось крайне редко: Илларион ошибся. Перед
ним стоял тот самый молодой человек, который сидел в "опеле" с милицейским
номером.
- Здравствуйте, - казенно проговорил гость.
- Да, - во взгляде Забродова не было даже намека на радость.
- Извините, я - следователь, - молодой человек распахнул удостоверение и
довольно быстро, с громким щелчком сомкнул твердую картонную обложку, - веду
дело о происшествии на шоссе, ведущем в Шереметьево.
- Да...
- Разрешите войти?
Илларион, немного поколебавшись, пропустил гостя.
- Обувь не снимайте, - бросил он, заметив, что следователь раздумывает,
не сбросить ли ботинки. Квартира сияла чистотой. - Проходите в гостиную, -
Илларион еще находился под впечатлением беседы с неизвестным в парке.
Если бы он знал, с кем ему пришлось говорить, то сразу бы увязал
теперешний визит с предыдущим разговором в парке.
Пока же он только подумал:
"Такая оперативность подозрительна".
- Садитесь, - Забродов сел напротив следователя и приготовился слушать.
Он использовал один из своих любимых приемов - лучше поменьше говорить
самому, и тогда собеседнику приходиться выкладывать больше, чем тому
хотелось бы. - Да, я слушаю.
- Вы были свидетелем дорожно-транспортного происшествия на шоссе вчера?
- Да.
- Хотя свидетелем вас можно назвать только условно. Ведь самого момента
наезда вы не видели? Забродов кивнул:
- Какие-нибудь проблемы?
- Вы даже не поверите, какие странные вещи иногда случаются! - всплеснул
руками следователь. - Мой коллега ночью не правильно оформил ваши показания,
а наша работа не терпит неточностей. Вот и получается, что придется
оформлять ваши показания снова.
- По-моему, все было в порядке.
- Мне тоже так показалось, но он перепутал дату, поспешил поставить
завтрашнее число. Еще не было двенадцати ночи. Да вы сами понимаете. К току
же существует несколько неточностей.
- Каких именно?
- Чисто профессиональные тонкости, - улыбнулся следователь, - и, к
сожалению, их можно соблюсти только в управлении. Дело на особом контроле в
прокуратуре, и лучше, если мы сделаем все официально. Я передаю вам
повестку. Я вас завезу к себе на службу и привезу обратно.
Было чему удивляться. Обычно следователи любезностью не отличаются, и о
том, чтобы возить свидетелей на своей машине речи не идет.
- Еще мы проведем опознание. Ведь вы указывали, что видели мужчину,
сидевшего за рулем джипа?
- Да. Чувствую, мне придется поехать с вами.
- Спасибо, вы мне очень поможете.
Забродову не нравилась суетливость следователя, слащавость в его словах.
Любезности звучали одинаково неприятно как от него, так и от незнакомца в
парке. Оба этих человека были слеплены будто бы из одного теста.
Забродов захлопнул дверь и вместе со следователем спустился во двор.
- Это не займет много времени. Несколько формальностей, и вы снова дома.
- Я вас не тороплю. Машина выехала за ворота.
Сэм и Пит сидели за столиком в кафе возле самого окна.
- Уехали и мент и Забродов, - Сэм глотком допил кофе и забросил в рот
оставшуюся половину бутерброда.
- Вот так всегда, - недовольно бросил Пит, - толком поесть не дадут.
- Ты уже обедал.
Мужчины торопливо встали из-за стола и направились в арку. Сэм про себя
отметил, что во дворе никого нет, если не считать котенка, сидящего у колеса
"лэндровера".
- Это его машина? - почти не шевеля губами, спросил Пит.
- Да.
- Стильный мужик, - охранники обменялись этими фразами на ходу Сэм даже
не попытался отгадать код замка, вытащил из кармана пластиковую карточку и
сунул ее в щель между половинками двери. Карточка отодвинула ригель замка, и
мужчины прошли в подъезд.
- Ловко ты управился, - прошептал Пит, - мне такая конструкция попадается
впервые.
- Мне тоже, - ухмыльнулся Сэм.
- Шикарный дом, - тихо говорил Пит, - я бы сам не отказался жить здесь.
- Рылом не вышел, - огрызнулся Сэм.
- Кто он - этот мужик, к которому мы идем, если квартирку в таком доме
имеет?
- Понятия не имею, но с виду мужик тертый.
- Староват для супермена, - заметил Пит. Охранники, не сговариваясь,
улыбнулись, увидев ярко начищенную табличку на двери отставного полковника.
- Не хрен людям делать!
- Чтобы по несколько раз взбираться на такую высоту, надо железное
здоровье иметь, - сказал Сэм, разглядывая уже дверь в квартиру Забродова.
Пит присел на корточки и стал изучать ключевую щель замка.
- Эту дверь твоей карточкой не откроешь, тут трехсторонний ригель.
И тут за дверью послышались звуки. Пит слегка от прянул от двери, а Сэм
инстинктивно запустил руку под куртку, сжал рукоять пистолета.
- Нам сказали, что он живет один, - прошептал Пит. - Собака, - беззвучно
напомнил Сэм.
И точно, за дверью послышалось царапанье когтей по двери, а затем
недовольное урчание.
- Не обращай внимания, - проговорил Сэм. Пит, успокоившись, что за дверью
не человек, достал из кармана футляр с отмычками, напоминающий готовальню
профессионального чертежника. В ней имелось пять приспособлений по типу
замков. Тонкая пластинка скользнула в щель для ключа. Пит стал подводить
стержень за стержнем, прислушиваясь к щелчкам. Доберман, почувствовав, что
кто-то ковыряется в замке, громко залаял, зло и грозно.
- Твою мать, - выругался Сэм, - и пасть ему не заткнешь!
Пару раз Пит ошибся, нервничал. Пес ощутимо ударял лапами в дверь, и
тонкая работа не ладилась. Лай добермана гулким эхом носился в подъезде.
Двумя этажами ниже открылась дверь. Сэм присел, чтобы его не было видно
снизу.
- Собаку завели, так следите за ней! - крикнул отставной полковник в
лестничный пролет.
Прислушался, возымел ли действие его крик. Пес продолжал лаять.
- Покоя нету! - вновь раздался крик, и дверь с силой захлопнулась.
- Кажется, нам повезло, - проговорил Пит, - дверь он закрыл всего на один
замок.
- Зачем закрывать на два, - усмехнулся Сэм, - если уходишь ненадолго?
Пит осторожно провернул сердцевину замка. В глубине двери что-то
щелкнуло, и стальное полотно чуть заметно дрогнуло. Доберман надрывался от
лая.
- Осталось повернуть ручку, - хитро улыбнувшись, сказал Пит и отступил в
сторону, предоставляя сделать это Сэму.
- Пса боишься?
- А ты, можно подумать, нет?
И тут случилось то, к чему не были готовы ни Сэм, ни Пит. Смышленый
доберман ударил лапой по ручке двери, и та открылась. Пес выскочил на
площадку. Трусливые собаки сперва пугают противника, принимают стойку,
рычат, скалят зубы, а смелые бросаются тут же, без предупреждения.
Доберман моментально вцепился зубами в лодыжку Питу, хоть тот и стоял
подальше. Пит беззвучно взвыл и ударил пса кулаком в голову. Сэм попятился к
перилам. Доберман все сильнее сжимал челюсти. Сэм вытащил пистолет и
принялся лихорадочно наворачивать на него глушитель.
- Быстрее же! - хрипел Пит. - Он мне ногу отгрызет!
Доберман, увидев нацеленное на него оружие, отпустил Пита и готов был уже
прыгнуть, чтобы вцепиться Сэму в горло, но тут прозвучал тихий, как хлопок
ладонями, выстрел. Пуля вошла собаке в череп. Доберман дернулся, обмяк и
завалился на бок. Дым тонкой струйкой стекал из массивного глушителя.
Пит шепотом ругался матом, пытаясь закрутить кровоточащую лодыжку большим
носовым платком.
- Скорее! - прошептал Сэм и, ухватив еще дергающегося пса за задние лапы,
заволок его в квартиру, втолкнул туда Пита и захлопнул дверь. - Сухожилия не
порвал?
Пит осторожно шевелил ступней, морщился от боли.
- Нет, сухожилия целы и кость тоже. Кожу порвал, урод! - и он пнул
ботинком неподвижно лежавшего на паркете добермана.
Заковылял по коридору, пытаясь понять, где здесь ванная. Рванул на себя
дверь, схватил белое махровое полотенце и туго закрутил им ногу. Одернул
окровавленную изодранную штанину.
- Теперь ты в порядке?
- Более-менее, - огрызнулся Пит, протирая ручку двери ванной, за которую
только что брался голой рукой.
Сэм надел белые нитяные перчатки, прошел в гостиную. Бросил на журнальный
стол возле телефонного аппарата две пачки долларов. Вернулся в коридор.
Взгляд его скользил по корешкам книг.
Наконец, недобрая ухмылка заиграла на его губах. Верхнюю полку под самым
потолком занимали подшивки толстых журналов, собранные по годам. Сразу было
видно, что хозяин не часто вспоминает о них.
- Придержи стремянку, - Сэм вскарабкался по самодельной деревянной
стремянке под самый потолок и двумя руками аккуратно вытащил подшивку
журналов, стараясь не изодрать пересохшие, пожелтевшие обложки.
Прежде, чем поставить полученный от Антона распечатанный почтовый конверт
на полку, он заглянул вовнутрь, чтобы убедиться, на месте ли содержимое.
Небольшой запаянный пластиковый пакетик с белым порошком оказался на месте.
Конверт стал к самой стенке, подшивка журналов закрыла его. Сэм подравнял
журналы.
- Скорее, у меня уже нога немеет! - предупредил Пит.
- Порядок, - Сэм быстро спустился и сам поставил стремянку в угол, точно
так же, как она стояла раньше. - Уходим!
- Невезуха у меня сегодня.
- Посмотри внимательнее, нет ли на паркете твоей крови.
Пит перешагнул через лежащего пса.
- Ерунда, у собак и у людей кровь одного цвета! Мужчины вышли на
площадку. Пит тронул Сэма за локоть:
- Ты не забыл?
- Что?
- Гильзу подобрать.
У Сэма холодок прошелся внутри, никогда раньше о таких вещах он не
забывал. Теперь же проклятый пес выбил его из колеи.
Пит сидел на корточках и вытирал с метлахской плитки бумажной салфеткой
капли своей крови.
- Куда же она закатилась? - Сэм шепотом матерился, ползая по площадке.
- Здесь должна быть. Если бы ее в пролет бросило, мы бы звон услышали.
Наконец, Сэм отыскал гильзу возле керамического плинтуса, бросил ее в
карман. Пит ступал тяжело, опираясь правой рукой на перила. Проходя мимо
двери с сияющей латунной табличкой, охранники слышали, как все еще ругается
отставной полковник.
- Что бы ты сдох! - кричал он в адрес добермана, даже не подозревая, как
близки его слова к правде.
Оказавшись на улице, Пит, превозмогая боль, пошел ровно.
- По-моему, ты даже слишком стараешься, - прошептал Сэм.
- Как это?
- Припадаешь на здоровую ногу.
- Шутки у тебя дурацкие!
Оказавшись в арке, Пит тихо застонал и обернулся. Смерил взглядом
"лэндровер", стоявший во дворе.
- По-моему, теперь он поймет, - сказал Сэм.
- У меня такое чувство, что нам еще придется сюда вернуться, - ответил
Пит.
Свое обещание следователь не сдержал. Хоть он и божился, что завезет
Забродова к самому дому, но в последний момент извинился, сославшись на
срочные дела. Илларион особо и не стремился оставаться с ним в одной
компании. Разговор получился тягостный и не совсем предметный.
Илларион почувствовал, что следователь все время ходит вокруг да около,
не говоря ничего толкового. Люди в парке хотя бы предлагали деньги, с теми
было ясно. Следователь же постоянно намекал на какие-то обстоятельства,
которые надо прояснить, уточнить - ссылался на то, что дело было вечером,
разглядеть человека в машине Забродову было довольно проблематично, а тем
более, его опознать, и что любой мало-мальски опытный адвокат разобьет эту
теорию в пух и прах, и предъявить веские объяснения будет чрезвычайно
трудно.
Забродов же избрал прямую линию поведения, он уже в который раз повторил
с мрачной улыбкой:
- Все, что знал, я уже сказал. Зрительная память у меня отличная, за
каждое свое слово я отвечаю. И мне, поверьте, не больше, чем вам, хочется
засудить невиновного человека.
- Но вы еще подумайте. Мы и других свидетелей опрашиваем, в общем,
работаем. Вы надолго из города не исчезайте.
- Я и не собираюсь. Могу дать, если хотите, подписку.
- Нет, нет, что вы, это ни к чему! Я даже не уверен, понадобятся ли ваши
показания, ведь есть и другие, более важные свидетели.
- Вы хотели сказать, более надежные? - вновь мрачно усмехнулся Забродов.
- Можно сказать и так, - констатировал следователь.
По его лицу и по поведению Иллариону было понятно, следователь будет рад,
если Забродов вообще исчезнет и растворится, как дымок от сигареты.
Иллариону Забродову после беседы со следователем, которую и допросом
назвать было нельзя, довелось возвращаться домой пешком.
Инструктор в который раз поймал себя на том, что отвык ходить по городу
пешком. А в самостоятельном передвижении есть своя прелесть. Можно зайти в
любой магазин, в любое кафе, можно остановиться, проводить взглядом
симпатичную девушку, посмотреть на двух любопытных старух, кормящих голубей
черствым батоном, и даже подать милостыню неизвестно откуда появившемуся на
дороге попрошайке.
Забродов прекрасно понимал, что это цыган, а не кавказский беженец, чей
дом сожжен бандитами или федералами, цыган об этом тактично старался не
говорить, но все равно Забродов дал ему монету, положив на грязную ладонь с
черными ногтями.
"Я ему дал не потому, что он беженец, а потому, что он неплохой актер,
умеющий себя подать", - нашел он оправдание своему поступку.
Улицы выглядели на удивление чистыми и ухоженными. Забродов поймал себя
на мысли, что витрины оформляются по-новому чаще, чем он переставляет мебель
в своей квартире. Там, где когда-то был гастроном, почему-то появляется
кафе, а где маленький книжный магазин - теперь бар. Табачный киоск вдруг
начал торговать алкогольными напитками, а вино-водочный магазин превратился
в уютный ресторанчик.
Наконец, появилась знакомая арка с двумя майоликовыми амурами.
Забродов взглянул на окна своей квартиры:
"Интересно, услышал бы меня пес, если бы я свистнул? "
Илларион специально для этого перешел на другую сторону улицы, и, лихо
заложив два пальца в рот, издал пронзительный свист. От него шарахнулись
прохожие.
Забродов извинился:
- Пса зову, - объяснил он насмерть перепуганному пенсионеру с длинным
зонтиком, снабженным бамбуковой ручкой.
- Какого еще пса? - пожал плечами дедушка и, постукивая зонтиком по
асфальту, быстро засеменил прочь.
"Скорее всего, не слышит. А может, спит? Залег в мое кресло, положил
голову на лапы, а когда услышит меня на лестнице, тут же переберется на
коврик. Но меня он не проведет, приду и сразу проверю. Положу ладонь - если
кресло теплое и на нем есть мелкая шерсть, значит, лежал. Наказывать не
стану, он и так все поймет".
"Лэндровер" стоял во дворе на своем законном месте.
У подъезда в спортивных штанах с почти генеральскими лампасами, с
сигаретой в углу рта топтался отставной полковник, нервно матерясь, и время
от времени топая ногой в изношенном шлепанце.
- Добрый день! - поприветствовал соседа с третьего этажа Илларион.
- Какой он на хрен добрый! Опять замок сломался! Забродов не стал
разочаровывать соседа:
- Неужели?
- Черт бы их всех подрал!
- Иногда он сам налаживается. Вот видите? - Илларион вытащил свой
электронный ключ.
В недрах металлического дверного полотна что-то прожужжало, а затем
хрустнуло. Илларион потянул за ручку, дверь открылась.
- Попробуйте еще разок.
На этот раз Илларион воспользовался кодом, и опять дверь покорилась.
- Как вы это делаете?
- Все очень просто.
- Пес ваш, кстати, лаял, разбудил меня. Да так громко, словно на него
кто-то напал.
- Серьезно?
- Да-да, - сказал сосед, разглядывая цифры кодового замка.
- Что-то здесь не так. Может, кот под дверью ходил, на чердак
пробирался?
Илларион быстро поднялся наверх. Уже на втором этаже в душе появились
смутные подозрения. Когда же он поднялся на четвертый и не услышал лай
своего добермана, то убедился в своих предположениях.
"Что-то стряслось!"
Он остановился перед дверью. Затем присел на корточки и увидел царапины
на цилиндре замка. Одна царапина поблескивала. И тут, втянув воздух, он
уловил еле различимый, но до боли знакомый запах сожженного пороха.
Забродов весь подобрался, бесшумно извлек из кармана ключи. Резко открыл
дверь, прижался к стене. Его пес с простреленной головой лежал в луже темной
крови почти у самого порога. Илларион опять втянул воздух. В квартире
порохом не пахло.
"Значит, стреляли с площадки!"
Было ясно, пес мертв. Илларион осмотрел площадку, гильзы нигде не было.
Затем аккуратно переступил порог, боясь вступить в темную загустевшую кровь,
аккуратно прикрыл дверь. На журнальном столике лежали две пачки долларов,
перетянутые цветной резинкой, те самые, которые ему предлагали в парке.
"Уроды!" - подумал Забродов.
И тут телефон ожил.
- Ну, как тебе? - даже не дождавшись вопроса, осведомился звонивший.
Телефон, конечно, слегка искажал голос, но эту интонацию Забродов
запомнил хорошо - так говорил незнакомец в парке, стоя с ним на аллейке.
Илларион вспомнил его взгляд, брошенный на добермана.
- Я же говорил тебе, согласиться все равно придется, и лучше сделать это
раньше, меньше будет жертв. Деньги ты уже взял, - голос звучал насмешливо.
- Эти деньги я засуну-таки тебе в задницу, - абсолютно спокойно произнес
Илларион, понимая, что нельзя сейчас нервничать, что нервозность - признак
слабости. Боятся уверенных в себе и невозмутимых людей.
- Тебе не жаль пса?
- Мне его жаль в тысячу раз больше, чем таких уродов, как ты! Запомни
это, мы с тобой еще встретимся.
- Лучше тебе со мной не встречаться, - так же спокойно, как Забродов,
произнес незнакомец. - Я тебе все объяснил, ты знаешь, что делать. И если
будешь артачиться, не послушаешься умных людей, то жди новых неприятностей.
Тебя самого пока еще не трогали. А если ты так любишь животных, то заведи
себе другого пса, этих денег тебе хватит с лихвой.
И тут же связь оборвалась. Все время разговора Забродов смотрел на
определитель номера, но тот так и не выдал цифру. Звонили по телефону с
прерывателем.
Илларион стоял минут пять неподвижно Но это было не оцепенение. Его глаза
медленно скользили по комнате, отыскивая малейшее несоответствие тому, к
чему привык сам хозяин. Все находилось на своих местах, лишь только ворс на
ковре лег в другую сторону - это подходил к столику человек, положивший туда
деньги.
Илларион заглянул под ковер. Он понимал, если его предупредили о
неприятностях, то не стали оставлять их источник на виду. Беда с доберманом
уже случилась, деньги положили на стол, значит, они были в квартире
достаточно долго.
"В комнате ничего не трогали, - отметил про себя Забродов, - лишь
положили деньги и вышли вон".
Настала очередь прихожей. Забродов включил все лампочки, какие только там
были, взял в руки переноску и принялся ею освещать стеллажи - полку за
полкой, присматриваясь к тонкому слою пыли, к тому, как там стоят книги. Он
добрался до самого конца, где стояла стремянка. Сам он на нее никогда в
ботинках не лазал, лишь босиком или в домашних тапочках. Теперь же отчетливо
виднелась полоска от черной резины на одной из ступенек.
"Наверху! - подумал Илларион, и яркий свет переносной лампы тут же ударил
в верхние полки. - Вот тут".
Он расставил стремянку и вскарабкался к самому потолку. Возле связки
журналов "Новый мир" за 1988 год пыли на полке практически не было, хотя
подшивку ставили назад очень аккуратно - так, что она ни на миллиметр не
выступала, ни западала.
"Вы, конечно, ребята хитрые, но не очень, - Забродов вытащил подшивку, -
со мной ваш номер не прошел".
Возле стены стоял незапечатанный почтовый конверт, в котором что-то было
Илларион аккуратно взял его двумя пальцами, уже догадываясь, что в середине.
И не ошибся: на верхнюю ступеньку стремянки выпал запаянный пластиковый
пакетик с белым порошком.
"Героин. Тяжелый наркотик. Серьезно вы за меня взялись! Это уже
тенденция, второй раз героин за последние дни".
Забродов спустился, держа в пальцах целлофановый пакетик с героином. Он
выдвинул нижний ящик стеллажа, где лежали давно просроченные черно-белые
пленки и реактивы. Он взял пакетик проявителя, по виду почти такой же, как
подброшенный, положил его в конверт, легко забрался на стремянку и водворил
пакет с проявителем на место изъятого. Героин же спустил в унитаз, разорвав
пакетик, тщательно смыл.
"Вот теперь порядок".
Еще минут сорок Забродов осматривал свою квартиру, пытаясь найти хоть
что-нибудь подозрительное. Но все было неизменно, хотя пару деталей вызвали
подозрения. Но Забродов тут же определил - это следы деятельности покойного
добермана. А вот в ванной его ждал сюрприз - пропало полотенце.
"Значит, успел-таки цапнуть зубами, - понял Илларион и с благодарностью
взглянул на бездыханное тело пса. - Ты был верным другом, жаль, что наше
знакомство оказалось таким коротким. Я спас тебе жизнь, но, наверное, такова
твоя судьба - погибнуть от пули. И, судя по всему, погиб ты геройски, свою
жизнь просто так не отдал и квартиру защищал до последнего. Ладно, ты
достоин похорон по первому разряду, как настоящий военный".
Илларион нашел черный целлофановый мешок, спрятал в него мертвого пса,
тщательно вымыл кровь. Половую тряпку спрятал в пакет для мусора. А через
десять минут он уже открывал заднюю дверцу автомобиля и бережно укладывал
мешок с телом верного пса на заднее сиденье. Саперную лопату Забродов всегда
возил с собой.
Первая ярость уже прошла. Пока Иллариону было известно совсем немного -
его враги безжалостны и имеют деньги. Торговцев наркотиков он отмел почти
сразу. Если у тех не хватало денег на покупку машины, не стали бы они
подбрасывать двадцать тысяч, да и пытаться скомпрометировать его
наркотиками. Значит, это другие люди, скорее всего, это связано с
дорожно-транспортным происшествием. Явно не о себе беспокоился мужик в
черном плаще, предлагая деньги.
"Но ничего. Сейчас надо похоронить пса. Ко мне должны нагрянуть гости,
ведь не просто так на книжном стеллаже спрятали героин. Если я буду
артачиться и делать опасные с их точки зрения заявления, то у меня в
квартире сотрудники правоохранительных органов найдут наркотик. И тогда мне
придется туго".
- Найдут, как же! - ухмыльнулся Забродов. - Уже, кроме проявителя, ничего
не найдут.
Когда Забродов выехал за Кольцевую и свернул на лесную дорогу, он уже
знал, что сделает. И если бы кто-нибудь увидел со стороны то, чем занимался
Илларион Забродов, он не без оснований заподозрил бы мужчину в каких-то
кровожадных помыслах. Забродов извлек пулю из головы добермана. Его руки
были перепачканы кровью. Илларион вытер их, выкопал яму, опустил туда пса.
Быстро забросал землей, заложил сверху дерном и разбросал остатки песка -
так, что после первого же дождя место отыскать будет невозможно.
Пуля была выпущена из пистолета, маленькая, аккуратная. Ее Илларион
положил в бумажник, в отделение, где хранится мелочь.
"Завезу ее Мещерякову, пусть баллисты дадут точный ответ, из какого
пистолета убит мой пес. Вполне может оказаться, что за пистолетом есть еще
что-нибудь, и тогда у меня появится информация к размышлению".
Уже смеркалось. Наступил тот момент, когда в квартире становилось темнее,
чем на улице. Окна сделались ультрамариновыми, но свет Забродов не зажигал.
Мещеряков сидел напротив хозяина в глубоком кресле. На журнальном столике
стояли две бутылки виски и нехитрая закуска. В массивной пепельнице рядом с
Мещеряковым уже покоилось несколько сложенных в рядок окурков. Окурки
напоминали патроны. Илларион Забродов за вечер еще не выкурил ни единой
сигареты, хотя курить хотелось. Он сдерживал себя усилием воли. Да и выпили
мужчины не много.
- Я одного не пойму, - продолжал Мещеряков, - какого черта ты не вызвал
милицию, похоронил пса, убрал кровь? Теперь ничего не докажешь. Есть только
вот эта пулька, - он повертел в пальцах маленький пластиковый пакет,
аккуратно запаянный.
О наркотиках Забродов Мещерякову ничего не сказал. Чем был полезен
разговор с полковником ГРУ Мещеряковым, об интеллектуальных способностях
которого Забродов был не очень высокого мнения? Польза была в том, что
полковника Мещерякова Илларион использовал, как лакмусовую бумажку,
обкатывая на нем свои идеи, проверяя их верность и точность. По уровню
образования и сообразительности Мещеряков был таким же, как остальные
полковники, в том числе и милицейские.
- У меня была такая мысль, она появилась и тут же угасла. Ты сообразил,
Андрей, кто меня вытащил из квартиры?
- Следователь, - уверенно произнес Мещеряков.
- Правильно, - подтвердил Забродов.
- Может, это фальшивый следователь? Забродов расхохотался, как над
детской шуткой.
- И кабинет у него ненастоящий, и мебель арендованная, и табличка на
двери сделана наспех к моему приходу? Пришел и арендовал кабинет в МУРе на
одни сутки, как тебе такая теория?
Мещеряков даже поперхнулся:
- Ты его видел, тебе и судить.
- Вот я и сужу. Следователь он настоящий, и ему, кстати, все известно,
свидетели, детали. Он специально держал меня полчаса в коридоре и битый час
в кабинете, хотя все решалось за пять-десять минут.
- Так ты предполагаешь, что следователь в сговоре с бандитами?
- Почему, Андрей, ты решил, что они бандиты?
- Кто же тогда? Пса застрелили... Кстати, славный был пес, я уже стал
подумывать, не завести ли мне такую псину.
- У тебя все впереди. Отправят в отставку, и заведешь.
- Да уж, - произнес Мещеряков.
- Насчет сговора - это ты верно заметил, без тебя я бы не догадался.
- Вот видишь, как полезно иногда со мной разговаривать! Кстати, если тебе
надо, Илларион, я могу справки в МВД навести. У меня есть там свои люди.
- Что, служили вместе?
- Нет, учились.
- Да, мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь, - сказал
Забродов, наливая в стаканы виски и бросая в них лед.
- Чего же, в конце концов, они от тебя хотят?
- Хотят, чтобы я исчез.
- Так может, лучше исчезнуть? - произнес полковник Мещеряков.
- Ты, Андрей, когда-нибудь видел перепуганного Забродова?
- Нет, не видел, - сказал Мещеряков. - За тебя, Илларион, - он
прикоснулся своим стаканом к стакану Забродова и отпил маленький глоток.
- Следователь на себя такую ответственность никогда не возьмет. Только
если ему приказали или, может быть, очень сильно попросили, да так, что он
не мог отказать.
- И кто же это, по-твоему, может быть?
- Человек в чине не ниже генерала. Я предполагаю, что этот генерал или
полковник работает на Галкина.
- Ты думаешь, все настолько сильно прогнило в нашей стране?
- Что прогнило - это точно. Хорошо еще, что не рассыпается, а лишь
расползается.
- Ты преувеличиваешь, Илларион.
- Ничего я не преувеличиваю, все гораздо хуже, чем ты себе, Андрей,
представляешь. И в этот момент в дверь позвонили.
- Ты кого-нибудь ждешь? - спросил Мещеряков.
- Все равно придется открыть. Из-за двери послышался хриплый, прокуренный
голос полковника с третьего этажа.
- Откройте, сосед!
- Я ошибся, - произнес Илларион, - я думал, это другая компания.
- Какая? - в спину Забродову спросил Мещеряков.
- Я думал - люди из милиции.
И, надо сказать, Забродов не ошибся. Полковник в отставке был прикрытием,
отмычкой, которая позволяла открыть дверь. В квартиру ворвались люди в
камуфляже, в бронежилетах, с автоматами и пистолетами. Отставной полковник
лишь изумленно моргал, глядя как его использовали.
Через пару минут появились и понятые. Мещеряков не скрывал своего
удивления и возмущения. Но особо возмущаться ему не дали.
- Документы! - потребовал старший. Мещерякову не дали даже залезть в
собственный карман, его удостоверение вытащил дюжий омоновец в сером
камуфляже. Омоновец, лишь только взглянул на обложку, как тут же быстренько
вручил его старшему - так, словно в его пальцах оказалась граната.
Капитан милиции не спешил с выводами. Удостоверение вполне могло
оказаться фальшивым. Но на случай, если оно настоящее, капитан особо не
хамил.
- Теперь вы убедились? - гордо спросил Мещеряков, привыкший, что его
удостоверение, которое он поназывал чрезвычайно редко, производит должное
впечатление.
- Разберемся, - сухо ответил капитан, решивший действовать строго по
инструкции.
Терять ему было нечего, у него на руках ордер на обыск, понятые на месте.
Выполнит свою работу, и пусть разбираются другие. В конце концов, и
полковник ГРУ может оказаться замешанным в преступлении.
- Илларион, что такое? - поинтересовался Мещеряков.
Но тут же капитан остановил его взмахом руки:
- Переговариваться запрещено!
- Вы понимаете с кем...
- Понимаю, у меня служба, - и капитан стал между Мещеряковым и
Забродовым.
Илларион вел себя абсолютно спокойно, людей в форме не провоцировал.
Лишь спросил:
- Капитан, сесть можно? Подумав, омоновец ответил:
- Садитесь.
Илларион закурил и жестом пригласил сесть Мещерякова. Тот порывался
что-то сказать, но Забродов приложил палец к губам. И по взгляду друга
Андрей понял, что Забродов готов к этому визиту и ждет реализации своего
очередного фокуса.
В жизни Мещеряков привык полагаться на Забродова, в душе вполне
соглашаясь с тем, что тот умнее и проворнее его в делах. Вот и теперь
оставалось только расслабиться. Сам Мещеряков ничего не решал, действовали
другие, ему лишь досталась роль наблюдателя.
Забродова и Мещерякова, перед тем, как позволить им сесть, обыскали. При
Илларионе, ясное дело, не нашлось никаких документов - кто их носит в
кармане домашней одежды?
- Паспорт лежит в шифоньере, - сказал Забродов.
- А остальные документы?
- Зачем остальные? Чтобы удостоверить личность гражданина достаточно
одного паспорта. Капитан, я не сомневаюсь, что у вас есть ордер на обыск.
- Есть.
- Скажите, что вы собираетесь искать? Может, я знаю, где это лежит? Что
вы ищете - оружие, боеприпасы, порнографию, наркотики, фальшивые доллары?
Кое-что из этого набора у меня дома найдется.
Капитан чувствовал, над ним издеваются, и поэтому решил не ввязываться в
игру, предложенную Забродовым.
- Сами разберемся, тем более что у нас четкая ориентировка.
Один из омоновцев уже раскладывал деревянную стремянку. Забродов
задумчиво смотрел на пол, на его губах играла улыбка.
- Станьте сюда, - капитан подвел двух понятых и отставного полковника,
который остался в квартире из чистого любопытства. - Смотрите, что он
делает, чтобы потом не сомневаться.
- Там пыльно, я туда давно не лазил, - негромко сказал Забродов, -
перепачкаетесь.
Капитан зло посмотрел на хозяина квартиры. Омоновец снял журналы и со
счастливой улыбкой на лице поднял за уголок белый почтовый конверт.
- Конверт, - сказал капитан, принимая находку. Понятые боялись оторвать
взгляд от конверта. Мещеряков вопросительно взглянул на Забродова, тот лишь
пожал плечами. Капитан извлек из конверта белый пластиковый пакетик с
порошком внутри.
- Ваше? - строго спросил он Забродова.
- Мое, - охотно согласился Илларион. - В этой квартире все принадлежит
мне, если, конечно, чего-нибудь не подкинули враги.
- Но этот пакетик ваш?
- Мой, - твердо сказал Илларион. - Или, может, вы, капитан, в этом
сомневаетесь?
- Что в нем, вам известно? - голос капитана сделался грозным.
- Знаю абсолютно точно.
- У нас есть ориентировка, что это героин, и мы его отдаем на экспертизу,
- сказал омоновец. Забродов даже не дернулся:
- Вас ввели в заблуждение. В нем гидрохинон. Омоновец, особо не сведущий
в химии, не знал, может быть, героин по научному и называется гидрохиноном.
- Посмотрите, пожалуйста, капитан, в пакете даже есть талон-вкладыш.
Омоновец повернул пакетик. И в самом деле, ссыпавшийся в одном из углов
порошок обнажил маленькую, пожелтевшую от времени бумажку, на которой
типографским способом было набрано: "Упаковщик ј 4".
- Гидрохинон - один из компонентов проявителя для черно-белых фотопленок
и фотобумаг. Вряд ли он вам пригодится, химикат просрочен.
Капитану в жизни приходилось иметь дело с наркотиками не один десяток
раз, как-никак, служил он в подразделении, которое занималось
расследованиями незаконного оборота наркотиков. Он взрезал пакетик и
понюхал. Пахло совсем не героином, а какой-то "химией". Капитан стоял в
растерянности, не зная, следует ли продолжать обыск. Другой ориентировки у
него не было.
- Я вижу, вы в замешательстве, - произнес Илларион, - поэтому поступайте
строго по инструкции. Запротоколируйте, что вы изъяли у меня полиэтиленовый
пакетик с белым порошком, с его содержимым пусть разбираются эксперты. Пусть
понятые подпишут. Я из города уезжать не собираюсь.
- Вам придется пройти с нами.
- Я в этом не сомневался.
- Капитан, куда вы его собрались везти? - Мещеряков вновь почувствовал
себя полковником, облеченным властью.
Мещеряков решил, что капитану не очень-то удобно откровенничать в
присутствии подчиненных и отвел его в угол комнаты.
Отставник-сосед с погашенной сигаретой в пальцах тем временем неуверенно
произнес:
- Извините меня, Илларион. Гнусно все это получается. Вы же сами
понимаете, не мог же я им отказать.
- Прекрасно понимаю, на вашем месте так поступил бы каждый.
Отставной полковник удалился, бурча проклятия. Понятые стояли, не зная,
что делать.
Зато Мещеряков разошелся. Он связался по телефону со своим начальством, а
те, в свою очередь, перезвонили милицейским начальникам, и дело уладили.
Забродову даже не пришлось ехать вместе с ОМОНом.
Когда Илларион закрыл дверь, Мещеряков прямо-таки сиял от счастья,
воображая, что именно он помог выпутаться другу из беды.
- Ты знал про наркотики, Илларион?
- Конечно. Я нашел там, наверху, пачку героина и спустил ее в унитаз.
- Почему ты не сказал об этом капитану?
- А ему что? Он на службе, ему приказали, дали ориентировку, он выполнил
свой долг. Капитан здесь ни при чем. Ему приказал генерал. Ты же сам
провернул такой же финт, позвонил Малинину, тот позвонил какому-нибудь
Петрову или Лазареву, вот все и разрешилось.
- Давай выпьем, я разволновался. В конце концов, Илларион, ты поступил
правильно, негоже ГРУ сваливать свои проблемы на милицию. Мы же выше их, мы
элита. А они кто - менты обыкновенные!
- Хорошо еще, что ты не сказал, Андрей, поганые менты.
- Поганые они и есть, вечер нам испортили. Так хорошо сидели!
Только сейчас до Мещерякова дошло, почему это вдруг, ни с того ни с сего
Илларион пригласил его к себе в гости попить виски. Повода встречаться не
было, сидели, трепались, а тем временем Илларион ожидал, когда ворвется
милиция.
- Ты меня как живой щит использовал?
- Нет, как свидетеля, Андрей. И знаешь почему?
- Ну?
- Ты человек честный, умный и порядочный во всех отношениях. И меня
знаешь уже много лет.
- Это точно, ты мой друг. А дружба, между прочим, - понятие
круглосуточное.
- Красиво сказано! Из телевизора услышал?
- Нет, в календаре прочел.
- Хорошая фраза, - хмыкнул Илларион. - С твоего разрешения возьму ее на
вооружение.
- Бери, не жалко. Я еще могу парочку афоризмов выдать о дружбе.
- Спасибо, прибереги для другого раза.
- Что, опять милиция должна прийти?
- Ты же понимаешь, они не успокоятся, пока я не стану тише воды, ниже
травы.
- Ты собираешься стать таким?
- От меня этого добиваются. И ты скоро начнешь этого желать.
- Я - никогда. Я с тобой, Илларион, пойду до конца.
- А если генералы прикажут?
- Много они нам с тобой приказывали, и что, мы всегда выполняли? Если бы
мы с тобой, - не без гордости произнес полковник Мещеряков, - выполняли все
генеральские приказы, то лежали бы сейчас в сырой земле, съеденные червями.
А так, видишь, сидим, пьем виски. Кстати, лед растаял.
- Льда у меня полный холодильник, сейчас отколю еще.
Илларион принес кусок льда и стал колоть его тяжелым ножом. Затем
повернулся и швырнул нож в спил дерева. Тот вошел прямо в исколотую
середину.
- Зачем тебе такая большая мишень? Повесил бы маленькую, все равно
попадаешь.
- Ко мне иногда гости приходят, вроде тебя. У меня бы денег на ремонт не
хватило, каждый норовит что-нибудь бросить и промазать.
- Можно я попробую?
- Пробуй.
Мещеряков вырвал нож, отошел на четыре шага, стал, широко расставив ноги.
Долго примеривался. Он делал все так, как учил Илларион. Затем набрал
воздуха, раздул щеки и резко метнул нож. Тот, ударившись о дерево, упал на
пол.
- Нож плохой, - сказал Мещеряков.
- Ты, кстати, попал ручкой точно в центр. Ты, наверное, хотел не убить, а
только оглушить? Я правильно понял?
- Правильно, - буркнул Мещеряков. Второй бросок оказался успешным, нож
воткнулся в спил почти на треть лезвия.
- Ну, как? - не без гордости произнес полковник ГРУ.
- Вполне прилично. С четырех шагов - хороший результат.
- Я же не инструктор, я офицер. Мне это мастерство ни к чему.
- Никогда не зарекайся, умение никому не помешает. Оно не мешок за
плечами, к земле не прижимает. Пей, я уже налил.
- Слушай, Илларион, может, тебе уехать куда-нибудь? Хочешь, устрою
командировку на полигон за Урал? Никакая милиция тебя не достанет.
- Утром я об этом думал, а теперь не хочу. Они меня, Андрей, достали, -
по лицу Забродова Мещеряков понял, его другу действительно насолили. -
Лучше, если сможешь, помоги мне.
- Что я должен сделать?
- Во-первых, разберись с пулей. Я должен знать о ней все. Наведи справки.
Во-вторых, если тебя не затруднит, узнай всех свидетелей по этому делу.
- Сделаю. Думаю, смогу.
- Я буду тебе благодарен.
- На рыбалку возьмешь?
- Даже на охоту возьму. Так что, давай, действуй.
- Я сам тебе позвоню.
- Мне не звони, мой телефон на прослушивании.
- Все так серьезно? У сотрудника ГРУ?! И на прослушивании!
- У бывшего сотрудника, это во-первых. А во-вторых, делают они это
неофициально.
- Если надо, я пришлю к тебе специалистов. Все "жучки" найдут и устранят.
- Ты, Андрей, думаешь, я этого не умею делать? Поверь, "жучков" у меня в
квартире нет, они слушают только мои разговоры по телефону. Поэтому я с
тобой говорю спокойно. Пусть слушают, да и то лишь потому, что я этого хочу,
- загадочно произнес Илларион Забродов. - Нет у меня сил воевать со всем
миром сразу, единственное, что я могу, так это побороться с отдельными
представителями.
На этом серьезный разговор закончился. Илларион поднял руку;
- Хватит о делах, давай лучше о рыбной ловле поговорим.
Илларион подошел к стеллажу, выдвинул нижний ящик и, не глядя, взял
коробку. Открыл ее, заглянул внутрь, сладострастно улыбнулся. Так женщина
смотрит на свои драгоценности, наркоман смотрит на шприц с ампулой, художник
- на кисти и краску, хирург - на новый скальпель.
- Чего ты улыбаешься? - поднялся с кресла Мещеряков. Илларион быстренько
захлопнул коробочку. - Что у тебя там?
- С трех раз отгадаешь, подарю тебе.
- Значит, не деньги.
- Верно. Но этот твой ответ я правильным считать не могу, ты идешь
методом исключения, трех раз тебе не хватит.
- Ты хоть скажи, тепло или холодно?
- К деньгам то, что лежит в коробочке, отношение имело, но раньше.
- Значит, ты это купил за деньги.
- Не совсем. За деньги не покупал.
- Продать это за деньги можно?
- Можно, - сказал Забродов, - но только специалисту, который умеет ценить
подобные штучки.
- Нож, - сказал Мещеряков.
- Нет, ты, Андрей, не отгадаешь. Вот, смотри. Не жги понапрасну серое
вещество, говорят, мозговые клетки не восстанавливаются, хотя я в это не
верю. - Илларион решил шутить дальше. Он вытащил что-то из коробочки, зажал
в кулаке. - Если отгадаешь, в какой руке, отдам тебе, подарю, а не отгадаешь
- останется мне.
Илларион держал перед собой вытянутые руки. Мещеряков наморщил лоб,
пытаясь разглядеть, какой кулак больше. Илларион улыбался, удивляясь
наивности приятеля.
- В правой или в левой? Ну, скорее!
- Была ни была! - и Мещеряков хлопнул ладонью по правому кулаку, но
сказал при этом:
- В левой! Илларион разжал левую руку. Ладонь была пуста.
- Ну, хоть покажи, что там было. Илларион разжал правую. Правая ладонь
тоже оказалась пустой.
- Опять разыгрываешь? Нечестно! - по-детски обиделся на друга Мещеряков.
- Кто тебе обещал, что будет честно? Ты же разведчик, шпионов ловишь, сам
в прошлом шпион, вербовкой занимаешься, а человеческую психологию так и не
изучил.
- Да изучал я ее, изучал! Причем у меня по психологии всегда были хорошие
результаты.
- Даже тестирование показало твои недюжинные способности? - съязвил
Илларион. - Ладно, дарю. Все равно тебе не отгадать, хотя это очень просто.
Илларион ладонью провел по пиджаку друга и словно бы из его нагрудного
карманчика извлек блесну.
- Смотри, настоящая, серебряная. Когда я говорил о деньгах, я тебя не
обманывал. Подсказка была очень веская, эта блесна сделана из монеты,
серебряной. Она очень ценная. Давай, повернись-ка поудобнее, - и Забродов
повесил на грудь Мещерякову рыболовную блесну, зацепив ее крючком за борт
пиджака. - Это как орден, как "Герой России".
- У тебя самого таких сколько?
- Осталось три, а было четыре, как у Жукова.
- Ты серьезно мне ее даришь?
- Дарю.
- На нее рыба-то хоть ловится? Проверял?
- Проверял, ловится. Но это у меня.
- А у меня?
- У тебя проверим, Андрей. Давай-ка поедем и проверим.
- Прямо сейчас?
- В свободное от шпионов время.
- Хорошо.
- Когда переловишь всех шпионов, тогда и поедем. На этом друзья
расстались. Илларион остался один. Ему было над чем подумать. Он понимал,
сегодня к нему уже никто не сунется. План его врагов не удался, а для того,
чтобы задумать и реализовать что-то новое, необходимо время. А время у своих
врагов-соперников Забродов смог выиграть.
Поздно вечером телефон ожил. Илларион почувствовал, что сейчас услышит
голос того же человека, с которым разговаривал в парке. И не ошибся.
- Ты хитер, Забродов. Хитер, но пока еще не знаешь, с кем связался.
- Пока не знаю, - согласился Забродов, - хотя кое-что для меня стало
понятно.
- Что именно?
- С вами я никогда не договорюсь, а значит, вы тоже со мной договориться
не сможете.
- Не бывало такого, чтобы мы не договорились. Последнее слово за нами.
- Что ж, блажен, кто верует, - ответил Забродов, быстро кладя трубку.
Всегда существуют два пути поисков. Один официальный, а другой - через
друзей и знакомых. У такого человека, как Илларион Забродов, знакомых
хватало, многие из них были обязаны Иллариону жизнью. Такие вещи никогда не
забываются. Забродов об оказанных услугах напоминать не любил, делал это
лишь в крайних случаях.
Официальный путь поисков он отмел сразу. Хватало того, что полковника ГРУ
Мещерякова он сделал невольным свидетелем ненужных разборок. Помоги ему
сейчас Мещеряков, с него потом могли бы спросить. Забродов друзей не
подставлял.
Лицо девушки, сидевшей на переднем сиденье джипа рядом с Галкиным младшим
Забродов запомнил так отчетливо, что смог бы изобразить на листе бумаги
шариковой ручкой. Он видел ее и в терминале аэропорта.
Женщина с такими внешностью и походкой может принадлежать к двум
профессиям: либо манекенщица, либо фотомодель. И одета она была
соответственно, дорого и со вкусом. Рейс, которым она прибыла в Москву, был
не для бедных - самолет прилетел из Парижа. Значит, она прибыла на нем,
оставалось только узнать, кто она такая.
На память Иллариону пришла давняя встреча, случившаяся четыре года назад
прямо у входа в ЦУМ. Кого тогда ждал Илларион, он уже не помнил, но помнил,
что его тогда окликнули решительно и уверенно. Илларион обернулся: с
распростертыми объятиями на него бросился мужчина, от которого тут же
запахло дорогим одеколоном.
- Товарищ капитан! Товарищ капитан! - не уставал повторять мужчина, тряся
руку Забродова. - Вы что, не узнаете меня?
- Да как тебя не узнать, хоть ты и отпустил усы, хоть и повзрослел. Узнал
я тебя, Савельев, сразу, по голосу, даже имя и отчество помню - Василий
Кузьмин. Правильно?
- Да, да, товарищ капитан!
- Не кричи ты так, Василий, людей распугаешь. Василий тут же потащил
Забродова в дорогой ресторан.
- А вот вы совсем не изменились, разве что, бриться перестали. Хотите, я
хорошую бритву вам устрою, подарю?
- С чего это ты, Вася, такой щедрый? Разбогател, что ли?
- В службе безопасности шереметьевского аэропорта работаю.
- С вами там электробритвами рассчитываются?
- Просто иногда подарки делают. Мало ли какую услугу кому окажешь? У меня
коньяка дома, вин - не знаю, куда ставить. Хорошо, что сам не злоупотребляю,
а то спился бы в момент.
- Ты бы вместо одеколона коньяком щеки мазал. Савельев рассмеялся:
- Что, слишком сильно пахнет?
- Просто не мой запах.
- Вечно вы шутите, товарищ капитан.
- Ты сейчас в каком звании, Василий Кузьмич Савельев?
Выпил тогда Забродов с Савельевым немного, лишь для порядка, за встречу и
за расставание. Савельев дал свою визитку. Посмотрел грустно на прощание на
своего бывшего командира, словно бы понимая, что видятся они, возможно, в
последний раз, а если еще и доведется столкнуться, то, скорее всего,
случайно, как и сегодня. Ну, чем он, Савельев, может быть полезен такому
человеку, как Илларион?
Савельев тогда спросил, где служит Забродов. Тот уточнил:
- Там же, на прежнем месте.
- Часто в горячих точках бываете, товарищ капитан?
- Приходится иногда. Да и то, если очень надо или попросят.
Илларион не имел привычки выбрасывать визитки, складывал их в одном
месте, в выдвижном ящике огромного стеллажа. Он быстро нашел визитку
сотрудника службы безопасности Василия Кузьмича Савельева. Со своего
телефона Забродов звонить не стал, он спустился на третий этаж, где жил
отставной полковник. Тот удивился, увидев соседа, который никогда раньше к
нему не заходил. Старый полковник даже ничего не спросил, а быстро поспешил
на кухню, откуда раздался звон посуды. Он еще чувствовал свою вину за визит
ОМОНа.
Забродов же воспользовался телефоном, набрал служебный номер:
- Мне Савельева, пожалуйста.
На другом конце возникло короткое замешательство:
- Какого Савельева? - фамилию произнесли с уважением, можно даже сказать,
с легким трепетом.
- Василия Кузьмича.
- У вас договорено? Как доложить?
- Доложите, что Забродов интересуется. Трубку сняли мгновенно, словно
Савельев все эти четыре года только и ждал этого звонка:
- Товарищ капитан, вы? Савельев слушает!
- Слушаешь? Ну, здорово, Савельев. Во-первых, поздравляю тебя с
повышением, с тем, что в начальники выбился. Я всегда считал тебя не
последним в моей группе.
- Спасибо, товарищ капитан.
- А во-вторых, у меня к тебе дело. Надеюсь, что ты помочь сможешь.
- Для вас - все, что в моих силах и даже что за пределами сил.
- Ну, за пределами, Василий, не надо. Меня интересует рейс Париж-Москва,
- и Илларион назвал число и время прилета. - Мне нужен список пассажиров.
Сможешь?
- Не вопрос.
- А сколько времени понадобится?
- Прямо сейчас. Вам факсом переслать?
- Савельев, во-первых, ты мне должен был ответить, что делать тебе это
запрещено.
- Кому угодно запрещено, а для вас... Я же знаю, вы не с дурным умыслом.
- Мы давно не виделись, Савельев.
- Люди не меняются, - вздохнул заместитель начальника службы
безопасности.
- Факса у меня нет, к вечеру могу заехать.
- Я пришлю вам человека.
- Не беспокойся, я сам подъеду, мне это ничего не стоит.
И не успел Савельев возразить, как Забродов повесил трубку. Как раз в
этот момент появился отставной полковник все в тех же спортивных штанах с
генеральскими лампасами. В руках он держал две рюмки водки и два бутерброда,
густо намазанных икрой. Натюрморт стоял на небольшом подносе, не хватало
только вышитого полотенца.
- Угощайтесь.
Илларион понял, что смертельно обидит соседа, если откажется от угощения.
- Спасибо. Телефон что-то у меня барахлит, - и опрокинул рюмку в рот.
Но глотать водку он не стал, кивнул отставному полковнику и вышел на
площадку. Когда за спиной захлопнулась дверь, он выплюнул водку, а затем,
поднявшись к себе, почистил зубы.
Уже через пять минут его "лэндровер" выезжал со двора. Вновь пришлось
ехать по той самой дороге, где случилось несчастье. Забродов сбавил
скорость, проезжая мимо высоких мачт фонарей, к одной из которых проволокой
были прикручены три букета цветов, уже потрепанных и увядших.
Где располагается служба безопасности, Илларион понятия не имел. Но
стоило ему войти в терминал, как тут же к нему подбежал Савельев. Он явно
хотел сделать бывшему командиру сюрприз.
Забродов криво усмехнулся:
- Что, понаставили у себя камер наблюдения от стоянки до женского
туалета?
- Приходится, время такое, - смутился Савельев. И тут же предложил:
- Идите к нам работать, товарищ капитан?
- Хватит, я свое отработал. Где список?
- У меня в кабинете. Я бы мог его и сюда принести, но посмотрите мои
апартаменты. Никого не пускать, - сказал Савельев секретарше, облаченной в
форму, и чуть приоткрыл дверь, пропуская вперед Забродова.
Как и ожидал Илларион, в довольно просторном кабинете был накрыт
журнальный столик. Три бутылки коньяка разных сортов, разных годов выдержки
и разных стран производителей сошлись на стеклянной тарелке. Закуске мог
позавидовать любой ресторан.
Илларион тяжело вздохнул:
- Я за рулем.
- Мои ребята вас потом завезут, не вопрос. А машину доставим туда, куда
захотите. Можно ее оставить и на служебной стоянке, любой ваш каприз будет
учтен, командир.
Забродов опустился в мягкое кресло, которое приятно скрипнуло кожей,
строго посмотрел в глаза бывшему подчиненному. Тот не посмел отвести взгляд
и спокойно произнес:
- Больше ты меня не называй "товарищем капитаном". Во-первых, я уже
никакой не капитан. Называй меня просто Илларион, а я тебя - Василий.
- Выпьем, товарищ капитан... - выпалил подготовленную фразу заместитель
начальника службы безопасности, который в силу служебной привычки не
церемонился ни с депутатами, ни с генералами. Тут же Савельев почувствовал
ошибку. Забродов ждал, пока тот исправится.
- Выпьем, Илларион, - мягко произнес Савельев, словно обращался к любимой
женщине, которую никак нельзя назвать по имени отчеству, и наполнил рюмки.
- Василий, ты же знаешь мой принцип или уже забыл?
Василий наморщил лоб.
- Вначале дело, затем отдых.
- Абсолютно правильно. Вот список, - Василий Савельев легко подскочил к
столу и подал распечатку списка пассажиров рейса Париж - Москва.
- Скажи мне, пожалуйста, Василий, я бы мог встретиться со стюардессами
того рейса?
- Сейчас посмотрим, - Василий подошел к компьютеру и толстыми пальцами
прошелся по клавишам.
Забродов удивился, как это ему удается не нажимать сразу на две клавиши.
Пальцы у бывшего спецназовца ГРУ были мало приспособлены для деликатной
работы.
- Они здесь, товарищ... - и тут же поправил себя, - Илларион, они здесь,
вся бригада. Вылетают через час.
- Проведи меня.
Забродов умел скупыми и точными фразами выражать свою мысль, его всегда
понимали. Он надеялся, что стюардессы запомнили броскую пассажирку.
Стюардессы, как правило, зациклены на внешнем виде, ведь и их отбирают на
работу, зачастую, по экстерьеру.
Вторая стюардесса, с которой поговорил Илларион, мгновенно вспомнила
девушку:
- Она летает часто, раза три-четыре в год. Это точно. А наш рейс - не
единственный.
- И что вы можете сказать о ней?
- Да говори же ты, - прикрикнул на стюардессу Савельев.
- Она сидела на пятьдесят третьем месте, это я точно помню. Дважды за
рейс меня вызывала.
- Спасибо.
- Капризная, голова у нее болела, пришлось таблетку давать. А потом
попросила водки.
"Странно, что не наоборот, - подумал Забродов. - Обычно голова болит
после спиртного. Пятьдесят третье место..."
Забродов поблагодарил девушку, Савельев подмигнул стюардессам и, боясь
отпускать Иллариона, тут же потащил его к себе в кабинет. Забродов
внимательно просмотрел список и спрятал к себе в карман. Он нашел того, кого
хотел.
- Зачем она тебе? - уже в кабинете спросил Савельев.
- Красивая женщина, хочу познакомиться.
- Да я вас. - да я тебя могу познакомить с любой стюардессой! Восемьдесят
процентов не замужем. А какие они, ты сам видел, одна другой лучше.
- Если будет надо, вспомню еще раз твой телефон, я его далеко не прятал.
Пока меня интересует именно та женщина. Тебе очень хочется выпить, скажи
честно? - Илларион чуть сузил глаза.
Савельев не привык к прямым вопросам и чуть помедлил с ответом. На этом и
попался.
- Тебе, наверное, пить приходится каждый божий день?
- Да, - признался Савельев, - иногда и по два раза в день. И не всегда с
теми, с кем хочется.
- Я тоже хочу выпить с тобой, считай, мы это уже сделали. День еще не
кончился, и наверняка тебя ждет работа.
- Да, два самолета, один на Стамбул, другой на Хельсинки. Есть проблемы.
- Вот видишь, и у меня проблем хватает, - Забродов хлопнул себя по
карману. - Так что прячь свой коньяк и рюмки.
- Так не пойдет, - Савельев позвал секретаршу и распорядился. - Запакуй
все это в лучшем виде, возьми еще пакет из шкафа. Там шоколад и вино.
Забродов сообразил, сдаться будет проще, чем сопротивляться.
- Черт с тобой, Василий, - он произнес это так, словно делал Савельеву
огромное одолжение. - За это я возьму тебя на рыбалку, заставлю чистить
картошку и раскладывать костер.
- Я согласен даже пол помыть, землянку выкопать, блиндаж построить.
- Всему свое время.
- Если надо, могу и мост взорвать, - Савельев метался по кабинету, не
зная, что бы еще всунуть в огромный пакет, который буквально распухал на
глазах. Металась и секретарша, почуяв, что сегодняшний гость поважнее
депутата или дипломата.
- Спасибо, - Забродов подхватил пакет и двинулся к выходу. - Меня с этим
выпустят?
- Да никогда... - начал Савельев.
- Я же знаю, всяким хитростям тебя сам научил. Выйду, охрана меня
прихватит и назад приведет.
- Думал я об этом, - признался Савельев, - но фиг они тебя прихватят.
Забродов уже шагал по служебному коридору, когда услышал за собой топот.
- Илларион! - Савельев нагнал его уже при выходе в терминал.
Движение было такое, словно Савельев выхватывал из-под полы пиджака
спрятанный пистолет. В руке у него оказалась элегантная коробка.
- Четыре года хотел подарить, да не решался позвонить.
Забродов вспомнил, что не оставил тогда Савельеву свой телефон.
- Конечно, - усмехнулся Забродов, - самая необходимая вещь при моей
бороде.
- Она не только бреет, но и стрижет. Тут машинка есть с регулятором, -
принялся объяснять Савельев.
- Я разберусь.
- И насадочки - три штуки, можешь любую щетину держать от однодневной до
трехнедельной.
- Спасибо, Василий, теперь я твой должник.
- Нет, нет, Илларион, ты мне ничего не должен! Это я тебе по гроб жизни
всем обязан!
- Брось, - коротко приказал Забродов. Поставил мешок, который весил
килограммов пятнадцать, в машину, бросил бритву на сиденье, ухмыльнулся,
сел.
"Все-таки много хороших людей на свете!"
Уже приехав домой, расставив бутылки в бар, а в холодильник дорогие
консервы, Забродов устроился у компьютера.
"Хорошо еще, что туалетную воду мне не всучил!"
По паспортным данным Забродов быстро нашел адрес и телефон попутчицы
младшего Галкина. Женщина жила в центре города в пяти кварталах от
Иллариона.
"Лилия Николаевна Краскова, семьдесят пятого года рождения..."
По компьютерной карте Забродов без труда нашел и дом, и улицу. Но
сегодняшний вечер у него был занят. Он встречался с Андреем Мещеряковым.
Опоздать Илларион не мог, подобного он себе не позволял ни в те годы, когда
служил, ни после.
Забродов и Мещеряков встретились в маленьком кафе в районе Беговой.
Мещеряков улыбался. По его лицу Илларион понял, что Мещеряков сделал для
него все, что мог.
- Говори тихо, Андрей, я хорошо слышу.
- Наш общий друг был застрелен из пистолета "ТТ". За этим стволом в
картотеке МВД, ФСБ, ГРУ не числится никаких выстрелов.
- Значит, ствол нигде не замечен?
- Да, ствол чист. Первая жертва - Полковник, - грустно произнес
Мещеряков. - А вот что касается твоего дела, то все куда серьезнее.
- Ну, и куда же серьезнее, Андрей? Не тяни, рассказывай.
- Во-первых, могу сообщить тебе прескверную новость: из МВД делали
запрос, интересовались тобой, заглядывали в твое личное дело.
- По-моему, в этом ничего плохого нет.
- Это просто скверно, когда они суют нос не в свои дела.
Обо всех других службах, кроме ГРУ, Мещеряков всегда отзывался
пренебрежительно, считая и фээсбэшников, и сотрудников МВД людьми
второсортными.
Илларион заказал кофе и минералку. Пока пили кофе, Мещеряков рассказал
все, что смог узнать по интересующему Забродова делу.
- Да, невесело, - констатировал Илларион.
- Послушай, Забродов, может, давай, я тебя куда-нибудь отправлю недельки
на три? Устрою в командировку по всем правилам, там до тебя никто не
доберется. Подписку о невыезде с тебя не брали?
- Пока нет.
- Прямо завтра все устрою.
- Если будет надо, Андрей, я обращусь к тебе. Ты же знаешь, друзей у меня
немного. Кстати, одного из наших я сегодня видел.
- Кого же это? - с интересом посмотрел на Забродова Мещеряков.
- Никогда не отгадаешь, хотя должность у него хорошая.
Мещеряков тут же назвал фамилии трех генералов.
- Нет, что ты. Василия Савельева помнишь, он полтора года был в моей
группе?
- Савельев, Савельев... Это что, тот, которого ты тащил в Афгане, когда у
него гангрена ноги началась?
- Того самого.
- А какую он должность занимает? - разговор о должностях и званиях
Мещерякова интересовали всегда. К звездам он был неравнодушен всегда.
- Ты как женщина, Андрей.
- Какая женщина?
- Которая о бриллиантах мечтает.
- Ладно тебе подкалывать!
- Он работает заместителем начальника службы безопасности шереметьевского
аэропорта.
- Пассажирского или товарного?
- Пассажирского, - сказал Забродов.
- Хорошая должность. Кстати, я об этом знал.
- Чего же мне не сказал?
- Ты не спрашивал, а я, как ты знаешь, не болтлив. - Мещеряков и Забродов
посмотрели друг на друга. - Ну как, устроить тебе командировку? Кстати,
сейчас ты куда собрался?
- Сейчас? - Забродов посмотрел на пустую чашку, сделал глоток минералки.
- Я хочу выспаться. Завтра будет день, завтра займусь делами.
- А может, на рыбалку?
- Тебя, во-первых, никто не отпустит, это я точно знаю, а во-вторых, мне
не до рыбалки. Я твою блесну, Андрей, каждый вечер рассматриваю.
- Как орден, что ли?
- Можно сказать и так.
- Если что - звони, - предложил Мещеряков.
- Ты мне, Андрей, не звони, телефон прослушивается.
- Ты уверен? - насторожился Мещеряков.
- Да, уверен. Я буду звонить тебе сам.
- Хорошо.
Мещерякову история с Забродовым совсем не нравилась. Слишком много было
неясностей, а их полковник ГРУ не любил. Самое главное, он не мог понять,
что надо Забродову, какова его роль и почему вокруг него происходят такие
странные вещи.
Илларион же оставался прежним - спокойным и невозмутимым. И это вселяло в
Мещерякова определенную надежду. Если Илларион спокоен, значит, с ним ничего
не случится, значит, ни в чем плохом он не замешан.
- Андрей, а ведь был еще один свидетель. Очень красивый, между прочим,
свидетель того происшествия.
Женщина семьдесят пятого года рождения, она ехала в машине, в джипе,
вместе с Галкиньм-младшим.
- С Аркадием? Но по материалам следствия его там не было, машину у него
украли. Есть показания свидетеля, охранника со стоянки, то ли Коростылева,
то ли Коромыслова, точно не помню...
- Вот то-то и оно, - негромко произнес Забродов, вставая из-за стола и
бросая на стол деньги. - То-то и оно, о ней пока следствие не знает.
- И ты, Илларион?
- Познакомиться с ней хочу, уж очень эффектная дама.
- Успехов тебе, - с недоверием посмотрел на Забродова Мещеряков.
Когда Илларион что-то говорил о женщинах, тем более, лестное, значит,
женщина, о которой говорил бывший инструктор спецназа - действительно того
стоит.
Плавное и спокойное течение жизни было нарушено. Жизнь теперь напоминала
сход лавины, когда маленький камень увлекает в своем падении другие, и все
камни, вся огромная, смертоносная тяжесть обрывается и стремительно летит
вниз. И управлять этой лавиной невозможно.
"Сейчас они начнут за мной настоящую охоту. Надо вывести из-под удара еще
одного свидетеля, надо найти Лилию Николаевну Краскову, надо ее спасти. Они,
мерзавцы, не остановятся ни перед чем, постараются нейтрализовать всех
свидетелей".
Но автоответчик в квартире Лили сообщал, что она вернется поздно вечером.
Зато Мещеряков оказался расторопнее на сей раз. После обеда он уже раздобыл
новые сведения.
По своим каналам он собрал всю информацию, которая только имелась по делу
об угоне машины Галкина-младшего и передал ее Забродову, не забыв при этом
предупредить:
- Ты же понимаешь, делаю я это неофициально. Если что, я тебе ничего не
давал, с тобой не встречался.
- Спасибо, - усмехнулся Забродов, - ты, Андрей, настоящий друг.
Мещерякова это покоробило:
- Говоришь так, словно сам не служил.
- Именно поэтому и говорю.
- Спасибо. Я бы больше помог, но... - Мещеряков развел руками.
- Ты и так делаешь для меня невозможное.
- Издеваешься?
На том они и расстались.
Забродов, в самом деле был благодарен Мещерякову, но не столько за
полученную информацию, сколько за то, что тот, передав сведения, не стал
знакомить Иллариона со своими умозаключениями. С этим инструктор справился и
сам.
- Вот так да! - присвистнул он, узнав, что сутенер Яшка Клещ очень кстати
для Галкиных по пьяне сгорел вместе с приятелем и двумя слесарями.
"Прямо напасть какая-то! Нескладуха, господин олигарх, получается.
Сработано, конечно, чисто, вроде и винить некого. Для милиции все ясно,
словно специально разложено по полочкам. Но я уже имел удовольствие
побеседовать с милицейским следователем, после чего в своем доме обнаружил
героин. Не находит тот, кто ничего не ищет, - подытожил милицейское
расследование Илларион. - Не бывает преступлений без свидетелей, нужно
только хорошенько осмотреться на месте, а к Лиле я заеду вечером".
В последние дни ни Пит, ни Сэм не знали, что творится в квартире Бориса
Аркадьевича Галкина. У них хватало своих забот, да и не холопье это дело -
лезть в жизнь хозяина. Начальник охраны скажет, они выполнят.
После успешно совершенного поджога и проникновения в квартиру Забродова,
Антон разрешил Питу и Сэму немного отдохнуть. О том, что пес цапнул Пита за
ногу, охранник Антону не сказал. Зачем подрывать свою репутацию?
Сэм появился у Пита с самого утра, тот даже не успел позавтракать.
- Какого черта? - пробурчал Пит, подходя к двери, зная, что никто, корме
Сэма, не решится потревожить его в такую рань.
Но на всякий случай глянул в глазок. Ухмылка у Сэма получилась гнусной и
преотвратной, оптика глазка исказила черты лица, и Пит видел Сэма так,
словно тот отражался в елочном шаре.
- Здорово, - буркнул он, пожимая напарнику руку, когда тот уже переступил
порог однокомнатной квартиры. В комнате царил беспорядок.
- Антон к себе вызывает, - оправдался Сэм.
- Не надолго же его хватило!
- Время такое пошло, - Сэм отвернул край простыни и сел на угол
разложенного дивана. - Ты бы прибрался, что ли.
Охранник наметанным глазом прошелся по комнате, заметил примостившиеся у
батареи две бутылки, одну из-под водки, другую из-под шампанского.
- С бабой вчера развлекался? - он подмигнул Питу. Тот неохотно пробурчал:
- Тебе-то дело какое?
- Небось, и шоколадку купил?
- Было дело, - Пит поставил на плиту чайник.
- Я себе зарок дал - никакой игры в любовь. При моей профессии - это дело
лишнее. Заплатил бабе сколько положено, развлекся по полной программе и до
свидания. Бесплатная любовь, Пит, всегда дороже обходится.
- Не твое дело.
- Может, ты и жениться надумал?
- Честно говоря, хотелось бы. Надоел бардак дома. Ни обед сварить некому,
ни словом вечером переброситься не с кем.
- Какие проблемы? - засмеялся Сэм. - Деньги все сами сделают. Я к себе
тоже не проституток вожу, а девушек серьезных, которые и приготовить могут,
и пол вымоют. Ты же у меня был, чистота такая, что даже страшно, когда волос
на пол падает.
- У меня другой взгляд на жизнь. Кому что нравится, один любит сверху,
другой - снизу.
- Я больше сзади, - засмеялся Сэм.
Во взглядах на жизнь напарники кардинально расходились. Зарабатывали
одинаково, но у Сэма деньги задерживались, а Пит тратил все, что попадало
ему в руки, при этом квартира его была обставлена случайной разношерстной
мебелью, и ездил он на десятилетнем "гольфе".
- Это любовь тебя до ручки довела, - беззлобно сказал Сэм. - Все
несчастья в этой жизни от баб. Возьми, к примеру, Аркадия, не поехал бы он
шлюху встречать, никого бы и не сбил.
Пит тоже знал, что Аркадий в тот вечер был не один, знал и то, что Лиля
спит с обоими Галкиными - со старшим и с младшим. Но предпочитал об этом
помалкивать.
- Не наши проблемы, - увел он разговор в сторону.
- Я и не говорю, будто нас это должно волновать, но выводы для себя
делать надо. Умный на чужих ошибках учится, а дурак - на своих.
Сэм за компанию с Питом съел пару бутербродов, запил их кофе и взглянул
на часы.
- Если не спеша по городу пробираться, как раз вовремя у Антона окажемся.
Пит мрачно кивнул. Ему не хотелось выбираться из дому. Женщина, с которой
он вчера пил, ему нравилась, но была замужем и разводиться не собиралась. Ее
вполне устраивало время от времени встречаться с Питом и заниматься, как она
сама говорила, "снятием стрессов". Ее абсолютно не интересовало, кем
работает ее любовник, что его волнует. Звонила, договаривалась о встрече,
приезжала, снимала стресс и уезжала, даже не полежав для приличия рядом с
часок в кровати.
Неприятный осадок на душе у Пита остался из-за того, что он провел ночь
один, и теперь ему казалось, будто в этом виновен Сэм.
- Пошли. Раз зовут, значит, надо.
Они спустились по лестнице, и Пит замер на крыльце, растерянно
оглядываясь. "БМВ", на которой обычно приезжал Сэм, не было.
Сэм хихикнул у него за спиной:
- На новую машину босс расщедрился.
У соседнего подъезда сияла лаком новенькая "Волга".
- Они что, с ума посходили? - Пит обошел машину со всех сторон, - или
патриотами заделались, отечественных производителей поддерживать?
- Я особо не расстраиваюсь, - засмеялся Сэм, - "Волга" как "Волга". Зато
у нее багажник вместительный.
Пит не понял подколки, хотел было сесть на переднее сиденье, но не сумел
устроиться там с комфортом. Под ногами лежал сколоченный из фанеры ящик с
инструментами.
- Какого хрена ты его сюда положил?
- Я за рулем, мне он не мешает.
- Такие вещи в багажнике возят.
- Я же говорил тебе, багажник вместительный, - вновь захихикал Сэм, глядя
на то, как Пит подхватил увесистый ящик.
Пит открыл крышку багажника и присвистнул: резиновый коврик, новенький,
застилавший дно, на два пальца был залит водой.
- Это еще что за херня?
- Конструкция такая. Дождь пройдет, багажник полон воды. На мойку заедешь
- то же самое. Уплотнитель плохой.
Пит осмотрел края крышки, но так и не нашел изъяна.
- Где-то резина неровно прилегает, - Сэм сплюнул под ноги. - Я на мойке
слесарю предложил исправить, так он говорит, залезай в багажник, я тебя
закрою и буду сверху водой поливать, а ты смотри, где дырка.
- Ты, конечно же, отказался?
- По мне лучше так ездить, чем как труп в багажнике валяться.
- Я бы на твоем месте его самого в багажник уложил и помочился бы на
крышку.
- Жаль, не пришло тогда в голову.
Сэм открыл ящик, вытащил отвертку с молотком и тут же на глазах у Сэма
пробил в днище багажника дырку. Покрутил отвертку за ручку, расширяя ее.
Вода слилась на асфальт.
- Вот так-то, - Пит захлопнул ящик с инструментом и положил его на мокрый
коврик. - Едем!
В подъезде дома, где жил Галкин, охранники ходили, почти бесшумно, словно
боялись потревожить хозяина. Пит опасливо покосился на дверь квартиры,
соседнюю с той, которую занимала охрана.
- Тишина в подъезде такая, словно в доме покойник, - прошептал он.
- Сэм, сплюнь три раза через левое плечо, - посоветовал ему напарник.
Когда Пит и Сэм вошли в кабинет начальника охраны Антона, настенные часы
показывали точно назначенное время. Опаздывать и срывать график операции в
охране Галкина было равнозначно предательству. Чем дольше служили Галкину
Пит и Сэм, тем больше за ними накапливалось темных дел, за которые, в лучшем
случае, можно загреметь в тюрьму.
Они были профессионалами и прекрасно отдавали себе отчет в том, что когда
за человеком наберется критическая масса таких дел, от него постараются
избавиться. Способов избавления от неугодных они сами знали множество. Но
чутье им подсказывало, что это время еще не наступило. Правда, если раньше
им казалось, что в запасе имеются еще год-два, то теперь становилось ясно,
что состав идет под уклон, набирая бешеную скорость.
- Чего невеселые? - усмехнулся Антон. И хотя его губы расплылись в
улыбке, глаза остались холодные, как у рыбы.
Пит пожал плечами:
- Все нормально.
- Значит, мне показалось, - продолжал улыбаться Антон.
Затем улыбка медленно исчезла с его лица.
- Сутенера вы устранили довольно чисто.
Пит в душе возмутился:
"Почему - вы? Мы с Сэмом ничего не делали. Сам он и поджигал. Осторожный,
падла, отмазаться от поджога хочет!"
Но с начальством спорить не принято. В душе возмущайся сколько угодно, а
при разговоре нужно соглашаться. Сэм глухо кашлянул, прикрыв рот кулаком, он
уже сообразил, в чем дело.
- Помните, тогда по рассказам хозяина, в гараже находилось трое слесарей,
а потом их осталось двое? - спросил Антон.
- Помню, - мрачно кивнул Пит.
- Так вот, оказывается, третий нас видел.
- Это точно?
Антон опять подарил Питу ехидную улыбку:
- Третий слесарь - из бывших уголовников, ясное дело, после пожара
бросился искать укрытие у своих дружков, по пьяне и проболтался.
Сэм и Пит смотрели на начальника охраны, не отрываясь.
- Спокойно, ребята, - выставил он вперед ладони, словно хотел
дистанцироваться от подчиненных, - третий ничего не разболтал. Сказал
только, что видел в доме перед пожаром трех посторонних.
- Человек, который проронил хоть слово, может выболтать и остальное, -
резонно заметил Пит.
- Поэтому вы здесь, - улыбка Антона сделалась шире. - Милиция, слава
богу, никого сейчас не ищет в связи с пожаром. Было сработано чисто: четверо
пьяных идиотов сгорели по беспечности. Меня предупредили о том, что Валик
Кошель видел нас, когда выбирался из дому. Он из тех парней, по ком никто
плакать не станет, а милиция не удивится, если его найдут мертвым. В ваших
же интересах побыстрее с ним разобраться.
- Где он сейчас? Антон потер руки:
- Слесарюга, уголовник, полный идиот, он решил, что теперь ему ничто не
угрожает. Вернулся к себе. Он снимает хибарку неподалеку от сгоревшего дома,
там еще два гаража, которые принадлежали Копотю. В них время от времени
угонщики прятали машины. Но на этот раз, ребята, попробуйте сделать все
наверняка. Маскировать убийство под несчастный случай не имеет смысла, пусть
все выглядит как криминальные разборки. Я договорюсь, чтобы милиция глубоко
не копала.
Пит с Сэмом переглянулись. У них не было права отказаться.
- Считайте, его уже нет, - пообещал Сэм.
- Я уже обо всем забыл, - улыбнулся Антон, - мы с вами встречались совсем
по другому делу.
Сэм с Питом, понурив головы, вышли из квартиры.
- Вот те на, - проговорил Сэм, - никогда не знаешь, откуда ждать
неприятности.
- Да... - подтвердил Пит.
В последние дни он сделался подозрительным, его "геройства" в охране
Галкина уже подбирались к критической массе и надо было что-нибудь для себя
решать. Поэтому жизнерадостность Сэма раздражала его.
- Как нога? - поинтересовался Сэм, глядя на прихрамывающего напарника.
- Нормально.
- Что-то при Антоне ты не припадал на ногу.
- Зарастет.
Мужчины устроились в машине. Салон еще не успел пропитаться табачным
дымом, в нем пахло новой материей, пластмассой и слегка - бензином.
- Новая машина - она и есть новая, - радостно сказал Сэм, трогаясь с
места.
Они проехали мимо сгоревшего дома.
- Место хорошее, долго пустовать не будет, - осклабился Пит.
- Кто-нибудь купит по дешевке, особнячок отстроит.
- Такие дома выкупать не любят, - заметил Пит. - Бывают такие мертвые
дома, мертвые квартиры.
- Ты, Пит, хотел бы жить в квартире, в которой кого-нибудь убили?
- Мне это абсолютно до лампочки, я смерти не боюсь.
- Чужой или своей? - захихикал Сэм.
- Любой, - бесстрастно отвечал Пит.
- Не хочешь участок выкупить? Думаю, недорого обойдется. Дом отстроишь,
женишься. - Сэм сверился с планом. - Вот этот домик.
Он объехал квартал и остановил машину в узком переулке, проехав метров
сто за нужное место.
- Смотри, - Сэм повернулся, оставаясь сидеть за рулем, - вот так хибарка!
Я думал, в Москве таких уже нет.
Домик походил на небольшую баню, какие обычно ставят на дачах. Маленькое
окошко, печная труба из асбестоцемента. Тут же стояли и два гаража,
сложенные из пеноблоков.
- Не похоже, чтобы тут кто-нибудь жил. К таким домам даже таксисты
подъезжать боятся по вызову, - проговорил Сэм. - Сразу видно, если ни сада,
ни огорода, то цыгане живут.
Дом, к которому прилегал участок, выглядел неживым. Закрытые ставни,
прижатые к окнам тяжелыми металлическими засовами.
- Собаки нет? - Сэм заглянул через забор.
- Уже рвалась бы с цепи, лаяла бы, как бешеная, - ответил Пит.
- Тебе виднее, у тебя с собаками свои счеты, - сказал Сэм и перемахнул
через забор.
Из небольшого домика их не могли видеть, в углу участка росло несколько
густых кустов сирени. Мужчины подкрались к домику с тыльной стороны, и Сэм
припал ухом к бревенчатой стене. Секунд десять прислушивался.
- Полная тишина, - прошептал он.
Вскоре они оказались у двери. Пит, присев на корточки, осмотрел замок.
"Снаружи запирали", - решил он и за пять секунд универсальной отмычкой
открыл несложный механизм серийного замка.
Хибарка была небольшой, четыре на три метра. Чувствовалось, что хозяин в
ней был совсем недавно, диск электроплитки дышал теплом, а в кастрюле стояла
еще тепловатая каша, приготовленная из концентрата. Вдоль стены выстроилась
батарея пустых бутылок.
- Опоздали немного, - Пит прикрыл дверь и закрыл ее на замок.
Сэм уже рылся в мебели. Отыскал тонкую пачку российских рублей.
- Если деньги оставил, то наверняка вернется. Рядом с дверью стоял старый
перекошенный шкаф, дверцы его до конца не закрывались.
- Ждем, - с тоской в голосе сказал Пит, глядя на консервную банку, полную
окурков дешевых сигарет.
- А если он не один придет? - поинтересовался Сэм.
- Тем хуже для того, второго.
- А если с бабой?
- Я беру на себя мужика, а ты - его подружку.
- Так не пойдет, - Сэм протянул руку и взял со стола помятый спичечный
коробок, в котором зашуршало несколько спичек, - жребий тянуть надо. Я тоже
баб убивать не люблю.
- Ты же знаешь, Сэм, планируешь одно, а выходит Другое.
- Не болтай, лучше жребий тяни.
- Я же говорил, тебе бабу убирать придется, - хмыкнул Пит, показывая Сэму
длинную спичку - короткая осталась в пальцах его напарника, только сейчас до
Пита дошло, что его разыграли.
- А я тебя за язык не тянул, - хихикал Сэм, - тебе со слесарюгой и
разбираться. В свою конуру вряд ли он бабу потащит.
- Не мешай, - Пит с обиженным выражением лица сидел на стуле, запрокинув
голову, прикрыв веки.
Могло показаться, что он спит, но охранник бодрствовал. Ему часто
приходилось часами ожидать, и он научился впадать в своеобразный транс,
когда слух ловит малейший звук, кожа - малейшее дуновение ветра, но в это
время в голове не проносится ни единой мысли.
Сэм лишь тяжело вздохнул, ему такие штучки были недоступны.
"Вашу мать, - подумал он, - нет, чтобы приехать на полчаса раньше,
сделать дело и отдыхать!"
На улице постепенно темнело, тени сгущались и внутри хибары. Вскоре Сэм
даже не мог рассмотреть носки собственных ботинок. Но длилось это недолго.
Вспыхнули фонари, и сквозь прикрытые тонкими занавесками небольшие окна
внутрь комнатки упали ртутно-белые пятна света. Сэм беззвучно вращал,
зажигалку, даже не глядя на нее. Рука была натренирована до такой степени,
что выронить белый цилиндрик охранник не боялся.
По улице то и дело проходили люди, и каждый раз Сэм напрягался, склоняя
голову, чтобы выглянуть в окно. Но зря, прохожие шли по своим делам, никто
даже не останавливался у малоприметной калитки.
Пит поднял вверх указательный палец и прислушался. Сэм замер, готовый
действовать, но пока еще ничего не слышал.
- Вот, - произнес Пит одними губами. Теперь уже и Сэм различил
неуверенное шарканье подошв по асфальту. Противно заскрипели давно не
мазанные двери калитки, и сквозь небольшое окошечко с треснутым стеклом Сэм
увидел пьяного слесаря. Тот шел, понурив голову, расстегнутая куртка почти
сползла с плеч и держалась за счет рукавов.
- Он? - беззвучно поинтересовался Сэм. Пит лишь пожал плечами и отступил
к простенку у самой двери. В руке у него была зажата короткая кожаная
дубинка, плотно набитая песком. Сэм скрылся за шкафом.
Валик долго звенел ключами, стоя на крылечке, и матерился. Открывать
замок одной рукой было неудобно, но что поделаешь, во второй слесарь сжимал
горлышко водочной бутылки и разжать пальцы его могла заставить только
смерть.
- Вот так, - проговорил он, когда, наконец, ключ хрустнул в замке, и
дверь, скрипя, приоткрылась, пропуская жильца в хибару.
Валик придержался за притолоку и переступил порог. Ключи упали на пол и
он, не глядя, попытался нашарить выключатель. Пит схватил Валика за кисть
руки, резко заломил ее слесарю за спину. Валик даже не успел вскрикнуть, а
ладонь Пита уже закрыла ему рот. Короткая кожаная дубинка покачивалась на
большом пальце охранника.
- Дверь, - бросил Пит Сэму. Тот выглянул на улицу и тут же закрыл дверь.
Валик продолжал держать в пальцах бутылку с водкой.
- Не дергайся, иначе тебе конец, - сказал Пит. Слесарь был основательно
пьян, поэтому лишь что-то неразборчиво пробормотал в ответ. Но когда Сэм
попытался завладеть бутылкой водки, тот принялся отчаянно сопротивляться и
даже умудрился укусить Пита за ладонь. Короткий удар в живот - и Валик
оказался сидящим на стуле с подлокотниками. Он пытался вдохнуть, но не мог,
смотрел широко открытыми глазами на Сэма, не понимая, каким образом бутылка
водки очутилась у того в руках.
Пит уже обыскал карманы и распахнул паспорт, хоть и потрепанный, но все
еще живой. Фотокарточка, сделанная десять лет тому назад, изображала, как
сперва показалось охраннику, совсем другого парня - здорового, молодого и
даже немного одухотворенного. Но опытный взгляд тут же определил те
параметры, которые не меняются с возрастом. Имя и фамилия совпадали -
Виталий Кошель.
- Вы чего, мужики? - наконец, выдавил из себя слесарь, хмель из него
быстро улетучивался.
Когда же в двух мужчинах он признал гостей, побывавших в доме у его
хозяина, то слабый стон вырвался из груди Валика. Пит переоценил степень
опьянения слесаря. Внезапно зарычав, тот пригнулся и метнулся к двери. Лишь
подставленная Сэмом нога спасла положение, и Валик растянулся на некрашеных
досках пола.
- Я молчать буду! - зашептал Валик.
- Будешь, - сказал Пит и подхватил слесаря за шиворот, встряхнул, вновь
бросил на стул.
Ощутив силу противника, Валик уже не помышлял о бегстве. Пит чуть заметно
скосил глаза, указывая Сэму на узкий стол под самым окном. Тот согласно
кивнул.
- Мы тебе ничего плохого не сделаем, - умильным голосом заговорил Пит,
обращаясь к Валику. Тот, как всякий человек, обреченный на смерть, охотно
поверил в сказанное. - Мы пришли, чтобы предупредить тебя: не надо никому
болтать. Ты же нам ничего плохого не сделал.
- Да...
- Вот видишь! - улыбнулся Пит и развел руками, словно демонстрировал
самые лучшие намерения.
Сэм в это время уже взял со стола длинный двадцатисантиметровый гвоздь с
острым концом и, сжав его в кулаке, подобрался к Валику сзади.
- Зачем неприятности тебе, нам? - продолжал Пит. - Лучше жить в мире и
согласии. Извини, что немного тебя отметелили.
Сэм умело сжал гвоздь за шляпку в кулаке и, хорошенько прицелившись, с
размаху загнал его в ухо несчастному слесарю. Загнал не до конца, оставив
снаружи сантиметров пять. Сжал шляпку пальцами и несколько раз провернул
гвоздь в глубине головы.
Пит, не договорив до конца Начатую фразу, отступил на шаг и спокойно
созерцал дергающееся в конвульсиях тело. Нижняя челюсть у Валика отвисла,
изо рта густой пеной пошла слюна, за ней кровь.
- Чисто ты сработал, Сэм, я так не умею.
- Тренироваться долго надо.
Пит вновь осекся, резко повернул голову.
- Вот же черт! - прохрипел Сэм, увидев остановившуюся прямо напротив
калитки машину.
- Кажется, я знаю, кто это приехал, - пробормотал Пит, прижимаясь спиной
к простенку возле двери.
На этот раз он подготовился основательно, крепко сжал в руке короткую
кожаную дубинку, плотно набитую песком. Сэм затаился за шкафом. Связка
ключей лежала на полу.
- "Лэндровер" - редкая машина, к тому же такая потрепанная, - просипел
Пит, изготавливаясь для нападения.
Время уже близилось к вечеру, когда Илларион подъехал к обгоревшим
остаткам дома Анатолия Копотя. Уже исчезли милицейские ограждения, охрана.
Забродов стоял на тротуаре, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел на уже
неяркое солнце, застрявшее в почерневшем оконном проеме.
"Сожгли всех, кто был в доме, - подумал Илларион, - напоили водкой и
сожгли. Вряд ли покойные были добропорядочными людьми, но мерзавцы,
сотворившие это, еще хуже".
Внутри гаража виднелся остов сгоревшей машины, настолько искореженный
огнем, что трудно было сходу определить марку. Стоя у пожарища, Илларион
почувствовал у себя за спиной движение. Бросил взгляд на стекло, в нем
отразились дощатый забор, кусты, дом и мужчина, вышедший на крыльцо.
Не спеша, Илларион обернулся и, прежде чем хозяин дома успел убраться,
махнул ему рукой. Так обычно здороваются со старыми приятелями. Сбитый с
толку мужчина остался стоять, а Забродов уже миновал калитку.
- Добрый день, конечно, если соседский пожар вас не затронул.
- Добрый... - растерянно проговорил мужчина и повнимательнее присмотрелся
к незваному гостю.
Забродов не внушал ему ни подозрений, ни опасений. Серьезный,
самостоятельный мужик, возможно, лишь из любопытства интересующийся
случившимся.
- Вы из милиции? - наконец, спросил хозяин дома.
- Нет, - рассмеялся Забродов, - совсем даже наоборот. На встречу ехал, а
тут, смотрю, и разговаривать не с кем. Где теперь Копоть живет?
Мужчина настороженно посмотрел на Забродова. Тот умело разыгрывал из себя
неосведомленного.
- Вы ему родственник или друг? - мужчина не решался сказать, что Копотя
нет в живых. Кто знает, как на это отреагирует незнакомец?
Но главную цель Забродов достиг, тот поверил, что пришли не из милиции.
- Два раза в жизни его видел, даже не сразу дом отыскал. Дело в том, что
я ему на ремонт коробку передач отдавал. Пару раз звонил, он все оттягивал,
говорил, два дня работы осталось, три... Вот я не выдержал и приехал.
- Да уж, - вздохнул мужчина, - плакала ваша коробка.
- Почему?
- Сгорел Копоть вместе со своими слесарями.
- Ну да? - протянул Забродов, - видно, везение у меня такое. Даже не
денег жалко, редкая машина, к моему автомобилю коробку черта с два подыщешь.
Так-таки все и сгорели? - в его голосе слышалось лишь сожаление по
утерянному агрегату.
- Может, в гараже ее останки поискать? - участливо предложил мужчина.
- В том-то и дело, - вздохнул Забродов, - не тут он ее ремонтировал,
говорил, что одному из слесарей отдал, - Забродов действовал наугад, он
чувствовал, мужчина знает больше, чем говорит.
Тот ему уже стал сочувствовать:
- Был у него еще один слесарь, - неуверенно сказал хозяин дома. Забродов
одобряюще кивнул. - Тут неподалеку живет. Он один в пожаре и уцелел. В самый
последний момент к дому подошел, когда баллон с газом рванул. Я его у себя
во дворе и отхаживал.
- И что, милиция его не забрала?
- Он раньше в тюряге сидел, потому к ментам и подходить не стал. Может,
он знает, где ваша коробка.
- Как его зовут?
- Валик, вроде. Он неподалеку живет, - и мужчина, выйдя на дорожку,
ведущую к калитке, - указал на край частного сектора. - Цыгане дом решили
продать, но никак в цене не сойдутся с покупателями. Наши, русские, боятся с
цыганами связываться. С той стороны, с параллельной улицы, тоже калитка
есть. Там гараж и хибарка, вроде бани, там Валик и живет.
- Точно? - спросил Забродов. - А то я его даже в лицо не знаю.
- Его легко узнать, стриженый бобриком, невысокий, глаза пустые.
- Мозги, что ли, отпил?
- Еще нет, но дело к этому идет. И шрам на лбу.
Ходит всегда в спортивных штанах с тремя лампасами, - с неприязнью
добавил мужчина. - Вы ему баксов двадцать пообещайте, если знает, где ваша
коробка, то обязательно скажет. Он на деньги падкий.
- На деньги все падкие, - заметил Забродов.
- Как я понимаю, ваша машина редкая, вряд ли он кому-нибудь ее вдул.
- Спасибо, - поблагодарил Забродов, радуясь в душе тому, что выбрал
правильную линию поведения и вытащил из мужика все, что мог.
Уже стемнело окончательно. Идти было недалеко, но оставлять машину без
присмотра Илларион не хотел. Объехал квартал и тут же увидел тот городской
пейзаж, который ему описал мужик. Облезший забор, кусты, гараж и хибара,
похожая на деревенскую баню.
Забродов погасил фары и толкнул калитку. Заскрипели несмазанные петли.
"Цыгане - они и есть цыгане" - подумал Илларион, поднимаясь на невысокое
крыльцо.
Света в маленьких окнах не было, но вполне могло оказаться, что к этой
хибарке даже электричество не подведено. Заглянуть вовнутрь было невозможно,
за стеклом виднелась лишь занавеска.
Забродов постучал в дверь костяшками пальцев.
- Не заперто, - услышал он невнятный полупьяный голос.
Отворил дверь. В неверном свете фонаря, пробивавшемся сквозь занавешенное
окно, он увидел парня, сидевшего на стуле с подлокотниками. Голова была
свешена на грудь, на лбу виднелся шрам. Еще Забродов увидел, - но уже не
успел осознать, что именно видит - то ли блевотину, то ли кровь, заливавшую
рубашку на груди, и в последний момент - блеснувший в ртутном свете толстый
гвоздь, на два пальца выступающий из уха.
В этот момент сзади на его затылок обрушился мощный удар. Кожаная
дубинка, туго набитая песком, глухо ударила в голову. Пит качнулся в сторону
и нанес еще один удар, хотя оглушенный Илларион уже падал.
Забродов без сознания лежал на полу. Пит ногой захлопнул дверь и щелкнул
выключателем.
Сэм боязливо заглянул в лицо Иллариону:
- Да, это он, мы не ошиблись. Скорее, пока не очухался! - поторапливал
Пит.
Он ножом срезал толстый капроновый шнур, протянувшийся наискосок хибары,
сорвал с него прищепки, затем, заломив бесчувственному Забродову руки за
спину, принялся туго связывать их веревкой. Срезав остатки шнура, связал и
ноги.
- Что с ним делать? - спросил Сэм.
- Хрен его знает! - хмыкнул Пит. - Его нам сегодня не заказывали.
- Прикончить бы, - тихо предложил Сэм.
- Это не нам решать, - Пит погасил свет и вышел на улицу. - Подгони-ка
машину поближе, заберем его отсюда. В любом случае надо сматываться.
Сэм не стал спорить и подогнал новенькую "Волгу" прямо к калитке. Пыхтя,
охранники вдвоем выволокли все еще не пришедшего в себя Забродова,
предварительно закрутив его в одеяло, бросили в багажник "Волги". Машина
отъехала.
- Чисто сработали, - то ли спросил, то ли похвалился Пит.
Сэм поднял трубку телефона, укрепленного между сиденьями, и протянул
напарнику:
- Звони Антону.
Немного подрагивающие пальцы Пита забегали по клавишам. Вскоре в трубке
он услышал равнодушный, спокойный голос начальника охраны:
- Да.
- Все сделали в лучшем виде. Но есть одна загвоздка...
- Что именно?
- Клиент, любитель фотографических проявителей сунулся туда же, куда и
мы.
- Что с ним?
- Вид у него товарный, если надо, будет на полном ходу. Он с нами, хотим
узнать, что с ним делать?
- Перезвоню через пару минут, - бросил в трубку Антон и забарабанил
ногтями по крышке письменного стола.
В ответственных ситуациях принимать решение всегда сложно, и невольно
возникает желание переложить его на чужие плечи. Антон был одним из тех
немногих, кто мог зайти к Борису Аркадьевичу в любое время дня и ночи.
- Есть новости? - вскинул брови Галкин, когда увидел Антона в гостиной в
своей квартире.
- Да. Помните, у нас был разговор об Илларионе Забродове?
- Это тот, которому твои ребята собаку порешили?
- Он самый. Несговорчивый мужик, от денег отказался.
- У тебя, слыхал, с ним прокол случился?
- Недооценил я его. Он непростой мужик, инструктором в ГРУ работал.
Галкин-старший хмыкнул:
- Дело в том, Антон, что этот мужик себя дорого ценит.
- Не знаю, по-моему, он вообразил, что купить его вовсе нельзя.
- Такого не бывает, - засмеялся Галкин, - все люди продаются, только
одного можно купить за десять баксов, другой еще подумает, продаваться ли за
сто, а третьему и ста тысяч маловато.
- Мои ребята его взяли. Похоже, Забродов решил начать собственное
расследование.
- Зря вы его собачку порешили. Сильные люди бывают сентиментальны и потом
с ними трудно поладить.
- Они могут его аккуратно ликвидировать. Галкин задумался:
- Нет, - наконец твердо сказал он, - лучше этого не делать. Слишком
подозрительно, когда все свидетели гибнут один за другим.
- Я должен через пару минуть дать ребятам команду, как им действовать
дальше. Пока они едут по городу, он лежит у них в багажнике.
- Антон, поговори с ним.
- Я уже однажды с ним разговаривал.
- Попробуй еще раз, - приказным тоном сказал Галкин.
Когда гибнет главный свидетель, это подозрительно, пресса не преминет
раскрутить очередной скандал. Лучше всего, когда человек сам признает свои
заблуждения публично.
- Антон, убеди его, что за рулем джипа он видел другого человека -
угонщика.
- Я попробую. Но все же, если он не согласится...
- Тогда пусть он исчезнет с концами - так, чтобы его тело никогда не
нашли, - тихо проговорил Галкин-старший.
- Хорошо. Извините, что побеспокоил. Галкин прикрыл глаза, давая понять,
что разговор закончен.
- Долго мы будем колесить? - поинтересовался Сэм, то и дело бросая
взгляды на молчавшую трубку телефона.
- С боссом, наверное, советуется. Я даже могу сказать, какое они примут
решение.
- Ну, и?
- Ликвидировать. Но так, чтобы от него и следа не осталось.
Сэм состроил недовольную гримасу:
- Говорить такое легко, а сделать?
- С одной стороны, - принялся рассуждать Пит, - человек, как считают
обыватели, - чрезвычайно нежное существо, словно тронул его пальцем, и он
коньки откинул. А с другой стороны, я и ты знаем, что прикончить кого-нибудь
- адская работа.
- Да уж, - вздохнул Сэм, - по затратам сил покруче, чем дрова колоть.
Слесарюге на пятнадцать сантиметров гвоздь в череп загнали, а он все еще
живой был.
- Голову можно насквозь проткнуть, а человек живой останется, - с видом
знатока произнес Пит. - Дело в том, что мозг погибает только при
динамическом ударе, когда в него пуля входит, возникает волна сильного
давления, как круги на воде расходятся. А так, можно вязальную спицу в одно
ухо воткнуть и через другое вытащить, человек живой останется. Поэтому тебе
гвоздь повертеть и пришлось, чтобы мозги перемешать.
- Человек живуч, - согласился Сэм. - Если не умеешь с ножом обращаться,
черта с два прирежешь.
- Убивать - целое искусство, - согласился Пит. И в это время зазвонил
телефон.
- Да. Ждем вашего звонка.
- Ожидайте меня на старом стадионе, возле школы. В течение часа буду.
Сэм, не слышавший разговора, ждал от Пита пояснений. Тот сказал:
- Сам решать будет, оно и лучше. Езжай на старый стадион, там, где мы в
прошлом месяце неудачника по стойке "смирно" ставили.
Пит и Сэм расхохотались, вспомнив ту идиотскую историю, когда они по
ошибке прихватили не того человека, который им был нужен. Вывезли на окраину
города и принялись требовать с него, чтобы он уступил Галкину права на
помещение, о котором мужик и слыхом не слыхивал. Все его возражения в расчет
не брались. Кто ж сразу правду говорит? Язык развязывается, когда пару раз в
морду заедут, да пистолетом пригрозят.
- Да, обмишурились мы тогда, - хихикал Пит, ерзая на сиденье, - слава
богу, ошибку исправили.
Забродов уже пришел в себя. Он не сразу понял, где находится. Вокруг него
была кромешная тьма, машину трясло на выбоинах. Несколько минут
потребовалось на то, чтобы восстановить последовательность событий.
Анализировать, почему противник действовал быстрей, чем он сам, Забродов
даже не пытался, оставив это на потом.
"Я в багажнике машины", - понял Илларион.
Двинул руками. Ниже локтя он почти их не чувствовал, ему туго затянули
веревку. Ноги тоже связаны.
Наконец, Иллариону удалось высвободить голову из грязного вонючего
одеяла. Дышать стало немного легче. Забродов принялся сначала напрягать
мышцы, затем расслаблять. Минут через десять он достиг того, чего хотел -
веревки немного ослабли, а кровь разошлась по конечностям. Теперь он даже
ощущал кончики пальцев. Насколько мог, ощупал веревку. До узла так и не
добрался, тот находился выше, у самых локтей.
Рывком перевернулся на бок, ударившись головой об жестяной угол
небольшого ящичка размером с портфель. Согнул ноги в коленях и сумел-таки
захватить пальцами веревку, стягивающую лодыжки. Узел оказался твердым, как
скатанный прибоем камешек. Ногти гнулись, обламывались, но веревка не
поддавалась.
"Нет, его просто так не распутать!" - Забродов понял тщетность своих
усилий.
Ощупал свободный конец веревки. Шнур был не витым, а вязаным. Уцелевшими
ногтями Илларион стал ощупывать кривой срез веревки, сделанный ножом.
Наконец, ему удалось подцепить конец нитки, из которой был связан шнур, и
он осторожно потянул за него. Шнур стал распускаться, как вязаный носок -
теперь уже выпрямились ноги, насколько это возможно было сделать, лежа в
багажнике мчащейся по неровному асфальту машины.
Забродов затаил дыхание, когда нитка дошла до самого узла. Он дергал ее
короткими рывками, распуская по одному глазку.
Наконец, узел распался. Забродов перевел дыхание и сбросил веревку с ног.
"Вязали умельцы, - подумал он. - Если бы стянули только запястья,
освобождение не составило бы труда".
Забродов раскачал головой деревянный ящик, обитый жестью. Внутри глухо
отозвались инструменты. В узком багажнике Илларион развернулся с трудом.
Теперь голова его упиралась в запаску, а пальцы нащупали защелку
инструментального ящика. Забродов приподнял крышку и надавил кулаком на край
корпуса. Ящик перевернулся, на мокрый резиновый коврик посыпались
инструменты - гаечные ключи, отвертка.
"Вот и то, что мне надо!" - Илларион захватил пальцами полотно ножовки по
металлу и сломал его.
В пальцах остался обломок сантиметров в десять длиной. Зажав его между
указательным и большим пальцем левой руки, Илларион принялся перепиливать
веревку. На это ушло не более десяти секунд.
Теперь он был свободен, конечно же, в пределах закрытого на ключ
автомобильного багажника.
"С полминуты отдохнуть", - приказал себе Забродов, переворачиваясь на
спину.
Он слышал, как плещется в баке бензин.
Машина сбавила скорость и, свернув, поехала очень медленно. Сэм включил
дальний свет. Фары выхватили из темноты здание школы, мертвое, с выбитыми
стеклами. Лишь на одной стене виднелись строительные леса, на которые уже
никто не взбирался года два.
- Затянули они ремонтик! Нам это на руку. Школа стояла на отшибе жилого
района, стадион плавно переходил в пустырь. За ним шли гаражи. Место было
абсолютно пустынное и безлюдное.
- Как там клиент? - Сэм распахнул дверцу и сплюнул на асфальт спортивной
площадки.
- Кто ж его знает?
- Может, кончился? - предположил Сэм.
- Нет, моя дубинка - штучка знатная. Она синяков не оставляет, кости не
проламывает. Даже если с ней меня прихватят, оружием она не является.
- Тихо чего-то лежит, - не успокаивался Сэм.
- Я бы на его месте тоже тихо лежал. Зачем лишний раз о себе напоминать?
Вдруг забудем? - Пит засмеялся.
- Нет, шевелится, - Сэм расплылся в улыбке, - значит, живой, - он уловил
покачивание машины и легкий звон металла. - Когда шеф обещал приехать?
- В течение часа. Сэм вышел, потянулся.
- Неплохая машина, но в салоне пахнет пластмассой и синтетикой так, что
голова разболелась, - Сэм расстегнул молнию брюк.
Но Пит не дал ему продолжить:
- Когда ты отучишься возле машины мочиться?
- Что здесь такого? - пожал плечами Сэм.
- Гадко, - Пит тоже выбрался из автомобиля. - Мочиться нужно вон где, - и
он указал рукой на кусты возле самого края пустыря.
- Умный очень? В детстве маменька, небось, костюмчики и галстучки
надевала, на концерты водила, - юродствовал Сэм, не торопясь застегнуть
брюки. - Где хочу, там и мочусь, - с вызовом сказал он.
Тогда Пит схватил его за шиворот и встряхнул:
- Мочиться нужно у кустов! - и не успел Сэм вызволяться, как Пит заломал
ему руку за спину, дурачась, потащил к краю спортивной площадки.
Оказавшись на краю невысокого откоса, Пит выпустил руку и дал Сэму
коленкой под зад. Сбегая с откоса, тот, сам того не желая, оказался у буйно
разросшихся кустов. Пит мочился, стоя на краю откоса.
- Падла, подкараулил-таки меня! - крикнул Сэм. - В другой раз я тебя
подколю.
Забродов уже давно обследовал весь инструмент, находившийся в багажнике,
ощупал крепление замка. Лишь только услышал, как, дурачась и переругиваясь,
охранники отошли от машины, отверткой подцепил защелку и открыл багажник.
Крышку высоко не поднимал, выскользнул, присел за машиной. Подобрался к
передней дверце, открыл ящичек. В нем лежали пистолет "ТТ" и глушитель.
"Наверное, тот самый, из которого застрелили пса", - подумал Забродов,
опуская оружие в карман, и просунул руку под машину.
Устройство автомобилей почти всех марок, какие только ездили в России, он
знал досконально. Ножницы по металлу коснулись трубки, ведущей от бака к
карбюратору. Забродов сжал ручки, перерезал топливопровод, затем отогнул
трубку до самого асфальта, чтобы не слышалось журчание выливающегося
бензина. Пригибаясь, он отбежал к ржавым турникам, что были метрах в десяти
от "Волги".
Продолжая смеяться, Пит с Сэмом возвращались к машине. Сэм пытался
усыпить бдительность напарника, чтобы захватить его врасплох и отколоть
какую-нибудь дурацкую шутку.
Темный ручеек бензина, извиваясь, бежал по асфальту, заполнял собой
небольшие лужицы, все ближе и ближе подбираясь к краю площадки.
Пит с Сэмом сели в машину. Негромко заиграло радио.
- С музыкой оно веселее, - произнес Сэм и потянул носом. - Бензином
что-то воняет! В новой машине - не должно.
- Если эта машина - "Волга", то может и вонять.
- Нет, с улицы пахнет, - принюхался Сэм, захлопывая дверку. - И ты
захлопни.
- В самом деле, меньше вонять стало. Свет загорелся внутри салона.
Забродов поднял с земли маленький камешек и бросил им в заднее стекло
машины. Пит сразу же обернулся на звук. Он успел увидеть Забродова, сидящего
на корточках возле турников, и огонек спички, который выхватывал из темноты
лицо Иллариона.
- Он выбрался! - успел крикнуть Пит. И тут синий огонь метнулся по
ручейку, раздался взрыв. Пламя охватило машину, Пит и Сэм даже не успели
выбраться из нее.
Крышка багажника, подброшенная взрывом, мелькнула в ночном небе,
несколько раз перевернулась и с грохотом упала на асфальт. Илларион отступил
в темноту.
Вскоре возле машины собралась небольшая толпа любопытных. Сполохи огня
еще отражались в стеклах окон.
Забродов стоял среди любопытных. Он увидел машину, остановившуюся возле
самой школы, и спешившего к догоравшему автомобилю начальника охраны Галкина
- Антона. За ним едва поспевали два телохранителя.
"Шофер остался в машине", - машинально отметил Забродов.
На половине дороги Антон остановился и зло плюнул под ноги, сообразив,
наконец, что произошло, и почему в последние десять минут ни Пит, ни Сэм не
отвечали на звонки.
Забродов спустился с небольшого откоса и по пустырю добрался до ближайшей
улицы. Махнул рукой, останавливая такси.
- Куда?
Забродов взглянул на часы:
"Я должен успеть забрать машину", - подумал Забродов.
- Где это тебя так? - спросил таксист, бросив взгляд на ссадину на щеке
Иллариона.
- Было дело. С пьяными у магазина сцепился, закурить просили.
- Лучше бы ты дал им закурить.
- Я и дал прикурить, - усмехнулся Илларион, - только дым пошел.
Таксист, ясное дело, не понял двусмысленность фразы, брошенной
пассажиром.
"Не люблю ездить пассажиром", - подумал Илларион, выбираясь из такси.
Наученный сегодняшним горьким опытом, Забродов стал предельно осторожен и
внимателен. Лишь после того, как убедился, что рядом никого нет, приблизился
к стоявшему у тротуара "лэндроверу". Внимательно осмотрел его. Никто к
машине не подходил. Заглянул под днище, открыл дверцу. Поднял капот,
убедился, что и там никто не лазал.
"Не стоит сейчас появляться там, где меня ждут, - имея в виду свою
квартиру, усмехнулся Забродов, глядя в глаза своему отражению в узком
зеркальце заднего вида, укрепленном над лобовым стеклом. - Надо появиться
там, где меня не ждут. Свои планы менять я не собираюсь. Хотел предупредить
Лилю и предупрежу".
Шестисотый "мерседес" Галкина-старшего ждал Лилю у служебного выхода из
ночного клуба, где проходил показ. Лиля с цветами, возбужденная, радостная и
измотанная покидала клуб в сопровождении охранника. Тот подвел ее к
автомобилю Галкина и пожелал спокойной ночи. Охранник открыл Лиле дверцу, та
забралась в салон и с облегчением вздохнула. Наконец-то, все позади.
- Поехали!
Водитель не спешил тронуть автомобиль с места, ждал, куда женщина
прикажет ее доставить.
- Ну, что стоишь? Мне домой, я очень устала. Водитель пожал широкими
плечами, охранник поправил кобуру с пистолетом под пиджаком. Шурша широкими
шинами, тяжелая машина медленно выехала на улицу. От клуба до дома было не
очень далеко. Через пятнадцать минут "мерседес" уже въезжал во двор.
- Цветы возьми, - попросила Лиля охранника Галкина.
Он виновато улыбнулся и отрицательно покачал головой:
- Нет, это не входит в мои обязанности. Я должен охранять, а цветы,
понимаете, сковывают движения.
- Зачем меня охранять? Неужели вы думаете, что меня кто-то собирается...
- слово "убить" Лиля не произнесла, но ее лицо стало грустным. - Так и быть,
сама понесу.
Прижимая к себе целый ворох букетов, она двинулась вслед за охранником.
- Не надо меня провожать, - сказала она, приостанавливаясь возле двери и
пытаясь вытащить из сумки ключи.
- Давайте помогу, - охранник озирался по сторонам.
Двор был мертвым, все спало крепким сном, лишь в дорогих машинах мигали
красные огоньки сигнализации. Лиля открыла дверь, охранник придержал ее.
- Я же сказала, дальше меня не надо вести.
- Как вам будет угодно, - охранник захлопнул дверь и, на ходу прикуривая,
двинулся к "мерседесу".
- Стой, погоди, не отъезжай, я хочу дождаться, чтобы в ее квартире
зажегся свет.
Шурша цветами Лиля, неторопливо поднималась на свой второй этаж.
- Ох, уж эти цветы! - недовольно произнесла она, перекладывая букеты на
левую руку и возясь с ключами.
Она открыла вначале верхний замок, затем нижний. И в этот момент
почувствовала, что находится на площадке не одна. Прислонившись спиной к
темной двери соседней квартиры, на нее смотрел мужчина. На площадке света не
было.
- Спокойно, - она услышала голос и по интонации догадалась, что лучше
повиноваться. - Не волнуйтесь, я не причиню вам зла.
Лиля медленно открыла дверь.
- Снимите с сигнализации, - проскальзывая вслед за женщиной в квартиру,
произнес Илларион Забродов.
- Сейчас, - покорно ответила Лиля, взявшись за трубку телефона. Немного
дрожащим, запинающимся голосом она назвала пароль, зажгла свет. Илларион
взял ключи и закрыл дверь квартиры. - Что вам надо? - Лиля все еще
продолжала держать шелестящие букеты на изгибе левой руки.
- Мне надо с вами поговорить, Лиля.
- Вы знаете мое имя?
- Это было несложно, - ответил Забродов.
- Кто вы такой?
По глазам Лили Илларион догадался, она его узнала.
- Меня зовут Илларион.
- И что же вам нужно, Илларион? Я устала, у меня чертовски болит голова,
у меня даже ноги дрожат. Боюсь, я не готова ни к каким разговорам.
- Это не займет много времени. Зажгите на кухне свет, думаю, ваше
сопровождение уйдет, как только в квартире загорится свет.
Лиля, все еще не расставшись с букетами, зажгла свет. Илларион как тень
проскользнул к окну и выглянул во двор. Черный "мерседес" медленно и
торжественно сдал назад и исчез в жерле арки так грациозно, как хищное
животное исчезает в своей норе.
- Зачем вы пришли сюда? И что вам надо?
- Для начала надо бы цветы куда-то пристроить. Будет жалко, если такая
красота завянет.
- Да-да, я сейчас, - Лиля бросила цветы в ванную, затем внимательно
посмотрела на Иллариона. - Я вас слушаю.
- Присядьте, Лиля, разговор у нас состоится, думаю, не очень короткий.
- Хорошо, - она села.
Илларион понял, что женщина волнуется.
- Успокойтесь, - сказал он, - я не причиню вам зла. А вот другие могут.
- Мне уже столько всего причинили, - ответила Лиля, - что я ничего не
боюсь.
- Это вам кажется, это бравада. Вас могут убить, - глядя в глаза своей
собеседницы, произнес Забродов.
- Меня? За что? Я не краду, не торгую наркотиками, я их даже не
употребляю.
- Убивают не только воров и преступников, чаще убивают невинных.
- За что? - вновь повторила вопрос манекенщица.
- Вы, как и я - свидетель, причем, наверное, неугодный.
- И вы можете меня спасти? Кстати, давайте я поставлю чайник. Надеюсь, вы
не откажетесь выпить со мной чашку чая?
- Не откажусь, - произнес Забродов. Лиля вышла на кухню. Забродов
придвинул к себе телефон с автоответчиком - микрокассета стояла в ячейке, он
включил аппарат на запись, теперь каждое произнесенное в комнате слово
фиксировалось. Илларион подвинул вазу с цветами, так, что бы та прикрыла
слабо светившуюся индикаторную лампочку. Хозяйка вернулась, села в кресло,
хитрости гостя она не разгадала.
- У вас хорошая квартира.
- Да, я ею довольна, не жалуюсь. За что же меня могут убить?
- Я уже вам говорил, они убивают всех, кто причастен к тому
дорожно-транспортному происшествию. Ведь вы все видели?
- Да, видела, - призналась Лиля, - я два дня не могла успокоиться, две
ночи не спала. Кто же меня убьет?
- Вы не догадываетесь? Вас убьют те, кто убрал всех остальных.
- Нет, вы ошибаетесь, Илларион, меня никто не тронет, я в этом уверена.
На кухне послышался свист - вода закипела. Лиля принялась заваривать чай.
- Кто это вас так отделал?
- Все те же, - признался Илларион, прикасаясь к ссадине на щеке.
- Я все видела, но я, знаете ли, не собираюсь выступать в качестве
свидетеля.
- Я понимаю. Но, думаю, это не лучший способ.
- Для чего не лучший?
- Для того, чтобы сохранить свою жизнь.
- Илларион, вы мне, в общем, кажетесь довольно умным человеком, я даже не
спрашиваю у вас, как вы попали в подъезд моего дома.
- Это было не сложно, мне просто надо было переговорить с вами. А
разговаривать по телефону я не рискнул, и в клубе подходить к вам тоже не
хотел. Если меня увидят рядом с вами, то хорошего в этом будет мало для нас
двоих.
- Почему вы так думаете?
- У меня есть факты.
- Вы хоть понимаете, Илларион, с кем связались, с кем вступили в борьбу?
- Понимаю.
- А я думаю, что нет.
- Для Галкина не существует ничего невозможного, за своего сына он
уничтожит всех, и вас, Лиля, в том числе.
- Нет, меня никто не тронет, я же не собираюсь выступать свидетелем.
- Вы все видели. Погибли невинные люди, молоденькие девушки, две из них
были младше вас.
Выражение глаз Лили изменилось, да и сама она разволновалась, хотя и
пыталась это скрыть. Чайник стучал о чашку, когда она разливала кипяток,
вода вылилась на стол.
- Не волнуйтесь, - сказал Забродов, взял чайник из рук Лили и сам
наполнил чашки. - Мне самому сегодня чудом удалось спастись, теперь лишь мы
вдвоем...
- Что вдвоем? - спросила женщина.
- Оставшиеся в живых свидетели.
- Не путайте! Вы - свидетель, - немного нервно выкрикнула Лиля, - а я к
этому делу не хочу иметь никакого отношения!
- Хотите, не хотите, но вам придется.
- Мне ничего не придется, я никому ничего не должна!
- Я понимаю, - Забродов оглядел гостиную, богато и со вкусом
обставленную, задумался и ухмыльнулся. - Это вам кажется, Лиля, что вы
сможете остаться вне игры.
- Давайте начистоту, - сказала Лиля. - Я согласна со всем, что вы мне
говорите, я понимаю, что веду себя не правильно. Но это с вашей точки
зрения. Зачем мне что-то менять в жизни? Если Галкин захочет, то в течение
одного дня двумя телефонными звонками перекроет мне кислород так, что я, как
и те девчонки, вынуждена буду идти на Тверскую. Галкин меня вытащил, и не
потому, что я ему очень дорога. Таких, как я, у него может быть дюжина. Вы,
надеюсь, знаете, что он человек не бедный?
- Догадываюсь.
- Не бедный - слишком мягко сказано. Я была в машине вместе с его сыном,
виноват во всем Аркадий. Нас или вместе вытаскивать, или вместе топить. А вы
предлагаете, чтобы я сама по собственному желанию сунула голову в веревочную
петлю? Второй конец веревки привязан к Галкину-младшему, - женщина
рассуждала логично, и Забродову нечего было возразить.
- Знаете что, Лиля, - сказал он, бережно беря в руку чашку с горячим
чаем, - вы мне нравитесь.
- Я многим нравлюсь.
- Вы мне нравитесь за честность, и поэтому я хочу вам дать совет: Галкин
вас спасать не станет; Игра пошла крупная, ставки велики. В любой момент то,
что на ваш взгляд, является плюсом, на самом деле - минус.
- Я что-то не понимаю вас, Илларион...
- Я тоже думал, что Галкину невыгодно убирать всех свидетелей.
Согласитесь, это выглядит подозрительно. Но сегодня попытались убить меня.
- И что же им помешало? - уже каким-то другим взглядом посмотрела на
Иллариона женщина.
Забродов расстегнул пуговицы на рукавах куртки и показал запястья,
изрезанные в кровь веревками.
- Я за десять секунд могу снять наручники без ключа, а из этих веревок
мне пришлось выбираться десять минут. И если бы я не успел, то сейчас и
разговаривать с вами не смог бы.
- Что ж, я рада за вас, Илларион. Надеюсь, вам никого не пришлось
убивать?
Забродов не ответил на это замечание, и Лиля поняла, что цена его свободы
оплачена сполна.
- Знаете, Лиля, я бы на вашем месте, если вы уж так категоричны и не
желаете участвовать в этих делах, уехал бы куда-нибудь подальше, хотя бы на
полгода, чтобы все решилось без вас.
- Куда же я могу уехать? У меня здесь работа, заказы, квартира, у меня
здесь вся жизнь. К тому же, - сказала Лиля, - Галкин-старший не станет меня
трогать, ведь я, как вы выразились, могу испортить ему игру.
Забродов опять подумал о том, что женщина быстро соображает и уже давно
просчитала все варианты, избрав для себя оптимальный. Он сделал несколько
глотков горячего чая, затем отставил чашку в сторону.
- Я хотел вас предупредить.
- Вы это сделали, - Лиля тоже поднялась. - Как я устала! - произнесла она
и тут же подумала, что мужчина, наверное, устал не меньше ее. - О вас я
Галкину рассказывать не стану.
- Меня это не волнует, я просто хотел узнать...
- Что?
- Можно ли на вас рассчитывать. Я бы, конечно, мог сказать следователю,
что видел вас в машине, именно вас, - уточнил Забродов.
Лиля качнула головой:
- Меня уже консультировали. Это ни к чему бы ни привело. Меня привез
водитель Галкина на его личном автомобиле, так что у меня есть свидетель.
Галкина-младшего я в аэропорту не видела.
- Все-таки на вашем месте, Лиля, я бы уехал куда-нибудь подальше.
- Если бы вы были на моем месте, Илларион, то вполне могло бы оказаться,
что и вы поступили бы также. Ведь каждый выбирает для себя наиболее
приемлемый вариант.
Забродов подошел к окну и, отодвинув край шторы, выглянул во двор. За
окном уже серел рассвет, хотя фонари еще горели, тускло освещая двор
заставленный дорогими автомобилями.
- Жаль, что каждый из нас остался при своем мнении, - произнес Забродов,
направляясь к двери, он чувствовал - его вернут.
- Подождите, Илларион, - голос Лили звучал не слишком уверенно, - у нас с
вами есть кое-что общее. Я полагаю, и старший Галкин и младший отвратительны
и для вас, и для меня. Может быть, для меня даже больше. Вам все-таки не
приходилось с ними спать.
Илларион медленно обернулся. Тон, каким говорила Лиля, и та
откровенность, с которой были произнесены слова, его насторожили.
- Из каждой ситуации нужно извлекать максимум выгоды. Мы с вами никак не
сможем повлиять на ход событий. Галкиных за решетку мы не упрячем, они
откупятся ото всех, они же эту власть и содержат. Поэтому, если хотите, я
вам могу помочь.
- Кажется, я догадываюсь, к чему вы клоните.
- Да, Илларион, возможно, у вас тоже была такая мысль. Она возникнет у
каждого здравомыслящего человека, любящего жизнь. А жизнь вы любите, иначе
за нее не боролись.
- Вы предлагаете, Лиля, взять их грязные деньги?
- Нет, не взять, - засмеялась манекенщица, - заставить отдать. Они
отдадут, я их знаю.
- И во сколько вы оцениваете нашу сговорчивость?
- Я думаю, мы сумели бы раскрутить Галкиных тысяч на пятьсот. Половина
вам, половина мне. Это самое большое наказание, которого мы можем для них
добиться и при этом не потерять собственной гордости, поскольку это для вас,
как я вижу, самое главное. Вы же настоящий мужчина.
- Спасибо за комплимент, но у меня другие взгляды на жизнь. Знаете, Лиля,
в детстве, когда все мечтают о будущем, мне хотелось стать акробатом. А
слово "шантажист" я узнал намного позже, и слово это мне не понравилось. Не
нравится и теперь, кстати, как и слово "олигарх". Оно похоже на
ругательство, - Забродов сделал вид, что сильно закашлялся.
- Извините.
- Я воды принесу.
Пока Лиля бегала на кухню, Забродов вынул микрокассету из автоответчика,
вставил на ее место другую. Хозяйка вернулась со стаканом воды.
- Спасибо, уже прошло, - и уже у двери Илларион улыбнулся и произнес:
- А вообще-то, я бы если вы уже затеяли поторговаться, поднял бы цену.
Илларион повернул ключ в замке. Лиля взмахнула на прощание рукой.
Забродов вышел из подъезда в ночную прохладу.
Чтобы хорошо выглядеть, нужно много спать. Это правило Лиля усвоила, лишь
только стала зарабатывать внешностью на жизнь. Сон помогал ей сохранять
товарный вид.
Но раз уж жизнь идет наперекосяк, то во всем. Выспаться ей не дали.
Зазвонил телефон, но не квартирный, соединенный с автоответчиком, а
маленький "Эриксон", примостившийся на ночном столике рядом с букетом цветов
- подарок Галкина. Хотя кому именно был сделан подарок, понять трудно, то ли
Лиле, то ли самому себе. Не ответить на этот звонок было бы равносильно
самоубийству.
Пришлось бурно изображать радость, хотя самой Лиле слышать голос Галкина
было противно. Он говорил так бодро, словно находился на ногах уже часа два.
- Какое солнце! Какая погода! Птички поют, - сказал Галкин.
"Пиля машинально посмотрела в окно, но не увидела там ни солнца, ни
порхающих птичек. Окна были плотно зашторены.
- Да, погода сегодня великолепная, - проворковала она, - и воздух такой
свежий!
- Не скучаешь?
- Конечно, скучаю, все одна, да одна...
- Значит, много чего надумала? Когда человек в одиночестве, он мыслям
всяким предается...
- Я предаюсь только приятным мыслям.
- Вот и поделись ими со мной. Лиля не смогла сразу сообразить, чтобы
такое ответить:
- Я скучаю без тебя, - как-то слишком дежурно сообщила она.
- Я об этом знаю. Но знаю и о другом: этой ночью у тебя был гость, ты не
хочешь мне рассказать о нем?
- У нас с ним ничего не было, - деревянным голосом произнесла Лиля,
садясь в постели. Сонливость сняло как рукой.
- И об этом я тоже знаю.
- Ты прослушиваешь мою квартиру?
- Да. В целях твоей и моей безопасности. Загляни под столик, на котором
стоит букет.
Лиля посмотрела под столик, прижимая к уху трубку, и увидела небольшой
микрофон, приклеенный скотчем.
- Видишь, я информирован, даже знаю цену, на которой ты согласна
остановиться.
- Это я так, чтобы отвязаться от него. Я видела, он ведь не намерен
соглашаться, должна же я была его сплавить?
- Вот что, дорогая, я подумал и решил согласиться на двести тысяч. Идет?
Лиля тяжело задышала, ее сердце забилось, но не в предвкушении денег, а
от холодного липкого страха. Галкин, как всегда, сумел удержать ситуацию в
руках и выйти из нее победителем. Получалось, что уже не она шантажирует его
и назначает цену, а он сам предлагает деньги, чтобы только от нее
избавиться.
- Ты думаешь, меня волнует, что ты слишком часто трахаешься с моим
сыном...
- Он меня заставляет.
- Я и это знаю. Знаю, где, когда, сколько. Я знаю все, даже знаю, сколько
он тебе платил. И что самое скверное, Лиля, платил он тебе моими деньгами. И
я еще платил тебе.
- Но вас же это устраивало!
- И тебя, и его? До поры до времени устраивало. Я думал, что ты за ним
присматривать будешь, удерживать , от всяких глупостей. Но, видимо, я
ошибся, придется нам с тобой расстаться. Приезжай ко мне через час, получишь
свои деньги и проваливай к чертовой матери. Пользы от тебя никакой. Кстати,
можешь и "жучок" уничтожить. Прослушивать тебя уже нет смысла, больше ты мне
не интересна, - в трубке раздались гудки.
- Чтоб ты сдох! - произнесла Лиля, швыряя трубку на кресло.
На глаза навернулись слезы. Она чувствовала свое полное бессилие. Против
Галкина она ничего не могла сделать.
"Ладно, - залезая под душ, думала Лиля, - придется все-таки доиграть роль
обиженной, брошенной любовницы до конца. Вместе с Илларионом мы стрясли бы с
него больше, но каждый выбирает свой путь".
Потом Лиле было страшно. Она чувствовала, что Борис Аркадьевич приготовил
ей не только этот сюрприз, наверняка, приберег еще какую-нибудь гадость
напоследок. Ей казалось, что даже деньги, которые она получит, будут
смердеть, как грязные мужские носки.
Она привела себя в полный порядок, словно собиралась выйти на подиум или
появиться перед фотокамерами.
"Прощальные гастроли, - глядя на свое отражение, думала Лиля. - Что ж,
буду неотразима. Пусть облизывается, мерзавец! Но теперь уж все, его рука не
прикоснется ко мне. Я их всех ненавижу, они мне все противны. Получу деньги
и воспользуюсь советом Иллариона, может быть, куда-нибудь уеду. Хотя этих
денег надолго не хватит".
Ее "ауди" стояла во дворе, еще не успевшая просохнуть от утренней росы.
Она забралась в салон, вырулила со двора. Городской пейзаж расплывался, как
во время дождя - она не могла сдержать слезы. Такая жалость к самой себе
нападала на нее крайне редко, и чем ближе она подъезжала к дому Галкина, тем
сильнее становилась жалость.
Встречали ее как обычно. Охранник у двери подъезда молча открыл дверь,
охранник за письменным столом возле лифта поднялся, увидев ее. Но Лиле
казалось, они все уже знают о том, что она здесь в последний раз, все знают
о том унижении, которое ей предстоит испытать.
Ей представлялось, что охранники, глядя ей в спину, строят ей рожи и
нагло ухмыляются, показывая друг другу непристойные жесты. Створки лифта
сошлись, и Лиле вдруг показалось, что створки никогда больше не откроются.
Но вновь возник охранник с приветливой улыбкой на звероподобном лице. Все
переживания Лили никак не отражались в ее внешности, она по-прежнему
держалась с достоинством, шла как по подиуму.
Начальник охраны Антон встретил Лилю в квартире с мрачным лицом. Лиля
хотела пройти к кабинету, но начальник охраны остановил ее:
- Борис Аркадьевич просил вас подождать. Можете выпить минералки, сока, -
в голосе Антона было столько холода, что Лиле показалось, минералка сейчас
превратится в лед.
Она села, забросила ногу за ногу и закурила первую сигарету за эту ночь и
за этот день. Антон хоть и посмотрел на сигарету в ее руках неодобрительно,
но делать замечание не стал.
"Черт его знает, как у них там дальше сложится с Галкиным, может,
останется еще в фаворе?"
Лиля растягивала сигарету, как могла, но всему есть свой предел. Огонек
подобрался к самому фильтру, тронув тонкую золотую полоску, окурок упал в
массивную хрустальную пепельницу.
О Лиле словно забыли. Незнакомые ей люди заходили, о чем-то шептались с
Антоном, исчезали. Антон заглянул в кабинет к Галкину, быстро вышел оттуда и
сухо сообщил:
- Можете зайти, - и, не оборачиваясь, покинул гостиную.
Лиля чувствовала себя провинившейся школьницей, вызванной в кабинет к
строгому директору. Ей уже казалось, что близкие отношения с Галкиным - это
плод ее фантазии.
"С богом", - подумала она.
Борис Аркадьевич сидел за маленьким столом так, словно был чужим в своем
кабинете и ждал прихода хозяина, который займет солидный стол и массивное
кожаное кресло. Он быстро закрыл экран монитора и жестом предложил сесть.
Лиля села, закинув ногу за ногу, твердо себе пообещав, что первой
разговор не заведет.
Галкин взял трубку телефона и сухо произнес:
- Зайди ко мне в кабинет.
Дверь, соединявшая кабинет с жилыми комнатами, открылась, и на пороге
застыл Галкин-младший. Он уставился на Лилю. Лицо его было мрачным, выглядел
он как человек, давно не появлявшийся на свежем воздухе, под глазами темнели
круги.
- Что же вы не целуетесь?
Лиля прикусила губу. Галкин-младший осклабился.
- Может, хватит меня лечить электрошоком? - упавшим голосом обратился он
к отцу.
- Я тебя еще не начинал лечить, но если придется, дойдет и до этого.
Значит, так, друзья мои, с сегодняшнего дня, вот с этого самого времени,
посмотрите на часы...
Лиля обернулась. Аркадий Галкин тоже посмотрел на часы в углу кабинете.
- Вы больше не знакомы. Вы больше никогда не будете встречаться, никогда
не будете разговаривать, потому что так решил я. Посмотри на эту сучку
внимательно. Она умудрялась доить и тебя, и меня, она даже хотела меня
шантажировать.
Лицо Галкина было таким, как у киношных инквизиторов. Явно, что каждое
слово, срывавшееся с тонких губ, было заранее приготовлено.
- Я, конечно, могу назвать для Аркаши точную сумму, в которую ты нам
обошлась, но не хочу тратить на это время. Сегодня ты стоишь двести тысяч и
ни цента больше со всеми своими вонючими потрохами.
Он решительно встал, подошел к письменному столу, выдвинул верхний ящик и
небрежно одну за другой принялся швырять плотные пачки долларов. Деньги
падали на крышку стола с деревянным стуком.
- Она продала тебя, хотела продать меня. А я покупаю вас всех - тебя,
урод, и тебя, сучка. Без меня вы ничего не стоите. Забери деньги.
У Бориса Аркадьевича все было рассчитано. Он понимал, Лиля не сможет
отказаться от денег. Она встала, сглотнула слюну, подошла к столу. Она
старалась вести себя уверенно, собрала всю свою волю в кулак.
"Я буду молчать, - решила она, - молчать до последнего момента".
Она складывала деньги. Пачки рассыпались. Она не могла удержать их в
руках и растерянно огляделась.
- Пакета я тебе не обещал. Привыкла жить на всем готовом.
Лиля сбросила светлый тонкий пиджак, сложила деньги в него, завязала
рукава узлом.
- Надеюсь, я могу быть свободна?
- Пошла вон! - крикнул Галкин. Лиля, даже не оборачиваясь, вышла.
- А ты останься. Аркаша замер.
- Мое терпение лопнуло, - проговорил Борис Аркадьевич, - пока дело
касалось проституток, пьяных кутежей, я сдерживался, но теперь понял, что
тебе место в тюрьме. Сдать тебя ментам у меня рука не поднимается. Оставлять
одного в городе тоже нельзя, я уезжаю на форум. Ты у меня посидишь взаперти,
без спиртного, без баб и без развлечений, даже без телевизора.
- Загородный дом? - состроил недовольную мину Аркаша.
- Именно. Посидишь под охраной и, может, поумнеешь.
Аркаша обреченно заложил руки за спину.
- Антон, завезете его в старый загородный дом, тот, который я купил
первым. Держать его в черном теле, до моего распоряжения. Станет угрожать -
бейте, я разрешаю.
- Пошли, - сказал Антон.
Аркаша заупрямился. Охранник взглянул на хозяина, тот коротко кивнул.
- Врежь ему как следует, - не сдержавшись, крикнул олигарх.
Антон с удовольствием ударил Аркашу в живот и поволок из кабинета. Не
прошло и часа, как Галкин-младший уже сидел под охраной в старом загородном
доме.
Они договорились встретиться в летнем кафе. Забродов пришел минут на пять
раньше назначенного времени, но не спешил занимать столик. Он обосновался на
другой стороне улицы, прямо на людной троллейбусной остановке.
Если торчать на ней больше пятнадцати минут - тебя обязательно заметят.
Люди-то вокруг меняются. Долго ждать Забродов не собирался.
Наконец Илларион увидел полковника Мещерякова, который миновал невысокий
белый заборчик, огораживающий летнее кафе, и в растерянности осматривался.
Зная пунктуальность Забродова, он и предположить не мог, что тот придет
позже, но приходилось мириться с фактом. Забродова не было.
Мещеряков ногой отодвинул легкий пластиковый стул и устроился под ярким
зонтиком с броской надписью "Marlboro".
- Кофе, - бросил Мещеряков официанту так, как бросают мелкие деньги на
чай.
И тут же принялся тереть виски. Голова у него раскалывалась.
Происходившее в последние дни с Забродовым доставляло ему немало хлопот.
Начальство прямо-таки замучило его, будто бы он знал больше остальных. Уже
не раз ему прозрачно намекали, чтобы посоветовал Иллариону остыть и не лезть
туда, куда не просят. Но Мещеряков прекрасно знал нрав своего друга, знал,
что обид и несправедливости тот не прощает.
"Ерунда какая-то! Чего я разволновался? - думал Андрей. - Почему я думаю,
будто с Илларионом случилась беда? Имеет же человек право опоздать на пять
минут. Но раньше этого не случалось", - тут же поправлял он себя.
Забродов дождался, когда на ближайшем перекрестке загорится красный свет,
остановивший поток машин, и быстро перебежал половину широкой улицы. Дальше
приходилось лавировать между мчащимися машинами. Делал он это виртуозно,
никому из водителей даже не пришлось сбрасывать скорость.
Забродов легко перепрыгнул через невысокий заборчик и не успел Мещеряков
поднять голову, как он уже сидел по другую сторону столика.
- Привет!
- Фу ты, черт! - выдохнул Андрей. - У меня такое чувство, будто ты
материализовался из воздуха.
- Именно так я и поступил, - Забродов завладел пачкой сигарет Андрея и
закурил. - На облегченные перешел, здоровье пошаливает?
- Из-за тебя у меня полно неприятностей. Но, кажется, дело близится к
развязке.
Илларион поднял на лоб черные очки и посмотрел на Андрея широко открытыми
глазами. Так смотрят на ребенка, не понимающего самую элементарную вещь,
например, откуда берутся дети.
- В каком смысле "к развязке"?
- Я-то не сомневаюсь в том, что ты видел за рулем джипа Галкина-младшего.
Не сомневаюсь, что он сбил проституток и удрал, но его отец сумел со всеми
договориться. Расследование завершено, найден угонщик.
- Кто им оказался? - бесстрастно поинтересовался Илларион, уже
предчувствуя ответ.
- Бывший уголовник, слесарь по разборке краденых автомобилей, некто
Валентин Кошель, найденный убитым в халупе, которую снимал за гроши.
- Тебе не кажется подозрительным, что его убили, прежде чем найти?
- Да, кажется, - рявкнул Мещеряков. - Не считай меня последним идиотом в
нашем сумасшедшем городе!
- Я даже знаю, кто его убил, - мягко добавил Илларион.
Андрей начинал кипятиться, руки его подрагивали.
- Успокойся, - как ребенку сказал инструктор, - больше просить о помощи я
тебя не стану.
Официант принес чашечку кофе, и не успел Мещеряков опомниться, как
Илларион уже завладел ею, обезоружив официанта коротким словом:
- Благодарю, - и тут же расплатился. - Неплохой напиток, - сообщил
Илларион Андрею.
- Ты должен мне пообещать, что успокоишься.
- Я абсолютно спокоен в отличие от тебя.
- Думаешь, я не понимаю, кто сжег двух охранников Галкина? - зло буркнул
Андрей.
- Они этого заслужили.
- Собака - друг человека, но собака - это собака, и убивать людей из-за
нее ты не имел права.
- Ты сказал, что больше не собираешься помогать мне, так что сменим тему
разговора.
- Нет, ты объясни мне! - вконец разозленный Мещеряков вырвал чашечку из
рук Забродова, при этом залил себе манжет кофе.
- Андрей, вспомни, я убил хоть одного невиновного человека?
Мещеряков зло молчал.
- Двое мерзавцев, заживо сгоревших в машине, еще легко отделались. По
справедливости их следовало бы поджарить на медленном огне, чтобы подольше
мучились. Дикого зверя, попробовавшего человечину, непременно убивают,
потому что ему понравился вкус человеческого мяса и больше ничем другим он
питаться не сможет. Это они убили слесаря.
- Откуда ты знаешь?
- Андрей, тема закрыта, - быстро сказал Забродов, заметив, что возле
киоска стоит крепко сложенный мужчина с газетой в руках.
Другой бы подумал, что здесь необычного? Ну, купил человек прессу, читает
свежие новости. Однако Забродова провести было сложно. Очки, которые носил
мужчина, были с чуть тонированными плоскими стеклами. Илларион знал этот
финт, человек в очках всегда кажется окружающим более интеллигентным и менее
опасным. Люди же, работающие в спецслужбах на оперативной работе или в
частной охране редко имеют плохое зрение,.
"Надел очки для маскарада", - про себя усмехнулся Забродов.
- Спасибо и за то, что ты для меня сделал. Закажи себе еще один кофе, он,
в самом деле, хорош и крепок, как мужская дружба, - и Илларион, не дав
Мещерякову опомниться, поднялся из-за стола и зашагал по улице.
"Злой он какой-то, - вздохнул Мещеряков, - даже не обернулся", - и
принялся бумажной салфеткой вытирать манжет.
Пройдя метров тридцать, Забродов опустил темные очки на глаза. Края
стекол были снабжены тонким металлическим напылением и являлись чем-то вроде
зеркала заднего вида в автомобиле. Илларион увидел, как мужчина свернул
газету в трубочку и двинулся вслед за ним.
"Как же, отцепятся они от меня! Наоборот, теперь у них развязаны руки.
Ажиотаж в прессе поутих, фальшивый угонщик, якобы сбивший проституток,
найден мертвым. Самое время убрать нежелательного свидетеля; Если раньше
Галкин хотел просто нейтрализовать меня, то теперь у него чешутся руки
отправить меня на тот свет. Что ж, желание не новое, многим этого хотелось.
Жаль, мужик, тебе посоветоваться не с кем из предшественников, мало кто из
желающих дожил до сегодняшнего дня!"
Через два квартала мужчина в очках с плоскими стеклами передал Забродова
другому "топтуну", уже более искусному. Его удалось обнаружить лишь свернув
за угол на менее людную улицу.
"В городе они не рискнут расправиться со мной, - подумал Забродов. -
Попробую их немного понервировать", - и он направился к станции метро.
Сходу ввинтился в толпу перед эскалатором. Преследователь попытался
подобраться поближе, но протолкаться сквозь людей, не привлекая к себе
внимания, не смог. Забродов нагнулся, моментально исчезнув из поля зрения
преследователя. Тот тут же привстал на цыпочки, принялся смотреть поверх
голов.
Илларион Забродов выбрался из толпы сбоку, прижался к мраморной стене и
проводил насмешливым взглядом мужчину, пытавшегося выбраться назад - сквозь
людскую толщу. Эскалатор подхватил его и понес вниз.
Дождавшись, когда станет свободнее, Забродов стал на рифленую ступеньку
и, задумчиво поглаживая коротко стриженую бороду, поехал вниз. "Топтуна" он
увидел, когда спустился к платформе. Тот сверлил толпу, пытаясь пробиться на
эскалатор, поднимающий пассажиров ко входу на станцию. Он приветливо махнул
ему рукой, мол, не спеши, я здесь.
"Представляю, какими словами ты выражаешься сейчас в мой адрес", -
усмехнулся Илларион.
Идя по станции, "топтун" пытался изображать на лице полное безразличие.
Он уже боялся упустить Забродова и шел в каких-нибудь десяти метрах за ним.
Подошел поезд. Забродов стоял на платформе перед открытой дверью.
"Топтун" колебался, садиться в вагон или нет. Когда зазвучали слова
"осторожно, двери закрываются", Забродов быстро втиснулся в вагон.
Преследователь - за ним в соседнюю дверь.
Зашипел сжатый воздух, и створки двинулись навстречу друг другу. Илларион
сделал вид, что раздумал ехать, задержал одну из створок и тут же вскочил
обратно в вагон. "Топтун" не успел вернуться, створки сошлись перед самым
его носом.
Илларион победно помахал ему рукой.
"Боже мой, - подумал Забродов, - сколько идиотов воображают себя
специалистами!"
Теперь появилось время подумать. Всего двух станций хватило на то, чтобы
составить четкий план.
"Проигрывает тот, у кого первого сдают нервы, - усмехнулся Забродов,
выходя из вагона. - Тот, кто не успевает навязать противнику свою игру. - Вы
ищите меня - я дам себя обнаружить. Вы хотите расправиться со мной? Что ж, я
предоставлю вам такую возможность, только посмотрим, кто из нас проворнее и
хитрее".
Обыкновенная хитрость для непосвященного кажется чудом. Илларион уже шел
по своему кварталу. Раньше, до столкновения с охраной олигарха, дома ему
никто не досаждал, его квартира оставалась неприкосновенной, словно
существовала негласная договоренность между ним и его врагами.
В том, что сейчас у него во дворе устроена засада, Илларион не
сомневался. Забродов сжал в руке связку ключей, приготовив ключ от двери
подъезда, и зашел в свой двор. Он почти бегом подскочил к крыльцу, открыл
железную дверь и тут же захлопнул ее за собой, успев на ходу заметить
молодого мужчину, который соскочил со скамейки и в растерянности
остановился, поняв, что перехватить Забродова не успел.
Охранников во дворе было двое, одного из них Забродов просто не успел
заметить, тот сидел на бордюре за машиной.
- Твою мать! - выругался охранник, упустивший Иллариона.
У них имелся вполне конкретный план захватить Забродова, как только он
появится во дворе, затолкать в машину и увезти за город.
- Связывайся с начальником, пусть он решает.
- Объект успел войти в подъезд прежде, чем мы к нему приблизились, -
сообщил в рацию охранник. Начальник охраны Галкина раздумывал недолго:
- Поднимайтесь к нему. Все остальное остается в силе.
Забродов не терял времени даром. Как и всякий заядлый рыбак, снаряжение
он держал наготове. Небольшая надувная лодка, аккуратно упакованная в чехол,
постоянно лежала в машине, как и удочки со спиннингами.
"Так, с дверью в подъезде они совладали", - услышав щелчок замка внизу,
подумал Илларион и набрал номер мобильного телефона Мещерякова.
- Привет, Андрей, - весело крикнул он в трубку. Мещеряков не понимал, что
заставляет Забродова звонить ему через час после того, как они распрощались.
- Я не обиделся, Илларион, нет. У тебя своя правда...
- Погоди, мы с тобой даже не ссорились. Кое в чем с тобой, поразмыслив,
согласился, но учти, если я тебе понадоблюсь, то знай, три дня меня в городе
не будет.
- Куда ты?
- Как всегда, поеду порыбачить. Озеро Дикое возле Любимовки по
Ярославскому шоссе. Все, пока, - и Забродов повесил трубку.
Подбежал к стеллажу и сгреб из-за стекла все фотографии кроме одной, в
простой деревянной рамке. На ней он стоял рядом с Мещеряковым на берегу
озера, густо заросшего камышами. Яркая, с надписью "Kettler" на борту,
надувная лодка лежала на песке. На плечах Забродова была накинута
плащ-палатка. Фотографию Илларион переставил так, чтобы ее было видно прямо
из коридора.
- Иногда хорошо знать, что твой телефон прослушивается, - пробормотал он,
хватая с вешалки куртку и перекладывая в карман тяжелый "ТТ" с глушителем,
позаимствованный у покойных Пита с Сэмом.
Фигурное окно из спальни выходило на миниатюрный декоративный балкончик,
такой узкий, что архитектор, проектировавший дом в начале века, даже не
посчитал нужным соорудить для выхода на него дверь. Забродов бесшумно открыл
окно, спрыгнул на узкую полоску бетона, отгороженную от улицы кованой
металлической оградкой высотой чуть выше колена, и осторожно прикрыл раму.
Его этаж был последним, полумансардным, и окно врезалось прямо в
остроконечную крышу.
Илларион ухватился руками за лепное украшение, подтянулся, левую ногу
забросил в водосточный желоб и осторожно принялся карабкаться по скользкой
черепице. Внизу проходили люди, но никто не заметил карабкающегося по
черепице человека. Забродов добрался до конька крыши и спустился к слуховому
окну, ведущему на чердак.
Голуби испуганно вспорхнули с балки, когда Илларион ступил на загаженные
доски.
С чердака он спокойно вышел в соседний подъезд.
Двое охранников тем временем подбирали ключ к его двери. Экипированы они
были не хуже, чем Сэм с Питом. Один мужчина стоял с пистолетом наготове,
другой ковырялся с замком.
- Чего медлишь? - нетерпеливо шептал он, пытаясь на слух определить, что
творится в квартире, но слышал лишь негромко играющее радио.
Наконец, они справились с замком. Один охранник прижался спиной к стене,
подняв в согнутой руке пистолет, второй рванул на себя дверь, оставаясь под
ее прикрытием. Если бы Забродов находился в квартире, то его первый выстрел
никого не задел бы.
Мужчины ворвались в квартиру. Охранник стоял на пороге гостиной, водя
стволом от одной стены к другой. Второй, тоже вооружившись пистолетом,
проверял шкафы в коридоре. Особо не торопясь, боясь нарваться на засаду, они
двигались по квартире.
Наконец, сообразили, что в ней никого нет.
- Куда он делся? - прошептал охранник. - Может, он не к себе зашел?
Они, даже не закрывая дверь, выбежали из квартиры и, прыгая через
ступеньки, помчались вниз. Когда дверь подъезда распахнулась перед ними, они
увидели легкий дымок, вылетавший из выхлопной трубы "лэндровера",
принадлежавшего Забродову.
- Черт, провел! Снова обвел вокруг пальца! На своем долбанном джипе
удрал! - негодовал охранник. Они поднялись в квартиру:
- Теперь ты объясняйся с Антоном, у меня уже нет сил! - и охранник, забыв
обо всех предосторожностях, устало опустился в кресло.
Если бы сейчас ему на глаза попалась бутылка со спиртным, он выпил бы не
меньше полстакана. Так подло и так примитивно его давно не проводили.
- Он через крышу выбрался, - хмыкнул его напарник, - в спальне окно не
закрыто на задвижку. Оттуда в соседний подъезд, на улицу, в машину - и был
таков.
Охранник боязливо докладывал начальнику о случившемся. У Антона
прямо-таки чесались руки самому заняться Забродовым. Ему казалось, и не без
оснований, что его подчиненные - олухи.
Поскольку все произошло достаточно быстро, начальнику охраны Галкина
некогда было подумать о странностях звонка, сделанного впопыхах Забродовым
Мещерякову. Он почувствовал лишь то, что жертва ускользает от него и нельзя
терять темп, нужно идти по горячим следам. Ощущение собственного
превосходства над простыми охранниками не покидало его. Да, он знал больше
их, но знающий больше обязан анализировать.
- Он решил оторваться, - менторским тоном объяснил Антон, - исчезнуть из
города. Согласно перехвату его телефонного разговора, он будет рыбачить на
озере возле Любимовки по Ярославскому шоссе. Только не надо привозить его ко
мне, не повторите ошибку Пита с Сэмом.
- Понял, - сказал охранник, в душе радуясь тому, что шеф не стал его
распекать как последнего бездельника.
"Прикончим его, тогда Антон забудет про неудачи, - подумал охранник, и
его взгляд остановился на фотографии за стеклом книжного стеллажа. - Заядлый
рыбак, наверное, если такое снаряжение имеет".
Охранник внимательно рассматривал лодку и дорогой спиннинг в руках
Забродова. Он сам был рыбаком и знал, что обычно рыбаки не меняют мест
промысла. Это озеро он немного знал. "Значит, ты любишь рыбачить с южной
стороны, - размышлял он. - Правильно делаешь, там народу поменьше, не каждый
рискнет ехать по заболоченному берегу. Но это же тебя и погубит. Пустынный
берег - это не людная московская улица!"
- Пошли, на этот раз он от нас не уйдет. Машину люди олигарха оставили
неподалеку на стоянке. Двор был слишком тесен, чтобы их машина осталась
незамеченной.
- Куда мы сейчас?
- Заедем на склад, надо взять винтовку с оптическим прицелом. Час времени
ничего не решает. Антон сказал, куда направился наш клиент. Да и машину надо
сменить, на нашем "БМВ" по заливному лугу не наездишься. Возьмем новенький
"уазик".
- Пит с Сэмом уже брали новую "Волгу". Мрачная шутка охранника осталась
без ответа, и сам он, помолчав с полминуты, трижды сплюнул через левое
плечо.
- Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить!
Озеро, расположившееся в пойме Клязьмы, мало интересовало отдыхающих.
Вода в нем обновлялась лишь во время паводка, когда река разливалась. Топкие
берега позволяли подъехать к воде, разве что, на полноприводном автомобиле,
а густые камыши, которыми поросли берега, не оставляли места купальщикам.
Лишь заядлые рыбаки, не боявшиеся потерять снасти в густой подводной
растительности, появлялись на этом озере.
"Лэндровер" медленно полз по заливному лугу, оставляя за собой неглубокую
колею. И хоть машина шла по самому берегу озера, воды не было видно, ее
закрывали камыши. Эти места Илларион знал прекрасно. Вот и единственный
участок, где с грехом пополам можно купаться. Талые воды, сбегающие с
близких холмов, намыли в озеро песок, и камыши тут росли слабо. Узкую, на
метров двадцать прогалину, окаймляли густые кусты. Отсюда все озеро
просматривалось как на ладони. На рябившей под солнцем воде не виднелось ни
единой лодки, лишь пустой полузатопленный самодельный плот из четырех
железных бочек покачивался вдали у камышей.
Забродов отъехал метров на триста и поставил машину так, что ее можно
было видеть с песчаной отмели.
Теперь он спешил, противник мог появиться в любую минуту, и совсем не
обязательно, что люди Галкина станут афишировать свое появление. Переносной
компрессор, работающий от автомобильного аккумулятора, быстро наполнил лодку
воздухом.
Вооружившись топориком, Забродов срубил несколько веток, побросал их в
лодку. Туда же он бросил и выцветшую плащ-палатку. На поиски камня времени
не оставалось, и поэтому вместо якоря Илларион прихватил запасной диск от
"лэндровера".
Лодка скользнула в камыши. Ловко орудуя веслом, Илларион выбрался к
самому краю зарослей.
"Что ж, если есть Бог на свете, то сегодня мне повезет. А если нет...", -
Забродов раздвинул спиннинг, проверил им глубину, а заодно, и какое тут дно.
- Придется снять куртку, - пробурчал он, нервно поглядывая в сторону
шоссе. На машине к озеру можно было выехать только оттуда.
Новый, только-только обкатанный "уаз" съехал с откоса и медленно
покатился по заливному лугу. Вскоре мужчина, сидевший за рулем, заметил
колею.
- Вот его следы.
- С чего ты взял?
- Свежие совсем, трава еще подняться не успела.
- Может, это и не он вовсе?
- Как же! - водитель указал пальцем на появившийся из-за поворота озера
"лэндровер", стоявший на берегу, - Дверцы в машине не закрыты, значит, и он
где-то неподалеку.
- Черт, камышей разрослось, воды совсем не видно!
- Кто же в камышах рыбу ловит, ее только с лодки среди такой
растительности подцепишь, - сказал заядлый рыбак. - Не стоит светиться,
оставляем машину.
"Уаз" вплотную подъехал к камышам и водитель, выбрав место посуше,
заглушил двигатель. Его напарник уже собирал снайперскую винтовку Драгунова.
- Ты ее хоть в брезент заверни, - посоветовал ему напарник.
- Все равно здесь никого нет.
Но, тем не менее, оружие завернул в чехол, содранный с заднего сиденья.
Издалека могло показаться, что двое мужчин идут вдоль камышей со снастями,
завернутыми в тряпку. Мелочи, типа того, что у них на ногах не резиновые
сапоги, а кроссовки, и что одеты они не так, как обычно одеваются рыбаки,
мог заметить только наблюдательный человек.
- Я еще с шоссе присмотрел это место. Единственная прогалина во всех
местных зарослях, - сказал охранник, раздвигая ветки кустов и пробираясь
сквозь растительность.
Наконец, охранники оказались на песчаном берегу, успевшим с весны немного
зарасти травой.
- Назад! - вдруг скомандовал идущий впереди. Тот, кто шел следом за ним,
тут же выглянул через плечо напарника и увидел на рябящей от солнца
поверхности озера надувную лодку с надписью "Kettler" и человека, сидящего к
ним спиной в плащ-палатке, с наброшенным на голову капюшоном. Черная удочка
четко выделялась на фоне воды. Солнце стояло с другой стороны озера и
слепило глаза, так что читался, в основном, лишь силуэт. От лодки тянулась
веревка, уходившая в воду.
Убийцы осмотрелись. Никого на озере больше не было, лишь полузатопленный
плот подрагивал у самых камышей. Убийца, сидевший впереди, не оборачиваясь,
требовательно протянул руку.
- Дай.
Второй охранник размотал чехол и достал винтовку. Недобрая улыбка
появилась на лице снайпера. Он недовольно бросил:
- Отодвинься, еще толкнешь. Я должен попасть с первого выстрела.
Сухой щелчок затвора, патрон вошел в ствол. Встав на одно колено, стрелок
вскинул винтовку, упер локоть в ногу и старательно прицелился. Солнце
мешало, било в глаза, но силуэт человека, сидевшего в лодке, четко
угадывался.
- Жаль, не сделаешь контрольный.
Перекрестие сетки скользило по широко разведенным полам плащ-палатки.
Стрелять в нее - значило рисковать, потому что понять, куда угодишь, было
сложно.
- В голову, только в голову, - пробормотал стрелок, - первый выстрел и
будет контрольным.
Он чуть повыше приподнял ствол, на глаз прикинул, где именно должна
находиться под капюшоном голова. Задержал дыхание и нежно тронул
чувствительный спусковой крючок.
- Готово!
В том, что он не промахнулся, стрелок был уверен. Он даже успел увидеть
разрыв в капюшоне плащ-палатки, прежде чем цель от отдачи ушла из поля
зрения. Но человек в лодке оставался сидеть неподвижно, перед ним на зыби
покачивался ярко-красный поплавок.
И тут неудавшийся убийца услышал за спиной негромкое покашливание, в
котором ему почувствовалась издевка. Он еще не понял, что его провели в
очередной раз, подумал, что это издевается напарник. Но когда обернулся, то
увидел Забродова с нацеленным на него пистолетом в руках. Напарник лежал на
песке в неестественной позе, шея у него была сломана, и он не издавал ни
звука.
Охранник попытался использовать последний шанс, резко разворачиваясь
вместе с винтовкой, но Забродов правой рукой перехватил ствол, вырвал
винтовку и прикладом ударил его в лицо, размозжив нос. При этом он ни на
секунду не отводил в сторону пистолет.
- Не знаю, кто тебя учил, - произнес Илларион, втыкая ствол винтовки в
пах бандиту, - стрелять ты немного умеешь, а вот думать - нет. Для снайпера
думать важнее, чем хорошо стрелять. Я бы на твоем месте стрелял дважды, и
целился бы не в голову, а между лопаток, в позвоночник. А второй выстрел - в
лодку. И тогда бы ты был уверен в себе, с простреленным позвоночником никто
не выплывет.
Забродов понимал: вид мертвого напарника действует на снайпера
убедительнее любых слов, но надо дать время осознать ситуацию, понять ее
полную безвыходность. Левой рукой Забродов сунул пистолет в карман куртки,
перехватил винтовку и чуть отвел ствол.
- Я тебе сначала выстрелю в левое яйцо, потом в правое. Буду стрелять не
глядя, но можешь быть уверен, не промахнусь.
- Я скажу, кто меня послал.
- Я это и без тебя знаю. Что ты мне еще можешь предложить?
- Все что хочешь, все отдам!
- У тебя ни хрена нет, кроме жизни. Была еще винтовка, но она уже и так
моя. А жизнь твоя, приятель, в моих руках и не стоит ровным счетом ничего,
как и его жизнь, - он указал кивком головы на мертвеца. - Сколько тебе
пообещали?
- Это работа. У меня такая работа...
- Хреновая у тебя работа. Если бы шла война, я бы твою работу понял, даже
нашел бы оправдание. А здесь, на берегу озера, в Подмосковье, человек с
ружьем и не охотник - это бандит. Бандитов надо уничтожать. Надеюсь, ты со
мной согласен?
Ситуация у охранника была безвыходная: скажи "да" - пристрелит, скажи
"нет" - тоже может нажать на курок.
- Я кое-что знаю, я тебе все расскажу, только отпусти! - охранник,
наконец, осмелел, чтобы сесть и, приложив руку к разбитому носу, с ужасом
посмотрел на собственную кровь. - Можно платок достать? - спросил он,
понимая, что его движение может быть истолковано не правильно.
- Доставай.
Охранник от испуга даже не мог вспомнить, где лежит носовой платок,
принялся выкладывать из карманов все, что имел. На песке оказались ключи от
машины, документы, мобильный телефон.
Наконец, нашелся и носовой платок. Он скоро набряк кровью.
- Теперь скажи, только честно, когда тебя хватятся?
Вопрос был не из приятных, но и выбора не оставалось.
- Я должен смениться в восемь вечера.
- Где?
- В загородном доме, в семидесяти километрах от Москвы.
- Какого черта Галкин так далеко забросил свою охрану?
- Он сынка сторожит, чтобы тот глупостей не натворил, боится его без
надзора оставить, держит взаперти, чтобы до него журналисты не добрались,
пока скандал не уляжется. Тебя повсюду ищут, - принялся торопливо говорить
охранник, - твой телефон прослушивается, друзей твоих знают, следят за
тобой.
- Я это успел заметить. Где ты машину оставил? - спросил Забродов.
Охранник неуверенно показал рукой на кусты.
- Пошел! - Забродов ткнул его стволом винтовки. Охранник даже не пытался
убегать, он покорно выполнял все, что говорил ему Забродов.
Охранник показал на карте точное место, где расположен дом, и как мог,
описал его. Так же сказал, сколько человек его охраняет, как вооружены.
- Волоки сюда своего дружка, - с бесстрастным выражением лица Забродов
обратился к охраннику. Тот боялся сдвинуться с места.
- Ты не понял, что я тебе сказал?
Вскоре охранник уже затащил мертвеца в машину. Когда заталкивал его в
задний отсек, то и дело оборачивался, боясь, что ему выстрелят в спину.
- Я все сделал, что ты просил, - охранник с отчаянием смотрел на
Забродова.
- Рука у меня не поднимается тебя убивать, - честно признался Забродов, -
не могу стрелять в безоружного, тем более, в спину. Лицом встречать смерть
ты не умеешь - сразу убегать бросишься.
Охранник молчал, опустив голову. Логику этого человека он постигал с
трудом.
- Но и в живых тебя оставлять не резон. Зверь, если он уже попробовал
человечины, жить не должен. Он не остановится и сожрет еще кого-нибудь. -
Садись, - он толкнул неудавшегося убийцу в плечо, тот забрался на переднее
сиденье "уазика".
Илларион снял с пояса охранника наручники и приковал его к приборной
панели за металлический поручень.
- По-моему, все сделано? - с широкой улыбкой обратился он к охраннику.
Тот трясся от страха. - Ах, да, - Забродов хлопнул себя ладонью по лбу, - ты
же забыл доложить, что задание выполнил и убил меня. Всякое дело нужно
доводить до конца.
Он сунул в руки неудавшемуся снайперу телефон и смотрел, как тот набирает
номер. Охранник согнулся в три погибели, чтобы приложить ухо к трубке.
- Антон Петрович, это я, все сделано в лучшем виде.
- Конечно, старались, - охранник, не отрываясь, смотрел на Забродова.
Тот беззвучно произнес:
- Конец связи.
- Все, едем.
Охранник еще немного подержал трубку, ожидая распоряжений начальства, но
в трубке раздались короткие гудки.
- Это был твой последний шанс предупредить Антона Петровича, но ты его
слабо любишь.
- Что ты собрался делать? - бледными губами спросил охранник.
Илларион не ответил, завел автомобиль и поставил на пониженную передачу.
- Машина у вас хоть и новая, но грязная, сполоснуть ее надо.
"Уазик" развернулся на топком берегу и покатил быстрее, когда выехал на
песчаный берег. Когда до воды оставалось метров пять, Забродов соскочил на
землю. Машина продолжала ехать. Охранник, наконец, поняв, что его надет,
закричал. Это был истошный вопль человека, уже не верящего в спасение.
- Пока, - Забродов взмахнул рукой.
Машина, проехав метров двадцать по песчаной отмели, нырнула носом. Эти
берега, на которых рыбачил не один раз, Илларион знал отлично. После отмели
резко начиналась глубина. Машина исчезла почти мгновенно. Забродов подождал,
пока успокоится вода и, закурив, не спеша пошел по берегу, держа на плече
снайперскую винтовку.
Он вытащил лодку, простреленное чучело, сложил удочку. Ее он складывал
так бережно, как снайпер винтовку.
Через десять минут темно-зеленый "лэндровер", натужно ревя двигателем,
взбирался на крутую насыпь шоссе. Илларион был спокоен, он уже знал, что
будет делать дальше. Лицо его совсем не напоминало лицо человека, только что
отправившего на тот свет двух убийц. Мобильный телефон тихо подпрыгивал на
сиденье.
Странно устроена человеческая психика. Можно днями не выходить из
квартиры то ли из-за лени, из-за болезни, нехватки денег, но ощущать себя
при этом свободным человеком, даже не думать о том, что сутками напролет
твое передвижение ограничено каменными стенами. Но стоит только понять, что
из заточения ты не выберешься по собственной воле, тут же начинаются
душевные терзания.
Аркадий Галкин, наконец, устал от скандалов с охраной. Ему уже не
доставляло удовольствия мучить Антона и других охранников своими выходками.
Счет получался не в его пользу, он тратил энергии больше, чем забирал у
собственных тюремщиков, и достаточно быстро выдохся. Он понял, что напором,
наглостью свободы ему не добиться. Единственный человек, который мог
предоставить ему выход в мир, был его отец. Но, как говорится, Бог высоко,
до него не докричишься.
- Хрен с вами! - нагло произнес Аркадий Галкин, когда в очередной раз
охранник не пустил его даже на крыльцо.
Внутри дома царил сумрак, Антон распорядился опустить на окна
металлические роллеты.
- Подонки! - вяло ругался Аркаша, бредя по коридору.
Передвигаться внутри дома ему не возбранялось. Зашел на кухню, распахнул
холодильник. Деликатесов тут хватало, но душа Галкина-младшего жаждала
чего-то большего. Просто есть для него было унизительно.
- Выпить что-нибудь есть? - обратился он к охраннику.
Тот, не желая вызывать бурю ненависти, спокойно ответил:
- Борис Аркадьевич распорядился все спиртное из дома убрать.
"Еще один удар!" - подумал Аркаша. Все его основные страсти - машины,
деньги, женщины и спиртное - находились вне пределов досягаемости.
В гостиной Аркаша попытался включить телевизор, но сколько ни щелкал
кнопками пульта, тот не оживал.
Наконец, он увидел, что силовой шнур нагло перерезан ножницами. Зачищать
контакты, соединять их было ниже его достоинства.
"Сука! Все из-за этой суки!" - подумал он о Лиле.
- Трахалка ходячая! - выругался он, хотя вряд ли сумел бы объяснить, что
обидного в этом определении, под которое можно подвести практически любую
женщину и любого мужчину.
Этот дом Аркадию не был знаком, подолгу он в нем не жил. И спроси сейчас
кто-нибудь Аркашу, сколько в нем комнат, он не сумел бы ответить даже после
пятиминутного раздумья, как и не знал сейчас, сколько в доме охранников.
"Умом тронуться можно! - Галкин-младший как неприкаянный бродил из
комнаты в комнату, с этажа на этаж, не зная, чем себя занять. - Впасть бы
сейчас в зимнюю спячку, - мечтательно подумал он, - как медведь, и
проснуться к самому освобождению", - и вновь в памяти всплыло ненавистное
лицо Лили.
- Все из-за нее, - пробормотал он, - поперся встречать в Шереметьево.
Жива была бы, на такси приехала. Как же, летел дурак, боялся опоздать. И вот
теперь благодарность. Мало ей было моих денег! С папашкой трахалась, из него
тянула, - Аркаша даже не вспомнил, что с Лилей его познакомил отец. - Сука,
мало того, что за деньги трахалась, так и потом меня продала. Ничего, отец с
сыном всегда общий язык найдут, а чужой человек чужим и останется, пусть
даже временно она сумела надо мной взять верх.
Аркаша обнаружил второй телевизор в комнате, которую решил облюбовать в
качестве спальни. Но и тут шнур был аккуратно перерезан.
- Уроды!
Он вынул шнур из розетки и попытался вручную и с помощью зубов зачистить
провода. Изоляция оказалась достаточно прочной, Аркаше даже показалось, что
он выкрошил низ одного из резцов. Покопался в недрах кроватной тумбочки, но
ничего подходящего не обнаружил, лишь прошлогоднюю газету и небольшое
карманное издание "Библии". Со злостью запустил святым писанием в погасший
экран телевизора. Странички вывалились из обложки и рассыпались по полу.
- Галиматья все это! - Аркаша покопался в карманах, вытащил связку
ключей.
Как и у каждого состоятельного человека их у него было много, целая
дюжина - от нескольких квартир, от загородного дома, от машин, от гаражей.
Если бы ему приходилось носить с собой ключи от всех замков, понадобился бы
небольшой портфель, с собой же у Аркаши были сейчас самые необходимые.
"От Лилькиной квартиры, - он с ненавистью посмотрел на длинный, словно
штопором закрученный ключ, и попытался им содрать изоляцию с провода. Металл
лишь скользил по плотному пластику. - Должны же в этом доме быть
инструменты!" - и Аркаша отправился на поиски.
В квартире найти место, где держат инструменты, несложно. Мест таких
немного - антресоли, пространство под ванной, кухонный шкафчик. В частном же
доме сам черт ногу сломает. В своих поисках Аркаша, особо не подгоняемый
временем, добрался до чердака.
Лестница в торце мансарды почти вертикально уходила вверх, и, чтобы не
свалиться с нее, приходилось держаться за прибитую к деревянной стене
толстую веревку. Чердак был небольшой, почти все пространство под крышей
занимали комнаты. Пробираться приходилось, пригнув голову. Два слуховых
окна, давно не мытые и заросшие паутиной, освещали помещение.
Аркаша отыскал старый велосипед, разобранную кровать, пару жестяных леек.
Единственной надеждой оставался грубо сколоченный из мохнатых на ощупь досок
шкаф, зажатый между стропилами. Дверца его никак не хотела открываться, пока
Галкин-младший не обнаружил незамысловатую защелку - толстый загнутый
гвоздь.
Когда дверца открылась, Галкин ахнул. На нижней полке стоял пластмассовый
ящик, а в нем стройными рядами выстроились, двадцать бутылок водки с
винтовыми пробками. Еще три бутылки лежали наверху. Обычно разборчивый в
выпивке, Галкин даже не стал задумываться, какого завода и какого качества
водка.
"Да с таким багажом, - подумал он, - можно от Москвы до Владивостока на
поезде проехать, и время пролетит, как один день!"
Охранники сидели на первом этаже в специальной комнатке, сообщавшейся с
холлом, чтобы держать под контролем дверь, выходившую на крыльцо.
Добычу вполне могли отобрать, и Аркаша принялся рассовывать бутылки по
чердаку и по мансарде. Для этого он использовал все обнаруженные им тайники.
Привязывал бутылки под матрасами кроватей, засовывал их между решеткой и
черепицей. Три бутылки засунул под куртку и подошел к слуховому окну. Отсюда
участок был как на ладони. Старые деревья тут не росли, только кусты,
цветочные клумбы.
Неподалеку от крыльца стоял джип с открытой дверкой. В замке зажигания
торчали ключи, и брелок мерно покачивался под порывами ветра. Проезд вел к
воротам, сколоченным из досок и обитых снаружи жестью. Вид машины вызвал у
Аркадия Галкина такую же бурю эмоций, какую мог вызвать вид голой женщины у
человека, несколько лет отсидевшего в тюрьме и недавно ступившего в обычную
жизнь.
Увиденное моментально изменило планы Аркаши. Если до этого он хотел
просто напиться, то теперь почувствовал, что и часа не пробудет в заточении.
В ситуации, когда человеку чего-то позарез захотелось, мозг работает очень
быстро. Человек даже не думает, интуиция сама подбрасывает ему решения.
Слуховое окно, в отличие от роллет, приводимых в движение с центрального
пульта, открывалось легко. Раму держали лишь четыре гвоздя. Аркаша аккуратно
отогнул их топором, найденным на чердаке, и поставил ее возле стены. Свежий
воздух ударил ему в лицо.
Галкин-младший высунул голову и осмотрелся. Весь фасад дома покрывали
шпалеры для дикого винограда или хмеля - в ботанических тонкостях сын
олигарха не разбирался. По ним вполне можно было спуститься вниз. Но пока
еще он чувствовал, что охрана бдительна. Пока он слоняется по дому,
охранники спокойны, но если хоть на секунду в доме прекратится шевеление,
они сразу же насторожатся и придут с проверкой.
"Сюда они не станут ходить, особенно, если я буду внизу".
Спрятав три бутылки под куртку, Аркаша спустился в спальню. Охранник лишь
выглянул на лестницу и, убедившись, что Аркаша на месте, вновь исчез.
Галкин, злорадно ухмыляясь, спрятал бутылки под кровать и громко крикнул:
- Эй, тюремщики, пайку несите!
- Дождись обеда, - крикнул охранник снизу.
- Ты что, козел, не знаешь, у меня язва? Если откроется, папашка тебе
голову открутит!
Внизу воцарилось молчание, потом послышалось шушуканье.
"Советуются, что делать", - подумал Галкин, у которого никакой язвы
отродясь не было.
Через пять минут недовольный, но молчаливый, к счастью для Галкина,
охранник появился с тарелкой в руках. На ней лежали три сорта бутербродов. В
свободной руке охранник нес бутылку минеральной воды.
- "Боржоми" или "Ессентуки"? - поинтересовался Галкин.
- Хрен его знает, - разглядывая итальянскую бутылку, сказал охранник, -
горы со снегом нарисованы, наверное, "Боржоми".
- Ты что, не знаешь, где Кавказ, а где Альпы?
- Не бывал, - сухо ответил охранник и спрятал в карман татуированную
руку.
- Я там каждый год бываю, на лыжах катаюсь, баб трахаю, денежки трачу, -
при слове "бабы" у охранника появилась глупая ухмылка, которую Аркаша тут же
расценил по-своему. - Слушай, у тебя, случайно, выпить нету? -
заговорщическим шепотом принялся говорить он, подбираясь к охраннику.
- У тебя ж язва!
- Самое дело "беленькой" полечиться. От всего помогает, дезинфицирует.
- Нет, строго-настрого запрещено.
- Неужели вы такие мужики, что выпить с собой не взяли?
Охранник вздохнул. По его глазам было видно, что водка у него припасена,
но, зная характер Аркаши, он не рискнул предложить ему водку.
"Выберется на свободу, - подумал парень, - обязательно папаше заложит.
Такой уж сучонок!"
- Что ж, на "нет" и суда нет, - весело блеснул глазами Аркаша и
выпроводил охранника из спальни.
Затем откупорил бутылку водки и, как святой водой, принялся кропить ею
помещение. Облил себе грудь, подкладку куртки. Пустую бутылку поставил на
ночном столике. Кропить из второй бутылки было уже практически нечего, и так
удушливый спиртовой запах стоял в небольшой спальне.
"Черт, и умывальника тут нет! Хреновый дом", - подумал Аркаша и, наконец,
нашел, куда пристроить содержимое второй бутылки.
- Даже если не удастся, у меня в запасе еще водка есть, - бормотал он,
выливая водку в вазон с цветами.
На дне бутылки осталось граммов сто, не больше. Аркаша взглянул на часы.
С момента ухода охранника прошло десять минут.
- Подожду еще пяток, а тогда устрою им представление! - Аркаша принялся
жевать бутерброды.
Жуя, Галкин-младший рассуждал о своей жизни и о цене свободы. И тут его
осенило, он нашел корень зла.
"Ах ты, сучара, это же все из-за тебя! Я здесь вообще ни при чем. Ты-то,
падла, может, сейчас пьешь, трахаешься с кем-нибудь, ходишь где хочешь.
Может, по подиумам маршируешь, деньги у тебя в сумочке хрустят. Ничего,
будет и на моей улице праздник, а ты, Лилька, свое получишь!" - Аркаша еще
раз взглянул на часы.
Отведенные им самим пять минут прошли. Он приблизился к зеркалу и
принялся на выбор корчить гнусные рожи. Выходило замечательно. Он пустил
слюну, измазал бутербродом с икрой рубашку на груди, смочил минералкой и
взъерошил волосы. Впечатление было такое, будто он вспотел до мокрого
состояния.
Аркаша отступил на шаг, чтобы увидеть себя в полный рост.
"Ни дать, ни взять в стельку пьяный. Недопитая бутылка в руке, пустая
бутылка на столике, искореженные, погрызенные бутерброды. Картина очень
убедительная. Еще бы обмочиться. Но это уже другой жанр. Во всем нужна
мера".
Аркаша ногой распахнул дверь и принялся горланить песни на английском
языке. С бутылкой в руках он спускался по лестнице. Увидев выбежавшего
охранника, скроил рожу, поднял бутылку, пустил жидкую слюну и сказал:
- Мужик, выпить хочешь? Не хочешь? И не надо. И не успел охранник
опомниться, как Галкин-младший засадил из горла остатки водки, а затем,
пьяно размахнувшись, запустил бутылку в стену. Оступился и сполз по
лестнице. Скатиться, конечно, было бы эффектнее, но на крутой лестнице можно
и шею сломать.
- Эй, эй, - закричал охранник, - сюда! Этот козел нажрался!
"За козла ты мне ответишь", - подумал Аркаша, продолжая пускать слюну и
хрюкать как свинья.
Подошли еще два охранника. С завистью и с пониманием они рассматривали
хозяйского сыночка. Тот якобы пытался подняться на ноги, но сумел встать
только на четвереньки. Он отрывал то одну руку от земли, то другую, но никак
не мог поднять сразу две.
- Ну и нажрался! Где только водку взял, откуда у него водка? Ты же к нему
заходил?
- Мужики, наша водка на месте, ни хрена я ему не давал.
- У, ублюдок! Давай заволочем наверх, а то еще обмочится прямо здесь.
- Он что, облевался, что ли? - глядя на размазанную икру, спросил один из
охранников.
С Аркашей особо не церемонились, полагая, что он пьян, ничего не
чувствует и, тем более, ничего не понимает. Его заволокли на второй этаж и
прямо в одежде бросили на разобранную кровать. Охранник заглянул под
кровать, там стояла еще одна бутылка.
- Вот сука!
Бутылку с водкой охранники конфисковали. Все равно хрен вспомнит, сколько
у него было, да и запретил Антон давать ему алкоголь. Охранники спустились
вниз и принялись совещаться, что делать, стоит ли звонить Антону. Решили,
что не надо, как-никак, это они сами не доглядели. К тому же есть повод
слегка расслабиться. Аркаша по их разумению будет спать часов пять-шесть, по
их расчетам он выжрал две бутылки водки. Пусть даже половину разлил, но это
все равно изрядно даже для таких здоровяков, как они. Он не то что убежать,
а вряд ли в унитаз струей попасть сможет.
- Часа через два зайдем, глянем, как он. Чтобы блевотиной не захлебнулся.
- Я его на бок положил.
- Вот это ты правильно сделал. А то я однажды на Новый год чуть не погиб.
Если бы бабы рядом со мной не оказалось, так точно копыта откинул бы. Так
"чачи" нажрался, что когда уснул, она через рот полезла, а я на спине лежал.
Баба меня спасла.
- Бывает, - ответили ему.
Охранники дверь на второй этаж не закрывали, чтобы слышать, когда
проснется Аркаша. Сами устроились в гостиной возле огромного довоенного
бильярда. Единственная дорога к входной двери просматривалась. Они решили
поиграть в бильярд на высадку.
Аркаша слышал, как стучат шары, как постепенно заводятся игроки. Уже
делались ставки в деньгах: вначале по пять, десять долларов, потом в ход
пошли двадцатки и полтинники.
"Ну вот, самое время!"
Аркаша вытащил чистую рубашку, старую вельветовую куртку, осторожно
переоделся. Засунул в карман связку ключей, чтобы она не звенела, и
осторожно выскользнул в коридор.
Через пять минут, держа в руках ботинки, он уже вылезал сквозь слуховое
окно на крышу. Спускаться по деревянным шпалерам было не так удобно, как
казалось сверху, и если бы Аркаша весил килограммов на десять больше, то
деревянные решетки наверняка бы хрустнули. Осыпались, шурша, прошлогодние
листья, ломались стебли. Но никто из охранников, увлеченных игрой, даже не
услышал этого, у них в ушах стоял лишь стук шаров да шелестение купюр.
Наконец, Аркаша ступил на твердую землю. Голова кружилась после высоты,
чувствовал он себя отвратительно. Даже те несчастные сто граммов водки,
которые ему пришлось проглотить, ударили в голову, как всегда бывает в
минуты волнения, тем более, что водка была мерзкая, такой Аркаше не
приходилось пробовать уже лет десять, со школьных лет.
Он повернулся к дому и сделал непристойный жест, обращенный ко всем
охранникам. Пригибаясь, подобрался к джипу и вновь почувствовал себя
человеком, которому все дозволено, словно мощь двигателя влилась в его
мышцы. Аркаша не мог себе позволить просто так, ничего не сказав напоследок,
покинуть этот дом.
Он истошно закричал:
- Козлы вонючие! - и запустил двигатель. Он понимал, никто не решится
стрелять по хозяйскому сыну, сидящему в хозяйской машине. Охранники выбежали
на крыльцо, когда джип, набирая скорость, мчался к воротам.
- Стой, урод! - кричал один из охранников. Он бежал вслед за машиной и
размахивал пистолетом.
Аркаша умудрился через плечо показать ему оттопыренный средний палец и
тут же двумя руками вцепился в руль, потому что до ворот оставалось пару
метров. Он от страха закрыл глаза, когда машина врезалась в толстые доски.
Ворота разлетелись в щепки. Галкин-младший почти не почувствовал удара.
Когда он открыл глаза, джип уже мчался по дороге.
- На волю, вперед! - закричал он, прибавляя скорость.
Охранник с пистолетом в руке безнадежно отстал, и его одинокая фигурка
виднелась в зеркальце заднего вида. Положение у охраны было почти
безвыходное. Машина на этот момент была только одна, и заключенный удрал на
ней, преследовать его не на чем.
Охранник, которого Антон назначил старшим, тяжело принимал решение:
- Вы вдвоем бегите к дороге, останавливайте кого хотите, предлагайте
деньги, попытайтесь его догнать и привезти назад. А я буду думать.
Два охранника тяжело бежали по узкой дороге к далекому шоссе, на котором
еще минуту назад виднелся джип. Когда же они выскочили на широкий асфальт,
джипа и след простыл. Никто не рисковал останавливаться возле двух
здоровенных мужиков со зверскими лицами, облаченными в камуфляжную форму.
Наконец, не выдержав, один из них выскочил прямо на дорогу и, растопырив
руки, тормознул жалкого вида "жигуленок", хозяин которого вцепился в руль и
вжал голову в плечи, от страха потерял дар речи и приготовился к тому, что
сейчас его выволокут за шиворот из машины и пристрелят.
- Давай, дядя, гони! - услышал он и только тогда понял, что двое мужиков
уже сидят в машине.
- Куда? - нерешительно отозвался мужичок.
- К Москве гони!
Охранник, севший на переднее сиденье, запустил руку в карман и вытащил
скомканные доллары. Он даже не стал их считать, это был его выигрыш на
бильярде.
- Вот это все тебе, дядя, если догонишь ту машину.
Мужик приободрился:
- Сколько? - спросил он, не отрывая глаз от дороги.
- Сам пересчитаешь, баксов двести будет. Мужик с гордостью сказал:
- У меня движок после капиталки. "Жигули", несмотря на почтенный возраст,
шли мягко и резво.
- Он? - спросил мужик пенсионного возраста, глядя на приближающуюся
ярко-красную "ауди".
- Нет, джип догнать надо.
Стрелка подобралась к ста сорока, благо, машина шла на спуск. Она уже
вибрировала так, что казалось, вот-вот отвалятся колеса или отлетят дверки.
В салоне свистело и гудело, но деньги вселяли в душу хозяина автомобиля
веру. Он, как истинный "совок", был убежден, что "Жигули" - лучшая машина в
мире, во всяком случае, самая надежная и самая быстрая.
Ему почему-то в голову не приходило, что его может сейчас остановить ГАИ.
В мужиках, забравшихся в салон, чувствовалась такая сила, что ему никто не
был страшен - ни ГАИ, ни ОМОН, ни ФСБ.
- Быстрей, дядя! - торопил его пассажир, жарко дыша в затылок.
Машин становилось больше, маневрировать сложнее. И наконец, когда
"Жигули" подкатили к Кольцевой, стало ясно, что джип упустили.
- Куда теперь? - поникнув головой, поинтересовался шофер, понимая, что
денег ему не видать.
- На Кутузовский, - сказал охранник, разглаживая на колене доллары.
Когда пришло время прощаться, он взял двадцатку и, словно взвесив ее в
пальцах, передал водителю.
"Маловато будет", - хотел сказать тот, но слова застряли у него в горле,
стоило встретиться взглядом с одним из пассажиров.
- А в рыло не хочешь? - словно прочитав невысказанный упрек возчика,
спокойно сказал амбал и захлопнул дверку так, что та чуть не влетела в
салон.
Хозяин "Жигулей", продолжая сжимать в потных пальцах двадцать долларов,
резво выехал со двора и подумал:
"Вот удивится жена, что я так быстро приехал с дачи!"
Аркаша, оказавшись на шоссе, опустил оба стекла и наслаждался ветром и
скоростью, восхищаясь собственной находчивостью. Он вообразил себя
суперменом, совершившим лихой побег из тюрьмы. Музыка в салоне ревела
насколько хватало мощности колонок. Хорошей музыки в машине было с огнем не
найти, хотя кассет в ящике лежало десятка два - Шуфутинский, Ухтинский и
прочие песни для "братвы".
- Быстрее, быстрее! - торопил сам себя Галкин-младший. - А то созвонятся,
дороги перекроют, ГАИ на меня напустят. Главное - быть напористым!
Он промчался по Большой Грузинской, пару раз свернул и оказался у
знакомого дома, где бывал не один раз и проводил в нем не худшие часы своей
жизни. Правда, теперь он ненавидел этот дом из-за обитательницы одной из
квартир. Связка ключей звякнула в его руке.
Он нагло вщемил джип между двумя дорогими машинами, причем, так, что одна
машина не сможет выехать, а водитель второй не сможет открыть дверь и
забраться в салон. Ноги сами несли Галкина, когда он взмывал на второй этаж.
Он, не стал звонить, уверенно вставил ключ и ввалился в квартиру.
"Если никого нет, надо сообщить на пост, что я вскрыл квартиру. А то
приедут менты в касках с автоматами и завалят прямо здесь".
Вновь терять свободу ему не хотелось.
Но хозяйка оказалась дома. Лиля испуганно выглянула в прихожую, на ней
был длинный шелковый халат золотистого цвета. Она встретилась взглядом с
Аркадием и тут же отступила. Тот ногой захлопнул дверь и повернул ключ.
- Не ждала? - процедил он сквозь зубы.
- Не ждала, - ответила Лиля, отступая вглубь гостиной.
Наконец, она уперлась спиной в стену.
- А я вот думаю, кого бы мне навестить? Отца видеть не хочется. Честно
признаться, тебя тоже.
Лиля не могла решить, как себя вести и чего ожидать от мерзавца.
Наконец, она заговорила:
- По-моему, мой мальчик, твой отец все решил за тебя. И за меня, кстати.
Или ты хочешь, чтобы я ему позвонила?
- Да-да, хочу. Позвони. Может, еще деньжат подкинет? Ты же деньги любишь.
Лиля потянулась за телефоном. Аркаша опередил ее, схватил трубку, бросил
на пол и растоптал.
- Вот так-то лучше будет. Никто теперь не помешает поговорить по душам, -
он схватил Лилю за плечо и рванул халат. Шелк затрещал, и одна пола вместе с
рукавом осталась в руках у Галкина. - Что, не нравится?
Лиля побледнела, ее губы дрожали.
- Уйди! Я не скажу твоему отцу, что ты приходил сюда.
- Мне начхать, скажешь ты или нет. Мне на вас обоих наплевать! Ты - сука
и проститутка, ты, между прочим, денег своих еще не отработала. Я уже давно
на воздержании.
- Так ты поэтому сюда приехал?
- И поэтому тоже. Где деньги? - грозно спросил Аркаша и демонстративно на
глазах у Лили разорвал кусок халата.
- Это мои деньги, - стараясь говорить спокойно, отвечала женщина.
- Я думаю иначе.
- Раз их отдали в мои руки, значит, они мои.
- Кое в чем ты права, но половина этих денег - моя. Без меня ты не
получила бы и цента. Где деньги?
- У меня их нет.
- Врешь! - Аркаша подошел к стеллажу, распахнул дверки и принялся
сбрасывать на пол все, что лежало на полках.
Он топтал косметику, крошил ботинками видеокассеты. Добравшись до
туалетной воды, разбил флакон об экран телевизора. Глаза его постепенно
наливались кровью, ему казалось, что разрушений недостаточно.
- Где деньги?
- Их здесь нет.
- Врешь! Ты всегда врешь! - и Аркаша, схватившись рукой за край стеллажа,
опрокинул его на пол.
Полетело разбитое стекло. Лиля испуганно вскрикнула и запрыгнула на
диван. Она лихорадочно жалась в угол, ее рука искала, чем бы защититься.
Аркаша не спешил:
- Думала, соседи прибегут? На хрен ты кому нужна, все и так знают, что
здесь живет сука, которая с потрохами принадлежит Галкину.
Он, не снимая ботинок, ступил на простынь и схватил Лилю за плечи. Долго
смотрел в ее глаза, а когда женщина не выдержала и моргнула, резко ударил ее
наотмашь по лицу. Чем больше он ее бил, тем больше распалялся. Лиля не
кричала, понимая, что крик лишь больше разъярит Галкина.
Наконец, Аркаша принялся дуть на свою раскрасневшуюся ладонь. По губам
Лили текла кровь, бровь была рассечена.
- Ну, где деньги? Или мы продолжим?
- Сейчас я тебе отдам...
Галкин довольно усмехнулся. Он чувствовал полную власть над беззащитной
женщиной.
Лиля вдоль стены подобралась к краю дивана, боясь нападения, спрыгнула на
пол. Она всем своим видом показывала полную покорность Аркаше, и это
обмануло его.
- Я отдам! Отдам! Все отдам, только не трогай меня! - плаксиво
приговаривала Лиля, подбираясь к бару. Она специально не спешила, чтобы не
спугнуть Галкина. Открыла дверцу и, почти не целясь, с разворота запустила в
Аркашу литровую бутылку "Мартини". Бутылка угодила тому в голову, но удар
был скользящий, бутылка ударилась в картину над диваном и, не разбившись,
упала на матрас.
- Сука! Тварь! - взревел Аркаша, хватаясь за голову.
Изрыгая брань, он бросился на Лилю. Та попыталась ударить его бутылкой по
голове, но Аркадий повалил Лилю на пол, вырвал бутылку из пальцев и разбил
ее. В правой руке Аркадия оказалось страшное оружие - горлышко,
ощетинившееся стеклянными пиками.
- Сколько роз я тебе дарил, но такой еще не потчевал. Стеклом расковыряю
тебе рожу так, что ни один хирург не восстановит, даже если мой папашка все
деньги в тебя вбухает.
Он водил стеклянными пиками возле глаз, царапал щеки, прижимал сонную
артерию. Мелкие капли крови выступили на ухоженной коже. Лиля была ни жива,
ни мертва, даже боялась вздохнуть.
- Не надо, отпусти! - наконец прошептала она. - Я все сделаю, все отдам!
Аркаша заглянул в бар. Там за бутылками лежали деньги, сложенные
аккуратными стопками.
- Нет, я тебя помучаю. Думаешь, мне деньги нужны? За предательство надо
заплатить! Ты хотела и рыбку съесть, и на люстре покачаться. Пока у тебя еще
товарный вид, я его испорчу.
- Забери, забери деньги! Я на все согласна, все буду делать, только лицо
не порти.
- Вот где твое больное место! - ликовал Аркадий. Такой власти над этой
женщиной он прежде не чувствовал.
- Для начала я тебя трахну.
- Что хочешь.
- Твоего согласия никто и не спрашивает, - срывая с Лили остатки халата,
рычал мужчина.
Он отложил в сторону отбитое горлышко и потащил Лилю к дивану. Насиловать
женщину в луже липкого ликера ему не хотелось. Он не заметил, как Лиля
прихватила страшное оружие. Аркадий, держа ее за волосы, тащил к дивану,
Лиля ползла за ним на четвереньках. Аркадий попытался ее приподнять, и в
этот момент женщина нанесла удар. Она била снизу вверх, целясь в горло, но
размахнуться не могла, мешал диван. Острый стеклянный зуб, пропоров куртку,
впился в предплечье.
Аркадий на мгновение замер и с недоумением посмотрел на бутылочное
горлышко. Кровавое пятно расплывалось на рукаве. Ослепленный яростью он,
выдернул осколок бутылки и ударил им Лилю в лицо. Та попыталась прикрыться
руками, от удара упала на диван. Аркадий бросился на нее сверху, продолжая
наносить удары. Он бил до тех пор, пока не превратил лицо и шею женщины в
кровавое месиво. Он не обращал внимания на кровь, фонтаном хлеставшую из
перебитой артерии.
Успокоился лишь тогда, когда понял, что Лиля мертва.
- Все, - произнес он, глядя на окровавленное стекло. Ярость и гнев
растаяли, как снежинки на поверхности воды - без следа. - Ничего себе! - он
медленно, на четвереньках сполз с окровавленного дивана. Перепачканные руки
казались ему чужими.
Он вытащил деньги и завернул их в первое попавшееся под руки - в обрывок
шелкового халата. Затем увидел одну, отлетевшую в сторону пачку, поднял ее и
с глупой улыбкой на подрагивающих губах принялся разбрасывать купюры по
комнате. Сознание у Аркаши как бы раздвоилось, он смотрел на все словно со
стороны. Ему даже казалось, что он видит себя, видит то, как пакует деньги,
как бесцельно бродит по комнате.
"Это сколько же крови в человеке!" - подумал он, глядя на пропитанные
густой кровью простыни.
- Она сама.., сама, сучка, виновата! - шептал он, подбирая с пола
оскалившееся стеклянными осколками бутылочное горлышко. - Сама, я этого не
хотел!
Кровь текла из плеча. Галкин-младший криво оторвал широкий пластырь и
заклеил им рану.
Пошатываясь, Аркаша добрался до двери. Отыскал в кармане ключ и вышел на
площадку, левой рукой прижимая к груди сверток с деньгами, а в правой
продолжая сжимать стеклянное горлышко. Он спустился во двор, никто не
попался ему на пути.
Галкин-младший ступал медленно, постоял на крыльце, пытаясь сообразить,
что же с ним будет дальше. Он был из той породы людей, которые всегда
полагаются на волю случая.
- Колеса есть - и хорошо, - вслух проговорил он, глядя на машину.
Попадись ему сейчас на глаза троллейбус, он бы мог сесть в него и
поехать, несмотря на перепачканную кровью майку и деньги, завернутые в
обрывок халата. Если бы кто-то сейчас взял его за руку и повел к черту на
рога, он последовал бы за незнакомцем.
Но никого рядом не было, и Аркаша добрел до машины. Бросил окровавленное
горлышко на заднее сиденье, одну пачку денег засунул в карман брюк,
остальные свалил на пол. Он ощущал себя как человек, давно не дышавший
свежим воздухом. Кружилась голова, цвета деревьев, неба, домов казались до
нереальности насыщенными.
Он ехал по городу почти наугад, не задумываясь над тем, куда и зачем
направляется, словно включился автопилот. У человека, привыкшего к шумным
компаниям, к веселому времяпрепровождению в большом городе всегда найдется
множество мест, где его хорошо знают, где есть кому о нем позаботиться.
Вывеска музыкального клуба "Бункер" проплыла мимо машины. Аркаша даже не
заметил, как затормозил. Оглянулся. Знакомая дверь с зеркальными стеклами и
переливающаяся неоном вывеска. Он дал задний ход, осмотрел себя. Куртка и
майка были перепачканы кровью, на темных брюках мелких пятен не было видно.
Он брезгливо сбросил куртку и майку, оставшись голым до пояса, и выбрался
из машины. Охранник, сидевший у двери клуба, даже поднялся со стула, когда
увидел входящего в клуб наполовину голого молодого человека, на плече
которого белел криво наклеенный пластырь.
- Нельзя! - грозно произнес он и только после этого узнал
Галкина-младшего.
Такого клиента, будь он даже голый, выпроводить было невозможно.
Охраннику показалось, что Аркаша в стельку пьян, но когда он подбежал к нему
и подобострастно произнес "Здрасьте, Аркадий Борисович", понял, что тот
трезв, как стекло.
"Может, обкурился!" - подумал охранник.
Аркаша сунул руку в карман, вытащил сотку и протянул ему:
- Рубашки у тебя не найдется? Кровь носом пошла, пришлось в машине
оставить.
И тут охранник убедился, что Галкин-младший в полном порядке, если не
считать некоторой задумчивости.
- Сейчас найду чего-нибудь.
Охранник оставил пост, забежал в комнатку, где переодевался сам и его
коллеги, вытащил из металлического шкафчика рубаху, в которой сам пришел на
работу.
- Она, конечно, не очень, - извинялся он перед Аркадием, - но жена ее
только вчера постирала. Я в ней из дому на работу и приехал.
Ворот пах дешевым одеколоном. Галкин поморщил нос:
- Сойдет, - сказал он, продевая руки в рукава. Охранник держал рубашку за
плечи, помогая Аркаше облачаться. Тот отстранил его и под взглядами двух
любопытных девиц расстегнул брюки, заправил одежду.
- Чего уставились, дуры? - девицы захихикали. - Или вам показать мой
инструмент?
- Мы на всяких инструментах играть умеем, и на щипковых, и на духовых, и
на ударных, - давясь смехом, произнесла одна из девушек.
Аркаша вновь почувствовал себя в своей тарелке. Недавнее происшествие
казалось ему уже далеким и нереальным. Он обнял девушку за талию и резко
привлек к себе.
- Пошли, поразвлечемся немного?
- Я привыкла развлекаться помногу и подолгу.
- То, что для одних много, для других мало, - шептал ей на ухо Аркаша, не
забывая и о второй девушке, которая пока стояла в нерешительности. - Чего
стала, пойдем вместе. Одна голова при минете хорошо, а две лучше, - и он
подмигнул блондинке.
Та одарила его улыбкой и, почувствовав, что сегодня сможет круто
оторваться за чужие деньги, пристроилась к Аркаше с другой стороны.
- Лады.
Обнимая девушек, Галкин-младший повел их в зал и тут же подозвал бармена.
- Этим двоим наливать столько, сколько смогут выпить.
Сам же он заказал себе "Золотую Текилу" и пил ее, закусывая лимоном.
Золотистые дольки он макал в металлическую солонку, отчего соль в ней быстро
сбилась в мокрые комья.
- Живем один раз, - кричал Аркаша, расхаживая среди немногочисленных
посетителей, - и никто не знает, когда отправляется рейс на тот свет.
Поэтому гуляем!
В зале музыкального клуба "Бункер", начисто лишенном окон,
Галкину-младшему нравилось. Ему казалось, весь мир исчез, сжавшись до
размеров небольшого зальчика, стены которого выкрашены глубоким черным
цветом, с амфитеатром скамеек и танцевальной площадки.
Просыпавшиеся было в душе сомнения и угрызения совести он успешно гасил
крепкой "Текилой". Вскоре позаимствованная у охранника рубашка уже была
расстегнута, узкая ладонь блондинки с ярко накрашенными ногтями, скользила
по животу Аркадия, норовя забраться под брючный ремень.
- Вы когда-нибудь пробовали коктейль "Буря в пустыне"?
Девицы переглянулись.
- Вижу по глазам, что нет, - Аркаша вскинул голову и щелчком пальцев
подозвал к себе бармена. - Три пива и три "Текилы" в маленьких рюмочках, -
распорядился он.
- Ясно.
Бармен понимающе кивнул и с самым серьезным видом, будто
священнодействовал, стал наливать из золоченого крана светлое пенящееся пиво
в высокие стаканы. Выставил он их на аккуратные картонные кружочки, на
маленьком подносике появились пятидесятиграммовые рюмочки с "Текилой".
Рюмочки были без ножек, похожие на миниатюрные стаканы.
- Продирает до самого нутра, - радостно сообщил Аркаша.
Девицы недовольно морщились, глядя на несовместимые продукты.
- Не знаю, какой дурак это придумал, но смотрится эффектно.
Галкин позаимствовал у бармена зажигалку, за своей ему лезть в карман не
хотелось, и лихо поджег все три рюмки с "Текилой". Спиртное полыхало
неровно, с хлопками, чуть заметным голубым пламенем.
- И что теперь? - девушки с опаской смотрели на танцующее пламя.
- Берем рюмки, - скомандовал Аркаша, - подхватил свою двумя пальцами, и
она зависла над пивной пеной. Девушки повторяли за ним. - Раз, два, три, -
дал он отсчет, и его рюмка нырнула в пиво. - Пьем, пока в коктейле хранится
сила огня! - воскликнул Галкин и залпом опрокинул стакан, чуть было не
проглотив при этом маленькую рюмочку из-под "Текилы".
Начало было многообещающим, и вскоре Галкин дошел до кондиции. Он уже не
прячась, запускал руки под майки девушкам, глупо хохотал, ругался матом.
Никто не решался ему возражать, в "Бункере" все знали, кто он такой.
Удивлялись лишь тому, что приехал он без охраны, обычно о нем заботились
телохранители.
- Слабо при всех трахнуться? - Аркаша облапил блондинку и, устроив голову
у нее на коленях, заглянул в глаза девушке. Даже, привыкшая ко многим вещам
девица не решилась ответить сразу.
- Не знаю, как она, - сказала ее подружка, - а я один раз такое
развлечение устраивала.
- Врешь, - сказал Аркаша.
- Шура, подтверди, - призвала она в свидетели бармена.
Тот, как и подобает жрецу стойки, держался с достоинством и важно
подтвердил:
- Было.
- И как ощущения?
Брюнетка захихикала и, сдерживая смех, уткнулась пышным бюстом в барную
стойку.
- Шура, расскажи.
Бармен сдержанно улыбнулся и вопросительно посмотрел на Аркадия.
- Валяй.
- У мужика ничего не получилось - переволновался, а к ней у меня
претензий никаких.
- У меня получится, потому что я на всех чихать хотел.
Аркаша принялся расстегивать брючный ремень. Бармен, убедившись, что
больше в нем надобности нет, отошел к охраннику.
- Не знаю, что тут сейчас будет, но, по-моему, лучше всего позвонить его
отцу.
- Я тоже об этом подумал, - проговорил охранник, не отрывая взгляда от
брюнетки. - Если Аркаша без охраны приехал, значит, из дому убежал. Но очень
уж хочется посмотреть.
- Позвони и возвращайся, к самому разгару успеешь. Я так и знал, что этим
кончится, когда Галкин "Бурю в пустыне" заказал, от нее люди с ума сходят.
Забродов уже проехал половину пути до загородного дома Галкина, в
котором, как он полагал, сидит под домашним арестом Аркаша, когда мобильник
на соседнем сиденье требовательно зачирикал. Забродов медлил, раздумывая,
что лучше предпринять.
"В любом случае, я ничего не теряю", - он уверенно взял трубку, нажал
клавишу и невразумительно буркнул в микрофон:
- Да!
- Самусев, на тебя одна надега, тут дела такие, Аркашка убежал на нашей
машине!
- Ни хрена... - глухо выдохнул Забродов, поняв, что его приняли за одного
из тех двух киллеров-неудачников, которые хотели прикончить его на берегу
озера.
Слава богу, хриплый голос снайпера он помнил, да и гул мотора, свист
ветра скрадывали разницу в тембре.
- На нашем джипе в Москву рванул. А у нас машины нет. Срочно
разворачивайся, может, еще перехватишь. Вы там недалеко?
- Понял, - говорить пространно Забродов не рисковал.
Конечно, следовало бы расспросить подробнее, узнать номер машины,
обстоятельства, но этим можно было себя выдать. Покойник Самусев наверняка
знал и марку машины, и номера.
Илларион резко нажал на тормоза. "Лэндровер" занесло, развернуло на
месте, и машина, перевалив за разделительную полосу, понеслась к Москве.
"Убежал сынок, - думал Забродов, - а я такой план разработал! Какого
черта его в столицу понесло? На его месте самое лучшее сидеть под охраной в
загородном доме, куда его папашка упрятал. Ну, не к Борису же Аркадьевичу он
на поклон поехал? Если олигарх засадил его под домашний арест, то видеть его
явно не желал. За побег папаша срок накинуть может".
И тут Забродов помрачнел. Он сопоставил те обстоятельства, которые ему
были известны, с побегом Аркаши. Забродов все еще следил за дорогой, но в
душе он уже был в другом месте. Он представил себя на месте Аркашки,
мчащегося на машине к Москве.
"Злости в нем накопилось, - подумал Илларион, - а выплеснуть ее некуда.
Галкин-младший всегда найдет крайнего, виноватого и отыграется на нем.
Слабый человек непременно отыгрывается на еще более слабом. Виноваты в его
представлении двое: отец и Лиля. Значит, Лиля... - и Забродову тут же
показалось, что он едет слишком медленно. Он добавил газу. - Могу не успеть.
- Одной рукой он вел машину, второй вдавливал клавиши на телефонной трубке.
- Если будет включен автоответчик, оставлю сообщение, - подумал он, но тут
же в трубке раздались короткие гудки. - Занято, значит, дома".
Забродов включил телефон в режим автодозвона, но так и не пробился -
занято и занято...
Илларион бросил машину возле магазина, вклинив ее между двумя фургонами,
и побежал к дому Лили. Подозрительных машин во дворе не было, во всяком
случае, ни одного джипа он не увидел. Аркашину страсть к полноприводным
автомобилям Забродов уже знал. Да и охрана Галкина предпочитает ездить на
внушительных машинах.
"Дай бог, чтобы я ошибся!" - Забродов вытащил гибкую пластиковую карточку
и сунул ее в прорезь между дверным полотном и коробкой. Отжал ригель и
заскочил в подъезд. В мгновение ока он оказался на втором этаже и вдавил
кнопку звонка. Пистолет держал наготове. Он позвонил трижды и прислушался.
Никакого движения в квартире, меду тем телефон, установленный на дозвон,
показывал, что линия занята.
Забродов коснулся дверной ручки, повернул ее, и дверное полотно медленно
отошло внутрь квартиры. Целясь в полумрак, Илларион проник в прихожую. Ключ
торчал с внутренней стороны. Он уже почувствовал неладное, и поэтому почти
не удивился, когда зашел в гостиную. На диване, на окровавленной простыни
лежала обнаженная женщина. Лицо ее представляло собой кровавое месиво.
На всякий случай, он приложил два пальца к сонной артерии. Лиля была
мертва, ее тело еще не успело остыть.
"Я разминулся с ним не намного!"
Обстановка в гостиной показывала, что происходила борьба. Валялись
осколки стекла, брызги крови покрывали обои. "Так вот почему телефон молчал!
А вот и причина, - он глянул на рассыпанные по полу деньги. - Долларов явно
было больше, если за ними не нагнулся. Но уходил Аркаша, скорее всего, в
шоке, если дверь не закрыл на ключ".
И тут Забродов услышал звук. К дому подъехали две машины. Илларион
выглянул в окно сквозь узкую щель между шторами.
"Два джипа..."
Кто это может быть, он понял сразу. Подошел к двери, повернул ключ.
Бросился в спальню, понимая, что ее окна выходят на другую сторону дома.
Распахнул дверь на балкон, глянул вниз. Под балконом простирался довольно
обширный газон.
Илларион прикрыл фрамугу и тут же услышал, как дергают ручку входной
двери. Медлить нельзя, приехало не меньше восьми человек. У них вполне мог
оказаться с собой и ключ, правда, потребуется время, чтобы вытолкнуть им
ключ, вставленный изнутри. Но это дело одной-двух минут.
Забродов перемахнул через ограждение балкона, ухватился руками за прутья
и повис метрах в пяти над землей. Первый этаж был высокий, сюда выходили
окна магазинного склада. Илларион еще услышал, как хлопнула входная дверь и
разжал пальцы.
Он удачно приземлился на мягкую землю и, не медля ни секунды, тут же
убежал за угол.
Отъехав от дома и убедившись, что за ним нет хвоста, он взял телефонную
трубку.
Начальнику личной охраны Галкина Антону подобные зрелища были не в
диковинку. Ему приходилось видеть мертвыми и незнакомых ему людей, и
приятелей. Свою карьеру он начинал с милицейского опера. На трупы смотрел
безо всякого любопытства, с чисто профессиональным интересом.
Он подошел, нагнулся над мертвой женщиной. Понять, Лиля это или кто
другой, было невозможно. Он повнимательнее рассмотрел волосы, последние
сомнения развеяло кольцо с крупным бриллиантом на мизинце правой руки. Да и
фигура у Лили была запоминающаяся.
- Это она, - сказал Антон. И чтобы нагота мертвой женщины никого не
смущала, запахнул ее окровавленной простыней.
Осмотрелся. Прибывшие с ним охранники ждали распоряжений.
- Все здесь убрать. Стеллаж поставить на место, весь мусор погрузить в
машину и увезти. Тело должно исчезнуть. У вас на все два часа, - и Антон
демонстративно посмотрел на часы, засекая время. - А я обеспечу прикрытие.
По лестнице Антон спускался, прижимая к уху трубку телефона, и негромко
разговаривал с кем-то очень важным и хорошо ему знакомым.
Черный джип "ниссан" с тонированными стеклами взвизгнул тормозами и замер
прямо у входа в музыкальный клуб "Бункер". Первым из машины выбрался Антон,
его лицо было мрачным, брови насуплены. Он постоял у машины, пряча сжатые
кулаки в карманах куртки.
"Ну, мерзавец, ну, ублюдок! Сколько же ты мне крови испортил! Хуже тебя я
никого не знал. Моя бы воля, разодрал бы, как жабу, всадил бы в твою мерзкую
рожу всю обойму!"
Тут же, неподалеку, стояла машина, на которой приехал Аркадий Галкин.
Неторопливо, вразвалочку Антон подошел к автомобилю, дернул дверцу. Та
открылась.
"Вот, сволочь, даже машину не закрыл!"
На заднем сиденье лежала окровавленная одежда, окровавленное горлышко
бутылки и деньги, завернутые в обрывок шелкового халата, того самого,
который Антон видел возле мертвой Лили. Денег было много. Антон вытащил руку
из кармана и махнул своим людям. Затем захлопнул дверцу.
- Присмотри за машиной. Смотри, чтобы деньги не пропали.
Охранник, стоявший у двери клуба, уже понял, кто приехал.
Галкина-младшего из "Бункера" забирали не впервые. Приезжали такие же
внушительных размеров парни на "крутых" тачках. Антона клубному охраннику
раньше видеть не доводилось, но он сразу понял, перед ним крупная шишка.
Он подобострастно распахнул дверь и сказал вежливо и учтиво, словно ждал
чаевых:
- Вас проводить?
- Иди вперед, - пробурчал Антон, все так же не вынимая рук из карманов
куртки, последовал за клубным охранником.
"Ну и местечко! - думал он, разглядывая черные стены. - На черном кровь
не видна, она запекается и становится черной. Винтовая лестница вела вниз. -
Прямо круги ада. Или как на корабле!"
Антон зашел в танцевальный зал. Народу было немного, музыка продолжала
греметь так, что даже барабанные перепонки прилипали к мозгу.
"Черт бы их подрал, хоть бы выключили!"
Никто не танцевал. Две девушки - блондинка и брюнетка - сидели у барной
стойки, испуганные, не знающие, что делать. Уходить им запретил хозяин
клуба. Аркадия Галкина в зале не было.
- Где? - выдавил из себя Антон.
- Там. Мы его в комнату... - принялся объяснять парень, - уж очень сильно
буянил. Вы нас извините.
- Разберемся, - буркнул Антон. - Веди. Одна из девушек, блондинка,
захныкала, отняла от лица носовой платок. На щеке был кровоподтек, из носа
шла кровь. Антон подошел к ней. Она сидела на высоком табурете, но все равно
рослый Антон смотрел на девушку сверху вниз.
- Это ты пострадала?
- Да, - сказала девушка.
- Сама небось виновата?
- Нет, она ни при чем, - несмело вступилась за подругу брюнетка.
- Как ты думаешь, сколько тебе надо заплатить, чтобы ты осталась
довольна?
- Сколько?..
- Да, да, сколько? - спросил Антон у брюнетки. Та заморгала. Ее фантазия
ограничилась двумя стольниками. Антон спокойно положил на стойку две
стодолларовые банкноты и, больше не говоря ни слова, сказал охраннику:
- Веди.
Тот заспешил. Открыл одну дверь, выкрашенную черной краской, затем
вторую, обычную, цвета слоновой кости. Аркаша сидел на тахте, уронив голову
на колени. Стены и пол этой маленькой комнатки - три на три метра - были
выложены рыжей кафельной плиткой. У ног Аркадия стояла начатая бутылка
минералки.
Лишь только он увидел Антона, его руки поднялись, словно он решил
сдаться, словно на него был нацелен пистолет.
- Собирайся, урод, едем!
На этот раз Аркаша не спорил. Он поднялся, его шатнуло, он несколько раз
икнул и произнес:
- Простите...
- Убить бы тебя, исчезли бы проблемы. Когда-нибудь ты нарвешься, щенок,
на тех, кто не знает, чей ты отпрыск.
- Не звезди, - выдавил из себя Аркадий, мобилизовав остатки гордости. Он
вскинул голову, словно его вели на расстрел.
- Возьмите его.
- Сам пойду.
Но послушались не Аркадия, а Антона. Его взяли за локти, сжали с двух
сторон, и охраннику ночного клуба показалось, что у Галкина-младшего ноги
едва касаются земли. Когда Аркадия проводили мимо девушек, он запрокинул
голову и крикнул:
- А все-таки я тебя трахну при всем народе. Сцена была жутковатой, если
бы не напоминала то, как Галилей выкрикнул инквизиторам в самый последний
момент, а может, прошептал: "Все-таки она вертится!"
- Не вякай, - отозвался немногословный Антон.
- И что вы мне сделаете? - спрашивал Галкин, когда его тащили по винтовой
лестнице, передавая из рук в руки, опасаясь, что если он вырвется, то
полетит вниз через низкие перила и наверняка раскроит череп.
- Тебя есть кому воспитывать. Моя бы воля, я ремень из штанов вытащил..
- И что, задушил бы?
- Нет, выпорол бы при бабах. Так высек, чтобы ты на задницу месяц сесть
не мог.
- Руки у тебя коротки, - чеканя слова, произнес Аркадий.
- В машину его, на заднее сиденье. Если хотите, сядьте на него сверху.
Сыну олигарха, оказавшемуся на улице, глотнувшему свежего воздуха,
нестерпимо захотелось крикнуть:
"Свободу Аркадию Галкину! Свободу!". Но в свете последних событий он не
стал этого делать, даже на пьяную голову понимая, что вряд ли фамилия Галкин
вызовет у кого-нибудь из прохожих сочувствие.
Он покорно забрался в машину:
- Куда теперь? Где на меня кандалы наденут?
- Скоро узнаешь.
Когда машина оказалась на окраине города Аркаша забеспокоился.
- Где отец? Я хочу с ним поговорить. Дай телефон! - протянутая рука так и
осталась пустой.
На него никто не обращал внимания. Город остался позади, машина мчалась
по шоссе.
- Куда вы меня везете?
- Куда, куда... - скоро поймешь.
Этих мест Аркадий не знал. Он и предположить не мог, что в глухом лесу
стоит такой шикарный отель, весь сияющий огнями. Метров за пятьсот до здания
был наспех сооружен шлагбаум, у которого стояла охрана - два милицейских
автомобиля с мигалками. Антон предъявил пропуск, шлагбаум взлетел вверх, и
джип помчался дальше, миновав парадный вход. Затем он остановился на
задворках здания.
Галкин-старший сидел в конференц-зале. Один из участников круглого стола,
а за ним сидело человек пятьдесят, делал доклад о проблемах макроэкономики и
тенденциях развития бизнеса в России на ближайшие десять лет.
Мероприятие, проходившее в подмосковном лесу, в только что отстроенном
информационном центре, называлось "Российская экономика в двадцать первом
веке". Люди, собравшиеся в конференц-зале, были один другого известнее:
политики, бизнесмены, крупные чиновники.
Борис Аркадьевич Галкин ничем особым среди них не выделялся, и поэтому
некоторые из знаменитостей даже позволили себе неодобрительно взглянуть на
олигарха, когда у него в кармане зазвенел телефон.
- Извините, - сказал он своим соседям, выбираясь из-за стола.
Он прошел рядом с журналистами, кучно сидевшими в холле рядом с
пепельницами и мониторами, по которым они следили за происходящим в зале.
- Слушаю, - тихо, почти шепотом сказал Галкин, прижимая трубку к уху,
прячась за колонну от любопытных глаз. - Да, да, слышу.
- Ага, хорошо. Антон, освободишь номер на третьем этаже, который занимают
охранники, и незаметно ведите его туда. Я сейчас подойду.
Возвращаться в конференц-зал Галкин-старший не стал. Сунул телефон в
карман и быстро зашагал по длинному коридору. Все здания информационного
центра соединялись застекленными переходами. Галкин оказался в жилом
корпусе, у дверей номера его уже поджидал личный врач. Охранник, стоявший у
двери, пропустил босса. Номер Борису Аркадьевичу показался тесным и убогим,
на самом же деле, он был далеко не худшим среди апартаментов недавно
возведенного центра.
Борис Аркадьевич нервничал. Он уже знал о кровавой расправе над Лилей,
какую учинил его отпрыск, и еле сдерживал себя, чтобы не сказать лишней
грубости при посторонних.
Одна из журналисток заметила внезапный уход Галкина. Она, стараясь не
потревожить своих коллег, сперва отошла к балкону, а затем заспешила в жилой
корпус. Она уже радовалась тому, что никто за ней не увязался и что сможет
задать пару провокационных вопросов Галкину. Она уже увидела олигарха,
шагавшего по коридору, как дорогу ей преградил человек в униформе.
- Дальше нельзя.
- Почему? Я представляю прессу.
- Нельзя, - так же вежливо и спокойно отвечал человек в униформе, - там
только для гостей. А вы гостем ле являетесь, вы на работе.
- Мне Борис Аркадьевич назначил встречу, - пошла ва-банк журналистка.
- Вам никто ничего не назначал, - так же спокойно продолжал мужчина.
- Я должна с ним переговорить. Борис Аркадьевич! - закричала журналистка.
Галкин исчез за дверью.
- Вот видите, вы свободны.
Журналистка, раздосадованная, невнятно пробормотала проклятия.
- Что, сорвалось? - спросил ее коллега из толстого и скучного журнала по
экономике, когда журналистка обнаружила, что ее место на кожаном диване
занято. Свободным оставался лишь тонкий подлокотник, на котором долго не
высидишь.
- Сорвалось...
- Все ищут встречи с ним. Он всем отказал, даже нашему журналу, хотя
раньше подобного не случалось. Он даже прикормленных журналюг к себе не
подпускает, не то что тебя, - и журналист захихикал, глядя на то, как
девушка устраивается на неудобном подлокотнике. - Садись лучше мне на
колени.
- Нет уж, дождусь, когда кому-нибудь из вас приспичит отлить, -
журналистка закурила и нагло пустила дым в бороду экономическому
обозревателю.
А тем временем Аркадия уже вели по служебной лестнице. На его плечах была
чужая серая куртка. Сын боялся встречи с отцом, но хмель еще не до конца
выветрился, и он пытался хорохориться.
Прежде чем войти в номер, он вскинул голову и расправил плечи, отчего тут
же икнул. По тому напряжению, которое возникло у охранника, он понял, что за
дверью с золоченой ручкой находится его отец.
Борис Аркадьевич сидел в кресле напротив окна спиной к двери и не сразу
обернулся, когда Аркадий переступил порог. Он заставил сына понервничать, и
когда услышал робкое "Добрый вечер" поднялся и с презрением посмотрел на
Аркадия. Так смотрят на использованный презерватив, оказавшийся на видном
месте.
- Ты пьян, свинья!
- Я.., ничего, - Аркадий опять икнул. - Я не хотел. Папа...
- Альберт Семенович, займись им, приведи в чувство. Я вернусь минут через
пятнадцать. Этого времени тебе хватит?
Врач уже распаковывал саквояж. Борис Аркадьевич двинулся прямо на сына, и
тому пришлось отшатнуться.
- Смердит от тебя, как от барыги. Аркаша обреченно сел на широкую кровать
и принялся развязывать шнурки ботинок. Запутался в них.
- Лучше куртку снимите, - попросил врач. Аркадий нехотя повиновался.
- О, да у вас раны?
- Да, - недовольно проворчал Галкин-младший, поглядывая на окровавленный
пластырь, криво наклеенный на предплечье. - Собака бешеная покусала, сучка в
руку вцепилась.
- Нет, это у вас не укус, - осторожно отклеив пластырь и оглядев рану,
констатировал доктор, - это резаная рана.
- Колотая, - уточнил Аркадий.
- Обработаем, немного придется потерпеть. Можно и не зашивать, не такая
она и широкая.
Аркадий прилег и скрипел зубами, пока врач обрабатывал рану. Он наложил
на предплечье аккуратную повязку.
- Что пили? - вкрадчиво поинтересовался доктор.
- Хрен его знает! Сперва "Текилу", а потом уже не помню.
- Золотую или серебряную?
- Золотую, дешевую я не употребляю.
- Не курили, не кололись, не нюхали? - продолжал уточнять врач.
- Нюхал лишь потных баб, - скривился Аркаша.
- Это ничего, - улыбался доктор, - сейчас сделаю пару инъекций, и вы
придете в себя.
- Мне бы поспать.
- Нельзя, - сказал Альберт Семенович, - Борис Аркадьевич хотел с вами
поговорить.
- Я не хочу, - пробормотал Аркаша, целиком отдавшись в руки врача.
Он чувствовал, как тот ищет иголкой вену, чувствовал, как животворящая
жидкость вливается в кровь. Минут через десять ему полегчало, мозг
просветлел, он ощутил прилив сил.
- Что это вы мне вкололи? - поинтересовался он, садясь на кровать.
- Мягкое средство, - уклончиво ответил врач, - часто его применять не
следует, но в экстренных случаях можно. По-моему, вы теперь в полном
порядке, - и доктор отступил на несколько шагов, как художник, любующийся
только-только оконченной картиной. - Даже щеки порозовели. - Затем врач
вплотную приблизил лицо к лицу Аркадия и попросил:
- Смотрите в глаза. Налево, направо, вверх, вниз. Полный порядок! - он
радовался, как ребенок.
Без стука вошел Борис Аркадьевич.
- Готово, - сказал врач, демонстрируя Аркадия.
- Благодарю.
Врач покинул номер, понимая, что Галкин-старший хочет остаться с сыном
наедине. В двери стояли два телохранителя в добротных черных костюмах, в
белых рубашках, при галстуках, с бэджами на лацканах.
- Сейчас мы с тобой выйдем к журналистам. Ты не произнесешь ни слова,
можешь лишь кивать головой, желательно впопад.
- Да уж...
- Ты меня понял?
- Журналисты? Зачем?
- Это не твое дело. Ты больше мне вопросов не задавай, потому что если ты
произнесешь еще хоть слово, я тебе за Лилю голову откручу!
- Я не хотел, папа, она сама...
- Заткнись, урод!
- Все, все, папа, я молчу.
Галкин-младший понял: он пока не прощен, но если сегодня вечером все
пройдет хорошо и в ближайшее время он будет паинькой, отец вытащит его и на
этот раз.
- Я все понял! Я решился, я изменю свою жизнь. Ты будешь мной доволен,
слышишь, папа?
- Я тебе не верю, ни одному твоему слову, хотя хотел бы. Одевайся!
В шкафу на плечиках висел костюм. Когда Аркадий одевался, руки его
тряслись, он никак не мог завязать галстук.
- Ненавижу! - прошептал Аркадий, швыряя дорогой галстук на кровать.
- Очки надень!
Причесавшись, Галкин-младший надел черные очки и стал рядом с отцом. Оба
они отражались в большом зеркале стенного шкафа.
- Вроде, ничего, - прошептал Борис Аркадьевич, - немного на человека стал
походить. Жаль, что ненадолго тебя хватит.
- Папа, навсегда! Если хочешь, я буду носить только строгие костюмы.
- Дело не в костюмах, а в голове.
- Папа, я постригусь!
- Вряд ли это что-нибудь изменит.
- Папа, я изменюсь!
- Мы с тобой поговорим потом, ты меня достал. Отец и сын вышли из номера.
Охранники сопровождали их, олигарх с сыном шли к конференц-залу. В холле
Галкин-старший остановился, на его лице появилась улыбка, искренняя и
бесшабашная. Он знал, что нравится журналистам. Перед журналистами все
проблемы надо прятать внутрь, они должны видеть лишь улыбку.
Охрана находилась чуть впереди от хозяина, обозначая собой невидимую
линию, которую нельзя переступать. Первой на этой линии, проворно соскочив с
подлокотника, оказалась журналистка и вытянула вперед руку с диктофоном.
- Где ваши камеры?
Тут же в холле все ожило и завертелось. Загорелись лампы подсветки,
возникли микрофоны на удочках и без оных, заблестели логотипы, украшающие
микрофоны известных каналов и телекомпаний.
Борис Аркадьевич сделал паузу, продолжая улыбаться заговорил хорошо
поставленным голосом:
- В последнее время я не очень жаловал прессу. Слишком уж много и смело
вы писали о моей семье. Журналисты любят скандалы, но, к вашему сожалению,
скандала не получилось, преступник - угонщик машины, сбивший девушек,
найден. Мой сын невиновен, - Борис Аркадьевич, даже не поворачиваясь,
продолжая смотреть в камеру, указал рукой на Аркашу.
Тот, памятуя наказ отца, произнес:
- Да уж... - и скорбно кивнул.
Он, не привыкший позировать перед журналистами, не знал, куда деть руки,
и Борис Аркадьевич понял, что оператор направил объектив именно на дрожащие
руки сына. Он взял Аркадия за руку, приблизил к себе.
- Мы дружная семья. К сожалению, и у меня с сыном, как у любого из вас,
бывают размолвки. Мы разные поколения, и по-разному смотрим на жизнь. Как вы
любите своих детей, так и я люблю своего сына. Поверьте мне, если бы у меня
были хоть малейшие основания заподозрить, что он виновен, он бы не стоял
здесь, рядом с уважаемыми людьми, а находился бы там, где должен находиться
преступник - в тюрьме.
- Правда, что был выписан ордер на его арест? - раздался провокационный
вопрос журналистки. Борис Аркадьевич пожал плечами:
- Во всяком случае, к нам с ордером никто не приходил. Мой сын ни от кого
не прятался. Он переживал, что его заподозрили в преступлении. Я пытался его
успокоить, утешить... Вы же видите, необдуманными публикациями и домыслами
вы травмировали его.
- Да уж... - подтвердил Аркадий и вновь кивнул. Постепенно он входил в
роль и чувствовал себя незаслуженно обиженным. Черные стекла очков наводили
особо чувствительных зрителей на мысль, что веки припухли от слез.
- Чем Аркадий собирается заниматься в будущем?
- Аркадий Борисович, - поправил Борис Аркадьевич журналиста. - Он еще не
решил, но, думаю, пойдет по моим стопам. Нужно же кому-то продолжать дело?
Вы же сами видите, как мало молодежи на этом форуме, - и Борис Аркадьевич
как бы невзначай провел ладонью по собственной лысине, протер морщинистый
лоб. - Мы уйдем, кто будет поднимать экономику России? Конечно же они, вот
такие, молодые, как мой сын, как вы. Аркадий приехал с самого утра, но
только сейчас нашел в себе силы выйти к прессе. Считайте это его дебютом.
- Да уж, - прозвучало из-за спины Бориса Аркадьевича, и олигарх про себя
выругался матом.
Дальше посыпались вопросы про форум и про тенденции. Большинство
журналистов поняло, что пора "сливать воду", остались лишь самые стойкие -
из экономических изданий, понимающие толк в терминологии, умеющие отличить
дебет от кредита, а инфляцию от дефолта. Борис Аркадьевич вошел в раж и
купался в сложных материях, недоступных пониманию простых смертных. Его
прогноз для будущего России был достаточно оптимистичен, конечно, не на
ближайшие год-два, а в обозримом будущем.
Аркадий держался стойко. Личный врач олигарха не зря ел свой хлеб.
Как бы невзначай Галкин-старший пару раз прошелся по своим негласным
конкурентам, для начала похвалив их за успехи, но потом прояснив, каким
недальновидным способом их успехи достигнуты. Интервью, в общем-то, мало
кого устроило, потому как не было сказано ничего сенсационного и
скандального. Но Борис Аркадьевич к этому и не стремился, ему надо было
засветить на экране телевизора сына, что он и сделал.
Галкин был уверен, его интервью появится на всех каналах лишь потому, что
до этого он молчал.
- Борис Аркадьевич, а почему ваш преемник находится не в зале, не за
большим круглым столом?
- В течение дня он следил за событиями по монитору из своего номера,
кстати, как и вся ваша пишущая и снимающая братия. Вы-то, кстати, тоже не в
зале сидите. Вас допустили снять протокольный момент... Все, благодарю, -
Галкин подарил журналистам несколько улыбок, затем, крепко сжав локоть
Аркадия, отступил на шаг. Охранники тут же оттеснили прессу, и не
выключенные камеры успели снять две направляющиеся к лестнице фигуры в
темных костюмах.
- Мне бы такого отца, - негромко произнес один из журналистов.
- Но не дай бог тебе такого сына, - ответила журналистка. - Думаешь,
почему он в темных очках? Журналист пожал плечами.
- Потому что такие глаза нельзя показывать крупным планом, они лживые,
злые и пустые.
Бородатый журналист задумался. Он не привык мыслить экранными
категориями.
Что-что, а распорядок работы ГРУ Илларион Забродов знал как свои пять
пальцев.
"Ровно в шесть у них закончится рабочий день, и полковники, майоры,
капитаны, генералы - все те, кто несет службу, станут покидать свои
кабинеты. Останутся лишь оперативные дежурные да те, кто не успел выполнить
намеченное на день".
Теперь у бывшего инструктора был свой мобильный телефон, и он мог звонить
с любого места в любую точку земного шара. Слава богу, телефон оформлен не
на него, так что если и возникнут проблемы, спросить будет не с кого -
хозяин телефона вместе со своим подельником покоятся на дне глубокого озера.
Для Иллариона события последних недель были полны тайн, которые, как он
ни пытался разгадать, не мог. Слишком странно пересекались интересы
некоторых людей и слишком неожиданно судьба разводила этих людей в разные
стороны. Илларион понимал, что теперь он, как свидетель, не представляет для
следствия ни малейшего интереса. Любой мало-мальски подкормленный адвокат
разобьет его доводы в пух и прах, выставит на посмешище. Ни одного из
свидетелей уже нет в живых.
"Лиля Краскова, которая могла все подтвердить или опровергнуть, - с
грустью подумал Илларион, - уже ничего не скажет. А Галкин-младший,
естественно, как его ни мучай, сам на себя показания давать не станет.
Сутенер мертв, девчонки-проститутки, стоявшие у обочины, тоже мертвы,
единственная из них оставшаяся в живых, до сих пор не пришла в себя".
У Иллариона был план, причем, хороший план, как считал Забродов. Взять
Галкина-младшего и вытянуть из него признание, заставить говорить. Записать
признание на видеомагнитофон или кассету, а затем уже с этой кассетой
добиться правосудия. Но добраться до Галкина-младшего теперь не
представлялось возможным.
"Черт бы вас всех побрал! Мерзавцы! Даже страшные бандиты, против которых
я воевал, куда честнее и лучше вас!"
Он взял телефон с сиденья машины и набрал номер одного из кабинетов ГРУ.
Не прошло и двух секунд, как в трубке раздался знакомый голос:
- Говорите, вас слушают.
- Чего не представляешься? В трубке послышался кашель, причем, деланный,
неестественный.
- Ну вот, ты и раскашлялся, Андрей.
- Чего хотел, Забродов?
- Встретиться с тобой надо. Выпить мне что-то хочется, Андрюха.
- В одиночестве не можешь?
- Я же не генерал и даже не полковник, чтобы пить в одиночестве, чокаясь
со своим отражением в зеркале, чтобы стучать стаканом о стекло, поздравлять
себя с прекрасно выполненным заданием, - на этот раз из трубки послышался
робкий хохот. - Так ты не догадываешься, зачем я тебе звоню?
- Хочешь, чтобы я составил тебе компанию?
- Конечно хочу! Потому что знаю, что твоя семья за городом и ты сказал,
что два дня будешь работать.
- Откуда знаешь? - вздохнув, осведомился Мещеряков.
- По интонации.
- Что б ты скис, Илларион! Конечно, все так и было.
- Вот видишь! Так что, давай, бери служебную машину и приезжай ко мне.
- Закуска у тебя есть?
- Сейчас заеду на рынок и будет закуска.
- Пить что будем?
- У тебя в кабинете. Мещеряков, сейчас никого нет. Правда, буквально
секунду назад закрылась дверь.
- Ты что, услышал?
- Я догадался.
- Когда подъехать?
Мещеряков замялся, и тогда Забродов нанес запрещенный удар:
- Наверное, тебе начальство запретило со мной общаться.
- Заеду прямо сейчас, хотя хотелось бы заехать домой, переодеться.
- Если хочешь, дам тебе тапочки и бухарский халат.
- Не хочу я твоих арабских халатов.
- Тогда выдам валенки и телогрейку. А если не понравится - бушлат,
правда, без полковничьих погон.
- Еду.
На том и порешили. Илларион небрежно бросил телефон в карман куртки, так
бросают ключи от квартиры. Заехал на рынок, загрузил в машину на переднее
сиденье два больших пакета со всевозможной снедью. Но во двор своего дома не
заезжал, машину оставил в соседнем дворе. Он знал, скорее всего, за
квартирой продолжают следить, возможно, олигарх не оставил своего гнусного
желания убрать последнего свидетеля.
Но Илларион ошибся. Во дворе ничего подозрительного он не обнаружил.
Машины стояли те же, что и каждый день. Через соседний подъезд, самый
крайний, Илларион поднялся на чердак, по чердаку добрался до своего
подъезда. Бесшумно открыл дверь. На лестничной площадке и в подъезде тоже
ничего подозрительного не оказалось. Илларион вздохнул, осмотрел дверь. В
квартире тоже никого не было. Он оставил одну метку, одну единственную, и
если бы дверь попытались даже открыть, но не открыли, метки бы уже не было.
Но, тем не менее, Илларион соблюдал все меры предосторожности, хотя уже
понимал, его, скорее всего, уже оставили в покое, он стал абсолютно
безопасным свидетелем, который не может причинить вреда такому великому и
могущественному человеку, как Борис Аркадьевич Галкин и всей его огромной
финансовой империи.
Если бы Илларион Забродов в свои годы принял решение устроиться
шеф-поваром в какой-нибудь московский ресторан, то его приняли бы с
распростертыми объятиями. Готовить он умел и любил. Ему всегда, к удивлению
знакомых и приятелей, удавалось накрыть стол быстро и красиво. Всякая работа
его увлекала. Нож сверкал в его руке, мясо резалось тонкими ломтиками и тут
же раскладывалось на большие блюда.
Пятнадцать минут - и большой стол, за которым могла уместиться компания
человек в пять-шесть, постепенно приобретал праздничный вид. В духовке
потрескивало жаркое, аппетитные запахи наполняли кухню.
Илларион заглянул в духовку, проверил, хорошо ли запеклось мясо, отключил
плиту. Мясо он решил достать из духовки горячим. Он не смотрел на часы,
чувствовал время как спортсмен, бегающий на средние дистанции, то есть как
стайер. Ошибка могла быть в несколько секунд, не больше.
- Вот, порядок, - ставя тарелки на стол, произнес он.
Взял бутылку виски, отвинтил пробку. Напиток перелил в графин, а в
бутылку из-под виски налил крепко заваренный чай. Предварительно Илларион
его отфильтровал. Содержимое граненой бутылки было точно такого же цвета,
как и содержимое графина. Две бутылки лучшего коньяка, бутылку виски и
бутылку красного французского вина Илларион поставил в центр стола. Рядом
расположил бокалы. Затем отошел к книжному стеллажу и, склонив голову на
бок, посмотрел на творение своих рук. Стол выглядел празднично, не хватало
разве что букета цветов.
Илларион улыбнулся:
"Я пригласил не женщину, а боевого товарища. Цветы в такой ситуации ни к
чему. Хотя за такой стол можно пригласить и самую избалованную, капризную
даму, и почти любая ее фантазия была бы удовлетворена".
Илларион переоделся. На нем теперь были брюки, белая рубашка. Не хватало
только смокинга и бабочки.
Забродов услышал, как во двор заезжает машина. По шуму мотора узнал
машину Мещерякова.
"Подниматься Андрей будет две минуты, - Илларион на этот раз посмотрел на
часы, на секундную стрелку. - Она должна сделать два круга, Мещеряков дважды
нажмет на кнопку звонка. Что ж, к встрече гостя я готов".
Илларион нажал клавишу музыкального центра. Из колонок полилась
классическая музыка - мощная и торжественная увертюра Россини.
"Андрей такую муху не любит, он гость, а я сторона принимающая".
Когда секундная стрелка закончила второй круг, в квартиру дважды коротко
позвонили. Илларион, идя к двери, взял легкий столовый нож и швырнул в спил
дерева - в мишень. Нож вошел сантиметров на десять, стальная ручка еще
вибрировала, когда Илларион открывал дверь. В пороге стоял Мещеряков в
светлом плаще, в сером костюме, при галстуке. На лице плавала загадочная
улыбка.
- Проходи, - учтиво, как метрдотель дорогого ресторана, произнес
Илларион, отступая к стене.
Мещеряков вошел в квартиру. Илларион принял плащ, спрятал его в шкаф.
- Хочу помыть руки.
- Пожалуйста, проходи, где туалет известно - прямо, затем направо.
- Ты это чего, Илларион? - осведомился Мещеряков.
- Я пригласил тебя в гости. Чувствуй себя как дома, любой твой будет
удовлетворен.
Мещеряков глянул на стол и присвистнул:
- А я привез бутылку коньяка!
- Коньяк у меня есть, но бутылку приму. Тем более, что ты должен.
- Я тебе? - изумился Андрей.
- Память у вас, товарищ полковник, стала девичьей. Три недели назад вы
мне проспорили бутылку...
- Я тебе ее и привез.
- Значит, с памятью полный порядок?
- Честно говоря, я не помню, - Мещеряков наморщил лоб, затем взглянул на
стол. Там было два прибора. - Илларион, все это мы должны съесть вдвоем?
- Если хочешь, можем кого-нибудь пригласить.
- Нет, не хочу. Кстати, я голоден, как койот.
- Это хорошо. Люблю смотреть, как люди поглощают пищу.
- Тебе не жалко?
- Я же для тебя старался.
Когда Мещеряков помыл руки и подошел к столу, Илларион отодвинул стул.
- Присаживайтесь, товарищ полковник. Думаю, вы будете пить коньяк.
- Да-да, коньяк, - Мещеряков выбрал самый дорогой напиток из стоявших на
столе.
- Ну, тогда поехали. Может, для начала виски или водки - самой простой? У
меня в холодильнике есть, держу специально для сантехников.
- Нет, что ты, как можно! Разве что потом...
- Ты имеешь в виду, Андрей, когда все это выпьем? Мещеряков кивнул и
сглотнул слюну. Над столом и в гостиной витали настолько ароматные запахи,
что слюна, заполняющая рот, даже мешала языку двигаться.
- Садись.
Мужчины без разговоров занялись тем, что стояло на столе. Илларион то и
дело подливал своему другу в бокал коньяк, себе - охлажденный чай,
замаскированный под виски. Пили они "на равных". Постепенно лицо полковника
Мещерякова становилось все довольнее, а на влажных, поблескивающих губах то
и дело появлялась сладкая улыбка. Так бывает у мужчин, когда выпивка, еда, а
самое главное, компания и атмосфера приятны, когда ничто не раздражает и
ничто не волнует.
- Илларион, в честь чего такой праздник?
- Андрей, не все же в жизни - серые будни. Иногда хочется расслабиться,
встретиться с другом, посмотреть ему в глаза, услышать его голос, посидеть.
Мещеряков чувствовал, Илларион что-то недоговаривает, немного хитрит. Но
эта хитрость не вызвала подозрений, она была по-детски наивной и безобидной.
- А сейчас горячее.
На большом блюде Илларион принес дымящееся печеное мясо, вилку с двумя
зубьями и большой нож с длинным сверкающим лезвием.
- Что это? - поведя носом, поинтересовался полковник ГРУ Мещеряков. Его
ноздри затрепетали. - Удивительно знакомый запах.
- Твоя жена, Андрей, хотя я ее и уважаю, можно сказать, даже люблю,
такого не приготовит.
- Знаю. Кроме пирожков с капустой и рыбой она других изысков готовить не
любит.
- Но зато пирожки, Мещеряков, она, согласись, делает отменно.
- О, да! - Мещеряков смотрел на мясо.
- Давай, дорогой, я тебя обслужу. Эти тарелки уберем, будем есть с
чистых.
На столе появились два чистых прибора. Все у Иллариона получалось так
спорно и лихо, что у полковника Мещерякова возникало впечатление, будто
рядом не его Друг, знаменитый инструктор спецназа ГРУ Илларион Забродов, а
вышколенный официант из дорогого ресторана.
Мясо было виртуозно порезано.
- Вот соус, бери, бери. Хочешь, полью?
- Нет, я сам. Наверное, очень острый?
- Попробуй, потом скажешь. Мещеряков попробовал соус и вместо слов звонко
причмокнул.
- Женщин не хватает, - поднимая бокал с коньяком, сказал полковник.
- И боюсь, в ближайшее время они здесь не появятся.
Мещеряков уже захмелел. Он насытился, и теперь ему хотелось поговорить не
о работе. Даже будучи пьяным, о работе полковник ГРУ разговаривать не любил.
Работа - отдельная жизнь, самостоятельная и не зависящая от того, что
происходит вокруг, ее, как имя божье, всуе поминать не стоит.
- Илларион, а почему я никогда не заставал тебя перед телевизором? Ты его
хоть когда-нибудь смотришь? Он что, у тебя не работает?
- Почему же, работает. Вот, пожалуйста, любой каприз.
Илларион догадался, Мещерякову хочется пофилософствовать, глядя на экран
телевизора. Экран вспыхнул, Илларион включил новости, они шли сразу на трех
каналах.
- Какие будешь смотреть?
- Верни предыдущую программу, на ней новости самые необъективные.
- Пожалуйста!
Музыка в колонках мягко смолкла и в гостиной прозвучал женский голос.
Ведущая новостей говорила, в общем-то, ужасные вещи, при этом на ее губах то
и дело появлялась улыбка.
- Что это она улыбается? - недовольно пробурчал полковник ГРУ. - Словно и
не знает, что за всем этим стоит.
- Почему ты думаешь, что она знает? Сюжеты шли один за другим. Мещеряков
давал комментарии, иногда забавные, иногда серьезные. Илларион слушал своего
друга молча, давая тому выговориться, а самое главное, почувствовать себя не
последним винтиком в государственной машине. Менялись сюжеты, менялись
кадры.
И вот на экране возник загородный бизнес-центр. Сверкали стекла, зеленел
лес. Журналист с микрофоном принялся пояснять, что сегодня в Подмосковье
проходит важное событие, собралось много влиятельных политиков и не менее
влиятельных бизнесменов.
Илларион повернул голову, посмотрел на экран.
- Ты разве не знал? - перехватил взгляд друга Мещеряков. - Собрались,
решают, что ждет Россию в следующем столетии.
- Погоди, Андрей, дай послушать.
На экране после планов заседания возник холл и Борис Аркадьевич Галкин
вместе со своим отпрыском. Галкин отвечал на вопросы, его сын кстати и не
кстати произносил одну и ту же фразу. Темные стекла очков иногда зловеще
вспыхивали, отражая лампы подсветки.
- Ну и мразь! - выдавил из себя Илларион.
- Ты кого имеешь в виду, старшего или младшего?
- По-моему, они стоят друг друга.
- Да уж, - сказал полковник ГРУ Мещеряков, - яблоко от яблони далеко не
падает. Ты сам любишь это повторять.
- Потому что в этой фразе есть правда, - сказал Илларион.
Он уже все понял. Он просчитал действия Галкина-старшего. Тот сейчас
вытягивает своего сына, создавая ему безупречное алиби.
- Ничего невозможно этим людям сделать. Представляешь, Илларион, ничего!
Ни генпрокуратура, ни ФСБ - никто не может противостоять хозяевам жизни. Они
кормят всех - и выборы финансируют, и людям повыше деньги дают, и первую
семью государства содержат. И самое интересное, что даже имея на руках
факты, этим людям ничего не сделаешь!
- Так уж и ничего? - выдавил из себя Илларион.
- Пойми, ничего. Они от кого угодно откупятся, от государства, от любой
спецслужбы, от любого человека. А кто против них, того уберут.
- Ты уверен, Андрей?
- Конечно! Правильно ты сделал, что решил больше не дергаться и смирился.
- Наверное, правильно, - буркнул Илларион, наливая себе "виски", почти
половину стакана. Затем залпом выпил, тряхнул головой. - Может, кофе? -
спросил он, досматривая сюжет до конца. - Это где они сейчас?
- Можно подумать, ты не знаешь! Ты же все Подмосковье изъездил, пешком
исходил со спиннингами или с ружьем.
- Так это там?
- Конечно.
- Как ты думаешь, охраняется этот объект серьезно?
- Не знаю. При желании туда можно попасть, особенно с моими документами,
- самодовольно произнес полковник ГРУ.
Илларион помрачнел. Но вдруг его губы сложились в странную улыбку, в
которой чувствовались и презрение, и ненависть. Но полковник Мещеряков этой
улыбки не видел, Мещеряков сидел к нему спиной, но заметил, что пальцы
правой руки Забродова сжались в кулак так сильно, что даже кожа на косточках
стала белой.
- Ты, может, мне нальешь?
- Да, конечно, налью! Сколько будет это мероприятие продолжаться?
- О чем это ты? - спросил Мещеряков.
- Симпозиум, конференция по поводу судьбы России в следующем столетии?
- Не судьбы страны, а бизнеса.
- Это, наверное, одно и то же в их понимании.
- Не совсем, - сказал Мещеряков, наливая себе коньяк. - Выпьем, Илларион.
Пить так пить!
- Давай, - сказал Забродов.
Мещеряков даже не заметил, как в его бокал попала маленькая белая
таблетка и, зашипев, мгновенно растворилась.
- Давай до дна, за нас с тобой, за справедливость, которая, в конце
концов, восторжествует!
- Давай, - благодушно хмыкнул Мещеряков. Мужчины чокнулись и выпили.
- А теперь, пожалуй, я сварю кофе.
- Больше пить не будешь?
- Почему не буду, сейчас выпьем кофе, а потом продолжим. Пересядь-ка в
кресло, я стол немного освежу.
Мещеряков перебрался в кожаное кресло, удобное, мягкое, располагающее ко
сну. А Илларион принялся убирать со стола грязную посуду. Затем он
пристально взглянул на Андрея.
Тот тер глаза, моргал и дважды чихнул:
- Что-то меня разморило. Вроде и выпили немного, и закуска была сытной, а
я окосел, в сон тянет.
- Кофеек тебе не помешает, сварю по своему рецепту.
- Да-да, пожалуйста, - пробормотал Мещеряков.
Илларион удалился на кухню. А когда вернулся с одной чашкой кофе в руках,
Мещеряков уже спал.
"Вот как проститутки своих клиентов обрабатывают", - подумал Илларион и
рассмеялся.
Он легко перенес Андрея на диван, уложил, снял туфли, накрыл пледом.
Извлек из кармана его пиджака документы, ключи от машины. Надел плащ
Мещерякова, спрятал за пояс пистолет, в карман плаща сунул телефон и,
бесшумно закрыв дверь, быстро сбежал вниз. Машина Андрея стояла на том
месте, где Забродов ставил свой "лэндровер".
- Научился парковаться, - удовлетворенно подумал о спящем Мещерякове
Забродов, открывая машину, служебную "ауди", на стекле которой красовался
скромный пропуск, действующий всегда безотказно.
При проведении больших мероприятий с влиятельными политиками и ведущими
бизнесменами, а также при большом стечении прессы каждый рабочий день
конференции, как правило, заканчивался обильным фуршетом, на котором
бизнесмены и политики могут в непринужденной обстановке обменяться мнениями
м взглядами, поделиться мыслями и наблюдениями. Эта конференция не являлась
исключением.
Поговорив и подискутировав за круглым столом, выслушав доклады, все
собравшиеся удалились в апартаменты и уже к восьми вечера потянулись вниз, в
огромный зал со столами, уставленными напитками, фруктами и бутербродами.
Официанты, нанятые в лучших ресторанах, хорошо делали свое дело.
Разносили подносы с шампанским, водкой, коньяком, ликерами, кофе. Кто-то
курил, кто-то громко смеялся, уже разгоряченный и возбужденный алкоголем.
Галкин-старший находился в углу зала, подальше от досужих журналистов. Он
в окружении двух политиков и чиновника, приближенного к президенту, что-то
горячо обсуждал. Он был в ударе. Все складывалось как нельзя лучше, алиби
сыну он обеспечил, дело о дорожно-транспортном происшествии, как ему уже
доложили, шло своим чередом. "Угонщика" черного джипа "мерседес", который
сбил проституток, благодаря стараниям Антона, нашли мертвым. Как сказал
Борису Аркадьевичу генерал из МВД, а затем эту же информацию подтвердил
сотрудник прокуратуры, он может спать спокойно, его сын вне подозрений.
Антон доложил, что в квартире Лили Красковой теперь полный порядок, поэтому
у олигарха появился повод выпить.
Младший Галкин, помыкавшись и пометавшись по номеру, тоже решил
присоединиться к тем, кто находился в ресторане. Он спустился вниз, сразу же
взял с подноса две рюмки с коньяком, залпом выпил.
Отец заметил сына:
- Извините, - сказал он своим собеседникам, быстро направляясь к Аркаше.
Аркадий Галкин облизывал пересохшие губы, когда отец тронул его за
локоть:
- Опять пьешь?
- Немного. Ты же понимаешь, сразу я не могу остановиться.
- Еще одна рюмка, и я разозлюсь, - натянуто произнес Галкин-старший,
сжимая локоть сына.
- Папа, не нервничай, все будет хорошо.
- И ни к кому не приставай, - прошептал с дежурной улыбкой Борис
Аркадьевич.
- Нет, что ты! К кому здесь приставать? Ни одной стоящей бабы.
- Я полагаю, свинья везде грязь найдет.
- Ладно тебе!
- Надеюсь, ты меня понял? - в голосе Галкина-старшего зазвучали
металлические нотки.
- Да уж, - деревянным голосом процедил Аркадий.
- Так ты понял? - повторил Галкин-старший.
- Да! - отозвался Аркадий.
- Уйди отсюда, уйди по-хорошему. Я тебя прошу! Иди, ляг, поспи, почитай
какой-нибудь журнал, посмотри телевизор. Я тебя здесь не хочу видеть.
Тут же, словно из-под земли, появилась журналистка:
- Борис Аркадьевич, я бы хотела задать вам еще несколько вопросов, - в
руках журналистки серебрился диктофон.
Галкин-старший прикрыл собой сына и, улыбаясь, сделал шаг к журналистке,
уперся взглядом в бэдж, приколотый к лацкану пиджака. Прочел имя, фамилию и
издание, на которое работала девушка.
- Знаете что, дорогая, - Галкин-старший видел, что диктофон пока не
включен, но палец журналистки лежит на кнопке, как у снайпера,
изготовившегося произвести смертельный выстрел, - вы это бросьте. Сейчас все
отдыхают, какие могут быть серьезные разговоры?
- Почему бы и нет?
- Что ты хочешь спросить, а? - оглядев журналистку снизу доверху,
вынырнул из-за плеча отца Галкин-младший. - Так спрашивай, я тебе скажу.
- Угомонись! - прошипел сыну Борис Аркадьевич.
- Если ты хочешь взять интервью, то давай, поднимемся ко мне в номер и я
тебе дам интервью - пососать.
Галкин-старший суетливо оглянулся, ища кого-нибудь из своих людей. Он
увидел пресс-секретаря. Тот поймал взгляд и, словно уж среди камней,
извиваясь худым телом, заскользил к хозяину.
- Слушай, убери Аркадия отсюда как можно быстрее. Аркадий уже схватил
девушку за руки.
- Так что ты хочешь спросить? Тебя, кажется, зовут Анжела?
- Да, Анжела.
- А я Аркадий Галкин, сын вот этого дяди, - он кивнул в сторону отца,
разговаривающего со своим секретарем. - Если у тебя вопросы по бизнесу, то
это к нему, а если хочешь за жизнь потолковать, то это лучше ко мне. Все
равно мой отец тебе ничего хорошего не расскажет.
Пресс-секретарь подошел к Галкину-младшему и журналистке:
- Извините, господа, Аркадий Борисович, у меня к вам есть срочное дело.
- Да пошел ты со своими делами! Видишь, я с женщиной общаюсь, можно даже
сказать, с девушкой. Кстати, ты девушка или женщина?
- Как для кого.
- Аркадий Борисович, у меня к вам срочное дело.
- Я сказал тебе, иди отсюда! - хмель уже ударил в голову
Галкину-младшему. - Уйди от меня! Вот так всегда, - обращаясь к журналистке,
быстро говорил Аркадий, - ни с кем не дают встречаться, не дают общаться.
Изолировали от всего, сижу второй день в номере, газетки почитываю,
кроссворды решаю.
Пресс-секретарь сообразил, что может нарваться на грубость. Но и не
выполнить распоряжение босса он не мог. В его руке возник мобильный телефон.
- Давайте лучше выпьем, - Галкин-младший осмотрелся по сторонам и звонко
щелкнул пальцами - так, словно бы он находился в захолустном ресторане.
Официант с подносом появился тут же. - Анжела, тебе коньяк, мне коньяк.
Иди, иди, - отослал официанта Аркадий.
Анжела взяла рюмку в правую руку, а в левой продолжала сжимать готовый к
работе диктофон.
- Ты ничего. Где ты работаешь? - глядя не на бэдж, а в разрез блузки,
произнес Аркадий Галкин, опрокидывая рюмку коньяка в рот.
- В газете.
- Интересно, наверное? - Аркадий Галкин, произнеся это, недовольно
поморщился, словно глотал горькое лекарство.
- Мне нравится.
- Так вы поговорите со мной?
- Конечно, поговорю, не вопрос!
Начальник охраны Галкина появился быстро. Пресс-секретарь кивнул,
указывая на Аркадия и журналистку.
- Аркадий Борисович, - крепко взяв Галкина за локоть, произнес Антон, -
вам надо подняться наверх.
- Мне никуда не надо, мне и здесь хорошо.
- Я сказал, тебе надо подняться! Что, не понял? - в ухо прошипел Антон. -
А вы идите, ступайте. С вами поговорит пресс-секретарь, на все ваши
несуразные вопросы ответит.
- Вы кто такой? - спросила журналистка, догадываясь, кто перед ней.
- Вам это знать не обязательно, Анжела, - крепко сжимая локоть, Антон
повел Галкина-младшего из зала.
Он шел, шипя и матерясь, но негромко - так, чтобы услышать мог лишь
начальник охраны. Еще двое охранников ждали Галкина-младшего и Антона у
лестницы.
- Сейчас мы его заведем в номер, а вы будете караулить, чтобы он не
высовывался. Ты меня понял? Мне надоело за тобой подбирать дерьмо, - видя,
что никого нет рядом, произнес Антон.
Но он ошибался. Журналистка возникла неожиданно, вынырнув из-за колонны,
в ее руках был диктофон.
- Аркадий Борисович, так может, мы созвонимся и может поговорим?
- Запомни мой телефон, - и Галкин-младший назвал номер своего телефона.
- Ага, спасибо, запомню, - сказала девушка.
- Телефон телефоном, - продолжил Галкин-младший, - а непосредственное
общение всегда приятнее и интереснее. Может, я ошибаюсь? Вам нравится секс
по телефону? - нагло засмеялся Аркаша.
- - Пошли, - потащил за руку подопечного начальник охраны.
Девушку тут же оттеснили, а уже на второй этаж ее бы и не пустили. Анжела
вытащила из кармана пиджака маленький блокнот и записала телефон Аркаши.
"Позвоню, - подумала она, - может, вытяну чего, может, договорюсь. Хотя
тип он гнусный и мерзкий".
Антон через минуту вернулся, увидел журналистку, подошел, навис над ней,
произнес:
- Оставьте его в покое. Надеюсь, вы меня поняли? Борис Аркадьевич не
желает, чтобы с его сыном за его спиной велись какие-нибудь разговоры.
- Он уже взрослый, - сказала журналистка, - за свои слова может сам
ответить.
- Я вас предупредил, - твердо сказал Антон и зашагал вниз.
"Не получилось с младшим, попробую еще раз со старшим", - решила
журналистка.
Ей было дано задание добиться интервью с кем-нибудь из скандально
известных личностей. А самым-самым скандальным был на этот момент Борис
Аркадьевич Галкин.
Две милицейские машины, стоявшие у шлагбаума, были пусты. Блюстители
порядка, облаченные в камуфляж, бронежилеты и с автоматами кучковались за
шлагбаумом. Основные гости уже приехали. Журналисты, пытавшиеся прорваться
на форум без приглашения, были отсеяны, и наступило затишье.
Никто милиционеров не беспокоил. Место тут было не наезженное, дорогу
сюда проложили совсем недавно, а знак "Проезд запрещен" отбивал охоту у всех
автолюбителей сворачивать на незнакомое шоссе.
Милиционеры, устроившись у капота одного из милицейских "спелей", играли
в карты, не на деньги, а на то, чтобы бить веером проигравшего по носу.
Поэтому никто особо и не нервничал.
Одно дело проиграть кровные деньги, другое дело - получить пару шлепков
картонками по носу. Гул от центрального корпуса шел неимоверный. Слышались
музыка, женский смех, хлопки откупориваемого шампанского. Гости уже изрядно
выпили, всем стало жарко, стали открывать окна, несмотря на протесты охраны.
На балконах виднелись парочки, мужчины и женщины стояли с фужерами в руках,
дымили сигаретами, любовались окрестностями. Милиционеров это сильно
раздражало.
Они завидовали участникам форума:
- Везет же некоторым, - пробормотал лейтенант, которому на руки пришли
гадкие карты. - Бабы красивые, костюмы дорогие, тачки крутые. Все у них
есть, а у нас ничего.
- Ты тоже не из бедных, - возразил ему капитан, забирая себе взятку
козырным тузом. - И тачка у тебя с мигалкой тоже не отечественная, между
прочим, а немецкая.
Шоссе слабо осветилось. Из-за поворота показались фары автомобиля.
Милиционеры быстро спрятали карты, приняли неприступный вид.
Двое с автоматами наперевес стали у шлагбаума, другие держались в
стороне. Каждый берег свои карты в кармане, боясь, что соперники подменят
козыри какой-нибудь дрянью.
- Кого это несет? - пробормотал лейтенант, вглядываясь в темноту.
Фары ослепили его, и марка машины определилась лишь тогда, когда "ауди"
резко остановилась у шлагбаума.
На лобовом стекле машины белел скромный пропуск, с виду неприметный, для
непосвященных абсолютно ничего не значащий. Но вся московская милиция знала,
машины с такими пропусками есть только в ГРУ, их лучше не останавливать,
потому как можно нарваться на неприятности.
Понимая важность ситуации, лейтенант сам подошел к машине, козырнул и
дождался, пока стекло медленно опустится. Он увидел немолодого мужчину в
светлом плаще, больше в машине никого не было.
"Три антенны спецсвязи", - отметил про себя лейтенант.
- Вы есть в списках приглашенных? Мужчина небрежно запустил руку во
внутренний карман и извлек удостоверение:
- По-моему, с ним не нужно никаких приглашений, - вкрадчиво произнес он и
не дал лейтенанту прикоснуться к документу. Захлопнул книжку и спрятал ее в
карман. После этого гость потерял всякий интерес к милиционерам и ждал
только одного - чтобы поднялся шлагбаум.
Лейтенант, не успев сообразить, что делает, козырнул и крикнул:
- Поднимайте шлагбаум!
И лишь когда машина проехала, лейтенант с ужасом заметил, что большим
пальцем к ладони он прижимает шесть карт.
- Фу ты, гадость какая! Вот если бы заметил, мог бы взгреть.
- Кто это? - спросил капитан, опуская шлагбаум. Лейтенант подошел к нему
и на ухо прошептал:
- Полковник ГРУ из какого-то девятого отдела.
- Чем девятый отдел занимается?
- Хрен его знает! Структура меняется так часто, что черта с два поймешь,
кто за что отвечает.
- В списках он есть?
- Я даже фамилию не запомнил, - растерялся лейтенант. Вот вы, капитан, и
проверьте, есть ли в списках полковник ГРУ.
Капитан, как идиот, достал список, но потом сплюнул себе под ноги.
- Так они тебе и напишут - приглашен Иванов, полковник ГРУ, девятый
отдел!
- Пропустили и ладно, - махнул рукой лейтенант. Я мог документы у него и
не спрашивать, пропуск на машине висит, он хоть в Кремль въехать с ним
сможет.
- Черт с ним! - капитан все же проводил машину взглядом до самого крыльца
бизнес-центра и, убедившись в том, что автомобиль находится под присмотром
охранников здания, вновь вернулся к капоту. - Сашка, ходи. Кажется, ты
проиграешь.
Сашка достал платок и громко высморкался.
- Больше гостей не будет, - твердо произнес он и звучно ударил картой по
капоту машины. Никто не ожидал, что у него в запасе окажется козырной
король, поэтому лес огласился громким матом. - Вот так-то! - лейтенант сиял,
как начищенная пряжка. - Товарищ капитан, придется вам нос подставлять.
- Я тебе подставлю!
- Ничего не поделаешь.
И жизнь на посту пошла своим чередом. Милиционеры уже и не вспоминали о
странной машине, появившейся в неурочное время.
- Не надо, я сам отгоню на стоянку, - сказал Илларион Забродов охраннику,
когда тот замер у машины. - Только покажи, где она.
- Поезжайте прямо пятьдесят метров, потом налево, - отозвался охранник,
довольный тем, что ему не придется покидать пост. Его напарник отпросился
отойти.
Забродов поставил машину и осмотрелся. Среди крутых тачек виднелось штук
пять таких же, как у него, дорогих, но служебных - на лобовых стеклах белели
пропуска.
"Я тут не один такой, вряд ли меня запомнят", - усмехнулся Илларион,
поправляя очки и приглаживая приклеенные усы - точь-в-точь, как у
Мещерякова.
Четкого плана действий у него пока не было, здание он не знал. Но не
первый раз ему приходилось действовать в незнакомой обстановке. Он резво
сбежал на крыльцо, приложив к уху трубку сотового телефона.
- Да-да, я сейчас вхожу.
Естественно, выключенная трубка молчала.
- Да, я тебя уже вижу, - кричал он в микрофон, якобы высматривая кого-то
в толпе гостей.
Охранник даже не спросил у него документы и отступил в сторону. Солидный
костюм, уверенный голос и наглость, с которой действовал Илларион, сработали
безотказно, казалось, он только на минутку выбежал на улицу и возвращается.
Забродов нырнул в толпу гостей и тут же спрятал в карман трубку сотового
телефона.
"Наверное, чиновник какой-то, - подумал охранник и достал сигарету. -
Власть не дает покоя, для отдыха им нет ни дня, ни ночи".
Илларион уже стоял у фуршетного стола, держа в руках тарелку, на которую
положил два бутерброда. Теперь он ничем не выделялся в толпе гостей.
Осматривался осторожно, чтобы не выдать себя взглядом. Пока Галкина-старшего
он не видел.
"Да уж, - подумал Забродов, - народ собрался тут неразговорчивый. С
незнакомым никто не станет откровенничать, хотя...", - он улыбнулся, заметив
кучку журналистов, сбившихся в углу.
Корпоративная солидарность заставляла их держаться вместе. Все журналисты
чувствовали себя обиженными, хотя и записали множество интервью. Но всегда
хочется чего-нибудь этакого, а оно не приходит.
"Эти ребята знают все и даже больше".
Илларион с бокалом в одной руке и с тарелкой в другой уверенно направился
к журналистам.
"К кому бы из них обратиться?" - Илларион безошибочно выбрал девушку,
стоявшую особняком, с выключенным диктофоном в руке. Было такое впечатление,
словно она записывала интервью, а интервьюер внезапно отказался, и она
теперь не знает, что делать.
- Привет, - сказал Забродов, становясь рядом с девушкой. Сказал это таким
тоном, будто знал ее всю жизнь.
На бэдже он прочитал "Анжела Малинина. Деловая газета".
- Мы знакомы? - неуверенно произнесла девушка.
Мужчина понравился ей с первого взгляда. Бывают такие мужики, которых
редко встретишь среди журналистов - уверенные в себе, но не наглые,
спокойные, но не флегматичные.
- Ваше имя написано на бэдже, - усмехнулся Илларион. - Меня зовут Андрей,
- добавил он.
Журналистке ничего не оставалось, как приподнять бокал, взяв его с
подоконника, и чокнуться с Забродовым.
- За знакомство, - произнес он и отпил маленький глоток. - Неудача на
творческом фронте? - он бросил взгляд на диктофон.
- Как они мне остохренели! - выпалила журналистка, выпивая залпом
шампанское. - Только хотела Галкина-младшего попотрошить, а его охрана
увела. Да и папашка боится, чтобы сынок лишнего не ляпнул. Целый день за
ними охочусь, а интервью, которое записала, хуже некуда, никакой конкретики.
- Бывает, - согласился Забродов, отводя девушку в сторону, - я тоже хотел
бы увидеться с Галкиным.
- Старшим или младшим? - тут же спросила журналистка.
- Собственно говоря, мне без разницы.
- Извините, а вы из какого издания? - девушка искала бэдж на пиджаке
Иллариона.
- Зря стараетесь, - улыбка тронула губы Забродова, - я работаю на
арабскую газету, название которой вам ничего не скажет. Но я тут присутствую
не как журналист, а как ответственный за связи с общественностью
представительства ОПЕК в России, - врал Илларион, - Галкин-старший затеял
один нефтяной проект, и переводит стрелки на сына, но дорожное происшествие
спутало им все карты.., мои работодатели хотели бы знать об этом.
- Вы иностранец? - изумилась девушка.
- Вас удивляет, что почти нет акцента? Я русский, но долго жил на
Востоке.
Журналистка напрягла память, чтобы извлечь из нее что-нибудь арабское, но
ничего не выходило. И Забродов помог ей, сказав пару распространенных фраз.
Девушка тут же закивала:
- Да-да, вспоминаю... У меня был один друг из Египта, - девушка
почувствовала, что если она одна не смогла прорваться к Галкину-старшему, то
мужчина сможет ей помочь. Он напорист, уверен в себе, и в отличие от нее
выглядит представительно. Его вряд ли посмеет остановить охранник.
- Давайте объединим наши усилия? - заговорщическим тоном предложил
Забродов на ухо девушке. - Вы, как я понимаю, знаете, где остановился
Галкин, а я вам помогу туда пробраться. Договорились?
- У меня даже телефон есть, - проникшись доверием к незнакомцу, говорила
журналистка.
Еще десяти минут Забродову хватило но то, чтобы выведать у журналистки
все, что его интересовало. Теперь он знал, где находятся апартаменты
Галкина.
Фуршет был в разгаре. Появились артисты, они заняли место на маленькой
сцене. Зазвучала музыка, полилась песня. Некоторые мужчины и дамы уже
танцевали на небольшой сцене.
Илларион Забродов и журналистка стояли у окна.
- Так вы мне поможете встретиться с младшим Галкиным? - уже в который раз
задала вопрос Анжела.
- Вполне может быть. А сейчас, извини, я должен ненадолго отлучиться.
Как работает служба безопасности в этом комплексе, Забродов уже уяснил.
Также он знал все, что ему было необходимо: знал номер, в котором живет
Галкин-старший и его мерзкий сын, убийца и негодяй. Он понимал, что либо
сегодня, либо этим вечером или ночью, либо уже никогда он не сможет
добраться до Галкина-младшего. А этого Иллариону хотелось страстно, слишком
много невинных жертв было на счету у Галкина старшего и его сына.
Психологический портрет Аркадия Галкина Илларион уже составил. Таких
людей он знал, чувствовал. Знал, что они сильно подвержены психологическим
воздействиям, и именно этим способом Илларион решил действовать. Для начала
ему надо было подобраться как можно ближе к Галкину-младшему.
Он оказался в коридоре, посмотрел на двух охранников, стоящих у
стеклянной двери, затем вернулся в зал, отыскал Анжелу и предложил девушке:
- Не прогуляться ли нам по улице? Погода, как говорится, шепчет.
От подобного предложения журналистка не отказалась. Ей уже осточертели
музыка, коллеги, и все те, кто поглядывал на нее вожделенно. В глазах
мужчин, разогретых алкоголем, читалось желание затащить журналистку к себе в
номер.
Через пять минут Илларион Забродов и его спутница покинули шумный зал.
Они двинулись по вымощенному брусчаткой тротуару вокруг комплекса. Илларион
время от времени поглядывал на здание.
- Что это вы так рассматриваете здание? Нравится?
- Красивое.
- Думаю, в Эмиратах таких зданий хоть пруд пруди.
- Таких нет. Хотя это, насколько я понимаю, построили югославы или турки,
- комментировал Забродов.
Они обошли комплекс зданий и вернулись к входу. "Странный он какой-то...
Болтает о разных пустяках, - думала девушка, - совсем ко мне не пристает.
Удивительный мужчина".
То, что ее собеседник и спутник нормальной ориентации, журналистка не
сомневалась. На "голубого" Илларион абсолютно не походил, этот контингент
девушка знала прекрасно, некоторые из ее коллег принадлежали к сексуальным
меньшинствам.
Вернувшись в зал, выпив немного шампанского и станцевав один танец,
Илларион извинился:
- Я оставлю тебя, Анжела, но ненадолго. Если хочешь, мы можем уехать
отсюда вместе.
- Нет, завтра у меня здесь съемка... У меня, кстати, здесь номер, -
улыбнувшись, произнесла девушка. - Только не в этом корпусе, а в другом -
там, где поселили всех журналистов.
Илларион, извинившись, удалился. А через десять минут он уже был на
улице. Темнота ему была на руку. Перебираясь с одного балкона на другой,
Илларион оказался на соседнем балконе номера, где жил Галкин-младший.
Аркадий после очередной ссоры с отцом пометался по номеру, затем упал в
кресло и, зло матерясь, сжал голову руками. Охраны в комнате не было, они
стояли за дверью в коридоре. Дважды Аркадий открывал дверь. Он был зол.
Дважды обращался к охранникам, требовал принести бутылку коньяка, но охрана
безмолвствовала, на замечания и просьбы Галкина-младшего не отвечала.
Выбраться из номера Аркадий не мог.
- Чтоб вы все сдохли, мерзавцы и холопы! - крикнул он охранникам.
Охранник повертел пальцем у виска:
- Совсем мозги отпил, - прокомментировал он выкрики Аркадия.
Галкин-младший сорвал с себя пиджак, бросил на кровать очки, рубаху. Ему
было плохо, чертовски болела голова, хотелось выпить. Алкоголя в номере не
было. Он вспотел так сильно, что майка прилипла к телу.
"Надо принять душ, переодеться. Я позвоню отцу, попрошу, чтобы он
отпустил меня, позволил уехать с этого долбаного форума, где я абсолютно не
нужен".
Он вошел в ванную.
Илларион слышал, как хлопали двери в номере.
- Пора! - сказал он сам себе и, проделав немыслимый, почти акробатический
трюк, оказался на балконе. Дверь в номер была полуоткрыта. Пальцем толкнув
дверь, Илларион проскользнул в номер.
Он слышал окрик Галкина-младшего:
- Я буду принимать душ. Если отец спросит, скажете, я моюсь.
- Мойся, мойся, - произнес про себя Илларион и, когда услышал шум воды,
проскользнул в номер.
Быстро осмотрелся. Вытащил из-за спины пистолет "ТТ" и, держа его в руке,
подошел к кровати, поднял подушку и сунул оружие под нее. В обойме было два
патрона.
"Думаю, что этого, мерзавец, тебе хватит!". Перед тем, как положить
пистолет, Илларион тщательно протер его. Теперь он знал: его отпечатков нет
на пистолете. Таким же сложным способом он перебрался на соседний балкон,
спустился этажом ниже и уже через пятнадцать минут, вальяжно куря и пьяно
пошатываясь, двигался по коридору к стеклянной двери, ведущей на лестницу.
По этой лестнице он спустился в зал. Уходя из номера Галкина-младшего, он
погасил свет.
Еще через десять минут он уже был на улице, стоял и смотрел на окна
апартаментов Галкина-младшего.
Наконец там зажегся свет.
"Значит, ты помылся. Молодец, - подумал Илларион, вытаскивая из кармана
трубку мобильного телефона, а из другого кармана маленький плоский диктофон.
- А сейчас я тебя, мерзавец, немножко огорчу", - он набрал номер.
Аркадий Галкин в это время стоял у зеркала, завернутый в махровую
простыню, и смотрел на свое отражение. Зазвенел телефон.
- Отец звонит. Сейчас я с ним поговорю. Опять буду паинькой, - злясь,
проговорил Аркадий. Подошел к телефону, снял трубку:
- Это я, - сказал Аркадий.
- А это я, - ответил Забродов.
- Кто это - ты?
- Илларион Забродов. Мою фамилию, надеюсь, ты слышал?
- Ты еще жив? - процедил сквозь зубы Аркадий, вновь обливаясь потом,
холодея от страха.
- Как ты можешь догадаться, пока еще жив. Хочу дать тебе послушать
кое-что, - Илларион включил кнопку диктофона.
Аркадий задрожал. Из трубки слышался голос Лили:
"Да, я сидела справа, Аркадий сидел за рулем. Конечно, я все видела. Он
решил показать свою прыть. Увидел девушек, стоящих у обочины, и помчался
прямо на них. Я говорила ему, не надо это делать, но он не послушал. Он
вообще никогда никого не слушал. Джип сбил девушек, потом мы бросили машину
и уже добрались до Москвы на каком-то микроавтобусе. Он сказал мне, чтобы я
молчала""
- Ну, как тебе? - пряча диктофон в карман, спросил Забродов. - Узнал
голос? Это голос с того света, она зовет тебя к себе. Ведь она тебе
нравилась?
- Ты сволочь! Сволочь! Гнусный убийца! - закричал в трубку
Галкин-младший.
- Нет, убийца - ты. У тебя, кстати, под подушкой лежит пистолет, и ты
можешь красиво уйти.
- Куда уйти?
- На тот свет. Если ты не уйдешь сам, то я сейчас к тебе приду, помогу
тебе это сделать, - Илларион отключил телефон.
Аркадий Галкин после услышанного в ужасе замер с телефонной трубкой в
руке. Он был абсолютно голый, простыня упала, лицо побелело, губы отливали
синевой.
- Пистолет? Какой пистолет?! - в истерике он бросился к дивану, откинул
подушку.
Затем кинулся в спальню, сбросил подушку на пол и увидел черный пистолет.
Рука Аркадия Галкина потянулась к оружию.
"Надо позвонить отцу, надо предупредить его! Пусть он спасет меня! Пусть
защитит!"
Такого страха Галкин еще не испытывал ни разу в жизни. Больше всего его
потряс голос убитой им Лили, Галкин не мог понять:
- Неужели она жива? Неужели произошло чудо? Нет, нет, она мертва... -
бормотал Аркадий.
Он подбежал к телефону. Но номера отца не знал. Он приоткрыл дверь и
крикнул охраннику:
- Эй, ты! Ты! Быстро вниз, найди отца, скажи, чтобы срочно шел ко мне!
Скорее!
Видя бледное, перекошенное от страха лицо хозяйского сынка, охранники
переглянулись.
- Давай, сходи, а я побуду здесь, - предложил один из них.
Один из охранников быстро помчался по длинному коридору к стеклянной
двери. Он прибежал вниз, с трудом отыскал Бориса Аркадьевича, а вот Антона,
как ни старался, найти не мог. Рядом с Борисом Аркадьевичем был его
пресс-секретарь.
- Чего тебе?
- Да там Аркадий чудит. Весь какой-то странный, кричит, отца зовет.
Что-то у него случилось.
Пресс-секретарь, извинившись перед своим шефом и седовласым политиком, с
которым Борис Аркадьевич увлеченно беседовал о политической ситуации,
сообщил то, что его просил Аркадий.
- Черт бы его подрал! Что, пьяный? - охранник пожал плечами. - Извините,
у меня здесь дела. Я скоро вернусь, - и Галкин-старший, мило улыбнувшись,
двинулся из банкетного зала.
Впереди шел охранник, сзади секретарь. Лицо Галкина-старшего было мрачным
и злым.
"За сегодняшний день он умудрился меня несколько раз вывести из себя. Ну,
я ему сейчас задам! Какого черта?!"
На лестнице, метрах в десяти от стеклянной двери, с большим букетом
цветов в руках стоял Илларион Забродов. Когда Галкин-старший уже поднимался
к лестнице, Илларион, прижав к уху телефон, набрал номер.
Трубку сняли тотчас.
- Ну, что, мерзавец, еще не пустил себе пулю в лоб? - Илларион слышал
тяжелое прерывистое дыхание. Аркадий был так напуган, что даже не мог
вымолвить слова. - Я к тебе сейчас приду. Я уже иду. Охранник у твоих дверей
уже мертв, как будешь мертв и ты.
Аркадий поднял пистолет и прошептал:
- Ну, иди, иди!
- Иду! - ответил Забродов. - А ты не забыл снять пистолет с
предохранителя?
- Нет, не забыл.
- Ну, тогда молодец.
Галкин-старший подошел к двери номера, где был его сын, положил руку на
дверную ручку.
- Я пришел! И сейчас войду, у тебя остался последний шанс покончить с
собой, - услышал в трубке Галкин-младший голос Забродова.
Дверь резко открылась. Галкин-младший, прищурившись, нажал на спусковой
крючок. Он увидел силуэт человека в темном костюме, в белой рубашке и
ярко-синем галстуке. Лишь после второго выстрела он сообразил, что это его
отец.
Одна пуля вошла Галкину-старшему в шею, другая - в грудь, как раз в
область сердца. Промахнуться с такого расстояния было почти невозможно.
Охранник, услышав выстрелы, выхватил оружие и выстрелил в абсолютно голого
мужчину, в руке которого был пистолет, а в другой - телефонная трубка.
Галкин-младший качнулся и рухнул, стягивая на пол телефон. Бориса
Аркадьевича Галкина подхватил пресс-секретарь.
Илларион Забродов услышал выстрелы в телефонной трубке, увидел, что
происходит в конце коридора сквозь стеклянную дверь. Телефон он опустил в
карман пиджака и с букетом цветов, не спеша, двинулся вниз по лестнице. Он
отыскал Анжелу, подарил ей цветы, а затем извинился, сказав, что его срочно
вызывают в Москву.
- Можно, я вам позвоню?
Анжела написала на листочке блокнота свой телефон.
- До встречи, Анжела.
Полковник ГРУ Андрей Мещеряков открыл глаза в половине седьмого. Стол в
гостиной уже был убран. Мещеряков протер глаза. С кухни слышалась музыка и
звяканье посуды.
- Илларион! Илларион! - немного охрипшим голосом крикнул Мещеряков. - Что
это с нами было? Мы вчера столько выпили!
- Да, выпили сильно, - сказал Илларион, появляясь с подносом, на котором
стоял кофейник и две чашки. Рядом на комоде стояла недопитая бутылка виски.
- Давненько мы с тобой так не сидели.
- Да уж, и не говори. Может, ты хочешь полечиться, Андрей?
- Нет, нет, у меня и так голова трещит.
- Тогда выпей кофе, а я выпью виски, - Илларион налил себе в стакан
немного виски, сел в кресло, включил телевизор.
Когда из ванной появился вымытый и довольный Андрей, Илларион смотрел на
экран телевизора.
Мещеряков сел к столу:
- Что ты там смотришь?
- Да жду, когда передадут сводку погоды. Может, сегодня съезжу на озеро,
что-то хочется порыбачить.
- А меня возьмешь?
- Почему бы и нет? Ты же сегодня и завтра свободен, выходные как-никак, -
сказал Забродов. - Твое здоровье, Андрей, - он пил виски.
Запах алкоголя сегодня раздражал Мещерякова.
Он поморщился:
- Как ты можешь с утра пить эту самогонку?
- Мне нравится, - сказал Илларион.
- И что, ты в таком виде поведешь машину?
- Почему я? Ты поведешь машину. Ты же хочешь поехать и поймать большую
щуку?
- Хочу.
- Тогда и порулишь.
Первой новостью, которую Мещеряков и Забродов услышали после заставки
новостей было сообщение о том, что известный предприниматель Борис
Аркадьевич Галкин трагически погиб. Так же погиб и его сын Аркадий Борисович
Галкин. Все это произошло поздним вечером во время проведения форума. На
экране появились две фотографии - Галкина-старшего и его сына.
- Не может быть! - вскочил из-за стола Андрей Мещеряков.
- А ты говорил, - делая глоток виски, сказал Забродов, - что олигарх
фигура неприкасаемая, и ничего с ним никто не сможет сделать.
- Как это произошло? - Мещеряков бросился к телефону, затем, положив
трубку, сказал. - Ерунда какая-то... Черт знает что! Мне сказали, что по
предварительным данным сын застрелил отца, а охранник застрелил
Галкина-младшего.
- Вот видишь, есть же высший суд!
- Какой к черту суд! Налей-ка и мне.
- А как же рыбалка?
- Налей, налей, Илларион.
Забродов поставил стакан рядом со своим и разлил остатки виски из большой
граненой бутылки.
- За справедливость! - прикоснувшись своим стаканом к стакану Мещерякова,
сказал Илларион.
- Ничего не понимаю! Как это могло произойти?
- Думаю, разберутся, - делая глоток, ответил бывший инструктор спецназа
ГРУ Илларион Забродов.
Андрей Воронин
"Инструктор"
Без единого выстрела
Просторный двухэтажный дом с мансардой мерно вздрагивал от подвала до конька
крутой черепичной крыши в такт ритмичным ударам басовых барабанов. Под
зеркальным потолком гостиной плавал густой табачный дым, подсвеченный
ритмичными красно-сине-зелеными вспышками цветомузыкальной установки. На
заставленном грязной посудой и бутылками столе, мерцая от недостатка кислорода,
оплывали свечи. Их было десятка три - все, что нашлись в доме. В огромном,
сложенном из красного кирпича камине полыхал огонь, хотя в комнате и без того
было душно. Какой-то идиот с пьяным энтузиазмом натолкал в закопченную пасть
камина столько дров, что мирное пламя домашнего очага напоминало лесной пожар.
Стол был сдвинут в сторону, чтобы освободить место для танцующих. Впрочем,
танцевали всего несколько человек. Остальные давно разбрелись по углам и
занялись
куда более интересным делом, чем танцы. Повсюду - в глубоких гобеленовых
креслах, на диване и даже на полу - миловались полуодетые парочки, постепенно
выколупывая друг друга из тесных, пропахших вином и табаком тряпок, нащупывая,
расстегивая и стаскивая их. Отблески пламени и разноцветные вспышки цветомузыки
вырывали из полумрака то обнаженное длинное бедро, то чью-то упругую грудь, то
запрокинутое назад пьяное лицо, искаженное гримасой истомы. То тут, то там
размеренно вспыхивали красные огоньки сигарет, отражаясь в расширенных зрачках.
Вечеринка была в самом разгаре, и Юрий Рогозин почувствовал, что пить ему больше
не следует. Среди этого бардака хоть кто-нибудь должен оставаться относительно
трезвым, чтобы сберечь дом от полного уничтожения. В конце концов, если эта
банда
придурков спалит дачу, ответ перед отцом придется держать не Пушкину, а ему,
Юрию Рогозину.
- Все, - громко сказал Юрий, обращаясь к самому себе, - срочно трезвеем!
Он почувствовал, как напряглась, формируя звуки, гортань, но услышать себя
сквозь рев и громыхание тяжелого металла так и не смог. Протрезветь ему тоже не
удалось, и он решил обойти дом, чтобы слегка развеяться, а заодно и посмотреть,
все
ли в порядке.
С трудом выбравшись из скрипучего кресла-качалки, Рогозин встал, слегка
пошатнулся, ловя ускользающее равновесие, и шагнул вперед, сразу же въехав ногой
в
шеренгу пустых бутылок, которые какой-то кретин выставил поперек прохода. Юрий
выругался, чувствуя, как нехотя, словно деревянный, ворочается во рту язык, и на
нетвердых ногах двинулся в обход стола. Перед глазами все плыло и прыгало, в
голове
гудело. Он увидел на ковре брошенный кем-то дымящийся окурок и с пьяной
старательностью растер его подошвой белой кроссовки, с силой ввинтив табачные
крошки и черный уголь в пушистый бежевый ворс.
Кто-то, покачиваясь, стоял у камина и, пьяно ухмыляясь, мочился прямо в
огонь.
Струя сверкала в отблесках пламени и шипела на раскаленных углях, распространяя
облако вонючего пара. Рогозин нацелился было дать недоумку по шее, но подумал,
что все к лучшему: по крайней мере, не будет пожара.
Какая-то сгорбленная фигура, тяжело мотая головой с растрепанными патлами и
придерживая расстегнутые штаны, спотыкаясь и пошатываясь добрела до стола,
перебрала бутылки и с пьяной размашистостью до краев наполнила водкой фужер,
пролив половину на скатерть. Подняв фужер на уровень груди, человек повернулся к
камину, и Рогозин увидел, что это Баландин. Нижняя губа у Баландина пьяно
отвисла,
обнажив плохие зубы, глаза смотрели в разные стороны. Заметив Рогозина, Баландин
отсалютовал фужером, щедро расплескивая водку, и сделал приглашающий жест
другой рукой. Для этого ему пришлось на секунду отпустить джинсы, и они
немедленно съехали до колен, приоткрыв тощие волосатые ноги и цветастые
"семейные" трусы. Однако всем, кто здесь был, как и самому Баландину, было
глубоко
наплевать на это.
Кривясь и морщась Баландин выглотал водку, сунул фужер на стол и только
после
этого подтянул съехавшие штаны.
- Ништяк, Юрик! - проорал он, перекрикивая музыку. - Штатная тусовка!
Отрыв по полной программе! А ты чего один бродишь? Или ты уже?..
- Что - уже? - не понял Рогозин.
Вместо ответа Баландин сделал недвусмысленное движение тазом, держась
обеими руками за пояс сползающих штанов. По его виду было ясно, что он-то как
раз
"уже", причем, возможно, не один раз. Рогозин почувствовал, как его охватывает
привычная черная зависть, и попытался взять себя в руки.
Баландину он завидовал всегда, с самого раннего детства, хотя, по идее, все
должно было быть наоборот.
Игорь Баландин рос без отца и никогда не отличался ни красотой, ни умом, ни
умением стильно одеваться. Мать Баландина работала на каком-то заводе на другом
конце Москвы, так что со своим чадом виделась только по вечерам. Чадо, как и
полагается в подобных условиях, росло двоечником и хулиганом - что называется,
оторви да выбрось. Семья Рогозиных жила в одном подъезде с Баландиными.
Маленький Юра Рогозин, с четырех лет против собственной воли посещавший
изостудию, а с шести - еще и музыкальную школу, люто завидовал Баланде, который
днями слонялся по двору, задирая мальчишек и дергая за косы девчонок. Баланда
был
во дворе королем, а Юрик Рогозин - обыкновенным гогочкой, которому каждый раз
попадало за испачканную рубашку и которого загоняли домой с первыми тактами
музыкальной заставки программы "Спокойной ночи, малыши!". Всякий раз, проходя
по двору с нотной папкой под мышкой, Юра стыдливо отводил глаза от знакомой
растрепанной фигуры Баландина, который, поплевывая и болтая ногами, сидел на
крыше металлического гаража и грыз подсолнухи или краденые зеленые яблоки. У
Юры Рогозина было все, что полагается иметь мальчику из благополучной и
обеспеченной семьи: красивая одежда, новенький велосипед и сколько угодно
дефицитной жевательной резинки, но он завидовал Баландину, который обладал
полной свободой. Кроме того, у Баланды были твердые кулаки, с помощью которых он
мог в любой момент взять все, что ему требовалось: велосипед, жвачку и даже
электрический маузер фирмы "Страуме" с лампочкой в стволе и трещоткой внутри
корпуса, которым так гордился Юрик Рогозин. Не раз и не два юный Рогозин
прибегал
домой в слезах и с расквашенным носом, прежде чем понял, что с Баландой лучше
делиться заранее, не дожидаясь начала военных действий.
Как-то незаметно их отношения потеплели и со временем превратились в
настоящую дружбу. Рогозин много читал, и Баланда с горящими от возбуждения
глазами слушал в его пересказе будоражащие мальчишечью душу истории Майн Рида
и Дюма. В знак благодарности он научил Рогозина курить, сплевывать сквозь зубы и
метко стрелять из рогатки по жирным и ленивым московским голубям. Баланда
впервые дал Рогозину попробовать портвейн, и именно от него Юра узнал значение
некоторых слов и выражений, которыми пользовался его отец, когда думал, что сын
его не слышит.
Потом Рогозина-старшего перевели из райкома в ЦК, и семья сменила квартиру
на
более просторную и расположенную поближе к центру. Приятели стали видеться
реже. Баландин с грехом пополам закончил восемь классов и поступил в
строительное
ПТУ, после которого пошел ишачить каменщиком в стройбате - военной кафедры в
его ПТУ не было. Юрий Рогозин по окончании школы получил золотую медаль и
через полтора месяца уже был студентом МГИМО, сознательно не заметив усилий,
которые приложил к этому его отец.
Последний раз они виделись два года назад - как раз в тот день, когда
Баланда
получил повестку из военкомата, а Юрий готовился к сдаче первой в своей жизни
летней сессии.
Писем они друг другу не писали, полагая это занятие пустой тратой времени,
но,
случайно столкнувшись на улице, не скрывали радости. Баланда щеголял в ушитой до
немыслимого облегания парадной форме. Сапоги у него были любовно обработаны -
голенища собраны гармошкой, высоченный каблук стопочкой, - а на кителе пестрело
и сверкало такое количество непонятных значков, самодельных медалей, нашивок и
сплетенных из бельевой веревки аксельбантов, что рядовой запаса Баландин больше
напоминал генерала из какой-нибудь банановой республики, чем отечественного
дембеля. Оказалось, что в Москве он первый день и ищет, по его выражению, "где
бы
вмазать".
Юрий сказал, что с этим проблем нет. Его родители вторую неделю грелись на
пляжах Средиземноморья, так что и квартира, и дача остались в его полном
распоряжении.
"Клево, - г живо отреагировал Баландин. - Только я буду не один". Рогозин в
ответ только пожал плечами: какая разница? Чем больше компания, тем веселее.
Однокурсников из МГИМО он приглашать не стал: Баланда со своими приятелями не
вписывался в компанию надутых интеллектуалов, с которыми учился Юрий.
Баланда притащил с собой человек пятнадцать, и все они сразу же
почувствовали
себя на даче бывшего инструктора ЦК КПСС Рогозина как дома, быстро перестав
обращать внимание на Юрия, который предоставил им кров и закуску.
- Так ты чего, а? - справившись с непослушной "молнией", пристал к нему
Баландин. - Неужто до сих пор не оприходовался?
- Да как-то... - пробормотал Рогозин.
- Чего? - проорал Баландин. - Ты ори громче, не слышно же ни хрена! Я не
понял, ты трахался или нет?
- Нет! - гаркнул Рогозин, и в этот момент музыка смолкла.
В наступившей тишине стали слышны сосущие и чмокающие звуки, доносившиеся
со всех углов комнаты. Кто-то принялся возиться с магнитофоном, поминутно с
грохотом рассыпая кассеты.
- Музон давай! - крикнул кто-то.
- А что так? - с трудом ворочая языком, поинтересовался Баландин. - Смотри,
какие телки... Я специально их побольше привез.., чтобы выбор был. Ты давай,
братан,
не теряйся.
Он снова перебрал горлышки стоявших на столе бутылок, вяло махнул рукой и,
пошатываясь, удалился в темноту, откуда сразу же послышался женский визг и
пьяное
похохатывание. Потом снова загрохотала музыка, начисто заглушив все остальные
звуки. Рогозин неопределенно повертел в воздухе растопыренной ладонью и зачем-то
полез на второй этаж по винтовой лестнице.
Здесь была родительская спальня. Остановившись на верхней ступеньке
лестницы,
Юрий задрал голову и посмотрел на свое отражение в зеркальном потолке. То, что
его
старики устроили в своей спальне такой потолок, уже перестало его удивлять и
шокировать. В конце концов, они тоже живые люди и иногда нуждаются в том, чтобы
как следует оттянуться. А когда человеку за пятьдесят, для этого приходится все
больше напрягать воображение.
Он осмотрелся и понял, что не один. На широченной родительской кровати,
сбивая стеганое покрывало, возилась голая парочка. Музыка была слышна и здесь,
но
не так громко, и Рогозин без труда различал среди громыхающих аккордов
преувеличенно страстные стоны и вскрикивания худосочной брюнетки, оседлавшей
распростертого усатого блондина, одетого в одни дырявые носки. "Все покрывало
запачкают", - подумал Юрий, но тут же махнул рукой: изменить что бы то ни было
он теперь все равно не мог. Пусть пачкают, черт с ними. Не напрасно же папашка
установил на даче стиральную машину-автомат - как чувствовал, ей-богу...
В глубоком кожаном кресле, кряхтя и похрюкивая, раскинулся еще один приятель
Баландина. Лица его Юрий не видел, но из-под спущенных до самых щиколоток
штанов выглядывали острые носы рыжих ковбойских сапог.
Обладателя сапог звали не то Владиком, не то Костиком - Юрий не запомнил.
"Да плевать, как его зовут, - с завистью подумал он. - Зато как устроился!"
Владик (или Костик) устроился действительно неплохо. На каждом подлокотнике
занятого им кресла сидело по полураздетой девице, и обе наперебой ласкали своего
партнера, временами переключаясь друг на друга. Некоторое время Юрий с растущим
интересом наблюдал за этой сценой. Потом он заметил, что стоит с отвисшей
челюстью, сердито захлопнул рот, вздохнул и повернулся, чтобы уйти. Спустившись
на две ступеньки, он вдруг остановился, обернулся и долгим взглядом посмотрел на
компанию в кресле.
Юрию Рогозину был двадцать один год, но он до сих пор не встречался с
девушками. Он не мог понять, что ему мешает, но что-то, несомненно, мешало:
девушек он побаивался, и они платили ему тем же, старательно обходя стороной. Не
раз, глядя в зеркало, он задавался вопросом, какого дьявола им нужно. Внешность,
казалось бы, без патологий, ростом тоже не обижен, деньги есть, одет, как
картинка из
модного журнала... Так какого черта?
Он смотрел на группу в кресле, чувствуя растущее возбуждение. А что,
собственно, такого? Почему хозяин дома должен бродить среди совокупляющихся
гостей, как какое-то привидение? Чем он хуже остальных? Чем он хуже этого
Владика.., или Костика? Да ничем! А если как следует разобраться, то и лучше. А
эти
девчонки насели на него, как мухи на дерьмо, и облизывают... Кто они - малярши,
вагоновожатые?
Должны почитать за счастье, если студент третьего курса МГИМО обратит на них
внимание. И потом, зачем этому Владику или Костику сразу две? Он же так
набрался,
что и с одной, наверное, не справится. Вот подойти сейчас к ним, взять одну за
руку..,
вон ту, со светлыми волосами, которая в колготках и без лифчика.., взять за руку
и
сказать: "Пойдем". Что, не пойдет? Пойдет, как миленькая! Она чего хочет?
Правильно, мужика! А я кто? Мужик! Ну так в чем же дело?
Он еще раз проверил цепь своих рассуждений и не нашел в ней ни одного
слабого
звена. Стараясь ступать твердо, Юрий подошел к креслу и, не давая себе времени
на
раздумья, взял блондинку за плечо. Плечо оказалось неожиданно прохладное,
гладкое
и упругое.
Блондинка прервала свое увлекательное занятие и обернулась, резким движением
отбросив назад рассыпавшиеся по лицу волосы. Лицо у нее оказалось красивое, хотя
и
немного грубоватое. При ближайшем рассмотрении обнаружилось, что цвет ее волос
имеет очень мало общего с тем оттенком, который был у них от природы. Глаза и
губы
девушки влажно поблескивали, щеки раскраснелись, на подбородке темнел мазок
губной помады.
- Че надо? - без предисловий поинтересовалась она.
Ее подруга, воспользовавшись случаем, распласталась на Владике (или
Костике),
так что тот даже не заметил появления Рогозина.
- Пойдем, - сказал блондинке Юрий. - Они тут без нас разберутся.
Обнаженная грудь девушки притягивала его взгляд как магнитом. Он протянул
руку и накрыл ладонью твердый розовый сосок. Блондинка отпрянула, едва не
свалившись с подлокотника, и с треском ударила Юрия по запястью.
- Отвали, козел! - пьяным голосом выкрикнула она. - Ишь, чего удумал! Ты
кто такой, чтобы меня лапать? И не пяль свои пьяные зенки, извращенец!
Рогозин вздрогнул и отшатнулся. Это было как оплеуха, тем более, что
последнее
бездумно брошенное блондинкой слово угодило в точку: в своих фантазиях Юрий
Рогозин заходил очень далеко - гораздо дальше, чем мог рассчитывать в реальной
жизни.
- Слышь, ты, как тебя, - продолжала блондинка, возвращаясь к своему
прерванному занятию и глядя на Юрия через плечо, - принеси лучше выпить, а то
мне не дотянуться.
Юрий постоял еще немного, до звона в ушах стискивая челюсти и прожигая
блондинку взглядом. Он уговаривал себя, что обижаться на эту пьяную тварь просто
глупо, но ничего не мог с собой поделать: голая гладкая спина, ласкающие пьяного
Владика-или-Костика руки, длинные стройные ноги в колготках телесного цвета,
сквозь которые виднелись узкие кружевные трусики, повернутый к нему затылок с
копной крашеных соломенных волос, даже накрашенные темно-вишневым лаком
ногти на ногах - все криком кричало о нанесенном ему незаслуженном оскорблении.
Плотно сдвинутые ноги блондинки медленно, томно двигались, потираясь одна о
другую. Не отводя от них мрачного взгляда, Юрий попятился и остановился,
уткнувшись в край туалетного столика. Стоявшие на столике бутылки мелодично
звякнули.
- Выпить тебе, - пробормотал Рогозин, поворачиваясь к блондинке спиной. -
Будет тебе выпивка, сука.
Он не глядя выплеснул из самого большого фужера остатки какой-то мутноватой
дряни и наполнил его адской смесью пива и водки, для вида закрасив "Медвежьей
кровью". Оглянувшись через плечо и убедившись, что за ним никто не наблюдает,
Юрий потянул на себя выдвижной ящик и вынул оттуда хрустящую упаковку с
голубыми таблетками. Таблетки принадлежали мадам Рогозиной, которая каждый
вечер глушила себя лошадиными дозами снотворного, ссылаясь на повышенную
возбудимость. Причиной этой возбудимости были лошадиные же дозы хорошего
бразильского кофе, который мать Юрия просто обожала.
- Будет тебе выпивка, - повторил Юрий, раздавливая таблетку на поверхности
стола большим пальцем, как клопа, и сметая крошки в фужер.
Он размешал пойло рукояткой массажной щетки, лежавшей здесь же, и
повернулся к креслу, чувствуя себя почти трезвым. "Что это я делаю, а?" -
мелькнула
шальная мысль, но он прогнал ее прочь. Эта сука не имела никакого права
оскорблять
его в собственном доме! Теперь он вправе сделать с ней все, что захочет...
Разгоряченная блондинка повернулась к нему, когда он похлопал ее по плечу,
и,
кажется, была удивлена, увидев у самого своего лица огромный фужер, до краев
наполненный мутной жидкостью красноватого оттенка. Впрочем, в следующее
мгновение она сцапала фужер, рассеянно кивнула в знак благодарности и единым
духом выпила до дна. Ее перекосило.
- Это что за отрава? - сдавленным голосом спросила она, смахивая
выступившие на глазах слезы.
- Дареному коню в зубы не смотрят, - равнодушно ответил Юрий, глядя на ее
бедра. Теперь не имело ни малейшего значения, что говорить. После такой дозы эта
кобыла не продержится и десяти минут, утром не вспомнит, с кем была и что с ней
делали.
- И то правда, - согласилась блондинка. - Ну, вали, вали, красавчик. Не
подглядывай.
- Э, братан, - с хрюкающим звуком высвобождаясь из недр молочно-белой
женской плоти, заплетающимся языком выговорил обладатель ковбойских ботинок. -
Дай закурить. Не в падлу, а? Помираю курить хочу, а встать не получается.
- Зато твой дружок стоит, как солдатик, - промурлыкала блондинка.
- Дык, елы-палы, - сказал Владик-или-Костик, давая понять, что иначе и быть
не может.
Юрий непослушными пальцами нашарил в кармане сигареты, раскурил одну и
сунул Владику-или-Костику в зубы, поскольку руки у того были заняты. Владик-илиКостик
что-то промычал и несколько раз кивнул косматой головой. Брюнетка на
кровати издала протяжный хриплый вопль, не то имитируя бурный оргазм, не то
будучи не в силах совладать с собой. Юрий не обращал на нее внимания, целиком
сосредоточившись на блондинке. Краем сознания он понимал, что делает глупость. В
конце концов, компания подобралась такая, что он мог развлечься, не прибегая к
таким сомнительным средствам, как насилие и снотворное, но при воспоминании о
промелькнувшем на пьяном лице блондинки отвращении, его руки сами собой
сжались в кулаки. Улыбнувшись троице в кресле кривой улыбкой, которой никто не
заметил, Юрий засек время по своим часам и спустился вниз, пытаясь понять, что
так
громко стучит у него в висках: пульс или электронные барабаны "Депеш мод"?
Внизу на него снова налетел Баландин. Теперь он был вообще без штанов, но
зато
почему-то в рыбацких сапогах Рогозина-старшего, раскатанных во всю длину, то
есть
до самого паха. За столом опять жрали и пили, из угла торчали чьи-то ноги.
Правая
была в носке, к голой ступне левой прилип расплющенный окурок. Весело проорав
что-то неразборчивое, Баландин ткнул Юрию в губы слюнявую беломорину с
изжеванным мундштуком. Папироса издавала непривычный сладковатый запах. Юрий
вопросительно посмотрел на приятеля.
- Пыхни, чудак! - прокричал Баландин, перекрывая "Депешей". - Травка -
первый сорт, в Москве такой не достанешь! Чистый кайф! Не бойся, с одного раза
наркотом не станешь!
Юрий пожал плечами и принял из рук Баландина косяк. Затягиваясь пахучим
дымом, от которого сразу же приятно закружилась голова, он обвел взглядом
гостиную отцовской дачи, превратившуюся в филиал Содома и Гоморры.
- Ну как, нашел себе телку? - надсаживая глотку, поинтересовался Баландин. -
Или тебе помочь? Я уже три раза разгрузился, так что могу теперь постараться для
друга!
Юрий мгновение помедлил с ответом. Ему вдруг подумалось, что так, возможно,
было бы лучше. Пусть бы Баланда, если уж он такой ушлый, подыщет ему какуюнибудь
овцу - почище, постройнее и посговорчивее, а эта крашеная шлюха может
убираться в тартарары вместе со своим Владиком или Костиком и подругойлесбиянкой.
Он посмотрел на часы. Прошло двенадцать минут. Приготовленный им
адский коктейль наверняка уже подействовал. Юрий затянулся косяком и надолго
задержал в легких дурманящий дым. Баландин смотрел на него с пьяным
любопытством, в котором чудилась насмешка.
- Ну, так как?
Юрий отрицательно покачал головой.
- Нет, - крикнул он Баландину в самое ухо. Сам справлюсь! Дурное дело
нехитрое!
- Молоток! - прокричал Баландин и крепко хлопнул его по плечу. - Давно бы
так! А то ходишь, как этот... Пойду, пожру. После этого дела жрать хочется! Не,
не
надо! - отмахнулся он от протянутого Юрием косяка. - Добивай сам! Или с телкой
поделись... А мне уже - во!
Он чиркнул по горлу ребром ладони, чуть не свалившись при этом в камин, и
виляющей походкой двинулся к столу. Юрий сделал богатырскую затяжку, разом
спалив косяк до самого мундштука, швырнул окурок в огонь, еще раз посмотрел на
часы и стал подниматься по лестнице.
Ступеньки двоились перед глазами, стены, пол и потолок пьяно раскачивались,
норовя поменяться местами, и Юрию стоило немалых трудов добраться до второго
этажа, не сломав себе шею.
Ситуация наверху изменилась. На кровати по-прежнему возились и вскрикивали,
но теплая компания в кресле уже распалась. Владик-или-Костик успел поменяться с
подругой блондинки местами, и теперь оба трудились в поте лица, не замечая
ничего
вокруг. Блондинка валялась на ковре возле кресла, как забытая тряпичная кукла.
Она
успела наполовину стащить с себя колготки, которые теперь держались только на ее
левой ступне. Пустой фужер поблескивал поодаль.
Юрий подошел к ней и первым делом сдернул с ноги колготки. Скомкав
скользкий невесомый нейлон в кулаке, он отшвырнул колготки в сторону и с пьяной
ухмылкой покосился на широкий бледный зад Владика-или-Костика, ходивший вверхвниз
с механической размеренностью паровозного шатуна. Ему вдруг захотелось дать
обладателю ковбойских ботинок хорошего пинка. Вместо этого Юрий наклонился,
подхватил блондинку под мышки и с натугой поволок вперед.
Ощущая ладонями ее горячий скользкий пот, Юрий присел и перебросил свою
добычу через плечо, как мешок с картошкой. Разгибаясь, он потерял равновесие и
чуть
не упал.
Он немного постоял, озираясь. На него по-прежнему никто не обращал внимания.
- Пока, уроды, - негромко сказал он и двинулся к дверям, которые вели на
лестничную площадку.
Поднявшись по десяти скрипучим ступенькам, он пинком открыл обитую
дерматином дверь и вошел в мансарду. В маленькой, обшитой сосновыми досками
комнатушке не было ничего, кроме узкой кровати, тумбочки и окна с ситцевой
занавеской. С облегчением свалив свою ношу на скрипучую кровать, Юрий захлопнул
дверь и щелкнул выключателем: чтобы удовольствие было полным, ему требовался
свет.
Обернувшись, он с удивлением увидел, что блондинка открыла глаза. Это
действительно была кобыла: по крайней мере, здоровье у нее оказалось лошадиное.
Рогозин торопливо двинулся к кровати, на ходу расстегивая брючный ремень.
Блондинка вдруг неожиданно села и выбросила перед собой ногу, целясь Юрию в
пах. Она еще не совсем пришла в себя, и удар пришелся в бедро. Юрий выругался и
навалился на нее всем весом, опрокидывая на кровать, прижимая изо всех сил,
безжалостно подавляя слабое сопротивление, с треском срывая последний кружевной
лоскуток. Оглушенная алкоголем и снотворным, блондинка отбивалась совсем слабо,
но этого хватило для того, чтобы Юрий окончательно потерял голову. Он намеренно
причинял ей боль, распластывая, вонзая жадные пальцы в податливую горячую плоть,
накручивая на кулак крашеные волосы.
Блондинка принялась орать, словно ее режут.
- А-а-а-а-а! - вопила она. - Милиция! Кто-нибудь! Помогите! Люди, помогите!
В доме по-прежнему грохотала музыка. Если бы даже было тихо, никто из гостей
не обратил бы внимание на доносившиеся с мансарды вопли. Но тут ему некстати
вспомнилось, что форточка открыта, а через дорогу, в какой-нибудь сотне метров
от
дома Рогозиных, стоит дача полковника КГБ Жвирова. Если Жвиров сейчас на даче,
дело может плохо кончиться. "Что же это, Валерий Константинович, - скажет
Жвиров Рогозину-старшему при встрече, - сынок-то ваш совсем распустился. Шум,
гам, музыка на весь поселок, баб каких-то всю ночь насиловали..."
- Молчи, сука, - яростно прохрипел Юрий и попытался зажать блондинке рот.
Та цапнула его зубами - цапнула всерьез, до крови. Юрий одернул прокушенную
ладонь, и блондинка снова завопила.
Юрий размахнулся и что было сил ударил ее кулаком по лицу. Голова девушки
стукнулась о деревянную соску кровати. Блондинка завизжала, как циркулярная
пика,
и двинула его коленом в пах. Юрий озверел и принялся молотить ее кулаками по
голове, забыв обо всем, помня только одно: эту тварь нужно заставить замолчать.
Он
схватил ее за волосы и несколько раз с силой ударил затылком о спинку кровати,
слыша треск и не понимая, что именно трещит: дерево или кость.
Наконец блондинка замолчала, издав напоследок странный булькающий звук.
Юрий некоторое время тупо разглядывал застрявшие между пальцами спутанные
клочья ее крашеных волос. Он встал, отступил от кровати и посмотрел на свою
жертву.
Все-таки она была чертовски красива. Тело у нее было белое, длинное, с
крутыми
бедрами, сильными, красиво очерченными икрами и высокой грудью, казавшейся еще
выше и крепче из-за того, что девушка лежала на спине.
Рассыпавшиеся соломенные пряди скрывали изуродованное, разбитое и вспухшее
лицо, руки и ноги были широко раскинуты. Юрию показалось, что подушка под ее
головой изменила цвет с белого на красный, но он глянул туда лишь мельком:
смотреть на ноги было интереснее. Как, черт возьми, широко она их раскинула!
Будто
нарочно, честное слово...
Постель оказалась сырой, и даже не сырой, а мокрой, но Юрия это не
остановило.
Его уже ничто не могло остановить.
...Все кончилось безобразно быстро, липко и буднично. Рогозин коротко
застонал
и в последний раз запустил скрюченные пальцы в крашеные соломенные пряди. Когда
он вынул их оттуда, пальцы были красными и влажно поблескивали. Юрий перевел
взгляд со своих окровавленных рук на лицо блондинки и только теперь заметил, что
она не дышит. Некоторое время он боролся с желудком, пытаясь переварить это
открытие, а потом опрометью бросился к дверям, но не добежал: на полдороге его
вывернуло наизнанку. Он разогнулся, кряхтя и постанывая, подтянул штаны,
оглянулся на кровать, и его снова вырвало.
- Сука, - проскулил он, садясь на пол. - Чертова трахнутая сука, что же ты
со
мной сотворила...
Через полчаса его нашел Баландин. Юрий по-прежнему сидел на заблеванном
полу, вцепившись в волосы испачканными в крови руками, и, раскачиваясь из
стороны
в сторону, монотонно повторял:
- Сука... Ах, сука... Ну, сука...
Баландину хватило одного-единственного взгляда, чтобы все понять.
Окоченевшее
в неестественной позе тело на кровати, кровь на подушке и на пальцах Рогозина,
запахи мочи, спермы и рвоты - все это говорило само за себя.
Мигом протрезвев, Баландин подскочил к приятелю, сгреб его за грудки и
рывком
поставил на ноги.
- Ты что наделал, студент?! - яростно прошипел он прямо в остекленевшие от
скотского ужаса глаза Рогозина. - Ты что тут наковырял, сучье вымя?! Ты же ее
замочил, недоумок!
- Зн...аю, - заикаясь, с трудом выговорил Рогозин. - Что будет, Баланда? -
спросил он, с надеждой глядя в перекошенное лицо приятеля. - Что теперь будет,
а?
- Тюряга будет, - ответил Баландин и с отвращением оттолкнул его от себя. -
Ну и козел же ты, братуха. Нажрал плечи на папашиных харчах! Сила есть - ума не
надо.
- Как - тюряга? - тупо переспросил Рогозин. В отличие от Баландина, он,
казалось, с каждой минутой делался все пьянее. - Мне нельзя в тюрягу. У меня
экзамены..
- Вот пидор, - возмутился Баландин. - Экзамены у него. Все, брат, сдал ты
свои экзамены... Да погоди ты, не трясись Перестань выть, сука!!!
Рогозин испуганно замолчал и выпустил руку приятеля, за которую цеплялся,
как
утопающий за соломинку. Баландин задумался, хмурясь и кусая губы.
Наконец он вздохнул, приняв какое-то решение, и оглянулся на кровать. Лицо
его
досадливо сморщилось.
- Ладно, - сказал он со вздохом. - Черт бы тебя побрал... Какая баба была!..
Машина есть?
- Папашина "в-вольво" в гараже, - с запинкой откликнулся Рогозин.
- Ключи?
Рогозин торопливо закивал.
- Иди вниз, выгоняй машину. Багажник открой... Только тихо! Не вздумай еще
кому-нибудь покаяться. С машиной-то справишься?
Рогозин снова кивнул, - Да? - с сомнением переспросил Баландин. - Если
справишься так же, как с ней, - он кивнул в сторону постели, - то лучше не
надо...
Ладно, ладно, не заводи опять свою волынку... Ступай. Стой!
Рогозин замер в дверях и медленно обернулся.
- Что? - испуганно спросил он.
- Штаны застегни, придурок, - криво усмехнулся Баландин.
...Через три минуты из окна мансарды вывалился какой-то продолговатый,
завернутый в простыни тюк и с тяжелым треском приземлился в кустах сирени,
росших на заднем дворе рогозинской дачи. В доме продолжала грохотать музыка, и
никто из гостей не заметил, как зеленая "вольво" со свежей вмятиной на переднем
крыле, полученной при выезде из гаража, выкатилась за ворота и, бешено ревя
двигателем, скрылась за поворотом ухабистой проселочной дороги.
Было два часа ночи третьего июня тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.
В
два часа семнадцать минут зеленую "вольво" с пьяными водителем и пассажиром и
завернутым трупом в багажнике остановил случайный милицейский патруль.
Патрульные долго гнались за петляющей иномаркой по ночному шоссе и разрядили
целую обойму, прежде чем одна из пуль угодила в правый скат, и "вольво", вильнув
в
последний раз, нырнула в кювет.
Вечеринка на даче Рогозиных удалась на славу.
Запыленная зеленая змея пассажирского поезда плавно, без толчка замерла у
платформы Казанского вокзала. Двери вагонов открылись, выпуская на перрон
пеструю, навьюченную багажом толпу пассажиров. Перрон мгновенно наполнился
сутолокой, вдоль вагонов, громыхая тележками, заспешили носильщики. Закудахтали
обремененные пудовыми сумками мамаши, безуспешно пытаясь приструнить своих
вырвавшихся на волю из душного вагонного плена детишек, забубнили железными
голосами репродукторы. Вечно взмыленные и озабоченные командировочные в
сбитых на сторону галстуках и неизменных шляпах, держа наперевес дорожные
сумки, топоча, устремились к метро.
Чье-то чадо протяжно канючило, требуя одновременно подать горшок, мороженое
и такси. Измученные бледные родители вслед за командировочными волокли чадо к
станции метро, провожаемые сочувственными и в то же время раздраженными
взглядами проводницы и попутчиков.
Постепенно хаотичное движение на перроне упорядочилось, приобретя вид
своеобразной людской реки, которая текла в узком русле между двумя составами,
направляясь к привокзальной площади. Когда толпа схлынула, стоявший у двери
восьмого вагона человек лет тридцати, выглядевший намного старше, неторопливо
закурил, нервным движением оправил ворот летней рубашки, подхватил тощую
спортивную сумку и не спеша двинулся в сторону метро.
Он шел по перрону, полной грудью вдыхая ни с чем не сравнимый московский
воздух. Оказалось, что за одиннадцать лет он ничего не забыл. Конечно, многое
изменилось с тех пор, и воздух в Москве стал уже не тот - в нем ощутимо
прибавилось выхлопных газов, - но запах остался. Человек, в кармане которого
лежал
паспорт на имя Виталия Григорьевича Головинова, Он мог с уверенностью сказать,
чем именно пахнет Москва, но запах был, и теперь, после долгого отсутствия, он
убедился, что этот неуловимый аромат не являлся плодом его фантазии.
Спохватившись, он ускорил шаг, догнал толпу пассажиров и смешался с ней,
сделавшись незаметной каплей в людской реке. В Москве помимо запаха
существовали и такие неприятные вещи, как милицейские патрули и паспортный
режим. Человек, именовавший себя Головиновым, не заблуждался по поводу своей
внешности: он знал, что от него за версту разит зоной Украденный у пьяного
попутчика на вокзале в Потьме паспорт с вклеенной кустарным способом
фотографией мог выручить его только при поверхностном досмотре, но более
тщательная проверка наверняка закончилась бы для него скорым возвращением в
"места не столь отдаленные".
Рукава его просторной, с чужого плеча, белой рубашки были опущены и
застегнуты у запястий, чтобы скрыть корявую вязь покрывавших руки татуировок.
Широкие костлявые плечи привычно сутулились, обтянутое сухой, продубленной
морозом и солнцем кожей лицо с первого взгляда напоминало волчью морду. Глубоко
запавшие выцветшие глаза с нездоровыми, желтоватого цвета, белками смотрели
угрюмо и настороженно. В жестком ежике отраставших волос густо серебрилась
ранняя седина, сквозь которую неприятно розовели извилистые рубцы старых шрамов.
На его правой руке недоставало двух пальцев - безымянного и мизинца. На левой, в
которой он держал сигарету, мизинец был. Был там и большой палец, зато остальные
три отсутствовали, так что кисть руки напоминала изуродованную крабью клешню,
вдобавок ко всему украшенную татуировкой. Даже походка у лже-Головинова была не
такой, как у всех людей - шаркающая иноходь усталого зека, морозным зимним
вечером бредущего в родной барак с лесной делянки. Впечатление усиливалось тем,
что при ходьбе он сильно хромал на правую ногу.
Выйдя на площадь, он остановился, не обращая внимания на маячивший
неподалеку милицейский патруль. Его взгляд словно прикипел к огромному, в
полстены, рекламному щиту, с которого лучезарно улыбалась длинноногая загорелая
красотка в бикини. Позади красотки синело теплое море с полосатыми пузырями
надутых тугим бризом парусов. Красотка держала в руке трубку мобильного
телефона,
увеличенное изображение которого красовалось слева от нее. Над головой красотки
была выведена надпись: "Весь мир в ладони с мобильной сетью "Эра"!" Ниже, на
уровне загорелых колен, располагалось пояснение для особо непонятливых;
"Чтобы не отстать, нужно торопиться!"
- Если хочешь есть варенье, не лови хлебалом мух, - перевел эту надпись на
привычный ему язык пассажир с чужим паспортом и нехорошо усмехнулся. Если бы
владелец и президент правления компании "Эра" Юрий Валерьевич Рогозин сумел
видеть эту усмешку, с ним бы случился инфаркт, поскольку сверкающий сталью оскал
лже-Головинова предназначался персонально ему. Не будь на свете Юрия Рогозина,
человек с волчьей физиономией ни за что не стал бы рисковать вновь обретенной
свободой, воруя чужой паспорт и отправляясь в Москву. За Рогозиным числился
старый должок, и теперь настало время платить по счетам.
Игорь Баландин вернулся домой.
Зона обошлась с Баландиным круто. Собственно, ничего другого он и не ожидал:
тех, кто сидел по сто пятнадцатой, за проволокой во все времена не жаловали.
Наслышанный о том, что бывает в таких местах с насильниками, Баландин держался
тихо и незаметно, по мере сил и возможностей изображая глухонемого, но это не
помогло. К нему присматривались неделю, а потом подстерегли в душевой и
"опустили" со звериной жестокостью, на которую способны только зеки. Баландин
отбивался молча, отчаянно и бесстрашно, но он был один, и огромный срок висел
над
ним свинцовой могильной плитой, лишая дальнейшее существование не только
перспектив, но и какого бы то ни было смысла. Полуживого от побоев, с сильным
кровотечением из ануса его доставили в лазарет. Он вышел оттуда через две
недели, и
все снова повторилось. Лежа на продавленной больничной койке с забинтованной
головой, Баландин принял твердое решение покончить с собой, но потом ему
вспомнилась перекошенная от ужаса физиономия Рогозина, и он понял, что не сможет
умереть прежде, чем не посчитается с этим маменькиным сынком.
...Их взяли тепленькими - пьяных, обкуренных, в угнанной машине, в багажнике
которой лежал еще не успевший остыть труп. Когда багажник открыли, Рогозин
сделал круглые глаза и с огромным изумлением поинтересовался у милиционеров, что
это такое - вот это, в простынях. "Это не наше", - возмущенно сказал он. "Да, -
отлично понимая, что все напрасно, поддержал его Баландин. - Черт его знает,
откуда здесь эта хреновина." "Заткнитесь, уроды, - сказал им угрюмый сержант,
освещая их мощным фонариком. - Вы же по уши в кровище. Как с бойни, ей-богу".
Это было не совсем так. На руках и одежде Баландина осталось всего несколько
пятнышек.., ну, пусть не пятнышек, а пятен. Вот Рогозин действительно
перемазался,
как передовик производства с мясокомбината, и не мудрено: ведь он убил чертову
бабу практически голыми руками.
О том, что Рогозин на свободе, Баландин узнал на десятый день пребывания в
СИЗО. Въедливый следак долго путал его мудреными вопросами, заставляя по
двадцать раз повторять одно и то же, и в конце концов сказал прямо: "Дело твое,
парень, труба. Как ни крути, а соучастие тебе обеспечено. Получается преступная
группа. У Рогозина характеристики с места учебы, золотая медаль, безупречная
репутация, блестящее будущее и, главное, большой папа. А что у тебя - сам
знаешь.
Так что ты, гражданин Баландин, запросто потянешь на организатора. Учитывая
характер преступления и отягчающие обстоятельства, это будет лет пятнадцать, а
те и,
чем черт не шутит, полновесная "дырка"... Так что подумай, Баландин, стоит ли
игра
свеч.
Баландин думал. Это было непривычное занятие. Сосед по камере, вечно потный
красномордый брюхай, вдоль и поперек исполосованный мастями, посоветовал ему
взять все на себя. Спустя четыре года Баландин встретил его на этапе.
Кто-то издалека показал ему смутно знакомое лицо и объяснил, что это
знаменитый на все лагеря стукач и подсадной, которого тысячу раз клялись
посадить
на пику и который вопреки здравому смыслу и лагерным законам продолжал жить:
жрать, пить чифирь и странствовать из зоны в зону, из одного следственного
изолятора в другой, верой и правдой служа кумовьям и следакам. Но тогда, в своей
самой первой камере, Баландин этого не знал, и слова разжиревшего провокатора
казались ему чуть ли не голосом с небес. Сосед подсказывал выход - не самый
приятный, но единственно возможный. Все, чего мог добиться Баландин, отстаивая
правду, - это утянуть Рогозина за собой, намотав себе самому лишний срок, а то
и,
как недвусмысленно намекал следователь, высшую меру.
Лишь годы спустя до него дошло, что все было разыграно, как по нотам, и
наверняка щедро оплачено из глубокого кармана Рогозина-старшего. А тогда, тем
дождливым серым летом, он не придумал ничего лучшего, как подписать признание.
Рогозина в зале суда не было. Прокурор задавал Баландину вопросы, на которые
нужно было отвечать только "да" или "нет". Баландин, которому все это
окончательно
осточертело, отвечал "да": да, да, да. Был. Знал. Пил. Курил. Занимался
развратом. Да.
Был пьян, ничего не помню, да. Да, угнал. Пытался скрыться. Да.
Что - да? Ну как это - что? Да, признаю. Конечно, признаю. Раскаиваюсь, да.
Чистосердечно.
Показания свидетеля Рогозина были представлены суду в письменном виде и
зачитаны вслух. Свидетель Рогозин сообщал, что он ровным счетом ничего не знает,
и
что в машине вместе с подсудимым Баландиным оказался против собственной воли:
Баландин вынудил его погрузить тело в багажник и сесть за руль, угрожая ножом.
Что
это был за нож, куда он потом подевался, и каким образом обнаруженная на теле
сперма Рогозина превратилась в сперму его приятеля Баландина, показания не
объясняли. Баландина очень впечатлило то обстоятельство, что эти вопросы никого,
кроме него самого, не волновали.
Позже пришла обида, а следом за ней холодная, лишенная всяких примесей
злоба.
За одиннадцать лет лагерей Баландин потерял все, кроме этой злобы. Взамен он
приобрел пожизненную хромоту и массу хронических заболеваний, самым веселым из
которых был туберкулез, уже вошедший в стадию кровохарканья.
Продолжая внимательно разглядывать рекламный щит, Баландин запустил
клешнястую руку в задний карман джинсов и вынул кожаный бумажник, который
свистнул у закемарившего по пьяному делу командировочного вместе с паспортом и
дорожной сумкой. Наличности в бумажнике было негусто, но Баландин не думал об
экономии: прежде чем пришить Рогозина, он намеревался как следует его подоить.
Он
даже знал, где искать старого дружка: перед самым выходом на свободу ему удалось
посмотреть в программе "Время" интервью с главой концерна "Эра" Рогозиным.
Порывшись в бумажнике, Баландин выудил оттуда телефонную карточку и уже в
который раз с интересом осмотрел ее с обеих сторон. Когда его посадили, таких
еще
не было. В ту пору многого не было из того, что он видел сейчас вокруг. А
машины-то,
машины! Куда до них похожей на бронированную мыльницу "вольво", на которой они
с Рогозиным пытались вывезти с дачи труп!
Глядя вокруг, Баландин чувствовал себя путешественником во времени -
конечно, совсем не тем, которого описал Уэллс в своей "Машине времени". Да и
совершенное Баландиным путешествие вряд ли заслуживало доброго слова. Ему
вспомнилось, как один доморощенный зоновский философ убеждал его, что все на
свете делается к лучшему: дескать, не случись этого убийства, он, Баландин,
продолжал бы считать Рогозина своим закадычным другом, и тот непременно
подставил бы его в какой-то другой ситуации, так что все могло закончиться еще
хуже.
"Баран ты, - сказал философу Баландин. - Куда уж хуже-то?" Насколько он мог
припомнить, философ так и не нашелся с ответом.
Больше не глядя на рекламный щит с телефонной красоткой, Баландин закурил
еще одну сигарету и обвел площадь долгим пристальным взглядом. Его внезапно
охватило расслабляющее чувство возвращения домой, словно он был вернувшимся из
кругосветного плавания моряком. На мгновение старые счеты показались ему
неважными. Эка невидаль - струсивший студентик! Много чести - гоняться за этой
швалью.
Баландин удивленно приподнял брови: такого благодушия он от себя не ожидал.
Мечта разделаться с Рогозиным помогла ему выжить, и он не собирался отступать от
задуманного только потому, что Москва, видите ли, сохранила присущий ей запах.
Игорь Баландин не для того парился в зоне целых одиннадцать лет, чтобы
раскиснуть и повернуть назад, увидев Каланчевскую площадь.
Баландин повернулся спиной к рекламному щиту и двинулся к примеченному
заранее таксофону, зажав телефонную карточку между большим пальцем и мизинцем
левой руки. Быстро сориентировавшись, что к чему, он вставил карточку в щель
таксофона, снова повернулся лицом к рекламному щиту и набрал указанный там
номер.
Дозвонился он с третьей попытки и без предисловий поинтересовался, как ему
найти господина Рогозина.
Дрессированная сучка на том конце провода вежливо, с напевным московским
акцентом сообщила ему, что справок не дает. Баландин подавил в себе острое
желание
спросить, что, в таком случае, она дает и кому конкретно, вежливо извинился и
прервал связь, тут же набрав второй обозначенный на рекламном щите номер.
Результат оказался аналогичным. Ему даже почудилось, что он разговаривает с
той
же девицей, что и в первый раз, но этого, конечно же, просто не могло быть.
Баландин
повесил трубку и двинулся к станции метро. Неудача не обескуражила его. Он и не
надеялся добраться до такого человека, как Рогозин с первой же попытки.
Весь день он провел в поисках, и только ближе к вечеру удача улыбнулась ему.
В
каком-то мелком рекламном агентстве, ютившемся в подвальном помещении на
окраине Северного Бутова, за полчаса до закрытия ему удалось стянуть со стола
зазевавшейся секретарши толстый бизнес-справочник с желтыми страницами Он ушел
прежде, чем кто-то хватился пропажи, унося в своей дорожной сумке пухлый том в
мягком бумажном переплете.
Через десять минут он уже сидел на скамейке в сквере, покуривая и
неторопливо
перелистывая желтые страницы. Вскоре он нашел то, что искал, и удовлетворенно
кивнул.
Дорога к Рогозину была открыта. Баландин ухмыльнулся.
Похоже, драгоценный Юрий Валерьевич напрочь забыл о его существовании.
Что ему грехи туманной юности? Для него тот июньский день давно умер,
затерявшись в далеком далеке, неразличимо слившись с четырьмя тысячами других
дней и ночей, - не то, что для Баландина, в жизни которого зияла огромная брешь
шириной в одиннадцать лет. На одном краю этой пропасти был только что уволенный
в запас сопливый рядовой стройбата, на другом - харкающий кровью изуродованный
полутруп с волчьей мордой и стальными зубами, до сих пор не отдавший богу душу
только потому, что хотел отомстить. А Рогозин о нем давным-давно и думать
перестал.
- Зря, - вслух сказал Баландин, убирая справочник в сумку. - Зря, Юрик.
Дорого тебе это обойдется!
Он снова достал бумажник и пересчитал наличность.
Наличности, как и следовало ожидать, кот наплакал: за одиннадцать лет Москва
сделалась еще более дорогим городом, чем была когда-то. Проглоченные на бегу
хотдоги
стояли у Баландина в глотке, в то время как привыкший к строгому лагерному
распорядку желудок урчал, настойчиво требуя пищи. Баландин вспомнил своего
первого "кума". Ознакомившись с его личным делом, брюхатый майор ухмыльнулся и
сказал: "Баландин? Хорошая фамилия. Здесь тебе самое место. Давай, Баландин,
привыкай к баланде".
Баландин встал со скамейки и бесцельно побрел по аллее. До наступления
темноты оставалось еще не меньше двух часов. Он потратил остаток денег на
очередной хот-дог, запив его бутылкой крепкого темного пива.
Вытряхнув из бумажника мелочь, Баландин пополнил истощившийся за день запас
сигарет и долго гулял по вечерней Москве. В этой прогулке не было ровным счетом
ничего романтического: волк со стальными челюстями кружил по городу,
высматривая добычу.
Наконец ему повезло. У подъезда шестнадцатиэтажного дома остановилась
сверкающая черным лаком "вольво".
Из машины неторопливо выбрался квадратный, уже успевший основательно
заплыть жиром бритоголовый тип с золотой цепью на шее. В руке он держал пухлую
сумочку из толстой натуральной кожи, похожую на кошелек-переросток, на брезгливо
оттопыренной нижней губе дымилась дорогая сигарета. Баландин быстро огляделся по
сторонам. Темный двор был пуст, где-то играла музыка. Прислушавшись, Баландин
узнал тот самый альбом "Депеш мод", что звучал в тот вечер на даче Рогозина.
Неторопливо шагая наперерез бритоголовому, Баландин подумал, что все это будто
подстроено: и "вольво", и "депеш"...
- Эй, парень, - окликнул он бритоголового, - дай денег.
Бритоголовый остановился и без тени испуга оглядел Баландина с головы до ног
при свете уличного фонаря. На его круглом сытом лице мелькнула полупрезрительная
понимающая улыбка.
- Откинулся, волчара? - спросил он, запуская руку в глубокий карман брюк.
Баландин не двинулся с места и не ответил. Бритоголовый на некоторое время
многозначительно задержал руку в кармане, потом сделал вид, что передумал,
расстегнул свою сумочку, выудил оттуда двадцать долларов и протянул Баландину. -
Держи, старик. Дело понятное. Только имей в виду, что в Москве так с людьми не
разговаривают. Можно наскочить на неприятности. Если просишь - проси вежливо.
Теперь все нервные. Чуть что, сразу пулю в башку и в дамки. Москва, братан,
любого
нагнет. Понял, нет? На, держи, не тушуйся.
- Этого мало, - сказал Баландин, не делая попытки взять деньги.
- Да ты что, козел? - мгновенно утратив все свое благодушие, возмутился
бритоголовый. - Ты что, сучара драная, совсем оборзел? Развелось вас, тварей,
ногу
поставить некуда...
Договорить он не успел, потому что Баландин быстро шагнул вперед и трижды
быстро ударил его: растопыренной левой клешней в глаза, правым кулаком в горло и
коленом в пах. Удары были жестокими и эффективными. Бритоголовый, хрипя и
булькая, рухнул на колени, не зная, за что хвататься первым делом. Секунду
Баландин
смотрел на него, думая, как быть дальше. Дело решили "вольво" и "Депеш мод".
Волк
шагнул вперед, хорошенько прицелился и нанес своей жертве страшный удар носком
ботинка. Бритоголовый всхрапнул, как лошадь, и упал лицом вниз, ударившись
головой о бордюр, Баландин, хромая, шагнул вперед, снова занес ногу и с силой
опустил ступню на шею бритоголового, который, скорее всего, уже и без того был
мертв. Услышав, как хрустнули шейные позвонки, Баландин мрачно улыбнулся.
Удача действительно была на его стороне. В сумочке бритоголового оказалось
больше полуторы тысяч долларов и толстая пачка российских рублей. Кроме того,
Баландин разжился золотым "ролексом", цепочкой, перстнем, пачкой дорогих
американских сигарет и фирменной зажигалкой "зиппо", которая, если верить
рекламе, не гаснет даже на самом сильном ветру.
К сожалению, правый карман бритоголового, в котором тот так многозначительно
держал руку, оказался пуст.
Баландин, который почти не сомневался в том, что так оно и есть, все-таки
был
разочарован: пистолет ему был нужнее денег.
- Фуфлыжник, - на прощание сказал Баландин трупу и бесшумно растворился в
темноте.
Первый день, проведенный Игорем Баландиным в родном городе после долгой
разлуки, закончился.
- Я вот думаю, - глубокомысленно изрек Илларион Забродов и интригующе
замолчал, взвешивая на ладони метательный нож с широким обоюдоострым лезвием.
Полковник Мещеряков, который со всеми удобствами расположился в любимом
кресле хозяина и неторопливо потягивал хороший коньяк, закусывая его дымом
дорогой сигареты, покосился на своего бывшего подчиненного и лучшего друга
сквозь
дымовую завесу и промолчал. "Фиг тебе, - злорадно подумал он. - Тот, кто сказал
"а", непременно скажет и "бэ". А я тебя за язык тянуть не собираюсь. Ломаешься,
как
девка на выданье, совсем обалдел от безделья".
Пауза затянулась. Бывший инструктор спецназа в последний раз взвесил нож на
ладони, задумчиво повертел его в пальцах, недовольно поморщился, положил его на
стол, взял другой, пожал плечами, снова взял со стола предыдущий нож и почти не
глядя метнул его в укрепленный на противоположной стене липовый спил. Нож с
глухим стуком вонзился в самый центр мишени.
- Ты почему не бреешься? - нарушил молчание Мещеряков.
- Я думаю, - лаконично отозвался Забродов. Брошенный им нож вошел в
мишень так близко от первого, что металл издал протестующий скрежет.
- И о чем же ты думаешь, если не секрет? - спросил Мещеряков, забыв о данном
себе минуту назад обещании.
Он смотрел на нож, который с глухим прерывистым гудением вибрировал в центре
липового спила, и не заметил промелькнувшей на заросшем недельной щетиной лице
Забродова ехидной улыбки.
- Думаю, не отпустить ли мне бороду, - сказал Илларион, примериваясь перед
очередным броском.
- Фу, гадость какая! - скривился Мещеряков.
- Не спорю, - покладисто согласился Забродов. - О вкусах, друг мой Андрюша,
вообще спорить не принято. Допускаю, что ты в силу неизвестных мне причин
можешь не любить мою потенциальную бороду. Впрочем, кто знает: возможно, тебе
понравится...
- Тьфу, - отреагировал полковник. - Может, мне уйти?
- Зачем это? - живо поинтересовался Забродов.
- Ну, мне всегда казалось, что, если у человека понос, он нуждается в
уединении.
Пусть даже понос словесный.
- Грубо, - печально сказал Забродов - Грубо и в корне неверно. Что же мне
теперь, задыхаться от...
- От собственной вони, - с готовностью подсказал Мещеряков.
- От недостатка общения, солдафон! И потом, ты ведь никуда не уйдешь. На
столе еще полбутылки коньяку, куда же ты пойдешь-то?
- Дурень, - обиделся Мещеряков. - Подавись ты своим коньяком. Я, между
прочим, задал тебе вопрос и до сих пор не получил ответа.
- Это про бороду, что ли?
- Нет, - в душе умиляясь собственному долготерпению, кротко произнес
Мещеряков. - Не про бороду. Плевать я хотел на твою бороду, если хочешь знать.
- Хорош же я буду в заплеванной бороде, - огорченно сказал Забродов. - Нет,
борода отменяется. Ну тебя к дьяволу, верблюд, с тебя станется... - Он вдруг
сделался
серьезным. - А на твой вопрос, Андрей, я уже ответил.
- Что-то не припомню, - сердито проворчал полковник, наполняя свою рюмку.
- А это потому, что вопрос не стоил ответа. К чему впустую сотрясать воздух?
Ты
спросил, не может ли оказаться так, что террористов Масхадова и Хаттаба
инструктирует кто-то из наших спецов. Но ведь ответ очевиден! Ты просто
засиделся в
кабинете, Андрей.
Смотайся на полигон, посмотри, как работают наши курсанты. Это тебе не
водители-камикадзе, которые таранят кирпичные стены на грузовиках со
взрывчаткой.
Будь у этих сволочей хотя бы парочка настоящих спецов, мы давным-давно вылетели
бы из Чечни вверх тормашками. Ну, если не из Чечни, то из Совета Европы
наверняка,
потому что тогда в Ичкерии пришлось бы воевать по-настоящему.
- А сейчас там, по-твоему, в игрушки играют? - язвительно осведомился
Мещеряков.
Илларион в ответ только махнул рукой.
- Вот я и думаю, - повторил он, - не отпустить ли мне бороду? Хаттаб, в
отличие от тебя, обожает небритых мужчин. Заодно и подзаработаю. Куплю себе,
понимаешь, новый "лендровер", а то мой старикашка что-то барахлит в последнее
время... Да! И галстук тебе подарю!
- Трепач, - буркнул Мещеряков и залпом осушил рюмку.
Он не подал вида, но мысль о том, что мог бы натворить, воюя на стороне
Хаттаба,
такой человек, как Забродов, заставила его содрогнуться. Пожалуй, заданный
Иллариону вопрос и в самом деле был чересчур поспешным и недостаточно
продуманным, решил полковник.
Впрочем, слова Иллариона навели его на мысль. Мещеряков задумчиво подвигал
нижней челюстью, прикидывая, с какой стороны лучше всего начать атаку. Забродов,
с
откровенным любопытством наблюдавший за этой пантомимой, выставил перед собой
кверху острием метательный нож и отрицательно помахал им из стороны в сторону,
как указательным пальцем.
- Ни-ни, - проникновенно сказал он. - Ни боже мой. Даже и не думай, никуда
я не поеду. Чего я там не видел, в твоей Чечне?
- При чем тут Чечня? - буркнул Мещеряков, очень не любивший убеждаться в
том, что Забродов по-прежнему видит его насквозь. - Точнее, при чем тут ты? Я и
не
думал предлагать тебе ничего подобного.
- Правда? - обрадовался Илларион. - А мне показалось... Ну, извини. Не
думал,
и не надо. В самом деле, думающий полковник - это же нонсенс, небылица вроде
розового слона.
Мещеряков привычно пропустил этот выпад мимо ушей и немедленно нанес
ответный удар.
- И потом, староват ты уже для Чечни, - мстительно заключил он.
- Золотые твои слова, - невозмутимо согласился Забродов. - Стар, стар...
Очень
стар...
- Супер стар, - закончил за него Мещеряков, и оба рассмеялись. - А все-таки,
- продолжал гнуть свое полковник, - если мы с тобой думали не об одном и том
же.., почему ты, в таком случае, небрит?
- Ты мне еще наряд вне очереди впаяй, - проворчал Илларион, - или пять суток
губы. Не успел я побриться, ясно? Неделю на озере сидел, а бритву, черт бы ее
побрал,
дома оставил. Вернулся домой, дай, думаю, побреюсь... А тут ты со своей чепухой.
- Ничего себе - чепуха! - обиделся Мещеряков. - Ну ты даешь, пенсионер.
Там люди гибнут, а он тут ножичками балуется и говорит, что это чепуха.
- Там гибнут солдаты, - поправил его Илларион. - Гибнут не по моей вине,
заметь, а в результате, скажем так, некомпетентности некоторых лиц.
- Вот ты бы это дело и изменил, - с преувеличенным энтузиазмом вставил
Мещеряков, наперед зная, каким будет ответ.
- Нет, Андрей, - негромко сказал Забродов, опускаясь в кресло и наливая себе
коньяка. - Нет, дружок. Этот номер у тебя не пройдет. Ты ведь знаешь, однажды я
уже пытался, как ты выразился, "изменить". Второй попытки уже не будет. Помнишь,
как в детском саду говорили? "Рыбка передом плывет, а назад не отдает".
- Ты что же, в детский сад ходил? - с притворным изумлением спросил Андрей.
- Представь себе. И в детский сад, и в среднюю школу, и на комсомольские
собрания...
- Постой-постой... "Ты комсомолец? - Да! - Ужель не поумнеешь никогда?" -
уныло процитировал Мещеряков.
- Вот именно, - сказал Илларион. - А в Чечне грамотных ребят хватает и без
меня. И там, и здесь, в Москве, и вообще везде.
- А кто виноват? - агрессивно спросил Мещеряков, которому в последних
словах Иллариона почудилась замаскированная обида. - Ты вроде пассажира,
который повздорил с проводником, демонстративно сошел с поезда, а потом стоит на
перроне и удивляется, почему поезд пошел дальше без него. И нечего хихикать! -
прикрикнул он, потому что Забродов, вообразив себе описанный полковником
персонаж, действительно зашелся своим характерным беззвучным хохотом. - Все
принципиальность твоя дурацкая.
- Позволь, - снова делаясь серьезный, перебил его Забродов. -
Принципиальность дурацкой не бывает. Дурацкими бывают принципы, а я свои
принципы дурацкими не считаю. Ферштейн зи?
- Же компри, - морщась, как от зубной боли, ответил Мещеряков. Переговорить
Забродова во все времена было делом немыслимым.
- Кофе хочешь? - после длинной паузы спросил Илларион.
- Хочу, - буркнул Мещеряков.
- Тогда айда на кухню. Я тебе все приготовлю, а ты будешь следить, чтобы не
убежало.
- А ты?
- А я пойду побреюсь. Раз моя служба у Хаттаба все равно отменяется. - Вот
идиот, - вставая, проворчал Мещеряков. - Ради такого дела я готов все
приготовить
сам. Или я, по-твоему, неспособен налить в турку воды и засыпать туда кофе?
- Способен, - наполняя водой медную джезву, согласился Илларион. - Ты
способен, а я нет.
- На что это ты неспособен? - подозрительно спросил полковник.
- Пить приготовленную тобой бурду я неспособен, - честно признался Забродов.
- Тебе ведь утренний кофе госпожа полковница варит, а на службе ты к генералу
Федотову на кофеек бегаешь, так что извини-подвинься. Кофе - дело тонкое,
наподобие чайной церемонии. Это тебе не внешняя разведка, тут с умом надо...
Продолжая нести чепуху, он как бы между делом измельчил в ручной кофемолке
пригоршню зерен, засыпал кофе в турку и поставил ее на медленный огонь.
После этого Забродов взял полковника за рукав, подвел к плите и хлопнул по
плечу.
- Пост номер один, - сказал он. - Бди, полковник. А я пойду соскребать с
себя
шерсть.
Он со скрипом поскреб ногтями заросшую челюсть и скорчил зверскую мину.
- Изыди, сатана, - сказал ему Мещеряков, и Илларион послушно скрылся в
ванной.
Оставшись один, Мещеряков бросил взгляд на джезву, закурил и отвернулся к
окну. За окном опять пошел дождь, частые капли громко барабанили по жестяному
карнизу.
Наверху, под свесом крыши, гулко ворковали прячущиеся от дождя голуби, в
распахнутую форточку тянуло влажной прохладой. Мысли полковника сами собой
свернули в привычное русло повседневных дел и забот. Его ждала работа, но
оставалось еще кое-что, что были просто необходимо обсудить с Забродовым. Кроме
тоге, Мещерякову здесь было покойно и уютно, как нигде. Даже дома, где его покой
и
отдых бдительно охраняла горячо любимая жена, всегда находились какие-то
неотложные дела и требующие безотлагательного вмешательства проблемы наподобие
засорившейся раковины в ванной или подтекающего смывного бачка. Мещеряков был
далек от того, чтобы роптать на судьбу, но здесь, в похожей на помесь музея,
библиотеки и - совсем чуть-чуть - офицерского общежития квартире Иллариона,
было единственное место, где он мог со спокойней душой забыть обо всем.
Из ванной доносился плеск текущей в раковину веды и немелодичное, но очень
громкое пение Иллариона - Забродов снова дурачился, поднимая настроение
полковнику, а заодно, пожалуй, и себе. Мещеряков, не оборачиваясь, покачал
головой.
"Мальчишка, - подумал он. - Голова седая, а пацан пацаном. Принципы у него...
Если не видеть его в деле, запросто можно решить, что разговариваешь с сущим
недоумком, который окончательно свихнулся на почве чересчур усердного чтения.
Никакой гибкости в простейших, казалось бы, житейских ситуациях. Никакой, черт
бы ее побрал, дипломатии... Другое дело - Забродов на задании. Быстрый, хитрый,
умелый, беспощадный, ситуацию видит на сто ходов вперед".
Позади него послышалось громкое шипение, по кухне поплыл дурманящий аромат
кофе. Полковник резко обернулся и одним движением выключил конфорку, но было
поздно - кофе уже убежал. Мещеряков схватил лежащую на раковине тряпку и
принялся тороплив" вытирать плиту, обжигая пальцы о горячие прутья решетки и
шипя от боли. "Вот дьявольщина, - думал он, орудуя тряпкой со сноровкой бывалого
дневального. - Интересно, почему рядом с Забродовым я все время чувствую себя
недотепой? Стоял в десяти сантиметрах от плиты и не уследил, потому что пялился
в
окошко, как второгодник на уроке ботаники. Сейчас придет Забродов и скажет, что
изза
таких, как я, Чапаев погиб..."
- Ты знаешь, полковник, из-за чего погиб легендарный комдив Василий Иванович
Чапаев? - послышалось у него за спиной.
- Знаю, знаю, - проворчал Мещеряков, брезгливо бросая в раковину грязную
тряпку и споласкивая под краном испачканные кофейной гущей пальцы. - Не бухти,
там еще осталось немного. Можешь мне не наливать.
- Правда? - Забродов наклонил голову и искоса посмотрел на полковника,
высоко задрав брови. - А что, над этим стоит поразмыслить.
Благоухая дорогим одеколоном и сверкая гладко выбритыми щеками и
подбородком, он вошел в кухню, отодвинул Мещерякова от плиты, налил ему кофе и
мигом организовал вторую порцию.
- Что-то ты сегодня грустный, - сказал он, одним глазом поглядывая на
Мещерякова, а другим на джезву. - Задумчивый какой-то. Чересчур задумчивый, я бы
сказал.
- Следи за своим кофе, а то окосеешь ненароком, - буркнул полковник. -
Станешь тут задумчивым, когда кругом такое творится... Кстати, тебе привет от
Сорокина.
- Мне очень нравится это "кстати", - заметил Илларион. - Ну, и как наш
полковник?
- Тоже задумчивый, - криво ухмыльнувшись, сообщил Мещеряков. - На его
орлах очередной "глухарь" повис. Какие-то отморозки замочили нового русского
прямо у подъезда.
- Заказуха?
- Да какое там! Все карманы вывернуты, даже сигареты и зажигалку забрали, не
говоря уже о деньгах и ружье. Часы сняли, представляешь?
- Представляю, - с пренебрежительной гримасой сказал Илларион и выключил
конфорку. - Обыкновенная шпана.
- Вряд ли, - с удовольствием нюхая свою чашку, сказал Мещеряков. - У шпаны
этот тип ходил в авторитетах.
- Гастролеры, - сказал Забродов.
- Может быть, и гастролеры, - согласился Мещеряков. - Но что характерно,
Илларион, так это то, что потерпевшего буквально забили насмерть, причем не так,
как это делает шпана, а точными ударами - двумя или тремя.
- Так двумя, тремя или несколькими? - спросил Илларион, начиная понимать, к
чему этот разговор.
- Возможно, и одним, - ответил полковник. - У него проломлен череп -
результат удара головой о край бордюра, - перебита гортань и сломана шея. Каждая
из этих травм, сам понимаешь, могла послужить причиной смерти.
- Тогда бил не наш, - равнодушно сказал Илларион. - Наши в драке не звереют
- по крайней мере, когда приходится иметь дело с заплывшим жиром денежным
мешком.
- А ты откуда знаешь, что он заплыл жиром? - вкрадчиво поинтересовался
Мещеряков. Илларион не принял шутливого тона.
- Насчет жира - это я так, к слову, - сказал он. - Но если бы этотпотерпевший
сопротивлялся, повреждений на нем было бы больше. Значит, это был
наглый и самоуверенный кусок дерьма, давно забывший, что это такое - получать по
морде и давать сдачи. Или же он струсил и молча ждал, пока его прикончат голыми
руками. Ни то, ни другое не делает ему чести. Но убил его не наш. Можешь так и
передать Сорокину, если это он тебя послал.
Мещеряков отхлебнул кофе, зажмурился от удовольствия и покачал головой.
- Специалист, - похвалил он. - А Сорокин меня никуда не посылал. Я ему то
же самое сказал и почти теми же словами. А тебя спросил.., ну, чтобы сравнить
наши
мнения. Сопоставить, так сказать.
- Ну хорошо, - усаживаясь напротив него и закуривая, сказал Илларион. Чашка
с кофе курилась горячим ароматным паром у его левого локтя, дым от сигареты
тонкой струйкой убегал в открытую форточку. - Ну сопоставил ты. Кстати, я рад,
что
наши мнения совпали. Растешь, полковник. Но ведь ты же не за этим пришел,
правда?
- Я что, не могу зайти к тебе просто так, без повода? - изобразил возмущение
Мещеряков.
- Можешь, - не стал спорить Илларион. - Только редко пользуешься этой
возможностью.
- Ну знаешь! - На сей раз возмущение Мещерякова было искренним и
неподдельным. - Я, между прочим, на службе, и рабочий день у меня
ненормированный. Не всем же быть пенсионерами по принципиальным
соображениям!
- Пенсионер по принципиальным соображениям, - медленно повторил
Илларион, смакуя каждое слово. Оскорбление, как всегда, скатилось с него, как с
гуся
вода. - Красиво. Надо бы написать транспарант с таким текстом и повесить над
дверью. Но вернемся к нашим баранам. Значит, человек ты занятой, так? И твой
ненормированный рабочий день сейчас, насколько мне известно, в самом разгаре. А
ты в это время сидишь у меня, попиваешь то коньячок, то кофе и развлекаешь
пенсионера светской беседой. Не стыкуется, а? Не очень это на тебя похоже,
занятой
полковник Мещеряков.
- Много ты понимаешь, Шерлок Холмс занюханный, - буркнул Мещеряков,
торопливо поднося к губам чашку так, словно хотел за нее спрятаться. Илларион
молча смотрел на него, и под этим спокойным взглядом полковник слегка увял. -
Есть такое дело, - сказал он после долгой паузы. - Какая-то сволочь копает под
нашу контору.
- Ой, - сказал Илларион, изобразив комичный ужас. - Сволочь, да? Копает?
Прямо так под ГРУ и копает?
- Представь себе, - сердито ответил Мещеряков. - Прямо так и копает. ГРУ,
конечно, переживет, но может случиться парочка неприятных моментов, связанных с
оглаской некоторых наших секретных операций.
- Ну, брат, - качая головой, сказал Илларион, - спасибо тебе. Удивил. Я-то
уж,
грешным делом, думал, что ко всему привык, но такое... Ну-ка, ну-ка, расскажи,
если
не секрет.
- Пока что секрет, - угрюмо сказал Мещеряков, - но если так пойдет дальше,
очень скоро у нас не останется никаких секретов. Дело в том, что в Москве
завелся
какой-то мелкий сукин сын...
Фамилия мелкого сукиного сына, о котором полковник спецназа ГРУ Мещеряков
собирался рассказать Иллариону Забродову, была Чеканов. Звали его Николаем, по
отчеству он был Анатольевич, но по отчеству его, как правило, никто не называл,
и
бывали случаи, когда Николаю Чеканову приходилось лезть в паспорт или обращаться
к матери, чтобы вспомнить, как звали его исчезнувшего много геологических эпох
назад отца. Эпохи эпохами, но родителя своего Чеканов никогда не видел и видеть,
по
вполне понятным причинам, не хотел.
Окружающие называли его Чеком, имея в виду, конечно же, вовсе не тот чек,
который выбивает кассовый аппарат в магазине, и даже не тот, которым принято
расплачиваться в цивилизованных странах вместо наличных денег. Просто это
прозвище хорошо подходило к нему, облегая, как перчатка. Коротенькая кличка
кочевала за Чеком из детского сада во двор, оттуда в школу, потом в институт, в
армию и даже на работу. На работе к Чеку относились с уважением, но по имениотчеству
величать так и не привыкли. Иногда ему начинало казаться, что, доживи
он
хоть до ста лет, его по-прежнему будут звать Чеком. Он не имел ничего против:
это
прозвище нравилось ему гораздо больше, чем имя Николай. Чеку почему-то
представлялось, что все Николаи должны быть крупными, широколицыми,
плечистыми и непременно толстозадыми. Он же уродился мелким, с тонкими
нервными чертами лица и длинными пальцами потомственного пианиста. Впрочем,
кроме пальцев и общей субтильности, в нем было меньше общего с музыкой, чем в
медной кастрюле: у Чека начисто отсутствовал музыкальный слух, не говоря уже о
голосе.
С самого детства Чек был непоседой, фантазером и затейником.
Родственники и педагоги, качая головами над его очередной проделкой,
расходились во мнениях: одни прочили ему карьеру великого афериста, другие
утверждали, что в тщедушном теле Чека стремительно вызревает удачливый политик.
В те переменчивые годы еще не все население страны догадывалось, что это одно и
то
же.
Прозрение пришло к ним позже, но к тому времени Чек уже вырос и не стал ни
тем, ни другим.
Ему было тринадцать, когда у него внезапно погибла старшая сестра. Хоронили
ее
в закрытом гробу, и обстоятельства смерти, по всей видимости, были таковы, что
даже
болтливые старухи, проводившие все светлое время суток на скамеечке у подъезда,
не
отваживались судачить на эту тему, если подозревали, что Чек может находиться
гдето
поблизости. Чека во дворе любили, несмотря на его проделки, а его мать
уважали и
жалели, так что он дожил до двадцати четырех лет, пребывая в полном неведении по
поводу обстоятельств гибели собственной сестры.
Этот, с позволения сказать, случай как-то подсушил Чека. Он словно
повзрослел за
одну ночь на десять лет.
Внезапно, буквально в один день прекратились хитроумные проказы и сложные
многоходовые розыгрыши. Чек стал серьезным и сосредоточенным, словно бился над
решением какой-то важной проблемы. Взрослые понимающе кивали и
перешептывались у него за спиной: все понятно, у парня такое горе... Ничего,
молодость свое возьмет. Вот успокоится немного, отойдет, и все начнется заново.
Они ошибались, как и тогда, когда гадали о будущем Чека. Переполнявшая его
бурная энергия, конечно же, никуда не делась, но он нашел для нее новое русло.
Чек
страстно увлекся электроникой, которой раньше интересовался от случая к случаю.
В
школе, где он учился, имелся подаренный шефами компьютерный класс - один из
первых в Москве, не говоря уже о Советском Союзе.
Компьютеры буквально очаровали Чека скрытыми в них безграничными
возможностями. Его мать зарабатывала неплохо, но не настолько хорошо, чтобы
купить сыну такую дорогую игрушку. Неугомонный Чек обложился книгами и стал
проводить целые дни на радиорынке, скупая по дешевке электронный хлам. В
результате ему удалось собрать некий жуткий агрегат, самым удивительным в
котором было то, что он работал. Чек сутками возился с этим электронным чудищем,
отлаживая и модернизируя его, мало-помалу приводя в соответствие. Видимо,
предъявляемые им к своему детищу требования были чересчур высоки, поскольку
примерно через полгода существования электронный монстр в один прекрасный вечер
задымился, с громким треском выбросил из своих развороченных внутренностей сноп
ярких белых искр и весело, чадно загорелся. Мать в это время была на работе. Чек
сразу потушил пожар. Мебель не пострадала, но с первого взгляда было ясно, что
собранный Чеком прибор приказал долго жить.
Две недели Чек ходил как в воду опущенный, а потом, вернувшись из школы, с
недоверчивой радостью обнаружил на своем опустевшем столе старенький "Кондор" и
коробку с гибкими дисками. Торопливо поблагодарив мать, Чек включил компьютер и
сел за клавиатуру. Через час он окончательно убедился в том, что "Кондор" туп,
как
бревно, и в подметки не годится его погибшей самоделке.
Это был великий день: Чек понял, что нашел свое призвание.
Судьба и карьера складываются из тысяч малозаметных мелочей. Порой
достаточно, прогуливаясь, свернуть не в тот переулок или заговорить с незнакомым
человеком, чтобы ваша жизнь либо пошла кувырком, либо превратилась в волшебную
сказку. При этом никто загодя не знает, какой из тысяч переулков тот, и с кем
конкретно не стоит заговаривать на улице. В силу своего характера, привычек,
воспитания и цепи мелких, никем не замеченных и не оцененных по достоинству
случайных происшествий Чек, который мог бы стать российским вариантом Билла
Гейтса, заделался хакером.
Это занятие, весьма увлекательное само по себе, не могло полностью
удовлетворить кипучую натуру Чека: в России не так уж много компьютерных систем,
в которые стоило бы проникать. Кроме того, хакерство, при всей его
увлекательности,
всегда было и остается довольно дорогостоящим увлечением, не приносящим
никакого дохода - если, конечно, вы не собираетесь доить банки, переводя чужие
денежки на свой собственный банковский счет. Банковского счета у Чека не было,
так
же как и желания в один прекрасный день проснуться в камере следственного
изолятора. Так что он очень обрадовался, прочитав в газете объявление о том, что
"солидной фирме требуется опытный программист с нетрадиционным мышлением
для работы, требующей творческого подхода". Конкурс оказался довольно большим,
но проводивший отбор человек в строгом деловом костюме и с каменной
физиономией, похоже, был очень неглуп, потому что из нескольких десятков
претендентов выбрал именно Чека в его обтрепанных джинсах и мятой футболке.
"Солидная фирма", в которую приняли Чека, оказалась всего-навсего службой
безопасности какой-то коммерческой структуры - какой именно, Чек не сразу
разобрался.
Поначалу он загрустил, решив, что ему предстоит монотонная и нудная работа
по
компьютерному обслуживанию электронных систем охраны, но очень быстро
убедился, что это не так, а вернее, совсем не так. То есть такой работой его
контора
тоже занималась, но для этого в ней имелся укомплектованный штат работягпрограммистов
и дипломированных специалистов по электронным сетям. Дело, к
которому приставили Чека, было гораздо более тонким и действительно творческим.
- Парень ты грамотный, - сказал ему однажды шеф, которого подчиненные
почтительно именовали Валентином Валерьяновичем как в лицо, так и за глаза. Чек
действительно был грамотным парнем и догадывался о причинах почтительности
подчиненных - все помещения в просторном офисе службы безопасности наверняка
были до отказа нашпигованы следящей аппаратурой.
- Да, я очень грамотный, - дурашливо ответил Чек, у которого порой возникали
те же проблемы с собственным языком, что и у Иллариона Забродова.
- Парень ты грамотный, - повторил Валентин Валерьянович, тем самым как бы
отменяя неуместную реплику Чека. Его непроницаемое лицо с утиным носом
оставалось бесстрастным и неподвижным. Чеку приходилось внимательно
присматриваться, чтобы заметить, как шевелятся губы шефа, выталкивая из себя
гладкие, как морская галька, слова. Волосы у Валентина Валерьяновича были
редкие,
бесцветные, гладко зачесанные назад и на вид казались мертвыми, глаза напоминали
два торчащих из откоса белой глины серых булыжника.
- Любой мало-мальски грамотный человек не может не понимать, - продолжал
Валентин Валерьянович, - что основой прогресса и экономического роста как любой
частной компании, так и страны в целом является честная конкурентная борьба.
Честная, но, - тут он поднял кверху сухой указательный палец с квадратным
ногтем,
- жесткая. А поскольку борьба - это всегда азарт, некоторые из участников
состязания постепенно увлекаются, входят в раж и забывают о правилах... Мы -
служба безопасности, и наша задача как раз и заключается в том, чтобы вовремя
одергивать таких, с позволения сказать, спортсменов. Ты можешь сказать, что это
дело
милиции и прокуратуры... - Он сделал паузу и внимательно посмотрел Чеку в лицо
своими серыми булыжниками, давая тому возможность высказать свои соображения
по этому поводу. Чек сидел молча, всем своим видом демонстрируя повышенное
внимание. Валентин Валерьянович едва заметно кивнул, давая понять, что доволен
занятой Чеком позицией, и продолжал говорить:
- Так вот, милиция и прокуратура - это, если продолжать пользоваться
спортивной терминологией, "скорая помощь" и квалификационная комиссия. Они
всегда выходят на сцену, когда дело уже сделано и поправить что бы то ни было не
представляется возможным. И потом, не тебе объяснять, насколько топорно и
непрофессионально они работают. А мы - что-то вроде судьи на ринге. Наше дело -
не допускать инцидентов, пресекать их в самом зародыше. Если кто-то, скажем так,
нарушает правила игры, мы должны быть начеку и поставить нарушителя на место -
предупредить, наказать, удалить, наконец...
- Физически? - поинтересовался неугомонный Чек.
- Что? - переспросил сбитый с мысли Валентин Валерьянович.
- Удалить физически? Ну там.., я не знаю.., пиф-паф, ой-ой-ой, умирает
зайчик
мой...
Валентин Валерьянович позволил себе улыбнуться краешком тонкогубого рта.
- Похоже, с моей лекцией что-то не в порядке, - пошутил он. - Она возымела
совсем не то действие, которого я ожидал, а прямо противоположное. Я как раз
пытался объяснить тебе, что мы не мафия и не тайная полиция, а солидная
организация, стоящая на страже законности и интересов фирмы - законных
интересов и прав. Это понятно?
- Понятно, - сказал Чек. - Я ведь просто уточнил.., для ясности.
- Я тоже, - кивнул Валентин Валерьянович. - Потому и пригласил тебя для
разговора. Чтобы впоследствии не возникло ненужных вопросов, неверно
истолкованных моментов и прочих недоразумений. Испытательный срок ты прошел,
пора приступать к настоящей работе. Специалист ты стоящий, подходишь нам по всем
параметрам, так что мне не хотелось бы использовать тебя втемную - от этого,
знаешь ли, сильно страдает эффективность работы.
- Согласен, - сказал Чек, почувствовав, что от него ждут ответа. - Ценю ваше
доверие. Постараюсь оправдать. Так сказать, соответствовать...
- Не паясничай, - одернул его Валентин Валерьянович. - Это довольно
серьезный разговор.
- Извините.
- Уже извинил. Так вот, наше дело - безопасность. Защита. А защита, как
известно, бывает двух типов: пассивная, включающая в себя всевозможные охранные
системы, пароли, допуски и прочую чепуху вплоть до ночных сторожей, и активная,
состоящая из системы профилактических мер...
- Лучшая защита - нападение, - пробормотал Чек.
- Можно сказать и так, - согласился Валентин Валерьянович. - Так, пожалуй,
даже лучше. Заметить противника на дальних подступах и напасть первым... Да, это
наиболее полно описывает суть нашей работы. А нападение требует разведки. Вот
этим ты и займешься.
- Класс! - не сдержавшись, воскликнул Чек.
- Я знал, что тебе понравится, - сказал Валентин Валерьянович. - Работать
будешь дома. Завтра тебе доставят и установят все необходимое. Собранный
материал
будешь привозить сюда и сдавать лично мне под расписку. Объекты.., гм..,
исследований тоже буду указывать я. Учти, дело это серьезное, не какое-нибудь
хакерство, хотя элементы сходства, конечно, имеются.
- Да при чем тут хакерство! - воскликнул Чек, всем своим видом стараясь
показать, что если на свете и бывают хакеры, то он не принадлежит к их числу.
- Тихо! - прикрикнул на него Валентин Валерьянович. - Руками махать
будешь в милиции, а у нас контора серьезная. Чего взвился-то? Кажется, не на
допросе...
"Это вам так кажется", - хотел сказать Чек, но промолчал. Он быстро усваивал
уроки.
- Так вот, - продолжал шеф. - К чему я заговорил о хакерстве? А заговорил я
об этом для того, чтобы ты раз и навсегда уяснил: самодеятельность строго
воспрещается. То есть рыться в информации ты можешь беспрепятственно, это даже
приветствуется. Глядишь, ненароком что-то интересное откопаешь... Но боже тебя
упаси распространять эту информацию без моего ведома - распространять,
использовать, продавать и даже трепаться с друзьями за бутылкой водки . Погон
мы,
конечно, не носим, но не надо обольщаться на этот счет. Мы - спецслужба, и
дисциплина у нас суровая. Начнешь выкаблучиваться - вылетишь с работы, да с
таким треском, что тебя потом даже в дворники не возьмут. Уяснил?
Чек все уяснил в лучшем виде, но на всякий случай сделал в памяти зарубочку:
в
приведенном Валентином Валерьяновичем перечне запрещенных действий главным,
разумеется, была торговля информацией. Кому, как не Чеку, было знать, что в наше
время информация стала самым ценным товаром на свете? Тут маячили какие-то
туманные, но весьма заманчивые перспективы, и Чек решил, что дисциплина
дисциплиной, а думающий человек должен во всем разбираться сам. Он очень не
любил, когда его пытались запугивать, а каменнолицый Валентин Валерьянович,
похоже, именно этим и занимался.
Он не торопился с выводами и, тем более, решительными действиями. Он не
сомневался, что установленный в его квартире суперсовременный компьютер
постоянно контролируется и ревизуется из главного офиса. Для такого виртуоза,
как
Чек, наглухо закрыть свой винчестер от постороннего вмешательства было бы плевым
делом, но он не хотел возбуждать ненужные подозрения. Кроме того, он не хотел
рисковать работой, которая ему нравилась и за которую очень хорошо платили - так
хорошо, что не избалованный изобилием денежных знаков Чек первое время
чувствовал себя настоящим богачом.
Помимо денег, работа давала Чеку возможность круглые сутки заниматься
любимым делом. Открывшиеся перед ним горизонты были так широки, что в прежние
хакерские времена он и мечтать не мог о подобном.
Каждые полгода ему меняли компьютер, устанавливая взамен морально
устаревшего более совершенный. Технический отдел фирмы работал как часы,
стараясь держаться на уровне новейших мировых разработок, а порой даже на
полшага
вперед. С такой техникой Чек чувствовал себя всемогущим и неуязвимым. Она
позволяла беспрепятственно проникать в темные омуты защищенных мудреными
паролями хранилищ информации и безнаказанно удить там золотых карасей
компромата. Иногда он не ложился спать по несколько суток, блуждая в запутанных
лабиринтах мировых компьютерных сетей и наугад влезая в чужие банки данных.
Порой, когда того требовала работа, он покидал свою комнату и мотался по всему
городу, вооруженный компактным ноутбуком, мобильным телефоном и, при
необходимости, набором следящей и записывающей аппаратуры, которому
позавидовал бы любой шпион. Трудностей в обращении с незнакомыми устройствами
Чек не испытывал, поскольку электронику чувствовал спинным мозгом и мог с
первого взгляда сказать, для чего предназначена та или иная штуковина и как она
работает.
Между делом он путем нехитрых упражнений с клавиатурой своего компьютера
узнал, что служба безопасности, в которой он работает, обслуживает концерн
"Эра",
занимающийся, помимо всего прочего, мобильными средствами связи, телевизионным
вещанием и издательской деятельностью. Чек обдумал добытую информацию и счел
ее нейтральной: какая разница, на кого работать, если фирма действительно
солидная
и щедро платит.
Немного позже ему пришлось в корне пересмотреть свое мнение по этому
вопросу, и день, когда он это сделал, стал для него началом конца.
Чек проснулся и сел на кровати, спустив босые ноги на пол. Зевая и протирая
заспанные глаза, он поднялся, прошлепал к столу и прихлопнул ладонью будильник.
Сводящее с ума электронное пидиканье смолкло.
Чек двинулся обратно к кровати, но на полпути спохватился, повернул к окну и
с
треском раздвинул плотные шторы, впуская в комнату серенький свет, озаривший
развороченную постель и заваленный бумагой, какими-то печатными платами,
мотками проводов и прочей электронной требухой стол, посреди которого,
беззастенчиво вывалив наружу внутренности, красовался новенький компьютер
последнего поколения, не выдержавший очередной модернизации и накануне вечером
отдавший богу свою электронную душу.
Чек зевнул и выглянул в окно. Погода, как и предрекали синоптики, была
мерзопакостной; над Москвой завис очередной циклон, небо обложило глухими
тучами, и шел дождь - точнее, не шел, а лупил, как будто копился где-то над
Атлантикой годами, а теперь вот, наконец, прорвался.
Прямо под окном, приткнувшись к бордюру под ветвями старой корявой рябины,
мокла, дожидаясь хозяина, принадлежавшая Чеку красная спортивная "хонда". Позади
нее, почти упираясь в задний борт бессильно отвисшим клыкастым бампером, стояла
"победа" зловредного военного пенсионера Курьянова. Курьянов все время норовил
подпереть машину Чека так, чтобы тому утром было не выбраться со стоянки. Чеку
было невдомек, чем он не угодил пенсионеру, но злой умысел был, как говорится,
налицо: Курьянов подпирал "хонду" при всяком удобном случае, и Чеку приходилось
по полчаса сигналить, сажая аккумулятор, а то и подолгу барабанить Курьянову в
дверь кулаками и даже ногами, прежде чем ядовитый старикан снисходил, наконец,
до
того, чтобы спуститься во двор и отогнать свою ржавую телегу.
На этот раз Курьянов просчитался: спереди, между бампером "хонды" и стволом
рябины, оставался почти метр пустого пространства. Привыкший ездить на
неповоротливой "победе" старый хрыч, похоже, был уверен, что этого никак не
хватит, чтобы выехать на дорогу, но Чек знал, что верткая "хонда" пройдет там с
запасом. Ее строили японцы, а они уже много лет страдали от переизбытка личного
транспорта и острой нехватки парковочных мест, так что с маневренностью у
японских автомобилей был полный порядок. Когда-то Чеку даже попалась на глаза
журнальная публикация, в которой шла речь о перспективной разработке японских
конструкторов: автомобиле, где все четыре колеса могли бы поворачиваться на
девяносто градусов, так что машина выбиралась бы со стоянки боком, под прямым
углом. Интересно, подумал Чек, что бы стал делать Курьянов, обзаведись я таким
автомобилем? Удавился бы, наверное, от тоски.
Чек потянул за рукоятку, и тройной стеклопакет бесшумно повернулся на
шарнирах, впуская в прокуренную комнату поток свежего воздуха, пахнущего мокрой
зеленью и теплым асфальтом. Будильник на столе вдруг ни с того ни с сего
тихонечко
пиликнул, словно напоминая о себе. Чек выругался, отошел от окна и стал
натягивать
брюки.
Будильник он заводил только в исключительных случаях, собираясь выйти из
дома
раньше одиннадцати утра, и ставил его всегда не в изголовье, как это принято у
большинства людей, а подальше, на стол, чтобы до адской машинки нельзя было
дотянуться, не вставая с постели. Чек давно заметил за своим организмом эту
особенность: если будильник стоял в пределах досягаемости, он просто выключал
его,
не открывая глаз и чаще всего даже не просыпаясь, и продолжал мирно спать до
полудня, поскольку привык вести ночной образ жизни. Однажды он проспал
назначенную на десять утра встречу с Валентином Валерьяновичем и получил свой
первый настоящий нагоняй.
Нагоняй в исполнении шефа выглядел жутковато, и с тех пор Чек
предусмотрительно ставил будильник подальше, на всякий случай дублируя его
таймером музыкального центра.
Вспомнив о таймере, Чек метнулся к музыкальному центру, но запутался в
натянутых до половины брюках и чуть не упал. Он схватился за спинку кровати,
чтобы удержать равновесие, и в этот момент в недрах музыкального центра что-то
звонко щелкнуло, и установленные в углах комнаты огромные колонки, постепенно
набирая мощность, обрушили на Чека водопад ревущих аккордов. Уровень звука стоял
на максимуме, и Чек поспешно разинул рот, как это делают артиллеристы, чтобы не
оглохнуть в момент залпа.
Изрыгая проклятия, Чек дотянулся до пульта дистанционного управления и
торопливо выключил музыку. В наступившей тишине стало слышно, как живший
этажом ниже Курьянов старательно колотит в потолок чем-то деревянным - скорее
всего, ручкой от швабры, которой старый хрыч пользовался при ходьбе вместо
трости.
Чек поглядел на часы. Было тридцать пять минут шестого. "Старик, небось,
навернулся от моей музыки, - подумал он. - Хорошо, что наверху чердак, а то
лупили бы сейчас с двух концов - и сверху, и снизу. Ну, чего барабанит? Я ведь
уже
выключил..."
Он наклонился, уперевшись ладонями в колени, и гаркнул прямо в пол:
- Угомонись, дед! Все уже, все!
Он не был уверен, что Курьянов слышит, но стук прекратился. Чек застегнул
штаны и потянулся к лежавшей на подоконнике пачке сигарет, но вовремя
спохватился и отдернул руку.
- Сначала завтрак, - сказал он вслух. Его завтрак состоял из большой чашки
черного, как деготь, термоядерного кофе и лежалой горбушки с кусочком сухой
колбасы. Больше в холодильнике ничего не было, и Чек, загибая пальцы, попытался
сосчитать, какой сегодня день. По всему выходило, что до визита мамы, которая
наверняка принесет что-нибудь пожевать, оставалось еще как минимум двое суток.
- Интересно, - прошамкал Чек набитым ртом, обращаясь к пустому
холодильнику, - когда это я успел все сожрать?
Ему было не впервой оказываться в подобной ситуации: увлекшись работой, он
превращался в настоящего лунатика, не видя и не понимая ничего, кроме мерцающего
перед глазами экрана компьютера. В таком состоянии он мог не спать и не есть по
трое суток, а потом, все так же незаметно для себя самого, вымести холодильник
дочиста, уничтожив в течение часа недельный запас продуктов. Судя по состоянию
холодильника, в котором не было ничего, кроме каким-то чудом попавшего в
отделение для овощей профессионального фотоаппарата "минольта", именно так все
на этот раз и произошло.
- А ты что тут делаешь? - прокурорским тоном спросил Чек у фотоаппарата, за
ремешок вынимая его из нижнего ящика холодильника.
Фотоаппарат молчал, от кожаного футляра веяло прохладой. Чек поискал, куда
бы
его сунуть, но все горизонтальные плоскости в кухне были загромождены грязной
посудой и книгами, от одного вида которых любой поклонник беллетристики впал бы
в глубокую депрессию.
- Ага, - глубокомысленно сказал Чек фотоаппарату. - Следствию все ясно.
Понятно, как ты сюда забрел... Ну ты пока тут полежи, а я, когда вернусь, наведу
порядок.
Он вернул "минольту" в холодильник, захлопнул дверцу и допил остывший кофе
Приведя себя в порядок и одевшись, как полагается служащему солидной фирмы, он
направился к дверям, но, спохватившись, вернулся и перерыл все в доме в поисках
денег - на обратном пути нужно было заехать в магазин за продуктами. Бумажник
почему-то обнаружился на полке в туалете, где пылились забытые баночки с
гвоздями
и шурупами и тихо ржавел скудный инструмент - молоток с вечна норовящей
слететь головкой, тупая ножовка, давно нуждавшаяся в разводке, и пара гаечных
ключей из велосипедной аптечки.
Заглянув в бумажник, Чек обнаружил, что в нем, помимо денег, лежат его права
и
регистрационный талон на машину.
Он пожал плечами, обозвал себя олигофреном и вышел из квартиры. Уже вызвав
лифт, он спохватился еще раз, вернулся домой и потратил еще пять минут на поиски
среди груд электронного хлама коробочки с компакт-диском, на котором хранилась
добытая им накануне любопытная информация. Помнится, он как раз собирался коечто
уточнить, но тут ему показалось, что компьютер работает раздражающе
медленно,
и в тот же миг его осенила идея, как ускорить происходящие внутри серого
жестяного
ящика процессы. Он торопливо скачал информацию на диск и вооружился
паяльником и отверткой - как оказалось, совершенно напрасно. Насколько Чек
разбирался в электронике - а он разбирался в ней весьма прилично, - его
"персоналка" раз и навсегда превратилась в утиль, оживить который было не под
силу
никаким инженерам. Само по себе это не было трагедией. Чек знал, что компьютер
ему заменят без слов, да и сам он располагал теперь такими средствами, что мог
приобрести новейший агрегат из карманных денег, но его раздражала непредвиденная
заминка в работе. И надо же было такому случиться как раз тогда, когда он
нащупал
что-то интересное!
На лестничной площадке он остановился, придирчиво обследовал содержимое
своих карманов и заставил себя сосредоточиться, пытаясь выяснить, не забыл ли
еще
чего-нибудь. Все необходимое было при нем, газ на кухне не горел, и Чек готов
был
присягнуть, что не включал утюг вот уже полторы недели. Краны в ванной и на
кухне
тоже были в порядке, замок он закрыл только что... - Вперед, - сказал себе Чек и
вошел в лифт. Машину Чек водил виртуозно, поскольку это занятие было сродни
компьютерной игре. После долгих периодов затворничества наедине с компьютером
его немного отвлекала необходимость работать педалями и поминутно дергать
рычаги, но это неприятное ощущение проходило в течение нескольких минут, и Чек
сливался с машиной в одно целое. Его стиль вождения напоминал последний полет
японского летчика-камикадзе, ведущего горящий истребитель в атаку на
американский авианосец, но на блестящих бортах его "хонды" не было ни единой
царапинки: Чек всегда успевал думать и реагировать и за себя, и за других
водителей.
Правда, объяснить это инспекторам ГИБДД удавалось не всегда, и маршрут каждой
поездки Чека был обозначен оставляемыми то тут, то там солидными суммами, но его
это не волновало: копить деньги Чеку было не на что.
Контора, как называл свою фирму Чек, располагалась на одной из оживленных
центральных улиц. Транспортный поток был здесь таким плотным, что Чеку поневоле
пришлось снизить скорость, и к офису он подъехал, выжимая всего-навсего сто
километров в час. Затормозив в сантиметре от заднего бампера "волги" начальника
технического отдела, Чек вышел из машины, захлопнул дверцу и поднялся на низкое
мраморное крыльцо. Он помахал рукой глазку следящей телекамеры, дождался
характерного щелчка электронного замка и потянул на себя ручку солидной
зеркальной двери.
В вестибюле царили кондиционированная прохлада и стерильная чистота. За
невысоким барьером, одним глазом глядя на монитор, а другим - в
порнографический журнал, сидел плечистый охранник в полувоенной форме. Это был
просто кусок мяса с пудовыми кулачищами, но вполне безобидный и с незатейливым,
но своеобразным чувством юмора. Стосковавшийся по простоте Чек остановился у
барьера, чтобы перекинуться с охранником парой слов.
- Лихо ездишь, Чек, - сказал охранник, с некоторым сожалением закрывая
журнал. - И тормозишь лихо.
- Не спорю, - сказал Чек. - Интересный журнальчик?
- Журнальчик-то интересный, но вот про твои компьютеры там ни слова.
Слушай, а что ты будешь делать, если у тебя откажут тормоза?
- Разобьюсь в лепешку и подохну, - честно ответил Чек, но охранник почему-то
решил, что с ним шутят, и расхохотался.
- Ну ты артист, - с трудом выговорил он сквозь одолевавший его смех. - Ну
артист! Кино вчера смотрел? Там как раз про такого, вроде тебя.., с мухами в
башке.
- С мухами? - переспросил Чек. - Да нет, боюсь, что не смотрел.
- Да ну! Как это не смотрел? Да по первому каналу, сразу после "Времени"...
- Нет, - сказал Чек, - точно не смотрел. - У меня и телевизора-то нет.
- Как это - нет телевизора? - поразился охранник. - А что же у тебя тогда
есть? Компьютер твой, что ли?
- Ага, - сказал Чек, начиная скучать. - А у тебя компьютер есть?
- Нету, - ответил охранник. - На кой хрен он мне сдался, твой компьютер?
- Вот видишь, - сказал ему Чек, подводя черту. - У тебя нет компьютера, у
меня - телевизора... У каждого из нас чего-нибудь нет. А насчет компьютера ты не
прав. Это, брат, такая штука, что твоему телевизору до нее далеко. Заходи ко мне
какнибудь,
я тебе покажу, какая это вещь. Хотя нет, постой... У тебя семья есть?
- А как же, - сказал охранник.
- И дети?
- И дети.
- Тогда не надо заходить, - сказал Чек. - Ты ведь не собираешься
разводиться?
Вот и правильно, вот и ни к чему тебе это. В самом деле, на кой хрен тебе сдался
этот
компьютер? Смотри лучше телевизор.
- Погоди, погоди, - сказал заинтригованный охранник, - ты это про что? Про
Интернет, что ли, про игрушки всякие?
- В целом, да, - сказал Чек и вдруг заметил, что охранник его не слушает.
Потеряв всякий интерес к разговору, он так внимательно вглядывался в монитор,
словно собирался в него нырнуть.
- Ох, мать твою, - простонал охранник, - опять двадцать пять...
Он потянулся к кнопке, с помощью которой можно было, не вставая с места,
открыть дверной замок. Чек хотел спросить у него, что случилось, но ответ пришел
раньше, чем был задан вопрос. Оправленная в нержавеющую сталь толстая пластина
закаленного зеркального стекла за его спиной со страшным грохотом рухнула на
мраморный пол, и в дверной проем, лязгая железом, хлынули пятнистые фигуры в
бронежилетах и черных трикотажных масках. В этом была какая-то запредельная
жуть, словно Чек сделался свидетелем вторжения инопланетян.
Охранник за барьером, судя по его поведению, переживал нашествие враждебно
настроенных гуманоидов не впервые. Он резво, как на учениях, нырнул головой
вперед с кресла и распластался на полу, широко раскинув все четыре конечности.
Несведущий в житейских делах Чек, который все еще не мог до конца осознать
реальность происходящего безобразия, машинально посторонился и прижался спиной
к барьеру, давая пятнистым фигурам беспрепятственно проникнуть во внутренние
помещения офиса. Однако не тут-то было. Один из вооруженных людей, отделившись
от общей толпы, сделал какое-то короткое движение зажатым в руках
короткоствольным уродливым автоматом, и в животе у Чека словно разорвалась
граната. Пол и потолок стремительно поменялись местами, и прохладный, усеянный
незаметньми с высоты человеческого роста песчинками и комочками мрамор,
которым был выложен вестибюль, больно ударил Чека по левой щеке. Чек
почувствовал у основания шеи чужое твердое колено, которое бесцеремонно давило
на
него сверху, причиняя боль. Потом боль пронзила завернутую чуть ли не до затылка
правую руку, и Чек решил, что его последняя экскурсия по чужим банкам данных,
похоже, завершилась совсем не так успешно, как могло показаться поначалу. Какимто
немыслимым образом его вычислили, выследили и взяли тепленьким, с компактдиском
в кармане, на котором хранилась информация, не предназначенная для
посторонних глаз.
"Какого черта! - пронеслось у него в мозгу. - Что я им, "зеленый берет"? К
чему
вся эта оперетта?" Он уже хотел было задать этот вопрос вслух, но тут к нему
частично вернулась способность соображать, и он понял, что весь этот шум
поднялся,
пожалуй, все-таки не из-за него. Это предположение превратилось в уверенность,
когда оседлавший его спецназовец выпустил его руку, убрал колено с шеи, встал и,
легко перемахнув через барьер, завел какой-то разговор с охранником.
Чек сел на полу, прислонившись к барьеру и попеременно потирая то плечо, то
отдавленную шею. У обезображенного дверного проема, широко расставив ноги в
высоких армейских ботинках, стоял автоматчик в маске. Из внутренних помещений
офиса раздавались властные окрики, топот и треск вышибаемых дверей - похоже,
пятнистые инопланетяне понятия не имели, для чего к дверям привинчены ручки. На
их планете, решил Чек, потирая ноющее плечо, - двери открывают исключительно
ногами, причем высшим шиком при этом считается, по всей видимости, способность
сорвать дверь с петель одним богатырским ударом.
Продолжая массировать плечо, он словно невзначай ощупал внутренний карман
своей легкой непромокаемой куртки. Коробка с компакт-диском была на месте.
Инстинкт бывалого хакера подсказывал Чеку, что из конторы надо уносить ноги,
пока
у него не изъяли диск. Он покосился на дверь, возле которой все еще торчал
автоматчик, и поморщился: легко сказать - уносить ноги! Этим парням, похоже, не
составит ни малейшего труда повыдергивать программисту Чеканову не только ноги,
но и руки.
Он оглянулся на второго автоматчика, который теперь сидел на барьере верхом,
и
нерешительно встал, придерживаясь рукой за верхний край барьера, почти уверенный
в том, что его вот-вот отоварят прикладом по шее. Автоматчик покосился на него,
но
ничего не сказал.
Чек посмотрел на охранника. Тот отрицательно качнул головой. Чек не понял
его,
но на всякий случай утвердительно опустил глаза и отвернулся.
С улицы послышался шум подъехавшего автомобиля. Небрежно отстранив
стоявшего в дверном проеме автоматчика, в вестибюль вошли несколько человек. На
них тоже были маски, довольно нелепо смотревшиеся в сочетании с деловыми
костюмами и галстуками. Один из них держал в руке какую-то бумагу самого
зловещего и официального вида. Подойдя к барьеру, он сунул этот документ в лицо
охраннику.
- Ордер на обыск, - уныло прочел тот. - Ну и обыскивайте на здоровье. Зачем
же двери-то ломать? Руки крутить зачем? Уж который раз приходят, и все никак не
научатся двери по-человечески открывать...
Человек в деловом костюме не удостоил его ответом. Повернувшись к Чеку, он
вперил в него внимательный взгляд блестевших сквозь прорези маски бледно-голубых
глаз.
- Вы кто? - отрывисто и властно спросил он. - Сотрудник?
- Да как вам сказать... - замялся Чек. Покосившись на охранника, он увидел,
что
тот пытается подать ему какой-то сигнал, страшно тараща глаза. Чек поспешно
отвернулся, чтобы кто-нибудь из присутствующих, проследив за направлением его
взгляда, не заметил этой пантомимы. - Скорее нет, чем да. Я, видите ли,
программист, сижу без работы. Вот, зашел узнать, не требуется ли здесь
специалист
моего профиля.., то есть, конечно, не просто так зашел, а по предварительной
договоренности.., на девять мне назначено... Человек в штатском посмотрел на
автоматчика. Автоматчик неохотно съехал с барьера и встал более или менее прямо.
- Так точно, - глухо сказал он сквозь трикотажный намордник. - Когда мы
вошли, он разговаривал с контролером.
Штатский посмотрел на охранника.
- А я знаю? - возмущенно сказал тот. - Мы с ним двух слов сказать не успели,
а тут эти ваши костоломы. Дверь снесли, шею отдавили.., вон, паренька ни за что
ни
про что помяли...
- Но это не ваш сотрудник?
- Впервые вижу, - равнодушно сказал охранник. "Эге, - подумал Чек,
припомнив давнишний разговор с Валентином Валерьяновичем. - Вот тебе и рамки
закона!"
- Документы, - снова обратился к Чеку штатский. Чек протянул ему паспорт,
радуясь, что тот совершенно случайно оказался в кармане куртки. Когда он вынимал
твердую книжицу, проклятая коробка с диском зацепилась и чуть не вывалилась на
пол. Чек покрылся холодным потом, но сумел сохранить непроницаемое выражение
лица.
Штатский невнимательно пролистал паспорт и вернул его Чеку.
- Вы свободны, - сказал он. - Попытайте счастья в другом месте. Встреча, о
которой вы договорились, сегодня, к сожалению, не состоится. Боюсь, что она не
состоится вообще.
"Это мы еще посмотрим", - подумал Чек. Он взглянул на охранника и словно
наяву увидел эти же слова, крупными буквами написанные поперек его широкой
физиономии.
Спрятав паспорт в карман, Чек повернулся и вышел на улицу, слыша, как за
спиной возмущенно галдят сгоняемые в кучу сотрудники конторы.
Войдя в комнату, Чек включил свет, подошел к столу и с грохотом скинул на
пол
остатки компьютера вместе с загромождавшим стол хламом. Внизу немедленно
застучал своей клюкой Курьянов. Не обращая внимания на этот стук, Чек сходил в
прихожую, принес оттуда купленный с рук "пентиум", торопливо распаковал и
установил на очистившемся столе. Это было не бог весть что, но ждать, пока
закончится бодяга с обыском, Чек не собирался. В конторе полно посторонних
людей,
но ему-то никто не мешает работать! Если бы людей, явившихся в офис с обыском,
интересовала его скромная персона, он уже давным-давно сидел бы на нарах или в
кабинете у следователя.
Порывшись в рассыпавшемся по полу хламе, Чек выкопал модем и подключил его
к компьютеру. Теперь аппарат был готов к работе. Чек плюхнулся в старое
вертящееся
кресло с продранным сиденьем и утопил клавишу включения в сеть.
Пока "пентюх", басовито жужжа и мигая разноцветными огнями, упоенно
занимался самоконтролем, Чек содрал с себя сырую куртку, не глядя швырнул ее в
угол и закурил сигарету. Щурясь от дыма, он смотрел, как по экрану монитора
привычно пробегают цепочки символов.
Где-то на самом дальнем краю сознания родилась и сразу же тихо скончалась
мысль о том, что он так и не удосужился купить хоть какой-нибудь еды. Чек не
стал
горевать по этому поводу: ему было не до того.
Чек чувствовал, что то, чем он намерен заняться, выходит за рамки его
полномочий и упомянутые Валентином Валерьяновичем "рамки закона". Добытые им
сведения были такого свойства, что даже его каменный шеф крепко призадумался бы,
прежде чем дать Чеку "добро" на продолжение исследований.
Начиналось все, как обычно: Валентин Валерьянович вызвал Чека к себе и в
присущей ему прохладной манере предложил поискать "что-нибудь этакое" на
руководство и сотрудников внешнеторговой фирмы "Кентавр". Такое предложение
означало, что "Кентавр" ухитрился оставить отпечатки своих копыт на одной из
многочисленных тропинок, которые концерн "Эра" считал своей собственностью, и
теперь Чек должен был отыскать в архивах конкурента компромат, с помощью
которого всемогущее руководство "Эры" рассчитывало слегка укоротить излишне
резвому "Кентавру" ноги. Это была по-настоящему творческая работа, поскольку
деловые документы в крупных фирмах составляются таким образом, что, даже глядя
на компромат в упор, его легко можно принять за совершенно невинный финансовый
отчет. Чеку предстояли недели кропотливого анализа бесчисленных документов и
столбцов цифр: доходы, расходы, всевозможные премии, выплаты, зашифрованные
стенограммы деловых переговоров... Он не сомневался, что параллельно с ним этой
же
работой будут заниматься еще несколько человек, но, как правило, искомый
компромат первым обнаруживал именно Чек.
Поначалу все шло, как всегда. Чек с головой ушел в работу, время от времени
отвлекаясь только на то, чтобы через шефа сбросить показавшуюся ему
подозрительной информацию аналитикам из юридического отдела. Как всегда,
девяносто девять процентов добытых им данных оказывались ни на что не годными.
Тогда на столе у Чека звонил телефон. Чек брал трубку и подносил ее к уху. "Не
пойдет", - говорила трубка. Иногда она говорила другое:
"Хорошо. Но мало".
"Понял", - лаконично отвечал Чек и вешал трубку.
Потом ему повезло. Лениво, скорее по обязанности, чем в надежде отыскать
чтонибудь
достойное внимания, просматривая личные дела сотрудников "Кентавра", Чек
курил и пил кофе, когда до него вдруг дошло, что он только что своими глазами
видел
настоящую бомбу. Он торопливо вернулся к привлекшему его внимание досье и
перечитал его, вдумываясь в каждую строчку.
Досье было совеем коротким: фамилия, имя, отчество, место и дата рождения,
национальность ("Ого, - пробормотал Чек. - А я слышал, что пятую графу
отменили..."), родители, образование - разумеется, высшее, и, наконец, прежнее
место работы - ГРУ Генштаба МО СССР, а потом, естественно, Российской
Федерации...
Чек закурил новую сигарету и, чтобы ненароком не запутаться, стал рассуждать
вслух.
- Так, - сказал он, безотчетно оттягивая нижнюю губу и щелкая ею, как
резиновым жгутом. - Аверкин Николай Андреевич.., тезка, значит... Давайте
посмотрим, что мы с вами имеем. ГРУ - это, конечно, не зазорно, а наоборот,
почетно и достойно всяческого уважения. Хотя ЦРУ почему-то принято ругать. Вот
если бы вы, Николай Андреевич, работали в ЦРУ, дело было бы, можно сказать, в
шляпе, и разговаривать нам с вами было бы не о чем. Но на безрыбье, как
говорится, и
рак рыба, так что сойдет и ГРУ. Ведь тут главное что? Главное тут, Николай вы
мой
Андреевич, что работаете вы теперь не в какой-нибудь фирме, а во внешнеторговой.
В
командировочки, небось, выезжаете, и не в Узбекистан, не в Беларусь, а куданибудь
подальше... Да вот тут у вас прямо так и написано... Ну-ка, где оно? Ага, вот,
пожалуйста: США, Германия, Япония, Соединенное Королевство, Нидерланды и,
опять же, Корея - и не Северная, мать ее, Корея, а самая что ни на есть Южная!
Интересно, как посмотрят ваши зарубежные партнеры на то, что вы бывший офицер
Главного Разведывательного управления? Косо они на это посмотрят, Николай вы мой
Андреевич. Ведь это мы с вами знаем, что вы бывший, а им поди докажи. Может
выйти неловкость, как вы полагаете?
Выдав эту тираду, Чек задумался и пришел к выводу, что, хотя он и молодец,
было
бы неплохо накопать на этого Аверкина что-нибудь еще помимо факта его службы в
ГРУ. Он принялся бегло просматривать открытые файлы, выискивая упоминания об
Аверкине, и вот тут-то ему и показалось, что его компьютер работает со скоростью
паралитика, взбирающегося на шестнадцатый этаж по пожарной лестнице. Тогда он
скопировал досье Аверкина на компакт-диск и предпринял попытку модернизации,
которая привела к известным результатам.
Теперь, когда главный офис конторы трясли и разносили вдребезги
неприветливые
люди в масках, перед Чеком в полный рост встал вопрос, что делать с добытой
информацией. Контора, судя по всему, была выведена из игры как минимум на
неделю, если не навсегда. Выбрасывать такую информацию в мусорный ящик было
жалко до слез - Чек не привык так поступать с плодами своих усилий.
А информация была интересной! Если над ней немного поработать, расширить и
углубить, то за нее можно выручить сумасшедшие деньги. Это сейчас они тебе не
нужны, а что будет завтра? А через год? Рано или поздно контору прихлопнут, это
же
ясно, как божий день, и что ты тогда станешь делать? На что жить? И потом, не
собираешься же ты всю оставшуюся жизнь горбатить на этого каменнорылого
Валентина Валерьяновича...
Некоторое время он сидел неподвижно, тупо уставившись на плывущее по экрану
изображение звездного неба.
- К черту, - сказал он наконец и опустил руки на клавиатуру.
Встроенной программы "09" в стареньком "пентюхе" не было. Предчувствуя
новые трудности, Чек соединился с банком данных Мосгорсправки и через пять минут
узнал все, что требовалось для дальнейшей работы. Здесь он чувствовал себя, как
дома.
Засекреченных номеров и вымаранных адресов для него просто не существовало -
эти хитрости срабатывали против "чайников", а Чек перестал быть "чайником" много
лет назад.
Выписав на клочок бумаги несколько номеров, которые могли пригодиться во
время поисков, Чек вышел из справочной сети и соединился с отделом кадров ГРУ.
Не
успев набрать последнюю цифру, он резким нажатием клавиши оборвал связь.
- Ф-фу-у, - сказал он дрожащим от испуга голосом. - Надо же, до чего
додумался! Верно говорят: и на старуху бывает проруха. Мало было мне сегодня
опергруппы...
Он закурил, не замечая, как дрожат руки, и на всякий случай выключил
компьютер, благословляя въевшийся в плоть и кровь инстинкт хакера, в последний
момент уберегший его от непоправимой ошибки. Чек был уверен в своей способности
безнаказанно играть в прятки со службами безопасности различных коммерческих
структур, но взламывать банк информации ГРУ, сидя в собственной квартире, было
бы
верхом глупости.
- Однако, - произнес он куда-то в пространство, жадно затягиваясь сигаретой
и
посыпая пеплом свои выходные брюки, - давненько же я не действовал на свой страх
и риск!
Докурив, он натянул на плечи еще не успевшую просохнуть куртку, вытащил изпод
груды одежды в углу ноутбук, затолкал его в сумку, положил сверху плоскую
коробку модема, побросал туда же всякую мелочь, которая могла пригодиться, когда
он станет напрямую подключаться к телефонному кабелю, проверил, на месте ли
сигареты и бумажник, снял с крючка ключ от машины и торопливо вышел из
квартиры.
Он поехал в Медведково. С одной стороны, это было достаточно далеко от его
дома, а с другой, линии подземных коммуникаций здесь были старыми, так что можно
было не бояться застрять в какой-нибудь слишком узкой трубе. Кроме того, в
Медведково он провел детство, здесь до сих пор жила мама, и Чек мог с закрытыми
глазами нарисовать каждый фонарный столб и каждый канализационный люк на
территории десятка кварталов.
Он вернулся домой далеко за полночь, проведя под землей наедине с
компьютером
около двух часов. Это были тяжелые два часа: ему все время казалось, что вот-вот
изза
поворота широкой кирпичной трубы блеснет свет мощных ручных фонарей, и
властный голос прикажет ему поднять руки и не двигаться. С сырого кирпичного
свода мерно капала вода. Тяжелые холодные капли с завидной точностью падали Чеку
за воротник, заставляя ежиться и зябко поводить плечами. Воздух здесь тоже был
сырой, неподвижный и какой-то мертвый. Несмотря на то, что в трубе было довольно
прохладно, Чек очень быстро взмок от нервного напряжения. Ему было страшно, но в
то же время им владел знакомый азарт, многократно усилившийся из-за сложности
поставленной Чеком перед собой задачи. Впервые в жизни Чек чувствовал себя
главным героем какого-то крутого боевика, где бесстрашный одиночка рискует
вступить в единоборство с могущественной организацией.
Где-то на задворках его сознания шевельнулась скользкая мыслишка: да бог с
ним,
с Аверкиным! Бог с ним, с тем примитивным шантажом, который он затеял! Раз
нащупав тропинку в это хранилище бесценной информации, по ней можно ходить
долго, и продавать данные, которых нет ни у кого в целом свете, тем, кто может
дать
за них по-настоящему большие деньги. Чек немедленно задавил эту мысль в самом
зародыше: несмотря на молодость, идиотом он не был и понимал, что игры в шпионов
кончаются плохо. Одно дело - мелкий шантаж, и совсем другое - то, что уголовный
кодекс недвусмысленно именует изменой Родине. Перспектива провести остаток
жизни за проволокой в компании особо опасных маньяков, убийц и насильников Чеку
не улыбалась.
Он работал с филигранной точностью сапера, обезвреживающего хитроумную
систему начиненных мощной взрывчаткой ловушек и мин-сюрпризов, или
проводящего операцию на сердце нейрохирурга. Его пальцы порхали по клавиатуре
ноутбука с немыслимой скоростью, глаза не отрывались от мерцающего экрана. На
исходе второго часа этого каторжного труда в мозгу у него тихонько звякнул
тревожный колокольчик: Чек почувствовал, что его или уже засекли, или вот-вот
засекут. Он привык в подобных случаях безоговорочно доверять своей интуиции и
потому свернул свое оборудование и покинул подземелье со всей быстротой, на
которую был способен.
Усевшись за руль своей припаркованной в ряду других автомобилей спортивной
"хонды", он увидел, как из-за поворота на безумной скорости вылетели две
новенькие
черные "волги". Эти мрачные близнецы, визжа покрышками, остановились в двух
метрах от люка, из которого минуту назад выбрался Чек, и из них бесшумно и
стремительно полезли какие-то люди в спортивной одежде и трикотажных масках,
полностью скрывавших лица. Некоторые держали в руках какие-то уродливые,
никогда прежде не виданные Чеком автоматы с громоздкими короткими казенниками
и непропорционально длинными и толстыми стволами. Судя по виду, эти штуковины
должны были стрелять быстро и бесшумно, из чего следовало, что служат они отнюдь
не для запугивания. Мигом сообразив, что ребята в масках вовсе не намерены
шутить,
Чек боком упал на сиденье, от души жалея, что не может забиться в щель обивки,
как
какой-нибудь таракан. В следующее мгновение луч мощного ручного фонаря
скользнул по спинке сиденья и ободу рулевого колеса.
Обливаясь холодным потом. Чек лежал на боку битых полчаса, пока, наконец,
черные "волги" не уехали, разочарованно фырча выхлопными трубами. Выждав для
верности еще несколько минут, Чек осторожно приподнялся и сел, вертя головой во
все стороны.
Скупо освещенная редкими фонарями тихая улица была пуста. Прошептав
коротенькую матерную молитву, Чек включил зажигание и вздрогнул, потому что
едва слышное курлыканье стартера показалось ему оглушительным, как удар грома.
Когда он выруливал со стоянки, снова пошел дождь и лил не переставая, пока он
гнал
машину из Медведково к своему дому, без нужды петляя по городу, чтобы избавиться
от гипотетического "хвоста".
Войдя в квартиру, Чек, не раздеваясь, рухнул в свое кресло и включил
"пентюх".
Его все еще трясло, как в лихорадке, пальцы прыгали, и, чтобы успокоиться, он
стал
играть в нескончаемую тактическую игру, передвигая призрачные бронетанковые
соединения и отражая хитроумные атаки несуществующего противника. Обычно, если
не было срочной работы, Чек мог развлекаться подобным образом сутки напролет, но
сегодня игра его не увлекала - мысли были заняты другим. Проиграв компьютеру
четыре сражения подряд, Чек с отвращением оттолкнул клавиатуру, выбрался из-за
стола и как был, в мокрой куртке и грязных кроссовках, ничком повалился на
кровать.
Через минуту он перевернулся на спину и закурил, глядя в потолок и жалея о том,
что
в доме нет ни капли спиртного.
Через какое-то время ему удалось заснуть, но сон его был тревожным и
недолгим.
Чек проснулся, едва тьма за окном начала сереть. Чувствуя себя мятым и
невыспавшимся, он снял успевшую немного просохнуть куртку, разулся, сходил в
ванную, а потом долго сидел на кухне, пил кофе и курил длинными затяжками.
Находиться в комнате он не мог: ноутбук в сырой спортивной сумке мозолил ему
глаза, напоминая о пережитом накануне ужасе. Чек не сомневался, что находился в
шаге от гибели: ребята в масках выглядели людьми, привыкшими сначала стрелять, а
уже потом задавать вопросы.
К шести утра ему удалось более или менее успокоиться.
Все хорошо, что хорошо кончается, решил Чек. В конце концов, ему удалосьтаки
обвести всемогущее разведывательное управление вокруг пальца и уйти с места
своего
преступления неузнанным и невредимым, унося в кармане дискету с информацией,
которая сулила солидную прибыль. Он умылся, побрился, переоделся в сухое,
прихватил сумку для продуктов и отправился в расположенный неподалеку
круглосуточный супермаркет. По дороге он остановился возле, будки телефонаавтомата
и, сверившись с записью на клочке бумаги, набрал номер домашнего
телефона бывшего майора спецназа ГРУ Аверкина, занимавшего сейчас хорошо
оплачиваемую должность во внешнеторговой фирме "Кентавр".
Ему ответил женский голос. Чек вежливо извинился за ранний звонок и попросил
пригласить к телефону Николая Андреевича. Собственный голос доносился до него
как бы со стороны, глаза резало, словно в них насыпали по пригоршне песка,
распухший язык тяжело ворочался в пересохшем рту.
Думать Чек не мог и действовал, как во сне, пункт за пунктом претворяя в
жизнь
разработанный заранее сценарий. Он даже не обрадовался, когда к телефону подошел
Аверкин, который в это время вполне мог бы оказаться в очередной
загранкомандировке.
- Николай Андреевич? - сказал Чек. - Извините за беспокойство, но дело не
терпит отлагательств. У меня мало времени, поэтому не перебивайте и слушайте.
Если
вы не хотите широкой огласки некоторых подробностей своей трудовой биографии,
вы должны будете уплатить мне сто тысяч долларов в течение трех дней. В
противном
случае подробности, о которых я упомянул, станут известны вашим зарубежным
партнерам.
- Что за черт? - проворчал Аверкин. - Кто говорит? Что за идиотские шутки в
шесть часов утра?
- Это не шутки, Николай Андреевич. Это суровая действительность. И она может
стать еще суровее, если вы не перестанете сыпать риторическими вопросами и не
будете точно выполнять мои инструкции. Вы ведь не хотите потерять свою работу,
не
правда ли? А вы можете ее потерять, если западные партнеры вашей фирмы узнают,
что под видом торгового представителя их периодически навещает.., ну, вы сами
знаете, кто.
Аверкин задумался на целых тридцать секунд - Чек знал это, потому что все
время смотрел на циферблат часов. Он назначил себе крайний предел
продолжительности разговора - три минуты, - и не собирался превышать
регламент, какой бы оборот ни приняла беседа.
- Это не телефонный разговор, - сказал наконец Аверкин. - И потом, сто
тысяч... Вам не кажется, что вы сильно переоценили мои финансовые возможности?
- А вы обратитесь за помощью к руководству фирмы, - посоветовал Чек. -
Думаю, они согласятся выделить вам требуемую сумму, чтобы избежать огласки,
которая приведет к миллионным убыткам. Да, кстати, об огласке. Не вздумайте
впутывать в это дело милицию или своих бывших коллег. Если со мной произойдет
хоть что-нибудь экстраординарное, весь собранный мной материал будет
автоматически вброшен в глобальную сеть Интернета. А материал этот, как вы
должны понимать, касается не только вас...
- Послушайте, - перебил его Аверкин, - у нас с вами получается странный
разговор. Вам не кажется, что вы несколько голословны?
- Египет, - сказал Чек. - Сирия. Куба. Иран. О Кабуле я уже не говорю. Это
далеко не все, но я думаю, с вас хватит и этого. Ждите звонка.
Он с грохотом повесил трубку, поспешно вернулся в машину, съездил в магазин
и
через сорок минут уже спал мертвым сном, свернувшись калачиком на своей
разворошенной постели. Сон его был глубоким и спокойным, как у человека, успешно
и до конца выполнившего тяжелую, важную работу.
Направляясь на работу, Рогозин сделал небольшой крюк и на минуту остановил
свой огромный золотистый "бьюик", который друзья и знакомые в шутку называли
"бьюриком", напротив офиса службы безопасности.
Обезображенный дверной проем уже оштукатурили, новенькая дверь сияла
зеркальным стеклом, в котором отражалась нелепая пятнистая фигура в тяжелом
бронежилете и черной маске. Омоновец стоял на крыльце в расслабленной позе,
небрежно положив руки на висевший поперек живота короткоствольный автомат, и
сквозь прорези маски глазел на девушек, которых здесь, в центре, как всегда,
было
великое множество. Он покосился на остановившийся напротив длинный, как
железнодорожная платформа, роскошный автомобиль Рогозина и равнодушно отвел
взгляд, убедившись, видимо, что ожидать нападения со стороны водителя "бьюика"
не
приходится.
Рогозин немного посверлил этого мордоворота ненавидящим взглядом, но в конце
концов пожал плечами и отправился по своим делам. Омоновец был безмозглым
инструментом, а кто же обижается на инструмент? Даже прокуратура,
санкционировавшая это вторжение, была не более чем слепым орудием в чьих-то
умелых, опытных руках. Рогозин не ломал себе голову над тем, кто из его
конкурентов
все это устроил. Он мог с ходу перечислить не менее полутора десятков названий
солидных фирм и имен их владельцев, которые многое отдали бы за то, чтобы
устроить Рогозину и его "Эре" хотя бы мелкую пакость. А этот налет на службу
безопасности "Эры" являлся не чем иным, как обыкновенной мелкой пакостью,
досадной и кратковременной помехой в работе идеально отлаженного механизма.
Возможно, это была месть, а может быть, кто-то из взятых в оборот конкурентов
пытался таким способом оттянуть свою неизбежную финансовую гибель.
Рогозин не слишком переживал по этому поводу: подобные инциденты не раз
имели место в недалеком прошлом и, несомненно, будут повторяться в будущем. На
общий ход дел они повлиять не могли, потому что службу безопасности концерна
"Эра" возглавлял Канаш, равных которому в этой сфере деятельности не было. Он
содержал свое хозяйство в идеальном порядке, и присылаемые прокуратурой и
налоговой полицией проверки никогда не могли обнаружить в документации и
методах работы "Эры" ничего криминального. В то же время хитроумный Канаш не
забывал периодически подкидывать этим волкам мелкие косточки наподобие
халтурно замаскированного в комнате отдыха скрытого микрофона или мелкой
преднамеренной ошибки в бухгалтерской документации. Это были мелочи,
позволявшие проверяющим потешить свое самолюбие, а Канашу - ненавязчиво
предложить им взятку, не вызывая при этом лишних подозрений.
За одиннадцать лет, которые миновали с той страшной ночи на отцовской даче,
Юрий Рогозин сильно изменился. Он был еще сравнительно молод - что такое
тридцать с небольшим лет для человека, привыкшего следить за своим здоровьем! -
но в нем не осталось ничего от избалованного маменькиного сынка, которым он был
когда-то. Разумно вложенные деньги и умело употребленное влияние Рогозинастаршего
превратили Юрия в довольно крупную фигуру, с которой постепенно начали
считаться даже те, кого с легкой руки газетчиков в последнее время было модно
именовать иностранным словечком "олигархи". Впрочем, дело было не только в
Рогозине-отце: сын тоже не сидел сложа руки, в поте лица закладывая прочный
фундамент будущей финансовой империи. Он быстро понял, что на этом пути успеха
может добиться только тот, кто рассчитывает исключительно на собственные силы и
готов на все ради достижения цели. Надеяться на защиту и помощь государства было
так же наивно, как вверять свою судьбу авторитетам криминального мира. Для
умного
делового человека и государство, и мафия были просто инструментами, которые при
умелом использовании могли приносить ощутимую пользу - наподобие топора, с
помощью которого мастер может срубить прочный и красивый дом, а неумеха -
оттяпать себе палец, а то и всю руку. Юрий Рогозин не был неумехой, и возводимое
им здание новой империи, которой, как он рассчитывал, будут править его дети и
дети
его детей, росло не по дням, а по часам, радуя глаз стройностью пропорций и
чистотой выверенных линий. Разумеется, в нем, как и во всяком здании, невозможно
было обойтись без темных кладовок и вонючих канализационных труб, но все это
было надежно спрятано от посторонних глаз. Рогозин никогда не прибегал к услугам
преступного мира, если существовала хотя бы малейшая возможность разоблачения.
Даже самые заядлые из его врагов не могли связать его имя с заказными убийствами
или отмыванием грязных денег, хотя в прошлом Юрия Рогозина были эпизоды, о
которых он предпочитал помалкивать. Канаш, как никто, умел прятать концы в воду,
и
с этой стороны Рогозину ничто не угрожало, тем более, что подобными методами он
не пользовался уже лет пять.
Рогозин не нуждался в услугах наемных киллеров, чтобы убирать с дороги
конкурентов. У него хватило ума понять, что умело поданная информация разит
наповал вернее пули или тротила. Это было чисто, удобно и безопасно, поскольку
позволяло расправляться с оппонентами без крови, стрельбы и прочей уголовщины.
Бесценный Канаш, прошлое которого было так же темно, как его каменная
физиономия, подхватил идею буквально на лету, и с его помощью Рогозин очень
быстро создал в Москве совершеннейшую сеть электронного шпионажа. Это стоило
больших усилий и фантастических денег, но Рогозин был доволен: он успел
опередить
конкурентов, и все их попытки соперничать с ним в информационной войне
выглядели смешно и жалко. Он мог душить их на выбор, по одному и пачками, и
делал
это, не испытывая ни злости, ни стыда, ни жалости - так, как огородник
выпалывает
проросшие на грядке сорняки.
Постепенно до него дошло, что он не только может, но и должен оказывать
влияние на политику. Это понимание пришло к нему не сразу. Поначалу он
воспринимал скачки и бешеные зигзаги политического курса так же, как и любой
рядовой россиянин: как неизбежные, непредсказуемые и не поддающиеся никакому
влиянию капризы погоды наподобие тайфуна или засухи. Но по мере того, как
состояние Рогозина росло, он начал понимать, что политику делают все-таки люди,
причем, как правило, вовсе не те, которые горланят на заседаниях Думы и позируют
перед телекамерами. Это были куклы, а кукловоды прятались в тени за кулисами,
дергая за веревочки и с сосредоточенным видом огребая многомиллионные барыши.
Работать с политиками оказалось проще, чем с бизнесменами: они больше
зависели от общественного мнения. Рогозин, которому в то время уже принадлежали
две газеты с миллионными тиражами, не жалел сил и средств на то, чтобы
обзавестись
собственным каналом на телевидении. Это было дорого и хлопотно, но овчинка
стоила выделки, и контролируемые Рогозиным средства массовой информации уже
через час после вторжения в офис службы безопасности "Эры" подняли дикий вой на
всю страну, вопя о творящемся беззаконии и туманно намекая на сведение каких-то
личных счетов, орудием которого сделалась федеральная прокуратура. В обеих
газетах
и на телевизионном канале у Рогозина работали матерые профессионалы, в разное
время по различным причинам оказавшиеся не у дел или перекупленные у
конкурентов, да и материал был острый, злободневный, так что первый вопль был
немедленно подхвачен другими газетами, телевидением и радио. Кто-то вовсю ругал
Рогозина, кто-то, наоборот, хвалил, помня о хранящемся у него компромате, но все
сходились в одном: прокуратура опять села в лужу, порвав штаны из-за желания
слишком широко шагать.
Уверенно вертя податливый руль "бьюика", Рогозин задумался о причинах,
которые вызвали последний налет на офис его службы безопасности, и в конце
концов
пришел к выводу, что обыск каким-то образом спровоцировал сам Канаш. При всех
своих неоспоримых достоинствах Валентин Валерьянович Канаш имел один мелкий и
широко распространенный недостаток: он искренне любил денежные знаки и порой
пускался в рискованные предприятия ради приумножения своих сбережений. Рогозин
был прекрасно осведомлен и об этом его недостатке, и о большинстве скользких
финансовых операций Канаша, связанных с продажей острой информации
заинтересованным лицам: Канаш был умен и не пытался играть со своим боссом в
кошки-мышки. Обычно Юрий Валерьевич смотрел на проделки шефа службы
безопасности сквозь пальцы: торговля информацией ничуть не ущемляла его
интересов. Но на сей раз Канаш, похоже, зацепил кого-то, кто обладал привычкой
отвечать ударом на удар. Возникшая из-за этого заминка в делах не была
фатальной,
но Рогозин дал себе слово серьезно потолковать с Канашом: в следующий раз все
могло обернуться хуже.
Он привычно загнал "бьюик" на стоянку перед высотным зданием, на третьем
этаже которого располагался его офис, и вышел из машины, разминая затекшие ноги.
В последние два-три года он начал понемногу тучнеть из-за малоподвижного образа
жизни и пристрастия к обильной и вкусной пище, и мимолетный взгляд, брошенный
им вниз, на туго обтянутый тонким белоснежным батистом легкой летней рубашки
шар растущего, как на дрожжах, живота заставил его недовольно поморщиться. Он
вынул из кармана сигареты и чиркнул никелированной "зиппо", хотя курить ему и не
хотелось: просто вспомнилось вдруг, что никотин способствует похудению. "Черт
знает сколько всякого дерьма сидит у человека в голове, - самокритично подумал
Рогозин, неторопливо направляясь через асфальтированную площадку к помпезному,
в стиле сталинского ампира подъезду. - Вот, к примеру, эта чушь насчет того, что
курение способствует стройности фигуры. Конечно, курить легче и приятнее, чем
вертеть педали и таскать железо в тренажерном зале, но... А что, собственно,
"но"?
Сколько той жизни, чтобы насиловать организм, заставляя его поднимать никому не
нужные тяжести или бежать по дорожке, по которой, сколько ни беги, все равно
никуда не прибежишь? Бережешь, бережешь свое здоровье, а потом тебя у подъезда
встречает какой-то козел с гнилыми зубами и тремя классами образования и
стреляет
в твою высокообразованную башку или в твое здоровое сердце из "тэтэшки"
китайского производства... Или еще проще: поскользнулся, упал и свернул себе
шею.
Какая же сука все-таки опять натравила на нас прокуратуру?"
Выбросив сигарету в урну у входа, он пересек просторный, слегка темноватый
вестибюль, небрежно кивнул охраннику и поднялся на третий этаж в зеркальной,
благоухающей чьими-то духами кабине лифта. Запах был таким сильным, что Рогозин
поморщился. "Что-то мне сегодня все не слава богу, - подумал он. - Будто не с
той
ноги встал. С чего бы это? Ведь не из-за того же я бешусь, что на меня опять
наехали?
Это ведь ерунда, житейские мелочи, бессильные потуги. Собака, так сказать, лает,
а
караван, как ему и полагается, идет своим курсом. Тогда отчего меня так
разбирает?"
Он взял себя в руки, придал лицу обычное благодушное выражение и вступил в
свою приемную, где уже вовсю надрывались телефоны, и холеная секретарша с
фигурой манекенщицы и двумя высшими образованиями привычно держала оборону,
отвечая на звонки приглушенным, предельно вежливым и в то же время холодноватоофициальным
голосом. Кресла для посетителей были пусты, но в углу у окна маялся
Канаш, которого Рогозин заметил не сразу: Канаш имел свойство при беглом осмотре
помещения выглядеть просто нейтральной деталью интерьера, наподобие манекена
или подставки для цветов.
Рогозин поприветствовал секретаршу, кивнул Канашу и подбородком указал ему
на дверь кабинета: заходи.
- Ты еще не в СИЗО? - пошутил он, пропуская его в кабинет.
Секретарша, не прерывая разговора по телефону, улыбнулась бледной мимолетной
улыбкой, давая понять, что она в курсе событий и способна оценить юмор и
мужество
своего начальника, сохранившего способность шутить даже перед лицом крупных
неприятностей. Рогозин подмигнул ей, подтолкнул в спину замешкавшегося в дверях
Канаша и следом за ним вошел в кабинет.
Здесь он первым делом забрался в бар, налил в стакан "Джека Дэниэльса" и
одним
глотком опрокинул виски в себя, намеренно не предложив Канашу угоститься. Он был
недоволен своим подчиненным и не собирался этого скрывать.
- Ну, - сказал он, наливая себе вторую порцию, затыкая горлышко графинчика
хрустальной пробкой и усаживаясь за стол, - чем порадуешь? Что скажешь, Канаш?
Опять наколбасил?
- Я? - изумился Канаш. - Честно говоря, я думал, что это вы...
- Правда? - с напускным весельем перебил его Рогозин. - Да что ты говоришь!
Я, значит... Вот что, Канаш, прекрати дурака валять. С прокуратурой шутки плохи.
Не
видишь, что ли, что в стране делается? Всерьез берутся. Так, пожалуй, уже давно
не
брались, лет шестьдесят уже...
- Так уж и шестьдесят, - проворчал Канаш. Его каменное лицо оставалось
неподвижным, лишенным какого бы то ни было выражения, но Рогозин знал его не
первый год и видел, что начальнику службы безопасности не по себе. Они старались
быть откровенными друг с другом, насколько позволял уровень их отношений и их
деловые интересы, и Канаш видел, что Рогозин не врет, говоря, что налет
омоновцев и
следователей прокуратуры на офис службы безопасности вызван вовсе не его
необдуманными действиями. "А ведь и он тоже, пожалуй, говорит правду, - подумал
Рогозин. - Пожалуй, он тут действительно ни при чем. Тогда в чем же дело?
Неужели
за нас действительно решили взяться всерьез?"
Эта мысль окончательно испортила ему настроение, но он не подал виду.
- Как бы то ни было, - сказал он, с откровенным неудовольствием разглядывая
грубо вылепленное лицо Канаша, - ты, Валентин Валерьянович, прикрой пока свою
торговую точку. Я понимаю, что деньги, которых не заработаешь ты сам,
обязательно
заработает кто-то другой, но с этим пока придется смириться. Надо осмотреться,
понять, чего они, волки, от нас хотят и какие у них шансы это самое получить. И
присмотрись заодно к своим людям: возможно, кто-то из них занялся
самодеятельностью - Исключено, - буркнул Канаш. - Хотя...
- Вот именно, - сказал Рогозин, - хотя... Тут за себя нельзя ручаться, а ты
расписываешься за других. Не надо, Валик. Не стоит рисковать репутацией.
Он знал, что Канаш терпеть не может, когда его называют Валиком, и сделал
это
намеренно - накопившееся раздражение требовало выхода.
Канаш не подал виду, что его задели слова Рогозина, но каменные желваки на
его
скулах напряглись и немного походили вверх-вниз, прежде чем исчезнуть.
Рогозин сдержал насмешливую улыбку и снял плоскую трубку внутреннего
телефона, который уже некоторое время молча мигал лампочкой, сигнализируя о том,
что секретарша желает что-то сообщить шефу.
- Что у вас, Инга? - спросил он, даже не глядя на Канаша.
Видя, что разговор закончен, Канаш встал и двинулся было к дверям, но
Рогозин,
повинуясь безотчетному импульсу, остановил его движением руки. Канаш пожал
плечами и снова опустился в глубокое кресло для посетителей.
- Кто-то все утро требует, чтобы я связала его с вами, - доложила
секретарша.
- Он на второй линии. Вы ответите?
- Кто-то? Требует? - переспросил Рогозин, тоном давая понять, что подобная
форма доклада кажется ему, мягко говоря, странной. Он посмотрел на Канаша. Канаш
позволил себе едва заметно приподнять брови, демонстрируя вежливое недоумение.
- И кто же он, этот таинственный незнакомец?
- Он отказывается назвать себя, - немного смущенно ответила секретарша,
верно расценив холодный тон шефа. - Засечь звонок невозможно, поскольку служба
безопасности...
- Про то, что служба безопасности временно не функционирует, мне известно и
без вас, - прервал ее Рогозин, бросив на Канаша злобный взгляд. - Но мне
казалось,
что я плачу вам как раз за то, чтобы меня не отвлекали от дел разные.., гм..,
игнорамусы.
- Извините, Юрий Валерьевич, - прошелестела секретарша, - но он крайне
настойчив. Утверждает, что звонит по интересующему вас делу.
"Какой-нибудь хлыщ из прокуратуры, - подумал Рогозин. - Решил нагнать
страху..."
- Ладно, - проворчал он в трубку. - Скажите ему, что я на месте, но
предупредите, что разговаривать с ним я стану только после того, как узнаю, кто
он и
чего ему от меня надо.
Он снова покосился на Канаша, но тот с отсутствующим видом смотрел в
сторону,
казалось, целиком уйдя в разглядывание висевшей на стене репродукции какой-то
абстрактной картины. Секретарша молчала с полминуты, потом в трубке снова
щелкнуло, и до Рогозина донесся ее шелестящий голос.
- Он отказывается назвать себя, - сообщила секретарша, - но просил передать,
что звонит по поручению Анны Свешниковой.
- Какой еще Свешниковой? - недовольно спросил Рогозин и по инерции
добавил:
- Впервые слышу...
Потом он снова услышал сухой отчетливый щелчок - на этот раз не в телефонной
трубке, а в собственной голове, - и прошлое вихрем налетело на него, как
выскочивший из-за угла маньяк с топором в руке. Сжимая трубку внезапно
онемевшими пальцами, он быстро прикинул, сколько прошло времени. Одиннадцать
лет...
Баланде, помнится, дали двенадцать... Неужели сбежал? Впрочем, существуют
ведь всякие амнистии и условно-досрочные освобождения... Вот только какой идиот
додумался выпустить эту сволочь досрочно? Черт бы его побрал! Надо же было
додуматься до такого изуверства; он, видите ли, звонит по поручению Анны
Свешниковой! Вот уж, действительно, звонок с того света! И это как раз тогда,
когда
Канаш и его мордовороты связаны по рукам и ногам... Будто нарочно, ей-богу...
- Инга, - сказал он сквозь зубы, до звона в ушах стискивая челюсти, чтобы не
дрожал голос. - Послушайте, Инга... Он еще на проводе? Да, соедините,
пожалуйста.
Надо узнать, чего он хочет. Это важный звонок, спасибо, что дали мне знать.
Он опять посмотрел на Канаша и увидел, что тот больше не разглядывает
висящую
на стенке мазню. Теперь Канаш смотрел на него в упор, и взгляд у него был
внимательный и сосредоточенный, поскольку начальник службы безопасности "Эры"
обладал воистину фантастическим чутьем на нештатные ситуации. Рогозин кивнул
ему, и Канаш подобрался, как перед прыжком, сев на самый краешек кресла и даже
слегка подавшись вперед.
В трубке опять щелкнуло, и Рогозин услышал голос, который в первое мгновение
показался ему совершенно незнакомым. Потом Юрий Валерьевич узнал его.
Хрипловатый, раз и навсегда простуженный, севший на ветру, осипший от чифиря и
махорки, этот грубый чужой голос сохранил знакомые интонации, так что ошибки
быть не могло: звонил Баландин собственной персоной - тот самый Баландин, о
котором Рогозин не вспоминал уже много лет, тот самый, который, казалось, навеки
ушел из его жизни, скрывшись за колючим забором колонии усиленного режима...
- Здравствуй, друг, - сказал Баландин. - А ты, я вижу, времени даром не
терял.
Человеком стал, секретаршу заимел... Не уступишь ее мне на пару часиков?
Судя по голосу, она у тебя очень даже ничего, а я, сам понимаешь,
стосковался по
женской ласке. Да и должок за тобой числится, если ты еще не забыл.
- Какой еще должок? - не отвечая на приветствие, огрызнулся Рогозин. Судя по
тому, как начался разговор, Баландин действительно намеревался предъявить ему
счет
за все эти одиннадцать лет и отнюдь не собирался при этом церемониться.
- Ты что, в натуре, хочешь, чтобы я обсуждал это по телефону? - насмешливо
спросил Баландин. - Я-то могу, но как бы твоя секретутка после этого не начала
от
тебя шарахаться. Скажи мне лучше, ты научился с бабами договариваться или до сих
пор мокроту разводишь каждый раз, когда тебе трахнуться охота?
- Не понимаю, о чем ты, - процедил Рогозин. - Что тебе нужно?
- Того, что мне на самом деле нужно, мне никто не даст, - ответил Баландин.
-
Но ты, как старый друг, кое-что можешь для меня сделать.
- Деньги? - спросил Рогозин.
- И деньги тоже. Надо бы встретиться! Закончив разговор, Рогозин некоторое
время сидел с опущенной головой, давая мышцам лица отойти, отмякнуть и вернуться
на свои места. Потом он поднял голову и посмотрел на Канаша.
- Вот так, Валерьяныч, - сказал он. - Человек предполагает, а потом приходит
какая-нибудь сволочь и начинает, понимаешь ли, располагать по собственному
усмотрению... И нет, черт подери, никакого способа ей в этом помешать.
- Совсем никакого? - спросил понятливый Канаш.
- Н-ну-у, - протянул Рогозин, - один-то способ остается при любых
обстоятельствах...
Канаш кивнул и сел еще прямее, хотя это и казалось невозможным.
- Я вас слушаю, Юрий Валерьевич, - с готовностью сказал он.
Чек открыл глаза примерно в то же время, когда полковник Мещеряков в
разговоре
с Илларионом Забродовым обозвал его (Чека, разумеется, а не Забродова) мелким
сукиным сыном. Конечно, разбудил Чека вовсе не этот нелестный отзыв, а сильный
запах табачного дыма.
Чувствуя себя невыспавшимся и разбитым, Чек открыл глаза и обвел комнату
мутным взглядом. Сквозь щель между портьерами в помещение проникал солнечный
луч Судя по тому, под каким углом он упирался в замусоренный паркет, полдень
давно миновал. Забытый "пентюх" урчал на столе, по темному экрану монитора
плыли звезды заставки. Разбудивший Чека табачный дым плоскими завитками
клубился в солнечном луче, под потолком с громким жужжанием моталась одинокая
муха, а в любимом вращающемся кресле Чека сидел одетый в строгий деловой костюм
манекен с лицом, словно вырубленным из куска твердой древесины при помощи
грубого каменного топора.
- Проснулся? - спросил манекен, и Чеку захотелось суеверно поплевать через
левое плечо, отгоняя нечистого. Это был, конечно же, никакой не манекен, а
начальник Чека Валентин Валерьянович Канаш собственной персоной,
прикинувшийся, по своему обыкновению, неодушевленным предметом. Способность
шефа моментально сливаться с любым интерьером до полной незаметности всегда
приводила Чека в немой восторг, но сейчас ему почудилось что-то зловещее в том,
как
неожиданно и необъяснимо Канаш возник в его квартире. - Где это тебя носило всю
ночь? - продолжал Валентин Валерьянович.
- С чего вы взяли, что меня где-то носило? - насторожился Чек. Ему
подумалось, что странный визит шефа вызван его ночными приключениями. От этой
мысли Чеку стало не по себе, и он торопливо сел на постели, только теперь
заметив,
что спал одетым.
- А ты что, всегда спишь в одежде? - задал встречный вопрос Канаш. - Да и
время, между прочим... Четырнадцать тридцать две, если тебя это интересует.
- Как вы попали в дом? - не слишком приветливо поинтересовался Чек. - Не
помню, чтобы я открывал вам дверь.
- А ты ее и не закрывал, - парировал Канаш. - Я звонил, звонил, а потом
повернул ручку наудачу, а дверь и открылась. Неосторожно, Чек. У тебя тут одного
электронного барахла тысяч на восемь-десять...
- На пятнадцать, - зевнув, поправил его Чек. - Только я точно помню, как
запирал замок.
- Во сне, дорогой, - уточнил Канаш. - Я уверен, что это было во сне. И
потом,
какое это имеет значение? Твой замок все равно можно открыть пальцем. В окнах,
понимаешь ли, стеклопакеты, а в дверях вместо замка какая-то чепуха. Так и до
беды
недалеко.
- Я понял, - не сдержавшись, съязвил Чек. - Контору временно прикрыли,
охранять вам стало некого, и вы решили позаботиться о моей безопасности...
- Не угадал, - спокойно ответил Канаш. - Я пришел к тебе по делу. Есть
работа, Чек. Кстати, как продвигается наше дело с "Кентавром"?
- Так себе продвигается, - осторожно ответил Чек. - Видите, какая история.
Он кивнул на разбросанный по полу электронный хлам. Канаш поддел носком
ботинка отлетевшую в сторону материнскую плату и небрежно отшвырнул ее в угол.
- Вижу, - сказал он. - Так ты за этим приходил вчера на работу?
- Ну конечно, - не моргнув глазом, соврал Чек. - Вся работа застопорилась...
Видите, пришлось тратить свои кровные на этот хлам.
Он сердито кивнул в сторону "пентюха". Канаш бросил на компьютер
равнодушный взгляд и снова повернулся к Чеку.
- Ясно, - сказал он. - А позвонить ты не мог? Ребята из техотдела привезли
бы
все, что нужно. А я-то, грешным делом, подумал, что ты для нас что-нибудь
нарыл...
- Да нет, - с хрустом потягиваясь, сказал Чек. - Просто я долго не мог до
них
дозвониться, и все равно нужно было ехать в магазин, в доме жратвы не осталось
ни
крошки... В общем, дай, думаю, заеду... А что, не надо было? Мне показалось, что
я
ушел тихо, без осложнений...
- Да нет, все в порядке, - медленно ответил Канаш. Он наклонился, подобрал с
пола и принялся вертеть перед глазами плоскую квадратную коробочку с маленьким
вентилятором и витым красно-белым шнуром, на конце которого болтался разъем. -
Это что такое?
- Процессор, - ответил Чек. - Дохлый. Мусор, в общем. Вы что-то говорили о
каком-то деле...
- Да, конечно, - спохватился Канаш. - Время - деньги, как говорится.
Он вдруг встал с кресла, осмотрелся с видом человека, который пытается чтото
припомнить, затем удовлетворенно кивнул, шагнул к столу, пошарил под крышкой,
рывком вытащил оттуда что-то, чего Чек не смог разглядеть, и спрятал в карман.
- Мило, - не сдержавшись, заметил Чек.
- Специфика профессии, - без тени смущения ответил Валентин Валерьянович.
- А не нравится, ступай ночным сторожем в детский сад. Так ты готов слушать?
- Да, - ответил Чек после недолгой паузы. То обстоятельство, что его
квартира,
как оказалось, стояла на круглосуточном прослушивании, было, конечно, неприятно,
но вовсе не явилось для него таким уж сюрпризом.
- Хорошо, - сказал Канаш. - Ты знаешь, на кого конкретно работает наша
контора?
- Нет, - соврал Чек.
- Молодец, - похвалил Канаш, закуривая новую сигарету. - Так всем и говори.
Но сейчас нас никто не слышит, а разговор предстоит серьезный. Итак?..
- Разумеется, знаю, - ответил Чек - Что же я, по-вашему, слепой и глухой?
Концерн "Эра" и лично Юрий Валерьевич Рогозин... И вообще, это, по-моему, ни для
кого не секрет.
- Рогозина в лицо знаешь?
- Видел пару раз фотографию в интернетовских сайтах, - честно признался Чек.
- Узнать его сможешь?
- Конечно.
- Чудесно. Кстати, ездит он на "бьюике" золотистого цвета. Сегодня в
шестнадцать тридцать у него назначена встреча, на которой тебе нужно будет
незаметно поприсутствовать. Как ты верно заметил, наши люди сейчас в большинстве
своем.., как бы это выразиться...
- Парализованы, - подсказал Чек.
- Что ж, можно сказать и так. Встреча предстоит серьезная и небезопасная. Об
угрозе жизни речь, скорее всего, не идет, но на этот случай я буду поблизости,
так что
вооружаться кухонным ножом не надо. Ты должен будешь записать все, что сможешь
- и изображение, и звук, - и передать этот материал мне. Но в первую очередь ты
должен незаметно проследить за человеком, с которым встретится Рогозин, узнать,
где
он живет, и сообщить об этом опять же мне. Учти, он опасен, так что на глаза ему
не
попадайся. В контакт ни с кем не вступай, закончишь - и сразу домой. Я зайду
попозже - часиков, скажем, в двенадцать, - и все заберу, Такой расклад тебя
устраивает?
- Расклад как расклад, - пожав плечами, ответил Чек. - А вопрос можно?
- Валяй.
- Какие у меня шансы получить пулю в живот? Канаш усмехнулся и раздавил
окурок о захламленную крышку стола.
- Если будешь действовать аккуратно - один из миллиона, - ответил он. -
Или даже из двух миллионов. Согласись, это даже меньше, чем у случайного зеваки,
проходящего мимо пятачка, на котором две шайки отморозков устроили разборку.
Главное, не занимайся самодеятельностью... Так ты говоришь, по "Кентавру" у тебя
ничего?
- Ничего, - твердо ответил Чек, глядя ему в глаза. Это стоило ему больших
усилий, но он не отвел взгляд до тех пор, пока Канаш не кивнул с самым
успокоенным
видом.
Покинув квартиру Чека, Валентин Валерьянович Канаш отправился в небольшое
кафе "Роксана", расположенное неподалеку от Крымского Вала. По меркам здешних
завсегдатаев, к числу которых Канаш не относился, время было раннее, и
посетителей
в кафе можно было пересчитать по пальцам. Возвышение, на котором по вечерам
играли музыканты, сейчас пустовало, а рассчитанный на интимное ночное освещение
интерьер тесноватого зальчика в беспощадном свете дня выглядел странно и
грязновато. Было слышно, как на кухне гремят посудой и ведут какую-то беседу на
повышенных тонах. Тем не менее, запах здесь стоял вкусный, сытный, мясной, и
Канаш сглотнул набежавшую слюну - за дневными хлопотами он опять забыл
пообедать.
Подскочивший официант проводил его к столику у окна, принял заказ и скрылся
за бренчащей занавеской из разноцветных стеклянных бус, которая скрывала проход
в
служебные помещения кафе и, в частности, на кухню. Канаш проводил официанта
задумчивым взглядом и выложил на стол сигареты, зажигалку и трубку мобильного
телефона.
Заказанную им рюмку коньяку принесли через минуту, и почти сразу же вслед за
ней на столе появился салат. Канаш потушил сигарету, с удовольствием пригубил
коньяк и принялся за салат, даже не пытаясь скрывать, что голоден. К тому
времени,
как он расправился с закуской, принесли основной заказ - фирменное мясо с
грибами, запеченное в керамическом горшочке. Канаш проанализировал свои
ощущения и потребовал еще одну рюмочку коньяку.
Допивая кофе, он заметил, как в зал вошел и уселся в углу невзрачный,
неряшливо
одетый человечек с длинными сальными волосами и растрепанной козлиной
бороденкой. На нем была светлая замшевая курточка, почерневшая на локтях и у
карманов, и пузырившиеся на коленях просторные джинсы, вываренные по моде
начала девяностых. На тонкой переносице сидели очки в металлической оправе с
захватанными линзами, придававшие этому странному типу неуловимое сходство с
рассеянным профессором из какого-нибудь старого комикса. В общем и целом вид у
него был самый безобидный, но Канаш отлично знал, что за этим засаленным фасадом
скрывается по-настоящему страшный человек. Сам по себе он был неспособен обидеть
муху, но его связи, как нити гигантской паутины, простирались далеко в темноту -
насколько далеко, Канаш не знал и знать не хотел. Из этой темноты, повинуясь
отданному едва слышным голосом приказу, время от времени выныривали безликие
чудовища, обремененные грузом огнестрельного оружия и тротила, - выныривали,
делали свое дело и бесшумно растворялись в темноте, оставляя после себя
изрешеченные пулями трупы и пылающие остовы домов и автомобилей. Насколько
было известно Канашу, ни одна из "заказух", осуществленных через посредничество
этого человека, никогда не была раскрыта. Это был гениальный диспетчер, не
принадлежавший ни к одной из многочисленных работавших на территории Москвы
группировок и ухитрявшийся плодотворно сотрудничать с каждой из них.
Канаш щелкнул пальцами, подзывая пробегавшего мимо официанта, и потребовал
еще два коньяка. Получив заказ, он прихватил обе рюмки и переместился за столик
очкарика. Тот никак не отреагировал на появление за своим столиком соседа и,
казалось, даже не заметил пододвинутой к нему рюмки.
- Здравствуй, Аполлоша, - поздоровался Канаш. Он понятия не имел, имя это
или кличка, но так этого человека называли все, кого он знал. - Есть разговор.
- Серьезный? - по-прежнему глядя в сторону, спросил Аполлоша. Губы его при
этом, казалось, не шевелились вообще, а если и шевелились, то лишь самую
малость.
- Да как тебе сказать, - ответил Канаш. - Я еще и сам толком не знаю.
- Значит, предварительный, - констатировал его собеседник таким тоном,
словно сообщал, что у Канаша нехорошо пахнет изо рта.
- Предварительный - не значит несерьезный, - сказал Канаш. - Когда я буду
знать, нужны мне твои услуги или нет, у меня может не оказаться времени на то,
чтобы тебя разыскать.
- Ясно, - сказал Аполлоша и впервые с начала разговора посмотрел на Канаша.
- А, это ты, Валек...
Канаш поморщился, но ничего не ответил. Он не переваривал вольностей со
своим
именем, но Аполлоша мог ему пригодиться еще до наступления ночи, и он безропотно
проглотил "Валька".
- Так что у тебя за клиент? - снова принимаясь глядеть в сторону, как бы
между
делом поинтересовался Аполлоша. - Кто-нибудь из деловых?
- Сам не знаю, Аполлоша, - честно ответил Канаш. - Клиент не мой, а тот, кто
мне его подсеял, что-то темнит.
- А подсеял его тебе, конечно, твой бугор, - уверенно сказал Аполлоша. -
Нехороший он человек, Валек, поимей это в виду. Скользкий. Хотя это, конечно, не
моего ума дело.
- Да чего там - не твоего ума, - вздохнул Канаш. - Уж что есть, того не
отнимешь. Но я ведь с ним не трахаюсь, а только работаю, так что плевать я
хотел,
какой он там на ощупь - скользкий или, к примеру, шершавый. Про что ты говоришь,
я понимаю, и подляну себе кинуть не дам. А что касается клиента, то сегодня
ближе к
вечеру я буду точно знать, что он за птица и как нам с ним поступить. Я только
хочу
знать, могу ли я на тебя рассчитывать.
- Если бабки есть, то, конечно, можешь, - ответил Аполлоша. - А за своим
бугром следи в оба. Не нравится он мне. Такому кореша продать - все равно что
плюнуть.
Канаш распрощался с ним и вышел из кафе. Солнце, которое светило почти весь
день, опять занавесилось тучами, и на асфальте стали появляться первые темные
крапинки. Припаркованный у бровки тротуара "чероки" был сплошь усеян мелкими
дождевыми каплями, издали похожими на пупырышки, которыми покрывается
озябшая кожа. Канаш сел за руль и закурил сигарету. Слова Аполлоши, сказанные о
Рогозине, не выходили у Валентина Валерьяновича из головы. Никакой Америки
Аполлоша ему не открыл, все это Канаш прекрасно знал и без него, и инструкции,
данные им около часа назад Чеку, далеко выходили за рамки, установленные самим
Рогозиным. Если бы Рогозин узнал, что Канаш намерен записать его разговор с
незнакомцем, который звонил ему утром, он...
"А вот интересно, - вдруг задумался Канаш, - что бы он стал делать, узнав,
что я
собираю на него досье? Он ведь столько лет таскает каштаны из огня моими руками,
что наверняка давно позабыл, как делаются такие дела. Уволить меня он побоится.
Убить - кишка тонка. Он даже посадить меня не может, не сев вместе со мной.
Разве
что наймет какого-нибудь одиночку из любителей. Сейчас их до черта развелось,
этих
вольных стрелков. И, кстати, стреляют многие из них очень недурно. Так что надо
быть поаккуратнее. Главное, чтобы этот лунатик Чек не засветился, когда будет
записывать встречу. Тогда уже к вечеру у меня будет весьма интересный
материальчик, с помощью которого я возьму Рогозина за кадык по-настоящему".
Он не испытывал по отношению к Рогозину никаких чувств - ни плохих, ни
хороших, твердо зная одно: компромат - это деньги, а у Рогозина денег сколько
угодно.
В отличие от Чека, который сам не понимал, зачем затеял аферу с продажей
информации Аверкину, Канаш отлично знал цену деньгам и имел то, что забытый
нынешней молодежью певец Виктор Цой именовал "хорошим жизненным планом". В
подробности этого плана он не посвящал никого, но было замечено, что Валентин
Валерьянович Канаш старательно избегает обзаводиться семьей и недвижимостью, в
повседневной жизни довольствуясь самым необходимым. Это было неспроста: Канаш
не собирался задерживаться в России. Много лет назад он поставил себе цель:
накопить два миллиона долларов и уехать с ними в Австралию, чтобы зажить на
океанском побережье простой и в то же время удивительно красивой жизнью не
знающего ни в чем нужды отшельника. Он купит себе катер и, когда станет скучно,
станет выходить в открытое море и охотиться там на акул. Канаш не сомневался,
что
сумеет справиться с любой акулой: его психология мало отличалась от акульей,
хотя и
была намного сложнее.
На мгновение эта картина предстала перед его мысленным взором: пронзительносинее
небо, ультрамариновый океан, ослепительная белизна прибоя, коралловый
песок, зелень пальм и бурые от водорослей верхушки рифов в сотне метров от
берега...
Он тряхнул головой, отгоняя видение, запустил двигатель джипа и погнал
"чероки" к месту, где Рогозин должен был встретиться с призраком прошлого.
Илларион остановил "лендровер" перед добротными воротами, набранными из
помещенных в стальную раму дубовых досок, и негромко присвистнул, выражая свое
восхищение.
- Погоди, - сказал ему Мещеряков, - то ли еще будет. Ты, главное, свистелку
не потеряй, когда ворота откроются.
- Постараюсь, - с подозрительной кротостью откликнулся Илларион.
Мещеряков покосился на приятеля. Илларион сидел, положив ладони на руль, и
барабанил пальцами по ободу. Глаза его были внимательно сощурены, губы вытянуты
дудочкой, словно он собирался снова засвистеть. Мелкий дождь тихо шелестел в
верхушках сосен, обещая в скором времени опять превратиться в полновесный
ливень.
По лобовому стеклу "лендровера" лениво ползли тяжелые капли, оставляя за собой
извилистые дорожки. Андрей заметил прилипший в нижнем углу лобовика березовый
листок. Листок был лимонно-желтый, и полковнику ГРУ Мещерякову стало грустно:
снова приближалась осень, а это означало, что еще один быстротечный год подошел
к
концу. Он подумал о том, что в последнее время годы мелькают с сумасшедшей
скоростью, как будто сама природа ни с того ни с сего решила поскорее избавиться
от
полковника Мещерякова и с этой целью пустила время вскачь.
- Посигналь еще, - сказал он Забродову. Илларион послушно надавил на кнопку
сигнала. Клаксон "лендровера" гнусаво взвыл, и ему ответила собака с соседней,
невидимой отсюда дачи.
Потом до них донесся лязг отодвигаемого засова, и створки ворот бесшумно
разошлись, открывая заросший мягкой зеленой травой двор и прямую, как стрела,
бетонированную подъездную дорожку, которая вела через обширный участок к
обманчиво приземистому двухэтажному особняку, сложенному из кирпича
вперемежку с дикими валунами и крытому темно-зеленой, под цвет сосновых крон,
черепицей. Архитектура особняка была простой, очень функциональной и в то же
время радовала глаз.
- Красиво жить не запретишь, - с непонятной интонацией сказал Илларион и,
воткнув первую передачу, загнал машину во двор.
Сразу за воротами он остановился, чтобы подождать хозяина, который
замешкался, возясь с засовом. Наконец задняя дверца "лендровера" распахнулась, и
в
салон просунулось знакомое лицо.
- Ущипните меня, - сказало лицо, моргая глазами. Забродов живо обернулся и
быстрее, чем кто-нибудь успел среагировать, просунул назад руку и безжалостно
ущипнул хозяина дачи за левое плечо. Тот зашипел, схватившись за травмированное
место.
- Точно, Забродов, - сказал он. - Все на той же машине и все такой же
негодяй.
А я думал, что сплю и вижу сон.
- Просыпайся и залезай в машину, - скомандовал Илларион. - Или зови нас в
дом.., если, конечно, не боишься.
- Чего я должен бояться? - быстро спросил Николай Аверкин, которому
принадлежала эта дача.
- Судя по твоему виду, боишься ты многого, - суховато сказал Мещеряков,
вмешиваясь в разговор.
- Например, как бы полковник не стибрил у тебя столовое серебро, -
немедленно разрядил обстановку Илларион. - А еще, не поверишь, он повадился в
последнее время на стенках разную похабщину писать. Так что за ним глаз да глаз
нужен...
- Вот оно что, - сказал Аверкин, забираясь на заднее сиденье и захлопывая
дверцу. - То-то я смотрю, что вас двое. Что, думаю, за притча? Приглашал одного,
причем сразу сказал, что разговор будет сугубо конфиденциальный, а явились
двое...
Это был прямой выпад. Мещеряков поморщился и открыл рот, но Илларион
опередил его.
- Тут вот какое дело, Коля, - доверительно сказал он. - Наш Андрей
посоветовался с генералом Федотовым. Тот велел передать тебе привет, а заодно
пришить тебя к такой-то матери во избежание огласки. Вот Андрюха и подрядил меня
по старой дружбе - чтобы, значит, и дело было сделано, и приятель чуток
подзаработал.
Аверкин немного помолчал, качая головой, а потом шумно вздохнул и сказал:
- Все-таки чертовски приятно знать, что на свете есть вещи, которые не
меняются.
- Особенно когда убеждаешься в этом раз в десять лет, - язвительно добавил
Мещеряков. - А когда каждый день... Тут, знаешь ли, любому консерватору
захочется
изменений.
Аверкин невольно фыркнул.
- И все же, - сказал он, - я не совсем понимаю, зачем... То есть я рад
встрече,
но все-таки.., как-то...
- Ну что ты мямлишь, разведчик? - проворчал Илларион. - Что "все-таки"? Что
- "как-то"? Всю твою секретную биографию я знаю наизусть, она у меня на шкуре
записана тем же алфавитом, что и у тебя, а речь, насколько я понял, идет именно
о
ней. Так что ты мнешься, как одетый в бане?
- Видишь ли, - снова вмешался в разговор Мещеряков, - дело серьезное, а
действовать по официальным каналам не представляется возможным. То есть найти и
шлепнуть этого твоего шантажиста мы могли бы в любой момент...
- Найти и шлепнуть его я мог бы и без вашей помощи, - проворчал Аверкин. -
Невелика хитрость - пришить какого-то мозгляка. Но он сказал, что в случае его
смерти вся информация будет автоматически введена в Интернет для самого широкого
ознакомления. Я-то это как-нибудь пережил бы, но по отношению к Управлению это
было бы что-то вроде.., ну...
- Предательства, - закончил за него Илларион. - Ты заметил, Коля, что мы
стали стесняться нормальных, всем понятных, вполне литературных русских слов,
сплошь и рядом заменяя их туманными намеками, синонимами и обыкновенным
матом? И не только слов, но и понятий, которые они обозначают: совесть,
верность,
честь - в том числе и честь мундира... Почему это, ты не знаешь?
- Потому, что это понятия из девятнадцатого века, - с горечью ответил
Аверкин,
- а нынче уже двадцать первый на дворе. Сейчас понятия другие: гони бабки и
фильтруй базар.
- И сколько он с тебя требует? - поинтересовался Илларион.
- Сто штук, - ответил Аверкин.
- Ото, - с уважением протянул Илларион. - Круто берет.
- Уверяю вас, это только начало, - сказал Мещеряков.
- Фильтруй базар! - воскликнул Илларион голосом рэкетира с Рижского рынка
образца тысяча девятьсот девяностого года. - Кстати, - добавил он нормальным
тоном, - мы что, так и будем сидеть в машине? Прямо по курсу я наблюдаю очень
симпатичный дом, в котором наверняка есть холодильник и парочка кресел, где нам,
несомненно, будет удобнее, чем на этих драных седалищах.
- Мне всегда казалось, что седалище - это задница, - заметил Мещеряков.
- Милости прошу, - сказал Аверкин. - Только давайте закончим деловой
разговор здесь.
- Ага, - догадался Забродов, - пуганая ворона куста боится? Ты еще не
расковырял свое жилище на части в поисках скрытых камер и замаскированных
микрофонов?
- Тебе смешно, - уныло сказал Аверкин.
- Конечно, - согласился бессердечный Забродов. - Мне смешно. О чем,
собственно, разговор? Кто-то выведал что-то, чего ему знать не полагалось? Так
ведь
эта ситуация не нова! Более того, мы с вами всю жизнь получали деньги именно за
то,
что совали нос туда, куда нам его совать не полагалось. Лично я, конечно, по
всем
понятиям - обычный мордоворот, "зеленый берет" и вообще профессиональный
убийца, мне тонкие материи неподвластны, но вы-то!.. Ты-то, господин полковник!
Чего вы испугались-то? Хакера сопливого вы испугались? Кого, черт бы вас побрал,
вы
собрались шлепать?! Найти его, показать ему "козу", чтобы полные штаны навалил,
-
вот и вся ваша секретная миссия. А то развели тут Ялтинскую конференцию, слушать
противно...
- Очень все это у тебя просто получается, - сказал Мещеряков, игнорируя
повышенный тон Забродова. - Чем, собственно, ты предлагаешь его напугать? Насчет
своей внезапной смерти он высказался вполне определенно. Ну, ты в курсе:
Интернет
и так далее... Тюрьмой его пугать бесполезно, поскольку человек он бесспорно
грамотный и понимает, что доказать мы ничего не сможем, особенно если хотим
сохранить нарытую им информацию в тайне. Так что же прикажешь - мордобоем его
стращать?
- Да хотя бы и так, - сказал Илларион. - Проще надо быть, господа
разведчики.
Помните, как у классика сказано? "Узок круг этих революционеров, страшно далеки
они от народа..." Это про вас.
- Тьфу на тебя, - проворчал Мещеряков. - Что ты предлагаешь? Только, ради
бога, конкретно, без цитат и лирических отступлений.
- А ссылки на канонические тексты разрешаются? - тоном прилежного ученика
спросил Илларион.
- Я же просил: без цитат, - морщась, ответил Мещеряков. - И вообще,
Илларион, не мог бы ты для разнообразия хотя бы ненадолго притвориться
нормальным человеком?
- Мог бы, наверное, - сказал Забродов. - Но это так скучно! Ты бы первый
отказался со мной общаться. Аверкин тяжело вздохнул.
- Пойдемте пить чай, - сказал он. - Толку от вас... Может, хотя бы денег
одолжите?
Илларион возмущенно повернулся к Мещерякову всем корпусом.
- Ну что, полковник, - прокурорским тоном спросил он, - добился своего?
Полюбуйся: теперь он денег просит! Может быть, мы его все-таки замочим?
- Которого? - устало спросил Мещеряков. - Его или этого.., шантажиста?
- Да обоих же! - с энтузиазмом воскликнул Забродов. - И сразу все проблемы
будут решены!
Мещеряков задумчиво посмотрел на него, а потом перевел взгляд на Аверкина.
- Но-но, - сказал Аверкин не очень уверенно. - Я кричать буду.
- Черт с тобой, живи, - разрешил Илларион. - Расскажи лучше, что он тебе
говорил, этот твой шантажист? И поподробнее, пожалуйста.
Аверкин как мог точно передал свой разговор с Чеком. Илларион внимательно
выслушал его, ни разу не перебив, а когда Аверкин закончил и умолк,
удовлетворенно
кивнул и закурил сигарету.
- Ну, - сказал он, вместе со словами выпуская изо рта клубящийся сизый дым,
- что я говорил? Все проще пареной репы, а вы перепугались, как приготовишки.
Давайте для разнообразия рассуждать логически. Что мы имеем? Кто-то позвонил
Николаю и угрожал раскрыть некоторые тайны, связанные с его героическим
прошлым, причем основной упор этот неизвестный делал на то, что добытая им
информация очень не понравится нынешнему Колиному начальству и зарубежным
деловым партнерам этого самого начальства. Теперь давайте подумаем, как этот
клоун
мог выйти на Аверкина. Вряд ли это профессиональный шантажист, очень уж топорно
он работает, да и жертву себе выбрал, мягко говоря, не самую подходящую.
Конечно,
все это, - он обвел широким жестом зеленый двор с белой беседкой, рыжими
колоннами росших там и сям высоких сосен и яркими пятнами цветочных клумб, -
все это, повторяю, выглядит весьма недурно, но в Москве сотни и тысячи людей, у
которых больше денег и темных пятен в прошлом: бизнесмены, преуспевающие
жулики, предприниматели, которые привыкли к тому, что их доят на каждом шагу...
А
наш шантажист выбирает почему-то не кого-нибудь из них, а Колю Аверкина, у
которого, насколько я понимаю, кроме довольно крупного оклада, нет никаких
сбережений. А если бы и были, то взять их у него довольно затруднительно: всетаки
бывший спецназовец, офицер ГРУ, со связями, да и сам может в случае чего голыми
руками башку отвинтить... Нормальный шантажист с таким клиентом не связался бы
ни за какие деньги, а этот не только связался, но даже залез в банк данных ГРУ,
чтобы
пополнить свою информацию, отлично при этом понимая, чем для него это может
закончиться. Значит, мы имеем дело либо с личной местью, либо с нелепой
случайностью. Для мести все это чересчур громоздко, так что я склоняюсь к мысли,
что тебя, Коля, зацепили случайно.
- То есть как это - случайно? - возмутился Аверкин. - Хороша случайность!
- Именно случайно! - воскликнул Илларион. - Если бы ты не метался взадвперед,
как курица, которой только что оттяпали голову, ты бы давно во всем
разобрался. Ты посмотри, каким безумно сложным путем он к тебе подбирался! Если,
к примеру, какая-то сволочь по неизвестной причине рассказала ему, кем ты был
раньше, то у него не было бы никакой необходимости лезть в компьютерную сеть
нашего родного Управления. А он полез. Почему? Да потому, что это для него -
привычный способ добывания информации. Одни ломают руки, другие -
компьютерные коды... Я еще раз хочу обратить ваше внимание на тот факт, что
шантажист угрожал не столько Аверкину, сколько фирме, в которой он работает...
- Ты намекаешь, что он копал не под меня, а под "Кентавра"? - догадался
Аверкин.
- Я думаю, что именно так обстоит дело, - ответил Илларион, - Весь этот, с
позволения сказать, наезд - просто побочный продукт промышленного шпионажа.
Даже его угроза ввести данные в Интернет выглядит не слишком убедительно. Я бы
сказал, что шансы на это примерно пятьдесят на пятьдесят. Ну-ка, Коля, напряги
извилины: с кем в последнее время наиболее остро конкурировала твоя контора?
Аверкин помедлил с ответом, закуривая сигарету. Мещеряков недовольно
поморщился и опустил заедающее оконное стекло со своей стороны. Шелест дождя в
кронах сосен сразу усилился.
- "Эра", - сказал наконец Аверкин. - Больше просто некому. Рогозин в
последнее время как с цепи сорвался. Гребет под себя все подряд, словно впереди
у
него десять жизней, и на все десять надо нахапать добра...
- Это та "Эра", которую сейчас прокуратура шмонает? - уточнил Илларион.
- Прокуратура шмонает не "Эру", а ее службу безопасности, - поправил
Мещеряков. - И как раз на предмет электронного шпионажа и незаконного
вторжения в частную жизнь граждан. Так что я вынужден признать, что твоя версия,
Илларион, имеет право на существование. Правда, стиль работы слишком топорный...
Обычно эти ребята действуют тоньше. Их уже не первый раз проверяют, и никогда
ничего не находят. А тут - прямой шантаж, да еще затрагивающий интересы
государственной спецслужбы. Непрофессионально как-то.
Забродов ненадолго задумался, сосредоточенно дымя сигаретой, а потом вдруг
хлопнул в ладоши.
- Элементарно, Ватсон! - воскликнул он. - Стоит только сопоставить даты, и
все становится на свои места! Действовал одиночка, причем действовал на свой
страх
и риск, в порядке самодеятельности. Обыск начался вчера, так? Смотрите, что
получается: днем - обыск в службе безопасности "Эры"; ночью кто-то взламывает
компьютерный банк информации ГРУ, его засекают, высылают группу захвата, но
взломщик успевает смотать удочки; и, наконец, в начале седьмого утра кто-то
звонит
Аверкину, который работает на конкурентов "Эры", и обещает не раскрывать его
связи
с ГРУ в обмен на сто тысяч баксов. Таким образом, круг замыкается на "Эре", так
что
ваш шантажист у нас, можно сказать, в кармане. Остается только осторожно
разузнать, кто из сотрудников службы безопасности "Эры" имел возможность
провернуть все это в известный промежуток времени, потом поймать этого умника и
надавать ему пинка под зад.
- Красиво, - вздохнул Мещеряков, - но бездоказательно.
- Доказывает суд, - возразил Илларион. - А наше дело маленькое: найти этого
"умельца" и дать ему по рукам, да так, чтоб звон пошел.
- Прокуратуру и вообще информационную поддержку я возьму на себя, - сказал
Мещеряков. - Ч-черт, не было печали! Как будто больше мне заняться нечем!
- Это все-таки веселее, чем штаны на совещаниях просиживать, - заметил
Илларион. - Найди этого клоуна, Андрюха, а уж я с ним, так и быть, сам потолкую
о
восточной поэзии.
- А я? - обиженно спросил Аверкин. - Выходит, что я получаюсь вроде
инвалида, у которого хулиганы пенсию отобрали?
- Ага, - весело сказал Илларион. - Твое дело потерпевшее: сиди дома и жди
звонка этого архаровца. Если позвонит, постарайся его разговорить. Может быть,
он
сдуру сболтнет что-нибудь важное. Парень-то - любитель, да еще, похоже, из
начинающих. Насчет своего интереса к "Кентавру" он фактически проболтался, хотя
никто его за язык не тянул. Кстати, Коля, в связи со всем вышеизложенным у меня
к
тебе имеется вопрос...
Он надолго замолчал, барабаня пальцами по ободу рулевого колеса и глядя
поверх
высокого дощатого забора на густые кроны сосен.
- Какой вопрос? - осторожно поторопил его Аверкин.
- Вопрос, Коля, самый простецкий: ты нам пожрать сегодня дашь или нет?
Старинный, срубленный из высушенного до звона дубового бруса и обшитый
прочными досками, дом надолго пережил своих хозяев. Время обошлось с ним
жестоко, но он все еще стоял в густых зарослях бузины и сирени, где все лето
жужжали пчелы и позванивал на мелких камешках прозрачный безымянный ручеек.
Если бы не серые бетонные махины шестнадцатиэтажек нового микрорайона,
подступавшие к этому островку московской старины со всех сторон, можно было бы
подумать, что вокруг раскинулась глухая провинция, до которой цивилизация
доберется не раньше, чем через полвека, если доберется вообще.
Но вокруг была Москва, и дом, чудом уцелевший всего в получасе езды от
центра,
доживал последние дни, медленно, со странным достоинством разрушаясь среди
одичавших зарослей. Где-то совсем рядом, за кустами, целыми днями ревели
бульдозеры и экскаваторы, распугивая пчел, и долетавший с той стороны ветерок
приносил с собой запахи солярки, выхлопных газов, горячего железа, пыли и
битума.
Через то место, где стоял дом, вскоре должна была пройти новенькая шестиполосная
автомагистраль, и было очевидно, что следующего лета дом не увидит.
Тем не менее, в доме до сих пор жили. По замусоренной земле среди кустов
сирени вилась узкая, хорошо утоптанная тропинка, одним концом упиравшаяся в
единственный подъезд дома, а другим - в асфальтовый берег расположенной в пяти
минутах неторопливой ходьбы тихой улочки, застроенной кирпичными пяти
этажными домами. На дощатом крылечке дома в солнечные дни можно было увидеть
тощую, как гоночный велосипед, ободранную и плешивую серую кошку. Время от
времени из полуразрушенной печной трубы поднимался слабый дымок - газ и
электричество здесь давно отключили, и жильцам приходилось готовить по старинке,
на примитивном очаге, в который была кое-как превращена чудом уцелевшая в одной
из квартир голландская печка.
Из десяти, семей, некогда занимавших восемь имевшихся в доме квартир, теперь
осталась только одна, если можно назвать семьей странную компанию, состоявшую из
полусумасшедшей старухи и ее лишайной кошки. По старухе давно плакала
богадельня, но у Агнессы Викторовны, как звали это странное, скрюченное в три
погибели создание, имелось на сей счет свое собственное мнение, которое она
отстаивала при помощи суковатой дубины, заменявшей ей клюку. Это была
классическая Баба Яга, не желавшая покидать свою избушку на курьих ножках. На
нее
махнули рукой: авось, к тому времени, когда дом нужно будет сносить, старая
карга
помрет или как-нибудь все рассосется без вмешательства официальных лиц.
Последние официальные лица, а именно главный инженер домоуправления и
участковый инспектор из райотдела, пытавшиеся урезонить вздорную старуху, были
окачены помоями из окна второго этажа и с позором отступили, обирая с одежды и
головных уборов картофельные очистки и иную дрянь. "Ну и подыхай там, старая
ведьма!" - обиженно крикнул оскверненный при исполнении служебных
обязанностей участковый перед тем, как отправиться домой принимать душ и
переодеваться.
Баландин познакомился с Агнессой Викторовной при обстоятельствах не менее
странных, чем она сама. Закончив свое небольшое дельце, стоившее обладателю
золотой цепи жизни, он вдруг почувствовал, что сыт по горло прогулками по
вечерней
Москве. Приученный к железному распорядку зоны организм хотел только одного:
забиться в какой-нибудь темный угол и уснуть. До Баландина вдруг дошло, что он
совершил ошибку, не позаботившись о ночлеге заранее. Его краденый паспорт едва
ли
мог удовлетворить дежурного администратора даже в самой захудалой гостинице, а
искать сдающийся внаем угол было уже поздно. Кроме того, Москва находилась
фактически на военном положении, и Баландин понимал, что снять квартиру, имея
вместо документов такую подозрительную внешность, какой обладал он, будет очень
трудно, если вообще возможно.
Он побрел наугад, сторонясь ярко освещенных улиц и пытаясь сообразить, где
бы
ему перекемарить хотя бы пару часов. Дорога на вокзалы была закрыта: еще утром
он
обратил внимание на вооруженных постовых, охранявших входы в зал ожидания на
Казанском вокзале, которые придирчиво проверяли билеты у всех, кто проходил мимо
них. Попытка переночевать на какой-нибудь скамейке с высокой степенью
вероятности закончилась бы в отделении милиции. Он сунулся в пару подвалов, но
те
были надежно заперты: Москва боялась террористов.
Баландин шел по тихой, плохо освещенной улице, высматривая люки подземных
коммуникаций или какой-нибудь брошенный без присмотра грузовик, в кузове
которого он мог бы с горем пополам перекантоваться до утра. Потом сплошной ряд
пятиэтажек прервался, и Баландин увидел свежо белевший в темноте дощатый забор,
за которым обнаружился обширный пустырь, засыпанный толстым слоем привозного
песка и щебня и изрытый следами гусениц. Посреди пустыря, освещенные
укрепленным на столбе прожектором, неровной шеренгой стояли три бульдозера и
самоходный колесный экскаватор. Немного в стороне Баландин заметил строительный
вагончик, окошко которого заманчиво светилось теплым оранжевым огоньком. В
вагончике наверняка сидел сторож, который, как и все сторожа на свете, вряд ли
отказался бы без труда подзаработать, пустив на ночлег незнакомого человека.
Через минуту Баландин убедился в том, что за время его отсутствия сильно
изменился не только город, но и населявшие его люди. Сторож, крепко сбитый мужик
лет пятидесяти с небольшим, выглядевший, как типичный отставник, был
непреклонен. Он наотрез отказался пустить Баландина в вагончик или хотя бы в
кабину бульдозера и твердо пообещал вызвать милицию, если тот не оставит его в
покое.
- Пришить бы тебя, гнида толстомордая, - с тоской сказал ему Баландин. - Я
что, много прошу? Мне переночевать негде, можешь ты это понять?
- Что ж так? - без тени интереса спросил сторож, продолжая загораживать
дверной проем своим крепким, как астраханский арбуз, пузом. Позади него виднелся
застланный стареньким шерстяным одеялом дощатый топчан, казавшийся усталому
Баландину пределом мечтаний.
- Я же тебе объясняю, - терпеливо сказал он. - Откинулся я, понимаешь? А
баба, тварь такая, пока я сидел, подала на развод и по второму кругу замуж
выскочила.
Прихожу я домой, а дома-то и нету. Переехали они, там теперь другие люди живут.
И
главное, не предупредила, тварюга! Куда мне теперь - в ментовку? Обратно на
нары?
- А за что сидел-то? - с притворным сочувствием спросил сторож, которому не
терпелось поскорее избавиться от назойливого ночного гостя, но было страшновато.
- Так она же, стерва, и посадила, - пожаловался Баландин. - В семье, сам
знаешь, всяко бывает. Иной раз бабу и поучить не грех. Ну, навесил я ей разок по
чавке, чтобы не гавкала, так она меня на три года и упекла.
- Да, бывает, - немного оттаивая, сказал сторож. Видимо, эта тема была ему
близка и понятна. - Ты вот что, браток, ты не серчай, но пустить я тебя не могу
при
всем моем желании. Я ведь тоже русский человек, все понимаю, так ведь я-то
русский,
а хозяева у меня - турки. Чуть что не так - вышибут на улицу за милую душу, и
никакой профсоюз не поможет.
- Какие турки? - опешил Баландин.
- Турецкие турки, - пояснил сторож. - Да ты сколько просидел-то, браток -
три или трижды три?
- Четырежды, - сварливо буркнул Баландин, маскируя неопределенностью тона
то обстоятельство, что говорит чистую правду. - Ладно, леший с тобой Дрожи
дальше в своей собачьей конуре.
- Погоди, - сказал сторож. - Ты вот чего сделай. Ты выйди обратно через
ворота, пройди направо вдоль забора, а дальше будет тропинка. Метров двести
прошагаешь, а там флигелек стоит пустой, под снос. Там и заночуешь, если не
гордый.
- Ага, - сказал Баландин, - вот это уже разговор. Ну, бывай.
Он без труда нашел флигель, о котором говорил сторож, и устроился на ночлег
в
одной из пустующих квартир на втором этаже. В прихожей сохранилась вешалка, на
которой пылилось какое-то провонявшее плесенью тряпье: телогрейки, побитые
молью драповые пальто и даже один облезлый тулуп, издававший подозрительный
писк. Баландин, который после одиннадцати лет лагерей и пересылок не боялся ни
бога, ни черта, засветил зажигалку и осмотрел тулуп, почти сразу же наткнувшись
на
угнездившийся в кармане мышиный выводок. Он разом покончил со всей семейкой,
одним ударом кулака расплющив карман вместе с выводком о дощатую стену. Потом
он выбрал на полу местечко почище, соорудил из тряпья что-то вроде постели и
через
две минуты уже спал, громко сопя переломанным носом.
Разбудил его сильный толчок в ребро. Баландин, которому снилась зона,
проснулся сразу, но вида не подал. Он осторожно приоткрыл глаза, стараясь сквозь
ресницы разглядеть склонившегося над ним человека, но оранжевое сияние
керосиновой лампы слепило привыкшие к темноте зрачки, и он увидел только темный
сгорбленный силуэт с растрепанными седыми космами вокруг головы и два
маслянисто поблескивающих ствола, наведенных точнехонько ему в живот. Вид этого
смертоносного вороненого железа заставил Баландина проснуться окончательно, и он
наконец припомнил, где находится.
- Кончай под дурачка косить, рыло уголовное, - скрипучим голосом сказал
косматый силуэт и для убедительности шевельнул ружьем. Баландин подумал, что,
наверное, еще не проснулся: вряд ли наяву у московских ментов случаются такие
голоса и такие прически, не говоря уже о том, что вооружают их, как правило,
вовсе
не двуствольными дробовиками. - Я же вижу, что ты уже не спишь, - продолжал
силуэт. - Учти, если быстренько не расколешься, кто ты такой и что тут делаешь,
всажу заряд дроби прямо в брюхо. Считаю до трех, два уже было!
Вот таким экстравагантным образом Баландин и познакомился с Агнессой
Викторовной.
Когда выяснилось, что новый жилец не имеет никакого отношения ни к
домоуправлению, ни к милиции, старуха размякла, пригласила Баландина к себе,
накормила пустыми макаронами, из которых начисто лишенный брезгливости
Баландин незаметно для хозяйки выбросил двух тараканов, напоила чаем и кое-что
рассказала о себе. Оказалось, что в свое время норовистая бабуля отмотала
полновесный "четвертак" по печально знаменитой пятьдесят восьмой статье
сталинского УПК, так что одиннадцать лет Баландина как-то блекли по сравнению с
этим чудовищным сроком. Власть старуха не признавала - ни советскую, ни новую,
- а дом престарелых, куда ее пытались упечь участковый и разные собесовские
деятели, считала своеобразной разновидностью тюрьмы.
Впечатленный ее рассказом Баландин и сам не заметил, как выложил Агнессе
Викторовне всю правду о себе и своих планах. Старуха потерла скрюченным
пятнистым пальцем поросший седой щетиной острый подбородок и посоветовала ему
быть осторожным.
- Этот твой приятель - обыкновенное совковое дерьмо, - сказала она. - От
такого только и жди какой-нибудь пакости. Ножом, конечно, не ударит, но заложит
при первой же возможности. Или наймет кого, чтобы рот тебе замазали.
Теперь, когда напряженность спала, старуха расслабилась, и речь ее стала
соответствовать возрасту, сделавшись почти нечленораздельной из-за вставной
челюсти. В сочетании с лагерной лексикой и решительным тоном это выглядело
довольно забавно, но Баландину было не смешно. Он слушал старуху, одновременно
думая о том, как странно порой оборачивается жизнь. Думал ли он когда-нибудь,
что
единственным человеком, которому он сможет доверять, будет наполовину выжившая
из ума старая ведьма с замашками лагерного пахана? Между ними было так много
общего, что на Баландина время от времени волнами накатывал суеверный страх:
казалось, старуха была послана сюда специально ради того, чтобы угостить его
макаронами и кружкой кипятка. А может быть, подумал он, не только для этого?
Ведь
должен же быть кто-то, кто закроет человеку глаза и станет ухаживать за его
могилой...
От этой мысли его снова окатило холодом. Он вздрогнул и открыл глаза, только
теперь поняв, что задремал под монотонный скрип старушечьего голоса.
Агнесса Викторовна, покачиваясь, спала прямо на табурете, напоминая траченое
молью чучело какой-то экзотической обезьяны, забытое прежними хозяевами в этой
покинутой квартире. Огонек керосиновой лампы мигал за покрытым толстым слоем
копоти стеклом. Баландин, скрипя ржавыми пружинами, встал с продавленного
дивана и поправил фитиль, мимоходом удивившись тому, где старуха в наше время
берет керосин. Потом он бережно взял хозяйку под мышки и проводил на диван.
Агнесса Викторовна проснулась на секунду, что-то невнятно пробормотала, с
хлюпаньем втянула обратно в рот вывалившуюся челюсть и через минуту захрапела,
как усталый грузчик. Баландин бережно укрыл ее драным ватным одеялом и украдкой
огляделся, пытаясь сообразить, куда старуха засунула ружье. Ведь, казалось бы,
они не
расставались ни на минуту, а ружья как не бывало. Стараясь не шуметь, Баландин
обошел всю квартиру, сильнее обычного припадая на искалеченную ногу, но ружья
так и не нашел. Вернувшись в комнату, он с уважением посмотрел на спящую
хозяйку: судя по всему, у этой бабули можно многому научиться.
Соорудив себе постель из старухиных тряпок, он улегся на полу в кухне и
задул
лампу. Откуда-то пришла облезлая серая кошка, улеглась на его ногах и принялась
вылизываться. Даже на таком расстоянии от нее разило помойкой. Потом Баландина
кто-то укусил. Это наверняка была блоха, но он не стал прогонять кошку, которая
уже
успела свернуться калачиком и завести спрятанный у нее внутри моторчик. Слушать
мурлыканье кошки и ощущать сквозь старухину рванину и ткань брюк ее горячую
тяжесть оказалось удивительно приятно. Баландин заснул с ощущением возвращения
домой и проснулся только в десятом часу утра.
Он умылся над ржавой раковиной, сбегал в магазин и закатил для Агнессы
Викторовны настоящий пир. По дороге он успел дозвониться до Рогозина и назначить
старинному приятелю встречу, о которой мечтал долгих одиннадцать лет.
Матерчатая спортивная сумка еще не просохла, и Чек невольно вздрогнул,
дотронувшись до влажной ткани. Сейчас его ночные приключения казались просто
нелепым сном, поганым кошмаром, привидевшимся после чересчур плотного ужина с
неумеренным возлиянием.
"Какого черта я ввязался в это дело? - уныло подумал он. - Ведь не умею же я
этого, не умею и не хочу... Черт меня дернул позвонить Аверкину. Что мне, денег
не
хватает?"
Подогретый безумной спешкой энтузиазм минувшей ночи схлынул, как вода из
ванны, откуда вытащили пробку, и теперь Чек с тягостным недоумением пытался
понять, что заставило его пойти на такой риск. Даже сумма выкупа, названная им
Аверкину, теперь казалась смешной и нелепой. Что такое сто тысяч? Для серьезного
делового человека это не деньги, а для рядового обывателя - нечто из разряда
астрономических чисел. Вот и получается, что он, Чек, ввязавшись в серьезную
игру
для взрослых людей, повел себя, как малолетний хулиган - все равно что
потребовал
у прохожего горсть мелочи на мороженое, угрожая заряженным пистолетом.
Он дернул "молнию" сумки и выгрузил из нее ноутбук. Идти на задание без
ноутбука было непривычно, но и работа, предстоявшая Чеку, была для него не
привычной: прежде ему никогда не приходилось заниматься слежкой в ее
классическом варианте, и теперь он чувствовал себя не в своей тарелке.
Посмотрев на часы, Чек заторопился: нужно было прибыть на место раньше
Рогозина и таинственного незнакомца, который назначил ему встречу. То, что речь
шла о президенте "Эры" Рогозине, наполняло Чека чувством собственной значимости
несмотря на его снисходительно-ироничное отношение к чинам и званиям.
Он побросал в сумку все необходимое, начиная от направленного микрофона и
кончая компактной видеокамерой. Все еще лежавшая в холодильнике "минольта"
последовала туда же. Застегнув сумку, Чек рассеянно похлопал себя по карманам,
проверяя, все ли на месте, закурил "на посошок", забросил на плечо ремень сумки
и
вышел из дома, с самым небрежным видом вертя на пальце кольцо с ключом от
машины.
На лестнице ему повстречался пенсионер Курьянов, активно опорожнявший в
разверстую пасть мусоропровода содержимое своего мусорного ведра. Спрессованная
дрянь ни в какую не желала покидать обжитую емкость, и Курьянов ожесточенно
колотил перевернутым ведром по жестяному коробу мусоропровода. Его знаменитая
палка стояла здесь же, прислоненная к стене, на окруженной седым пухом лысой
макушке поблескивала обильная старческая испарина.
- Привет, дед! - громко сказал ему Чек. Курьянов сделал вид, что не услышал.
- Еще раз подопрешь мою машину своим корытом, сволоку его на свалку, -
пообещал Чек, - а тебя, старого пердуна, отправлю в больницу.
Курьянов громко икнул - видимо, от удивления Раньше Чек не позволял себе
таких выходок.
Чек немного постоял у него за спиной, ожидая реакции, не дождался и стал
спускаться вниз, шагая через ступеньку и с некоторым удавлением думая о том,
какими странными порой бывают отношения между людьми. Ведь сколько раз он
пытался договориться с Курьяновым по-человечески! Просил. Убеждал. Даже,
помнится, угощал водкой и интересовался, не нужна ли ему какая-нибудь помощь.
Одного он не пробовал - угрожать. И зря, выходит, не пробовал. Старику-то,
оказывается, только этого и не хватало! Он ведь, бедолага, всю жизнь так прожил:
топчи слабого и лижи задницу сильному. А тут вдруг пенсия, как снег на голову. И
топтать некого, и ни одной подходящей для лизания задницы поблизости, опять же,
не
наблюдается... Беда!
Старая "победа", конечно же, опять стояла бампер к бамперу с его "хондой".
Чек
обернулся в сторону подъезда и немного подождал. Старик Курьянов так и не вышел,
но Чеку показалось, что в окне стариковой кухни едва заметно шевельнулась серая
от
грязи занавеска. Чек развел руками, глядя прямо в окно - дескать, я ведь
предупреждал, а теперь не обессудь, - открыл дверцу машины, поставил сумку на
пассажирское сиденье и бросил быстрый взгляд на часы. Пара минут в его
распоряжении еще была. Чек полез в бардачок, нашел забытый кем-то коробок спичек
и выбрался из машины.
Он часто развлекался подобным образом в дни золотого детства, так что
никаких
проблем с осуществлением задуманного у него не возникло. Через минуту все четыре
колеса "победы" громко зашипели, выпуская воздух через заклиненные спичками
ниппеля. Чек снова посмотрел на окно Курьянова и приветливо помахал рукой.
Выбираясь со стоянки, он увидел, как старик выскочил из подъезда и, как был
прямо в домашних тапочках, выбежал на проезжую часть. Вместо того, чтобы
прибавить газу, Чек затормозил и опустил стекло со своей стороны: старик явно
нуждался в том, чтобы с ним провели дополнительную разъяснительную работу.
- Ты! - выпалил Курьянов, вцепляясь своими артритными клешнями в раму
открытого окна. - Да ты... Да ты что делаешь, бандитская морда? Да я милицию...
- Глохни, дед, - сказал ему Чек. - Я ведь предупреждал, что это плохо
кончится. Учти, в следующий раз сделаю, как обещал: вызову эвакуатор, дам
водителю на водку и отволоку твою телегу на ближайшую свалку. А про милицию
забудь. Что они мне сделают? Штраф? Штраф я заплачу, а вот ты потом пожалеешь.
Ты меня понял, стукач заплесневелый?
Курьянов гулко сглотнул слюну и беспомощно кивнул плешивой головой,
окончательно уничтоженный неожиданной отповедью Чека, которого всегда считал
интеллигентным мозгляком. Чек нажал на кнопку, и тонированное стекло с тихим
жужжанием поехало вверх, отрезая от него растерянного старика. В следующее
мгновение "хонда" с бархатным ревом сорвалась с места, обдав Курьянова облаком
теплого вонючего дыма, пулей пронеслась по двору, мигнула красными огнями стопсигналов
и скрылась за углом.
Чек прибыл на место без пяти четыре, припарковался поближе к скверу со
скамейками и внимательно осмотрелся. Ничего подозрительного он не заметил, но
это
вовсе не означало, что на площади все чисто: здесь было полно людей и
автомобилей,
в каждом из которых мог скрываться внимательный наблюдатель, оснащенный не
хуже, а возможно, и лучше Чека.
Оптика, подумал Чек. Без оптики наблюдение практически невозможно, это ясно
как белый день. Известно также, что оптика бывает разная - от простейшего
увеличительного стекла до мощнейших телескопов. Этот широкий диапазон включает
в себя, между прочим, и такую удобную вещь, как оптический прицел, с помощью
которого можно не только наблюдать, но и прицеливаться, что отлично видно даже
из
названия...
Развлекая себя подобными размышлениями, Чек сноровисто собрал легкий
дюралевый штатив и укрепил на нем следящую видеокамеру, микрофон
направленного действия и миниатюрное передающее устройство, которое могло
работать также и на запись. Надежно укрепив получившуюся конструкцию внутри
салона "хонды", он вышел из машины и ленивой походочкой, закуривая на ходу
сигарету, двинулся через площадь, направляясь к расположенному напротив сквера
кафе. Здесь он занял столик у огромного, во всю стену, запыленного окна, заказал
двойной кофе, еще раз посмотрел на часы и стал ждать, между делом глазея по
сторонам и пытаясь засечь Канаша, который наверняка уже был где-то здесь, если
вообще намеревался появиться на месте предстоящих событий.
Получив свой кофе, Чек поблагодарил миловидную официантку, удобно
развалился на стуле, забросил ногу на ногу, закурил еще одну сигарету и как бы
между
делом вставил в ухо горошину головного телефона на длинном тонком шнуре.
Опустив руку в карман своей просторной куртки, он опробовал действие пульта
дистанционного управления. Установленный в салоне "хонды" направленный
микрофон исправно вертелся во все стороны, донося до притаившегося в кафе Чека
обрывки чужих разговоров и хаотичный уличный шум. Проконтролировать работу
видеокамеры, не имея под рукой верного ноутбука, Чек не мог, так что здесь ему
пришлось полностью положиться на технику. Это было неудобство, с которым Чек
вынужден был мириться, если не хотел собрать вокруг себя толпу зевак, сидя в
кафе с
компьютером на коленях. Обычно он оставался в машине, где мог со всеми
удобствами следить за работой своей аппаратуры, но Канаш ясно дал понять, что
объект наблюдения крайне опасен и очень осторожен. Оставалось лишь надеяться,
что
машина без водителя не привлечет его внимания, и он не заметит любопытного глаза
видеокамеры, следящего за ним сквозь тонированное стекло салона.
Когда до указанного Канашом времени оставалось чуть больше двух минут, на
площади появился длинный, как грузовая платформа, золотистый "бьюик". Он
двигался с солидной неторопливостью входящего в тесную гавань океанского
суперлайнера, мигая указателем правого поворота и явно высматривая местечко для
стоянки. Чек, не сдержавшись, фыркнул прямо в чашку и забрызгался горячим кофе,
когда увидел, как стоявший позади его "хонды" потрепанный "москвич" пару раз
моргнул поворотником и вырулил на проезжую часть. Рогозин немедленно загнал
свой огромный автомобиль в образовавшийся просвет, заставив его
продемонстрировать неожиданную для такой туши маневренность и даже
грациозность.
Продолжая улыбаться, Чек снова засунул правую руку в карман и поиграл
кнопками на пульте дистанционного управления. Направленный микрофон работал
просто великолепно: сидя в кафе, Чек слышал сдержанный рокот мотора огромного
американского автомобиля, бодрый голос диск-жокея, доносившийся из встроенных в
обивку салона "бьюика" динамиков и даже тихое жужжание свеклоподъемника.
- Ну где эта сволочь? - услышал он, когда минутная стрелка на его часах
коснулась шестерки. - Еще и нервы помотает, сука лагерная...
Чек увидел "суку лагерную", наверное, на секунду раньше, чем сам Рогозин. Со
стороны сквера, держа курс прямо на золотистый "бьюик", странной ныряющей
походкой приближался какой-то костлявый субъект неопределенного возраста.
Чересчур просторная белая рубашка болталась на его широких костлявых плечах, как
на вешалке, острое костистое лицо было угрюмым и сосредоточенным, кисти рук
прятались в карманах мятых серых брюк. На всей площади не было человека, который
подходил бы под определение "сука лагерная" больше, чем этот субъект. Чеку
оставалось только гадать, что могло связывать президента крупной фирмы с этим
угрюмым гуманоидом, от которого за версту разило лагерем строгого режима.
Чек решил, что все-таки ошибся, но тут по-прежнему сидевший за рулем своего
автомобиля Рогозин ворчливо пробормотал: "Наконец-то...", и Чек понял, что
началась работа, ради которой он сюда приехал.
Он подозвал официантку и заказал еще один двойной кофе без сахара, краем
глаза
следя за площадью и вслушиваясь в звуки, которые доносил до него спрятанный в
ухе
наушник.
- Хорошая музыка? - спросила официантка, кивая на змеившийся по одежде
Чека провод и кокетливо стреляя блестящими фарфоровыми гляделками.
- Увы, - сказал ей Чек, заставляя себя улыбнуться, - это не музыка, а
аудиокурс языка суахили. Ужасная скукотища, но я готовлюсь к экзамену.
Официантка скорчила уморительную гримаску и упорхнула: суахили она явно не
интересовалась.
Человек, который сильно смахивал на тощего двуногого волка, между тем
дохромал до машины Рогозина и склонился над открытым окном.
- Ну здравствуй, - услышал Чек грубый хриплый голос, который мог бы
принадлежать оборотню - не киношному, а настоящему, если бы такие существовали
на самом деле. - Сколько лет, сколько зим, как говорится...
- Здравствуй, - напряженным голосом отозвался Рогозин. - Черт, во что же это
они тебя превратили... С руками-то у тебя что?
- Ерунда, - прохрипел человек-волк таким тоном, словно речь шла об
испачканном манжете. - Главное, что ты отлично сохранился и выглядишь, как
огурчик. Поверь, я был бы сильно огорчен, если бы вернулся и узнал, что ты
окочурился от какого-нибудь рака. В общем, давай обойдемся без крокодиловых слез
и
иудиных поцелуев.
- Ого, - насмешливо сказал Рогозин, - а ты, оказывается, помнишь такие
слова!
Я-то думал, что ты теперь это.., по фене ботаешь.
- И это тоже, - заверил его человек с волчьим лицом. - Ас памятью, Юрок, у
меня все в порядке. Что видел, в жизни не забуду.
До Чека донесся странный звук: похоже было на то, что Рогозин заскрипел
зубами.
- Не забудешь, значит, - повторил он. - Даже если тебя попросить?
- Это смотря как просить, - с нехорошей интонацией сказал собеседник
Рогозина. - И смотря кто просит. И, главное, о чем.
- Да ты садись в машину, - предложил Рогозин. - Чего на улице торчишь?
- Лучше пройдемся, - сказал волк. - Откуда я знаю, чем она нашпигована, твоя
машина? Хотя мне что-то не верится, что у тебя могло возникнуть желание записать
наш разговор.
Невидимый для собеседников Чек согласно закивал головой: у него сложилось
точно такое же впечатление. Это, между прочим, наводило на интересные мысли,
касавшиеся намерений и планов Канаша, но думать об этом сейчас было некогда.
- Охота тебе по улице хромать, - проворчал Рогозин, открывая дверцу.
- Ладно, - вдруг передумал его собеседник. - Сроду в иномарке не сидел, если
не считать того раза.., ну, ты помнишь.
- Понятия не имею, о чем ты говоришь, - довольно жестко ответил Рогозин.
- Короткая у тебя память, Юрик, - сказал человек с волчьим лицом, садясь в
машину. - Лепила в пересыльном пункте говорил, что это опасный симптом. Так,
говорил, и ласты склеить недолго.
- Угрожаешь?
- Забочусь, чудак. Ну что, покатаешь старого кореша или как?
- Или как, - жестко ответил Рогозин. - Некогда мне с тобой кататься. И
потом,
ты хотел говорить о деле, а здесь Москва, а не какие-нибудь Красные Смердуны.
Здесь
надо либо машину вести, либо языком чесать.
- Да, - сказал волчьелицый, - водитель из тебя всегда был, как из дерьма
пуля.
Ладно, говорить так говорить. Что думаешь предпринять, Юрик?
- В каком смысле? У меня, знаешь ли, много разных планов, так что говори
поконкретнее, уж будь так добр. И учти, что у меня мало времени.
Собеседник Рогозина протяжно вздохнул, и Чек услышал, как он чиркает
колесиком зажигалки.
- Ну что ты темнишь, старик? - сказал он наконец. - Что ты целочку-то из
себя
строишь? Конкретность ему подавай... Хорошо, вот тебе конкретный вопрос: что ты
намерен предпринять, чтобы я молчал о твоем участии в деле этой Свешниковой? Я,
братец ты мой, одиннадцать лет мечтал задать тебе этот вопрос, так что ты уж
постарайся, не разочаруй старого корешка, ответь как полагается. На суд явиться
у
тебя кишка оказалась тонка, да и папашка позориться не хотел, так ты уж хотя бы
теперь поднатужься, побудь хоть пару минут мужиком.
Чек пропустил ответ Рогозина, на некоторое время выпав из реальности и
погрузившись в состояние, близкое к кататонии. "Свешникова - одиннадцать лет.
Одиннадцать - Свешникова..." - без устали крутилась у него в голове одна и та же
мысль.
- Вам плохо? - спросила проходившая мимо официантка.
- Да... Нет... Не знаю, - сказал ей Чек, не слыша собственного голоса и не
понимая, что он говорит и говорит ли что-нибудь вообще. - Вы знаете, одиннадцать
лет назад у меня погибла сестра. Ее звали Анна, Анна Свешникова. Мы с ней были
от
разных отцов, потому и фамилии разные: у нее Свешникова, а у ме...
Он оборвал себя на полуслове, поняв, что говорит лишнее, и поспешно закурил,
стараясь вникнуть в то, что бубнили голоса в его правом ухе.
- Сочувствую, - разом поскучнев, сказала официантка. - Я могу вам чемнибудь
помочь?
- Нет, - сказал Чек. - Спасибо вам. Извините, я не хотел вас пугать. Просто
накатило вдруг... У меня так бывает. Все уже прошло, спасибо.
Официантка ушла, недоверчиво оглядываясь и явно борясь с желанием попросить
его немедленно расплатиться за кофе. Чтобы она успокоилась, Чек выложил на стол
крупную купюру и сосредоточился на происходившем в салоне "бьюика" разговоре.
- ..деньги немалые, - услышал он обрывок фразы, произнесенной голосом
Рогозина.
- Не смеши меня, старик, - лениво прохрипел собеседник президента "Эры". -
Кто бы плакался!..
- Плакаться у меня и в мыслях не было, - сердито огрызнулся Рогозин. - Но я
же не "челнок" какой-нибудь, не торгаш с базара, я бабки в чулке не храню, они у
меня работают. Чтобы собрать полмиллиона зеленых, мне нужно хотя бы три дня. Это
минимум, ясно?
- Не забудь про паспорт с московской пропиской, - напомнил хрипатый.
- А какая-нибудь другая прописка тебя не устроит? - недовольно
поинтересовался Рогозин.
- Не устроит. Я тут родился и вырос, и помереть хочу тоже тут. Да ты не
бойся, в
гости ходить не буду. Закончим дело и разбежимся, как котики-песики после
случки.
- Надеюсь, - сухо сказал Рогозин.
- Знаешь, - сказал вдруг хрипатый странно изменившимся голосом, -
кантовался я как-то на пересылке в Крестах, и встретился мне там один очкарик из
образованных, вот вроде тебя, только не такой гнилой, пожалуй... Переехал он
кого-то,
что ли, на тещиных "жигулях". Он мне одну вещь сказал, так я ее на всю жизнь
запомнил. Мы, говорит, пуще всего не любим тех, кому какую-нибудь подляну
кинули. У него это, конечно, красивее звучало, глаже, но за смысл я ручаюсь.
- Я спешу, - напомнил Рогозин.
- Спеши, спеши. Не стану задерживать. Твое время на вес золота, ясно даже и
ежу...
Чек услышал, как щелкнул, открывшись, замок дверцы, и встал, почти не
чувствуя
под собой ног. Где-то на заднем плане, на самом краю сознания, все еще
пульсировало
монотонное: "Свешникова - одиннадцать лет... Свешникова.., одиннадцать лет...
Свешникова..." Он двинулся к выходу, машинально играя в кармане кнопками пульта,
заставляя направленный микрофон почти бесшумно поворачиваться на штативе вслед
за хромым человеком с волчьей физиономией. Он увидел, как отъехал от бровки
тротуара длинный золотистый "бьюик", и ускорил шаг, почти перейдя на бег, когда
заметил, что человек, за которым он следил, подошел к припаркованной метрах в
двадцати от его "хонды" белой "девятке". "Сейчас сядет в такси и уедет, -
лихорадочно подумал Чек, - и тогда поминай, как звали. А упускать его нельзя. И
Канаш не велел, и.., и вообще".
Он остановился как вкопанный, услышав разговор своего "объекта" с водителем
"девятки". Разговор был какой-то странный, совершенно непонятный, словно Чек
опять пропустил половину из того, что говорилось.
- Сидишь? - сказал волчьелицый. - А ну, вали отсюда! И передай своему
бугру, чтобы не вздумал со мной шутки шутить. Всех зубами порву, имей в виду.
- Ты о чем это, мужик? - раздался удивленный голос водителя, в котором Чек с
огромным удивлением расслышал знакомые интонации. Он готов был поклясться, что
за рулем "девятки" сидит Валентин Валерьянович Канаш собственной персоной.
- А вот об этом, - ответил хромой приятель Рогозина.
Чек не видел, что он там делал, но в наушнике раздался какой-то глухой шум,
потом кто-то страшно захрипел, а в следующее мгновение хромой отступил от
машины, повернулся к ней спиной и не спеша, ковыляющей походочкой бывалого зека
пошел прочь, закуривая на ходу.
Чек сбежал с крыльца, пересек площадь, лавируя в сплошном потоке машин,
перемахнул через металлическое ограждение тротуара, срезал угол и подбежал к
"девятке", стараясь не упускать из виду мелькающую в толпе белую рубашку своего
объекта.
За рулем "девятки" действительно сидел Канаш. Лицо у него было синее, как у
удавленника, он хрипел и сипел, стискивая обеими руками собственное горло, но
был,
несомненно, жив. Его мутные от боли глаза остановились на лице Чека, лицо
мучительно сморщилось от нечеловеческих усилий. Наконец слова вырвались наружу,
и Канаш прохрипел:
- Засек, паскуда, волчара рваный... Не упусти, Чек! Чек разогнулся и обвел
взглядом людную площадь. Он смотрел на Канаша всего две-три секунды, но за это
время костлявый хромой человек в белой рубашке с чужого плеча успел бесследно
исчезнуть в толпе.
В то время, как Чек занимался игрой в шпионов и ломал голову над тем, что
имел
в виду хромой угрюмый человек, говоря о каком-то "деле Свешниковой", его уже
начали искать. Никто из занятых поисками сотрудников прокуратуры не знал, кого
именно и по чьему конкретно поручению они разыскивают, но зашедшее в очередной
тупик расследование деятельности службы безопасности концерна "Эра" мало-помалу
начало принимать новое, не совсем понятное сотрудникам пугающее направление.
Люди здесь служили, как на подбор, опытные, очень неглупые и умевшие видеть
подтекст, так что хитрые отвлекающие маневры и наводящие вопросы следователей
никого не могли обмануть: теперь они искали не компромат, а какого-то вполне
конкретного человека, связанного, судя по тематике задаваемых вопросов, с
программным обеспечением службы безопасности и с электроникой вообще. Поиски
продвигались вяло, поскольку их сильно затрудняла корпоративная солидарность
сотрудников "Эры" с одной стороны и слабое понимание работниками прокуратуры
цели собственных расспросов - с другой.
Полковник Мещеряков, который был тайным инициатором и вдохновителем этой
не слишком успешной работы, рвал и метал, донимая генерала Федотова, который, в
свою очередь, надоедал частыми телефонными звонками самому генеральному
прокурору. Сделанная Чеком глупость подняла на ноги множество специалистов,
которых оторвали от гораздо более интересных и важных дел. Если бы Чек узнал о
том, сколько народу пытается напасть на его след, он бежал бы из Москвы на
первой
же подвернувшейся электричке.
Канаш, пожалуй, мог бы догадаться, кого с такой плохо замаскированной
настойчивостью пытаются найти люди генерального прокурора, но он, пользуясь
наступившей паузой в делах, отлеживался дома, приходя в себя после полученного
от
Баландина жестокого удара и провала установленной за тем же Баландиным слежки.
Он проклинал растяпу Чека последними словами, даже не догадываясь о том, что
объект его проклятий заслуживает гораздо большего, нежели пустое сотрясение
воздуха.
Илларион Забродов по своему обыкновению самоустранился от всей этой суеты.
На раздраженные упреки Мещерякова он неизменно отвечал латинской поговоркой, в
приблизительном переводе звучавшей примерно так:
"Там, где я ничего не могу, я ничего не должен хотеть". Мещеряков почему-то
приходил от этой поговорки в ярость, начинал орать и плеваться в трубку, а потом
с
грохотом обрушивал ее на рычаги, всякий раз подвергая ни в чем не повинный
телефонный аппарат смертельной опасности. Забродов осторожно клал на место
трубку стоявшего в его квартире аппарата, пожимал плечами и возвращался к своим
книгам и метательным ножам.
Он по-прежнему каждое утро выбегал в сквер с фонтаном, чтобы заняться
зарядкой, которая постороннему наблюдателю могла показаться какой-то особо
изощренной формой самоистязания, граничащей с суицидом. Только собаки,
выгонявшие своих хозяев на утренний променад в одно с Илларионом время, не
видели в его занятиях ничего странного или предосудительного и охотно
присоединялись к нему в его одиноких пробежках.
Так прошло два дня, а дождливым утром третьего, вернувшись с пробежки,
которая в этот день состоялась на час раньше обычного времени, Забродов наскоро
позавтракал, собрал рюкзак, вытащил из-под дивана линялый брезентовый чехол с
удочками, погрузил все это хозяйство в свой потрепанный "лендровер" и убыл в
неизвестном направлении.
Он мог сколько угодно дразнить Мещерякова, демонстрируя свое полнейшее
равнодушие к затеянным полковником поискам, но наедине с собой у него не было не
обходимости кривить душой. Приключившаяся с Аверкиным неприятная история
сильно задела его за живое Он не видел ничего зазорного ни в своем прошлом, ни в
прошлом майора запаса Николая Аверкина, но за долгие годы привык к тому, что оно
неприкосновенно При обычных обстоятельствах для сохранения этой
неприкосновенности достаточно было просто держать язык за зубами, и все коллеги
Иллариона, как и он сам, в совершенстве владели этим искусством. Но времена
переменились, и молчания стало недостаточно для того, чтобы прошлое было надежно
ограждено от чужих любопытных глаз и не слишком чистых рук.
"На карту поставлено доброе имя спецназа, - думал Илларион, ведя машину
прочь от шумного центра. - А ведь прав был Аверкин, говоря, что все эти слова
принадлежат девятнадцатому веку! Сейчас такую фразочку насчет доброго имени
встретишь разве что в плохоньком романе или в письме ветерана НКВД,
напечатанном в районной многотиражке. И вообще, многие могут счесть понятия
"спецназ" и "доброе имя" абсолютно несовместимыми несмотря на ту
разъяснительную работу, которую сейчас так активно ведет телевидение. Да бог с
ними, со многими, речь сейчас не о них. Речь о том, что какая-то сволочь считает
службу в спецназе ГРУ настолько зазорной, что сведениями подобного рода можно
торговать наравне с другим компроматом, наподобие групповых снимков и
документальных свидетельств миллионных взяток... Вот с кем нужно провести
разъяснительную работу! И я ее проведу на высшем уровне..."
Он старался не думать о том, что мог ошибиться, подсказывая Мещерякову
направление поисков, но мысли об этом упорно лезли в голову. В конце концов
Илларион разозлился и вслух обругал себя старым припадочным ослом. Это помогло
ему немного успокоиться, и он стал рассуждать здраво.
"Ну хорошо, - думал он. - Ну, допустим, я ошибся. Возможно, в отделе кадров
Управления завелся маньяк или просто какой-нибудь "друг" нашего Аверкина,
решивший испортить ему жизнь таким вот экстравагантным способом Если это псих,
то беспокоиться вообще не о чем он либо выдаст себя сам, либо его накроют на
первой
же медицинской комиссии, благо у нас с этим делом строго В остальных случаях
найти этого типа будет сложнее Тут утешает то, что он потребовал денег. Даже
если
это была неуместная шутка или попытка насолить, шутник обязательно явится на
место передачи выкупа - если не за деньгами, то хотя бы просто для того, чтобы
посмеяться, сидя в кустах Тут-то мы его и прищучим, даже если для этого мне
лично
придется неделю просидеть в засаде на каком-нибудь дереве Так что волноваться не
о
чем Вся эта история от начала до конца отдает непроходимой глупостью, и трепать
себе нервы из-за этого нагромождения чепухи - последнее дело"
Придя к такому выводу, он свернул на кольцевую, состроил зверскую физиономию
фанерному чучелу дорожного инспектора, торчавшему на обочине с поднятым
жезлом, и разогнал машину до ста километров в час Через полтора часа он уже
забрасывал удочку в тихие воды лесного озера, надежно укрытого в чаще соснового
бора Благодаря какому-то необъяснимому чуду вездесущие дачники еще не успели
возвести по берегам этого водоема свои дощатые курятники Даже колхозный скот не
приходил сюда на водопой, поскольку берега здесь довольно круто обрывались в
воду,
а коровы, хоть и могут при случае довольно долго держаться на плаву, никогда не
отличались пристрастием к прыжкам с трамплина Действуя неторопливо и
обстоятельно, Илларион вырезал несколько рогулек из росшего по берегам озера
ивняка и воткнул их в песчаное дно под самым обрывом Дождь не то прекратился, не
то просто не успел добраться до здешних мест, но погода была пасмурной, и
мошкара
"толкла мак" над самой поверхностью воды Наблюдая за этим беспорядочным танцем
и время от времени прихлопывая на щеке или шее очередного кровососа, Илларион с
удовольствием думал о том, что клев обещает быть просто отменным Пристроив
удочки на рогульках, он опустился на корточки, закурил и стал наблюдать за
поплавками Это было самое спокойное и умиротворяющее занятие из всех известных
Иллариону Забродову - естественно, до тех пор, пока не начинался настоящий клев
или поблизости не появлялся другой рыбак, чьи успехи неизменно провоцировали
Забродова на соревнование Пока что клевом даже не пахло, и никаких рыбаков
поблизости тоже не наблюдалось Последнее обстоятельство показалось Иллариону
подозрительным "Может, здесь никакой рыбы сроду не было? - подумал он -
Местные потому сюда и не ходят, а я сижу, как дурак, и жду у моря погоды "
- Ну и ладно, - сказал он вслух - Подумаешь Нужна мне ваша рыба, как зайцу
стоп-сигнал Поплавок на крайней правой удочке немедленно вздрогнул, наклонился и
косо ушел под воду - настолько стремительно, словно на крючке сидел кит - Ага -
хватая удилище, воскликнул Илларион - Заело С этой минуты покой закончился и
начался сплошной праздник Иллариона всегда поражала способность безмозглой,
казалось бы, рыбы изощренно хитрить, с почти человеческим упорством и
изобретательностью пытаясь объесть наживку, не заглотив при этом крючок Это была
битва интеллектов похлеще шахматной партии, но, поскольку очень многое в этой
схватке зависело от опыта и быстроты реакции, перевес был все-таки на стороне
Забродова "Мещеряков от зависти удавится", - подумал он, подсекая очередного
окунька и выбрасывая судорожно бьющегося на крючке "матросика" на травянистый
берег Забрасывая удочку, он понял, что уже в течение довольно длительного
промежутка времени слышит какой-то посторонний звук. Звук был смутно знакомый
и в то же время абсолютно неуместный на этом берегу среди молчаливых сосен и
зарослей лозы.
Где-то постоянно звонил сотовый телефон. "Какой это кретин додумался
притащить сюда мобильник?" - сердито подумал Илларион и тут же понял, что
отлично знает этого кретина, потому что телефон звонил в его машине.
Он одним прыжком выбрался из-под обрыва и не спеша двинулся к "лендроверу",
втайне надеясь, что телефон умолкнет сам по себе. Мобильник продолжал истерично
верещать, и непоколебимое упорство, с которым неизвестный абонент пытался
испортить Иллариону рыбалку, яснее всяких слов говорило о том, что звонит
Мещеряков.
- Спишь, пенсионер? - сварливо поинтересовался Мещеряков, стоило
Иллариону поднести трубку к уху.
- Нет, - сказал Илларион, - не сплю.
- А что делаешь?
Голос у Мещерякова был непривычно жизнерадостный.
- Рыбу ловлю, - терпеливо доложил Забродов. - Ты по делу или как? У меня
тут, понимаешь, такой клев...
- Где это "тут"? - сразу же спросил завистливый Мещеряков.
- Дома, - сказал скрытный Илларион, - в унитазе. Только никому не говори, а
то понабегут разные... А у меня тут местечко прикормленное, уютное... Сам-то,
конечно, приходи, я тебе мормышку дам. Знаешь, как с ней тут удобно!
- Болван, - обиделся Мещеряков. - Не ты ли утверждал, что у меня
казарменный юмор?
- И буду утверждать, - мстительно сказал Илларион. - Отрывать человека от
хорошего клева, это, по-твоему, что - признак утонченных манер? Причем заметь,
ты
занимаешься этим с монотонной регулярностью.
- Нечего ездить на рыбалку с мобильником, - про ворчал Мещеряков. - Ну ты
будешь слушать или еще немного побрюзжишь?
- А у тебя есть, что сказать? Неужели нашли?
- Представь себе. Причем в тот самый момент, когда я уже решил, что ты..,
что
мы с тобой ошиблись и надо начинать все с самого начала.
- Признаться, такие мысли посещали и меня, - сказал Илларион, бросая
последний тоскливый взгляд на свои удочки, концы которых торчали из-под обрыва,
как мачты затонувшего на мелководье парусника.
- Верю, - сказал Мещеряков. - Я ведь тебя, черта седого, знаю вдоль и
поперек...
- Не хвастайся, полковник, - строго прервал его Илларион. - Настолько
хорошо я себя и сам не знаю. Бывает, выкинешь что-нибудь и удивляешься: черт
возьми, да я ли это? Ну так кто он, наш герой?
- Хакер на твердом окладе, - сказал Мещеряков. - В точности так, как ты и
предполагал. Он у них был вроде как за штатом, ни по одной ведомости не
проходил...
Только учти, что мы не уверены, он ли это. Просто очень уж подходящий типчик,
один к одному накладывается на портрет, который ты нам с Аверкиным нарисовал.
Юный компьютерный гений, мать его...
- А сам он что говорит?
- А сам он пропал, вот ведь какая штука. Исчез, как корова языком слизала. Я
уже
обратился к Сорокину, он обещал разослать по своим ребятам ориентировку. Похоже
на то, что наш молодчик понял, во что впутался, испугался и подался в бега.
- Ну и отлично! Чего еще желать? Сбежал, и черт с ним!
- А если ему придет в голову светлая идея поправить свое материальное
положение путем продажи известных тебе материалов в какую-нибудь бульварную
газетенку? Им ведь все равно, из какой мухи раздувать слона.
- Это верно, - согласился Илларион. - Об этом я как-то не подумал. Да, его
надо искать. Слушай, а как вы на него вышли?
- Да ерунда сплошная, - фыркнул Мещеряков. - Один из членов следственной
группы вспомнил, что, когда они вломились в офис, рядом с охранником был какойто
парень. И парень, и охранник утверждали, что он не имеет никакого отношения к
"Эре". У следователя не было никаких оснований его задерживать. Просмотрел, как
водится, его документы и отпустил с миром. А потом, когда все застопорилось,
вспомнил. Вроде бы, говорит, они с охранником как-то странно переглянулись... А
тут
как раз этот самый охранник заступает на очередное дежурство. Наш следак и взял
его
в оборот. Колись, говорит, пока за соучастие не упекли. Тут ему, можно сказать,
повезло. Они ведь там все грамотные, у каждого ума палата и свой собственный
взгляд
на законность и конституционные права. А охранник - человек простой, от сохи,
ничего, кроме порнографических журналов, уже лет десять не читал. В общем,
дрогнул он. Что, спрашивает, этот парень натворил? А следак ему возьми да и
ляпни:
старушку, мол, топором зарубил. У него, у следака, дочь-старшеклассница, так он,
бедняга, как раз накануне "Преступление и наказание" перечитал от корки до корки
- чтобы, значит, доказать, что Достоевского читать не только нужно, но и можно.
Забродов фыркнул.
- Смешно ему, - проворчал Мещеряков. - Короче говоря, наш охранник
раскололся. Это, говорит, Чек. Больше, говорит, про него ничего не знаю: Чек, и
все.
Знаю, говорит, что от компьютера сутками не отходит - ни жратва ему не нужна, ни
выпивка, ни бабы... Ну, а остальное, сам понимаешь, было делом техники. Адрес
его у
нас есть, но самого его по этому адресу нет уже двое суток - ни его, ни его
машины...
А в квартиру мы войти не можем, потому что в деле замешана прокуратура, а они,
как
тебе известно, бывают просто невыносимы. С одной стороны, никаких обысков без
оформленного ордера, а с другой стороны, никаких ордеров без веских
доказательств
того, что этот самый Чек причастен к проникновению в компьютерную базу данных
Управления... Так что мы, похоже, опять в тупике.
- Понял, - с протяжным вздохом сказал Илларион. - Уже еду. Эх, пропала
рыбалка!
Он выключил телефон, закурил новую сигарету и вернулся на берег. Все три
поплавка опять находились под водой, а одна из удочек даже свалилась с рогульки
и
теперь плавала в метре от берега. Илларион снял с крючков двух окуней и довольно
крупную плотвичку, побросал их обратно в озеро, вздохнул и вывернул туда же
содержимое плававшей под корягой рыбацкой сетки Сматывая удочки, он насвистывал
замысловатый жалобный мотивчик.
Через десять минут он выбрался на проселок, а через полчаса его тупоносый
"лендровер" защитного цвета на бешеной скорости въехал в полосу висевшего над
Москвой моросящего дождя.
Чек вовсе не подался в бега, как решил полковник Мещеряков. Откровенно
говоря,
он напрочь позабыл и об Аверкине, и о своем гордом единоборстве с засекреченным
спрутом, с головой уйдя в поиски хромого волка, который на его глазах так лихо
отделал Канаша, знал что-то о гибели его, Чека, сводной сестры Анны и с помощью
этой информации, похоже, крепко держал за горло могущественного президента
концерна "Эра" Юрия Валерьевича Рогозина.
В этом странном, изуродованном жизнью человеке Чеку чудилась какая-то
мрачная загадка, имевшая, к тому же, непосредственное отношение к его
собственной
судьбе. Сколько ни уговаривал себя Чек, что таких совпадений просто не бывает,
уверенность в том, что его погибшую много лет назад сестру, хромого зека и
солидного бизнесмена Рогозина связывает какая-то темная история, только крепла.
Чтобы успокоиться, он даже открыл телефонную книгу и пересчитал занесенных в нее
абонентов, носивших фамилию Свешников. Таких оказалось чертовски много, и это
только по Москве. А по всей России? А в ближнем зарубежье? Да и в дальнем, если
поискать, непременно отыщется сотня-полторы Свешниковых. Так почему же он
решил, что речь идет именно о его сестре? Ведь в подслушанном им разговоре даже
не
упоминалось имя. Только фамилия и срок - одиннадцать лет. Это, как понял Чек,
был срок тюремного заключения, который хромой собеседник Рогозина отсидел по
упомянутому им делу Свешниковой. Впрочем, это уже были домыслы, хотя и
правдоподобные. А что касается самого срока... Что ж, бывает ведь, что у людей
совпадают не только фамилии, но и имена, отчества, а порой даже и даты рождения.
Это называется - полные тезки. А тут совпадение всего по двум пунктам: фамилия и
срок, который мог вообще относиться к чему-нибудь другому. Все это выглядело
вполне логично, но, несмотря на это, Чек продолжал мотаться по городу в надежде
встретить хромого. Им овладело что-то вроде затяжного приступа безумия. На
протяжении двух ночей он спал всего по два-три часа, а на третьи сутки не пришел
домой вовсе, заночевав в машине где-то в Хамовниках. Именно утром третьего дня
поисков на квартиру к нему явились посланные Мещеряковым люди, но Чека,
разумеется, там не застали.
Проснувшись на водительском месте своей "хонды", Чек сел, привел спинку
сиденья в нормальное положение и с некоторым недоумением огляделся по сторонам,
морщась от неприятного хруста в затекшей шее.
В остывшей за ночь машине было зябко и неуютно. За окном из серенького
предутреннего полумрака выступали унылые корпуса панельных девятиэтажек, по
пояс утонувшие в казавшейся при таком освещении угольно-черной зелени
разросшихся деревьев. По крыше и капоту автомобиля размеренно постукивал дождь,
по стеклам сползали капли. Усеянное бусинками капель стекло напомнило Чеку
старенькое бра, которое когда-то висело в маминой спальне. Абажур у него был
сделан в форме цилиндра, склеенного из небольших, не правильной округлой формы
зернышек какого-то прозрачного пластика с вкраплениями желтой пластмассы. Это
было красивое бра, но однажды Чек безнадежно загубил его, накрыв красным
шерстяным платком - для создания интима, как они тогда говорили. Свет
действительно получился интимным, красноватым и приглушенным, но потом абажур
нагрелся и потек, наполняя квартиру удушливой вонью паленой пластмассы.
Вспомнив этот абажур, Чек подумал, что не мешало бы навестить маму. Он
попытался припомнить, какой сегодня день, и понял, что еженедельный визит мамы в
его холостяцкую берлогу состоялся вчера. Она же, наверное, с ума сходит, с
раскаянием подумал Чек. Приехала, постояла под дверью, посидела на лавочке во
дворе и отправилась домой. Потом, конечно, стала звонить по телефону: сначала
ему,
а потом по всем больницам, моргам и отделениям милиции. Всю ночь, наверное, глаз
не сомкнула...
Он представил себе, как мама растерянно топчется на лестничной площадке
перед
его запертой на два замка дверью - сухонькая, сгорбленная, преждевременно
поседевшая, навьюченная двумя пудовыми сумками со жратвой для ненаглядного
сыночка, которые она кое-как приволокла сюда из Медведково и которые теперь
придется волочь обратно, - и ему стало по-настоящему плохо.
"А ведь я впустую потерял время, - вдруг понял он, нащупывая справа на
рулевой
колонке головку ключа зажигания. - Метался по городу, жег бензин, недосыпал,
жрал, как бродячий пес, что попало и когда придется, а ключ ко всей этой истории
все
время лежал у меня в кармане. Ведь достаточно было поехать к маме и спросить у
нее,
как было дело. Это был бы не самый легкий для нас обоих разговор, но я имею
право
знать, как умерла Анна, а мама не должна нести эту ношу в одиночку. Хватит уже
обо
мне заботиться, и так вынянчила дебила, который дальше собственного носа ничего
не
видит..."
Он повернул ключ зажигания и удивленно поднял брови: стартер молчал, словно
за ночь успел каким-то неизвестным науке способом превратиться в булыжник. Это
уже было что-то новенькое, прежде за его "хондой" такого не водилось. Пожав
плечами, Чек нашарил под приборной панелью скобу, с помощью которой
высвобождалась защелка капота, потянул ее на себя и вышел из машины под
моросящий дождь.
Обширное пространство под капотом "хонды" было до отказа забито непролазной
мешаниной проводов, пластиковых крышек и литых дюралевых деталей. Больше
привыкший копаться в потрохах системных блоков, чем в автомобильных двигателях,
Чек озадаченно почесал макушку. Он любил свою "хонду", но по сравнению даже с
самым примитивным из компьютеров она была просто тупым куском железа, и Чек
никак не мог взять в толк, почему такая элементарная задача, как обеспечение
поступательного движения в горизонтальной плоскости, требует такого множества
хитроумных приспособлений и агрегатов.
Задумчиво насвистывая, Чек запустил в двигатель свои музыкальные пальцы.
Врожденное чутье не подвело его и на этот раз, позволив очень быстро найти и
устранить пустяковую неисправность: один из проводов, присоединенных к плюсовой
клемме аккумулятора, каким-то образом ухитрился переломиться у самого
наконечника.
Рассеянно вытирая испачканные пальцы взятой в багажнике тряпкой, Чек сел за
руль и попытался еще раз трезво обдумать принятое решение. Съездить к маме было,
конечно же, необходимо, но целесообразность задуманного разговора вызывала у
Чека
некоторые сомнения. Не натворить бы дел, с тревогой подумал он. У мамы слабое
сердце, а тут я со своими вопросами... И вообще, стоит ли ворошить то, что давно
похоронено и забыто? Я уже привык, что Анны нет, это уже почти не болит... Разве
легче мне станет от того, что я узнаю подробности ее смерти? Да нет, пожалуй, не
легче, а наоборот, тяжелее. Тогда какого дьявола мне надо? Правды? А кому она
нужна, правда? Кому от нее хорошо? Приятной правды вообще не бывает, а если и
бывает, то очень редко. Это потому, что приятные вещи случаются гораздо реже,
чем
всякие гадости.
Возьмем меня. Допустим, я с кем-то знакомлюсь и говорю: я программист. Мне
отвечают: прекрасно. А вот если я скажу, что на днях забрался в мозги компьютера
ГРУ, собеседник подскочит и заорет: "Правда?!" Вот и выходит, что правда - это
что-то старательно скрытое от человеческих глаз, да еще и присыпанное землицей,
чтобы не воняло... Почему большинство людей не любит журналистов и следователей?
Да потому, что правда - их бизнес, так же, как дерьмо - бизнес ассенизаторов.
Он затолкал тряпку в карман на спинке сиденья, запустил двигатель и отъехал
от
бровки тротуара. Через полчаса он уже остановил машину напротив знакомого до
боли подъезда кирпичной пятиэтажки, до второго этажа закрытой высокими кустами
сирени, под которыми разросся непролазный шиповник. Он знал здесь каждую
тропинку, каждое дерево, каждую трещинку на фасаде...
Он уже взялся за дверную ручку, готовясь выйти из машины, но тут его взгляд
невзначай упал на вмонтированные в приборную панель электронные часы.
Мерцающие красноватым светом цифры показывали двадцать минут шестого. Чек
заколебался было, прикинув, что время чересчур раннее даже для сыновнего визита,
но тут же спохватился: если дела обстояли так, как он предполагал - а у него не
было
никаких оснований думать иначе, - то мама все равно не ложилась. Так, наверное,
и
просидела всю ночь у телефона. Чек испытал мимолетную вспышку раздражения:
какого дьявола, что я, маленький?! - но тут же устыдился ее и, кряхтя от
неловкости,
полез из машины.
Поднявшись на третий этаж по лестнице, навеки, казалось, пропахшей кошками и
жареным салом, Чек позвонил в обитую обшарпанньм, во многих местах порезанным
и аккуратно залатанным дерматином дверь. Хрипатый звонок внутри квартиры издал
знакомую с детства заполошную трель, и сразу же за дверью послышались торопливые
шаркающие шаги, а в следующее мгновение дверной глазок потемнел, заслоненный
изнутри.
"Так и есть, - с чувством, близким к отчаянию, подумал Чек. - Не то всю ночь
не ложилась, не то вскочила ни свет ни заря. И все, между прочим, из-за меня.
Свинья я все же..."
Он подвигал лицом, разминая его, как гончар разминает перед работой
неподатливую глину, и когда дверь открылась, выдал на-гора самую широкую и
радостную из своих улыбок.
Ему сразу же стало ясно, что мама действительно очень волновалась и вряд ли
спала этой ночью. Вид у нее был совсем нездоровый, а в квартире густо пахло
корвалолом. Этот запах очень не нравился Чеку, поскольку служил неизменным
спутником болезни.
- Коленька пришел! - обрадовалась мама. - Проходи, сынок, у меня сегодня
оладушки.
Мама была единственным человеком, который помнил, как его зовут. У Чека к
горлу подкатил тугой комок и словно стальным обручем стянуло грудь.
"Оладушки..."
И, главное, ни о чем не спрашивает: где был, почему не позвонил... И не спросит.
Если
сразу не спросила, значит, не спросит. Будет делать вид, что ничего не
произошло, а
когда он уйдет, станет пить корвалол и уговаривать себя, что это в порядке
вещей: сын
вырос, повзрослел, у него свои дела и даже, может быть, девушки - наконец-то,
давно
пора...
- Мам, - окликнул он, - а яду у тебя случайно нет?
- Зачем тебе яд? - спокойно, как ни в чем не бывало, спросила она. - У тебя
что, тараканы завелись?
- Да нет, - сказал Чек, - это не для тараканов. Для меня. Оладушки посыпать.
Мама помолчала, звякая посудой и поминутно хлопая дверцей холодильника. На
столе, словно по волшебству, одна за другой возникали разные вкусности: масло в
памятной с детства хрустальной масленке, вазочка с земляничным вареньем,
старенький сливочник, в который мама всегда переливала сметану из пакетов и,
наконец, огромная тарелка с пышными оладьями, до которых в детстве Чек был
большим охотником. Чек вдруг понял, что голоден как волк.
- Совсем ты у меня вырос, - сказала наконец мама, возясь у плиты. - Вырос,
возмужал и научился странно шутить. Раньше твои шутки не были такими мрачными.
У тебя что, несчастная любовь?
- В некотором роде, - ответил Чек и с ходу перестроился на привычный
шутовской тон, которым пользовался всякий раз, когда хотел избежать серьезного
разговора. - Я по уши влюбился в американского президента - того, чей портрет на
стодолларовой купюре, - а этот негодяй не отвечает мне взаимностью. Как быть, а?
- Попробуй накрасить губы, - в том же тоне ответила мама и села напротив
него.
- Кому? - с набитым ртом спросил Чек, испытывая огромное облегчение от
того, что разговор ушел в сторону от его неприятностей.
- А это как тебе больше нравится, - сказала мама. - Можешь себе, а можешь
портрету президента.
- Накрашу портрету, - решил Чек, - а то меня с подмалеванными губами на
работе не поймут.
Он немедленно пожалел о сказанном: упоминание о работе давало маме
возможность задать вопрос, ответ на который мог послужить началом неприятного
для них обоих разговора. Чек знал, что разговора не избежать - за этим он сюда и
пришел, - но хотел сам выбрать подходящий момент. Сейчас такой момент еще не
настал.
- А что нового на работе? - конечно же, спросила она.
- На работе новостей сколько угодно, - в прежнем легком тоне ответил Чек, -
но, боюсь, тебе они покажутся скучными. Мне поставили новую машину. Машина -
зверь. Два процессора, оперативная память втрое больше, чем у прежнего моего
компьютера, видеокарта с...
- Да, - перебила его мама, - этих новостей мне не понять. Скажи лучше,
дождусь ли я когда-нибудь внуков? Чек поскучнел и даже перестал жевать.
- Ну, мама, - протянул он. - Ну, к чему опять этот разговор? Зачем нам обоим
эта морока? Да еще, того и гляди, с невесткой характерами не сойдетесь, а я
мучайся
между двух огней... Ну, хочешь, я подарю тебе компьютер и запрограммирую
виртуальных невестку и внука? С невесткой ты будешь делить кастрюли, а внука
воспитывать. И никаких проблем. А?
- Виртуальный шалопай, - сказала мама.
- Какой есть, - ответил Чек и снова налег на оладьи. После завтрака он оттер
маму от раковины, вымыл посуду и выразил готовность слетать в магазин.
- Лучше посиди со мной, - попросила мама. - Фуражиром ты всегда был
никудышным. Обязательно купишь дороже, чем покупаю я.
- Мама, - сказал Чек, - сейчас в любом магазине всего навалом - на любой
вкус и по любой цене. Время фуражиров и очередей за маслом по талонам давно
прошло.
- Да, - грустно сказала мама, - все прошло. Странное это ощущение, сынок:
понимать, что жизнь прошла. Вот уже и умирать скоро...
- Вот еще, - бодряческим тоном, от которого ему самому стало тошно, сказал
Чек и невольно отвел глаза. Запах корвалола упорно лез в ноздри даже здесь, на
кухне,
где, по идее, хватало других запахов. - Тебе еще жить да жить. Ты у меня
крепкая, ты
еще меня переживешь.
- Не дай тебе бог когда-нибудь пережить своих детей, - сказала мама таким
тоном, что у Чека по спине забегали мурашки.
Момент назрел. Чек глубоко вздохнул, пошуршал сигаретной пачкой, закурил и
посмотрел на маму.
- Послушай, - сказал он, - почему ты никогда не рассказывала мне, как умерла
Аня?
Мама не вздрогнула и не изменилась в лице, из чего Чек сделал вывод, что она
ждала этого вопроса давно - может быть, все долгие одиннадцать лет.
- Во-первых, ты не спрашивал, - ответила она. - А во-вторых, мне не хотелось
тебя травмировать. Эта история не из тех, что рассказывают детям перед сном, - Я
уже давно не ребенок, - мягко напомнил Чек.
- Это тебе так кажется, - грустно сказала мама. - А впрочем, как знаешь.
Может быть, ты прав и тебе это нужно.., хотя бы для того, чтобы повзрослеть.
Чек кивнул. Обычно такие, выпады не вызывали в нем ничего, кроме глухого, не
вполне осознанного раздражения, но сегодня мамины слова не встретили в нем
сопротивления: возможно, он действительно начал взрослеть.
- Расскажи мне, - попросил он. - Для меня это важно.
- Ну, если так... Дай-ка и мне сигарету.
- Твое сердце...
- Если мое сердце смогло пережить смерть дочери, то несколько миллиграммов
никотина оно переживет и подавно, - оборвала его мама. Чек протянул ей пачку,
чиркнул зажигалкой, и она закурила, старательно, как прилежная ученица, зажав
сигарету между пальцами левой руки и неумело выпуская дым изо рта. - Ей было
девятнадцать, - продолжала мама, - и она решила, что уже достаточно взрослая,
чтобы обходиться без моих советов. Это теперь каждый школьник, у которого есть
хотя бы капля ума, стремится получить образование, чтобы не пропасть в будущем,
а
тогда было другое время. Ты должен помнить, ты тогда был уже большой.
- Эра нигилизма, - подсказал Чек. - Перемен требуют наши сердца, перемен
требуют наши глаза... А работать на дядю мы не хотим, и катитесь вы все в..,
гм.., в
общем, подальше.
- Верно, - согласилась мама. - Все тогда словно с ума посходили.
- Процесс разрушения гораздо привлекательнее созидания, - нравоучительно
заметил Чек, чтобы немного разрядить обстановку.
Это замечание вызвало на маминых губах бледную тень улыбки.
- Да, - сказала она. - Ты извини меня за долгое вступление, просто.., просто
мне тяжело об этом говорить.
Чек опять кивнул, начиная чувствовать себя чем-то наподобие китайского
болванчика.
- В общем, - продолжала мама, - она бросила институт и стала
самоутверждаться в... Короче говоря, в компаниях. Вот... Это была предыстория. А
сама история совсем коротенькая. Однажды она пошла на вечеринку, и там ее
изнасиловали и убили. Забили насмерть голыми руками, насколько я поняла... Потом
завернули в простыню, выбросили из.., из окна третьего этажа, погрузили в
багажник
машины и попытались вывезти в укромное место.
- Их поймали? - спросил Чек. Он видел, что маме трудно говорить - похоже,
воспоминания причиняли ей сильную боль, но ему просто необходимо было выяснить
все до конца.
- Не их, - сказала мама, - его... Поймали, конечно. Поймали и посадили.
Надеюсь, он там умер.
"Зря надеешься", - хотел сказать Чек, но решил, что это будет чересчур
жестоко.
Спускаясь по лестнице несколькими часами позже, он машинально выглянул в
окно на площадке между вторым и третьим этажами и замер. Поначалу он даже не
понял, что именно заставило его насторожиться. История была самая что ни на есть
привычная, давно успевшая набить оскомину: какой-то гомо игнорамус ухитрился так
поставить на стоянку свой потрепанный "жигуленок", что полностью перекрыл его
"хонде" выезд на проезжую часть. Глядя в окно, Чек привычно прикинул
последовательность действий, которые потребуются ему, чтобы вывести машину из
этой западни, и тут заметил, что салон "жигулей" вовсе не пуст. За рулем сидел
мужчина лет тридцати, и на заднем сиденье смутно виднелись чьи-то фигуры.
Сидевшие в "жигулях" люди бросали внимательные взгляды то на дверь подъезда, то
на его машину, над крышей "жигулей" торчала длинная антенна.
Чек ахнул: он совсем позабыл об Аверкине. Не стоило забывать о том
мальчишеском вызове, который он по недомыслию бросил Главному
разведывательному управлению Генштаба Вооруженных Сил. Судя по тому, что Чек
увидел сейчас из окна, вызов был принят, и не привыкший сдаваться без боя
противник уже нанес ответный удар.
Чек тряхнул головой. Сложись подобная ситуация на экране монитора во время
компьютерной игры, он точно знал бы, как поступить: послушный его воле
виртуальный герой-одиночка всегда бил наповал и стрелял без промаха. Там, в
сконструированном виртуальном мире он был непревзойденным бойцом, но здесь, в
реальной Москве, его мог без труда сшибить любой амбал с незаконченным средним
образованием, не говоря уже о хорошо обученном, натренированном оперативнике.
Здесь он даже не мог с полной уверенностью сказать, противник перед ним или
просто парочка случайных ротозеев, поджидающих у подъезда своего приятеля.
Чек рассеянно затушил сигарету о подоконник, не сводя глаз с потрепанных
жизнью "жигулей" и пытаясь сообразить, как ему быть дальше. Позвонить к соседям,
поздороваться - сколько лет, сколько зим, как ты подрос, Чек, ну как дела, Чек?
-
извиниться, пройти через квартиру и сигануть из окна второго этажа в палисадник
за
домом? Но в машине осталось все его оборудование. Если аппаратуру найдут, его
причастность к незаконным манипуляциям с чужими секретами можно будет считать
доказанной, и Канаш, при всем его расположении к Чеку, не упустит случая
подсунуть прокуратуре козла отпущения. Штрафом тут не обойдешься, а маму такой
конец блистательной карьеры единственного и горячо любимого сына убьет
наверняка. Что же делать, черт подери?!
Чтобы прийти в себя, Чек изо всех сил стукнул костяшками кулаков друг о
друга.
Острая боль немного прояснила сознание, и в этот момент водитель "жигулей",
повернувшись назад, что-то сказал своему пассажиру. Тот кивнул, старенькая
"шестерка" фыркнула выхлопной трубой и укатила.
Чек еще немного постоял на лестничной площадке, прислонившись
разгоряченным лбом к холодной шершавой стене и медленно приходя в себя. Потом,
все так же стоя с опущенной головой, поднял руку и посмотрел на часы. Именно
сегодня должна была состояться встреча между президентом "Эры" Рогозиным и его
хромым приятелем. До назначенного времени оставалось чуть больше часа. Никто не
давал Чеку поручения присутствовать при этой встрече, но он знал, что будет там
во
что бы то ни стало и на сей раз ни за что не упустит хромого, даже если тот
порвет
глотку десятку Канашей.
Ему было просто необходимо поговорить с этим человеком.
Нетвердо ступая на подгибающихся, внезапно потерявших всю силу ногах, он
спустился во двор, завел машину и повел ее навстречу своей судьбе.
Начальник временно прекратившей свою деятельность службы безопасности
концерна "Эра" Валентин Валерьянович Канаш припарковал свой "чероки" в тихой
боковой улице и вышел из машины, прихватив стоявший на соседнем сиденье плоский
пластиковый кейс. На улице снова накрапывал дождик, и Валентин Валерьянович со
щелчком раскрыл над собой широкий черный автоматический зонт, предохраняя от
влаги свой строгий деловой костюм - непременный атрибут его широкоплечей
фигуры. Во внешнем облике Валентина Валерьяновича в этот теплый пасмурный день
наблюдалась одна-единственная оплошность: Канаш был без галстука. Это
объяснялось тем, что воротник белоснежной рубашки Валентина Валерьяновича не
сходился на забинтованной шее. Толстая марлевая повязка была кокетливо
замаскирована пестрым шейным платком, и даже то обстоятельство, что Канашу было
тяжело ворочать головой, как-то скрадывалось каменным выражением его лица:
казалось, что иначе и быть не может.
Канаш неторопливо двинулся по улице, небрежно помахивая кейсом, который с
виду казался пустым, а на самом деле весил гораздо больше, чем весят чемоданчики
такого размера.
Валентин Валерьянович прошел квартал, свернул на проспект, дошел до площади
и, быстро оглядевшись по сторонам, нырнул в арку, которая вела во двор старого
восьмиэтажного дома, сложенного из желтого кирпича. Древний лифт, громыхавший
внутри решетчатой шахты, доставил его на верхний этаж. Держа в правой руке свой
чемоданчик, а в левой мокрый зонт, Канаш поднялся по последнему, самому
короткому лестничному маршу и остановился перед ржавой стальной решеткой,
которая перекрывала вход на технический этаж.
Покосившись через плечо на пустую лестничную клетку, Канаш поставил
чемоданчик на ступеньку, аккуратно пристроил поверх него зонт и со звоном извлек
из кармана связку каких-то металлических предметов, в которых без труда можно
было узнать отмычки. Примитивный висячий замок, запиравший решетку, сдался без
боя. Канаш вынул из внутреннего кармана пиджака плоскую масленку, снял с носика
колпачок и аккуратно смазал петли решетки. После этого решетка бесшумно
открылась, пропустив Валентина Валерьяновича наверх.
Обитая оцинкованной жестью дверь технического этажа оказалась незапертой.
Канаш вступил под пыльные своды высокой двускатной крыши. Пыль покрывала здесь
все без исключения поверхности - и горизонтальные, и наклонные. Она была
нежной, пушистой и великолепно глушила шаги. На полу виднелась цепочка следов,
оставленная, по всей видимости, человеком, которого Канаш посылал сюда на
разведку позавчера.
Рама слухового окна заранее была заботливо протерта, чтобы Валентин
Валерьянович не испачкал свой деловой костюм, коснувшись невзначай пыльного
дерева. Под окном стоял крепкий тарный ящик - тоже чистый, почти новенький,
очень надежный и как нельзя лучше подходивший для той цели, ради которой его
сюда поставили.
Канаш сверился с поблескивавшим у него на запястье массивным хронометром,
удовлетворенно кивнул и, положив свой кейс на ящик, открыл его, щелкнув кодовыми
замками. Внутренность кейса была выстлана темно-красным бархатом. В бархатном
ложе были сделаны специальные углубления, в точности повторявшие форму
лежавших в них странных металлических предметов - каких-то трубок, скоб и
других непонятных железяк, которые при всей своей непонятности производили, тем
не менее, зловещее впечатление. Это были детали какого-то механизма, но какого
именно, до поры оставалось загадкой.
Судя по поведению Канаша, для него здесь никакой загадки не было. Натянув на
широкие кисти рук извлеченные из кармана черные хлопчатобумажные перчатки, он
принялся быстро и сосредоточенно собирать хранившееся в кейсе устройство. Хорошо
смазанная вороненая сталь маслянисто лязгала в его умелых руках, детали
становились на место. Канаш справился со сборкой за тридцать с небольшим секунд,
привинтил откидной приклад, надел на ствол длинный глушитель и укрепил на
специальной рамке мощный оптический прицел. Отложив винтовку в сторону,
Валентин Валерьянович вынул из углубления последнюю оставшуюся там деталь -
объемистый пластиковый магазин на пятьдесят патронов, - положил его рядом с
винтовкой и, поддев ногтями за края, вытащил бархатное ложе из кейса. Под
обтянутой бархатом картонной формой лежали остроносые патроны в тусклых
медных гильзах. Их было ровно десять штук - более чем достаточно для
запланированной Канашом акции. Валентин Валерьянович вовсе не собирался вести
продолжительные военные действия и, тем более, жертвовать жизнью во имя чего бы
то ни было, хотя и надел с утра чистое белье. Просто у него была такая привычка:
менять белье каждый день и всегда иметь патронов немного больше, чем могло
потребоваться для дела. Он был в некотором роде фаталистом и старался всегда
быть
готовым ко всему: как к встрече с женщиной, которая окажется не против, так и к
свиданию со смертью. Эта простенькая философия не раз выручала его в различных
сложных ситуациях, и он не собирался ей изменять ни при каких обстоятельствах.
Зарядив магазин, Канаш со щелчком загнал его на место, поднял винтовку к
плечу
и осмотрел площадь через прицел. Человека, которого он дожидался, нигде не было
видно.
Респектабельный шеф Чека Валентин Валерьянович Канаш забрался на этот
пыльный чердак для того, чтобы собственноручно застрелить Баландина, который
оставил его с носом и чуть не убил три дня назад. Лежа дома и глотая
рекомендованное врачом теплое питье, Канаш пораскинул мозгами и решил не
прибегать к услугам Аполлоши. Засаленный сводник брал за свои услуги
сумасшедшие деньги, и, кроме того, Канаш жаждал лично влепить пулю в костистый
звериный лоб Баландина. Валентин Валерьянович не привык терпеть поражения, а
когда все-таки терпел, не успокаивался, пока не брал реванш. Кроме того, он уже
давно никого не убивал собственноручно и успел немного заскучать на спокойной
канцелярской работе. Баландин был идеальной мишенью для освежения забытых
навыков, да и Рогозин отдал по его поводу совершенно недвусмысленный приказ,
который предусмотрительный Канаш между делом не поленился записать на
магнитофонную пленку. Но запись записью, а отказать себе в удовольствии лично
шлепнуть лагерного волка Канаш просто не мог.
Он снова посмотрел на часы и еще раз обвел площадь внимательным взглядом
через окуляр оптического прицела. Мишень все еще не появилась, но на стоянке
напротив сквера Канаш с удивлением заметил знакомую спортивную "хонду" яркокрасного
цвета. Он навел перекрестие прицела на заднюю номерную пластину и
убедился, что видит машину Чека, а не ее двойника.
Это был сюрприз. В тот день, он не отдавал Чеку никаких приказов
относительно
Баландина, ограничившись тем, что отобрал у него отснятый материал и обозвал
идиотом. Видимо, решил Канаш, мальчишка оказался самолюбивее, чем он думал:
недаром же явился сюда именно в это время. Значит, решил реабилитироваться, по
собственной инициативе выследив эту беспалую сволочь... "Ну-ну, - подумал Канаш,
отставляя в сторону винтовку и закуривая, чтобы скоротать время. - Порыв,
бесспорно, похвальный, но совершенно бесполезный. Следить-то очень скоро станет
не за кем!"
Он сидел на тарном ящике, время от времени поглядывая на часы, затягиваясь
сигаретой и бездумно стряхивая пепел под ноги. О том, чтобы не оставлять следов,
Канаш нисколько не заботился. Ну и что с того, что приехавшие менты рано или
поздно обнаружат его огневую позицию? К тому времени труп хромого уже успеет
окоченеть, а Валентин Валерьянович Канаш будет лежать дома перед телевизором,
глотать теплое пойло и почитывать газеты, потешаясь над наивностью тамошних
обозревателей. Районные Шерлоки Холмсы могут сколько угодно делать слепки с его
следов и обнюхивать брошенный им окурок. В многомиллионном городе толку от
этого, как с козла молока. Даже если допустить на мгновение, что Чек приволок с
собой все свои шпионские причиндалы и будет делать запись, никакой полезной
информации из его записей извлечь не удастся. Это будут просто кадры, достойные
того, чтобы быть вставленными в один из боевиков Квентина Тарантино, где
американские отморозки почем зря выпускают друг другу мозги. Хотя, конечно,
пленочку лучше будет все-таки отобрать - мало ли что... В кадр может попасть
машина Рогозина, и какой-нибудь дошлый мент, не ровен час, додумается связать
убийство неизвестного зека с именем президента "Эры". Это будет, конечно,
бездоказательный вздор, но Рогозину подобный прокол не понравится.
Канаш сидел на ящике, курил и смотрел на площадь. Его голова торчала над
нижним краем слухового окна, как перископ невиданной подводной лодки,
готовящейся всадить торпеду во вражеский линкор. Уродливая и смертоносная
снайперская винтовка, лишь недавно принятая на вооружение некоторыми
спецслужбами США, лежала у него на коленях, и время от времени Канаш
безотчетным движением поглаживал тускло поблескивающий вороненый казенник.
Бывший майор КГБ Канаш даже не подозревал, до какой степени его натренированное
тело профессионального убийцы стосковалось по настоящей работе, которую не
могли заменить никакие упражнения в спортивном зале и тире. Он сидел, вспоминая
былые лихие денечки, и не подозревал, что из окна дома напротив за ним
внимательно
наблюдают выцветшие блекло-голубые глаза в густой сетке морщин, близорукость
которых с лихвой компенсировалась высококлассной оптикой мощного цейсовского
бинокля, взятого в качестве трофея на полях сражений второй мировой.
Ни о чем не подозревающего Канаша спасла лишь давняя вражда, которую
испытывала Виктория Андриановна Кублицкая, вдова генерал-майора артиллерии
Кублицкого к руководству своего родного жилищно-эксплуатационного управления.
Только эта вражда заставила ее позвонить не в милицию и не в приемную ФСБ, номер
которой ей был отлично известен, а именно в ЖЭУ. Начальник ЖЭУ, вступивший в
должность всего два месяца назад и уже подыскивавший себе более спокойное место
работы, выслушав сделанное прокурорским тоном сообщение о том, что на чердаке
одного из вверенных его попечению домов сидит и раскуривает, нарушая правила
пожарной безопасности, какой-то бомж, устало пообещал разобраться и поспешно
повесил трубку, потому что узнал голос Виктории Андриановны, донимавший его
даже в ночных кошмарах. Он попытался дозвониться до участкового, потерпел
неудачу и послал на чердак одного из своих лифтеров, сказав тому, что кто-то,
видимо, забыл запереть дверь технического этажа. Потом у него на столе снова
зазвонил телефон, сигнализируя об очередной аварии на его участке, и начальник
ЖЭУ начисто позабыл и о Виктории Андриановне, и о лифтере.
Между тем Канаш докурил третью по счету сигарету и в очередной раз посмотрел
на площадь через прицел винтовки. Виктория Андриановна в это время вынуждена
была прервать свои астрономические наблюдения, так как с возрастом мочевой
пузырь у нее сделался еще слабее, чем глаза.
На площади появился длинный золотистый "бьюик" Рогозина. Тонированные
стекла салона мешали разглядеть водителя, но Канаш и без того знал, что за рулем
сидит вовсе не Рогозин. Уважаемый Юрий Валерьевич в данный момент отсиживался
в своем кабинете, мучимый разыгравшимся на нервной почве приступом холецистита,
и с нетерпением ждал сообщения о смерти своего странного знакомого. Подумав о
нем, Канаш холодно улыбнулся и в который раз дал себе слово как-нибудь на досуге
разузнать, что это за "дело Свешниковой", о котором упоминал хромой.
Как только "бьюик" начал притормаживать, нацеливаясь на освободившееся
парковочное место, Канаш увидел свою мишень. Знакомая белая рубашка, над
распахнутым воротом которой маячила покрытая нездешним красноватым загаром
волчья физиономия, вынырнула откуда-то справа, из-под густых темно-зеленых крон
росших в сквере деревьев, и стала приближаться к машине Рогозина. Сквозь мощную
оптику Канаш отлично видел выражение звериной настороженности, застывшее на
костистом лице человека, которому оставалось жить всего несколько секунд.
Указательный палец Канаша мягко лег на спусковой крючок, перекрестие прицела
остановилось на голове Баландина, а потом, повинуясь едва заметному движению
снайпера, плавно переместилось на грудь. Как бы ни хотелось Канашу раскроить
хромому волку череп, выстрел в грудь был все-таки вернее.
Выверив прицел, Канаш начал плавно давить на спусковой крючок, и тут хромой,
будто что-то почуяв, резко повернулся боком и даже присел, слегка согнув в
коленях
ноги. Винтовка в руках Канаша издала негромкий звук, похожий на плевок, и мягко
толкнула его в плечо. На белой рубашке Баландина распустился красный цветок,
хромой покачнулся и начал падать, но Канаш знал, что этого мало: пуля попала
хромому в плечо, а от таких ран не умирают, особенно в центре огромного города,
где
навалом больниц и машин "скорой помощи".
Толпа на площади шарахнулась в разные стороны от падающего человека. Канаш
изменил прицел, наведя винтовку в самый центр широкой белой спины, заслонившей,
казалось, весь мир, и тут на него набросились сзади.
Невидимый противник был силен. Ощутив на себе медвежью хватку, опытный
Канаш сразу понял, с кем имеет дело. Противник облапил его сзади, прижав обе
руки
Валентина Валерьяновича к бокам, мощным рывком сдернул его с ящика и попытался
повалить. Он пыхтел и сопел, обдавая Канаша волнами чесночного перегара, сыпал
сквозь зубы ругательствами, самым мягким из которых было "бандитская харя", и
явно уже видел свою физиономию на экране телевизора - как он дает интервью
корреспонденту программы "Время".
Все это было не страшно, но очень несвоевременно, и Канаш не стал
церемониться. Он провел серию коротких жестоких ударов - ребром ладони, обоими
локтями, затылком, - и почувствовал, что его руки свободны. Тогда он обернулся и
опрокинул противника навзничь страшным ударом в лицо. Таким ударом можно было
свалить с ног быка, но противник, вопреки ожиданиям Валентина Валерьяновича, не
потерял сознания. Он возился в пыли, пытаясь встать, и тогда Канаш подобрал
отлетевшую в сторону винтовку и трижды выстрелил по копошившейся на полу
фигуре. Здоровяк в хлопчатобумажном рабочем комбинезоне три раза подскочил, как
гальванизированная лягушка, мучительно перебрал ногами в растоптанных
кроссовках, сгреб огромными горстями мягкую пыль и затих, обиженно отвернув от
Канаша широкое небритое лицо.
Последняя гильза еще катилась по брошенной здесь кем-то в незапамятные
времена пыльной расщепленной доске, а Канаш уже вернулся на свою огневую
позицию. Вся драка заняла не более сорока секунд, но, в очередной раз посмотрев
вниз, на площадь, Канаш не увидел своей жертвы. Машину Чека он тоже не увидел, и
понял, что тот бросился в погоню.
- Молодец, сопляк, - сказал он вслух и вышел с чердака на лестницу, бросив
винтовку прямо на труп лифтера, которому действительно суждено было попасть во
все выпуски новостей, но отнюдь не в том качестве, о котором он мечтал.
Илларион Забродов миновал узкую арку, которая вела во двор его дома на Малой
Грузинской, и сразу же увидел служебный автомобиль Мещерякова, припаркованный
на том месте, где Илларион обычно ставил свой "лендровер". Черная "волга"
сверкала,
как дорогая игрушка. Водитель Мещерякова, здоровяк Миша, имевший почти
кубическую фигуру и покладистый нрав, кряхтя от прилагаемых усилий, натирал
мягкой тряпицей лобовое стекло. Увидев въехавший во двор "лендровер", он
заулыбался, выпрямился и помахал рукой с зажатой в ней тряпкой.
- Привет, Миша, - сказал ему Илларион. - Ты прямо как морячка - стоишь на
берегу и машешь платочком.
- Есть такое, - ответил Миша, протягивая для пожатия большую мягкую ладонь.
- Дожидаемся вас, как китобоя из рейса.
- И давно дожидаетесь?
- Да уж никак не меньше часа. Товарищ полковник прямо позеленел весь...
- Поговори мне, поговори, - донесся из приоткрытого окна машины голос
Мещерякова. - Я тебе устрою такую службу, что ты у меня посинеешь, как баклажан.
Миша поспешно встал по стойке "смирно", опустив руки по швам и стараясь не
слишком заметно улыбаться. Он прекрасно знал, что Мещеряков стал строгим для
вида, и что в случае чего Илларион не даст его в обиду раздражительному
полковнику.
- Однажды в студеную зимнюю пору, - пробормотал Илларион.
- Что ты там бормочешь? - сердито спросил Мещеряков, высовываясь из окна.
- Уж больно ты грозен, как я погляжу, - сказал ему Илларион.
Он стоял перед сверкающей черной "волгой" полковника такой же, как всегда -
худощавый, словно высушенный нездешним солнцем, чисто выбритый, насмешливый,
одетый в камуфляжный комбинезон и линялое армейское кепи, с тощим рюкзаком у
ноги, с дымящейся сигаретой, которую он держал по-солдатски, огоньком в ладонь,
а
за спиной у него, медленно остывая после стокилометровой гонки, тикал двигателем
его потрепанный "лендровер", прошедший вместе с хозяином огонь и воду, чиненныйперечиненный,
некрасивый, сто раз похороненный, но все равно живой и попрежнему
надежный. Не будь в левой руке Забродова вылинявшего брезентового чехла
с удочками, можно было запросто забыть, какой сейчас год, и решить, что
инструктор
спецназа ГРУ капитан Забродов только что вернулся с очередного задания.
Мещеряков даже ощутил, как по коже зябкой волной пробежали мурашки, словно
вокруг была не Москва, а набитые стреляющим железом дикие горы. Чтобы разрушить
иллюзию, он посмотрел по сторонам, бросил взгляд на часы, и вид собственной
руки,
вместо пятнистого х/б обтянутой тонкой шерстяной тканью делового костюма, из-под
которого выглядывал белоснежный манжет сорочки, вернул его с небес на землю.
Полковник распахнул дверцу и выбрался на сырой асфальт, сохраняя недовольное
выражение лица и всем своим видом демонстрируя неодобрение.
- Где тебя носит? - проворчал он. - Битый час торчу здесь, как последний
дурак.
- Торчал бы, как умный, - невозмутимо ответил Илларион. - В чем дело,
полковник? Что за пожар? Вы что, нашли этого парня?
Мещеряков сделал скучное лицо и обвел рассеянным взглядом ряды выходивших
во двор окон. Илларион согласно кивнул.
- Пожалуй, ты прав, - сказал он. - Пойдем лучше в дом!
- А может быть, поедем? - спросил полковник. - Нашего приятеля все еще нет
дома, так что...
- День на дворе, полковник, - напомнил Илларион. - На что ты меня
подбиваешь? Время рабочее, да и вообще... А если он вернется, пока мы будем
там...
- Он осекся, вслед за Мещеряковым окинул взглядом задний фасад дома и закончил
явно совсем не так, как намеревался вначале:
- ..там осматриваться?
Мещеряков кивнул водителю, давая понять, что поднимется наверх и, вероятно,
задержится. Опытный Миша, не впервые привозивший полковника на Малую
Грузинскую и хорошо изучивший все, что касалось этих визитов, за исключением
разве что их содержания, глубоко вздохнул и сел за руль, приготовившись
терпеливо
ждать. Забродов забросил за плечо свой тощий рюкзак, поудобнее перехватил удочки
и первым двинулся к подъезду. В дверях он галантно посторонился, пропуская
вперед
Мещерякова, который не упустил случая проворчать: "Китайские церемонии..."
Полковник снова заговорил, как только за ним захлопнулась дверь забродовской
квартиры.
- Не понимаю, Илларион, - сказал он, вслед за хозяином проходя в гостиную и
садясь в кресло - как всегда, именно в то, которое предпочитал сам Забродов, -
что
тебя смущает? Ну и что с того, что он застукает нас у себя дома? Ты что, боишься
его?
Забродов скептически посмотрел на приятеля, немного подумал, решая,
очевидно,
прогнать полковника из своего любимого кресла или оставить все как есть,
плюхнулся
на диван и сразу же расплылся по сиденью в совершенно немыслимой позе,
наводившей на мысль о том, что у него переломаны все до единой кости.
- Боюсь? - переспросил он. - Да, пожалуй, боюсь. Я боюсь себя и в
особенности тебя, полковник. Мы с тобой слишком рьяно взялись за этого парня.
Как
бы не увлечься... У меня нет ни малейшего желания отправлять его на тот свет.
- Ты же сам сказал, что его угроза ввести данные в Интернет, скорее всего,
ничего не стоит.
- Гм, - сказал Илларион. - Ну, полковник... Честно говоря, я даже не знаю,
как
реагировать... А что, кроме этой угрозы, тебя больше ничто не останавливает?
Мещеряков бросил на него свирепый взгляд, схватил со стола метательный нож
и,
чтобы успокоиться, принялся вертеть его в руках.
- Отлично, - сказал он. - Вот все и прояснилось. Маньяк-убийца выявлен.
Спецслужбы опять демонстрируют общественности свой звериный облик...
Общественность в ужасе заламывает руки и взывает к идеалам добра, справедливости
и гуманизма.., а в особенности - к идеалам законности и правопорядка.
- Обожаю, когда ты злишься, - заметил Забродов. - В тебе тогда просыпается
чувство юмора. Хиленькое, конечно, но это все-таки лучше, чем совсем ничего.
- Пропади ты пропадом! - в сердцах воскликнул Мещеряков и, не вставая из
кресла, совсем как Забродов, с силой метнул нож, целясь в центр укрепленного на
противоположной стене липового спила.
Нож стремительно пересек комнату и с глухим стуком ударился рукояткой о
нижний край мишени. Забродов молниеносно пригнулся, и отскочивший нож
серебряной рыбкой блеснул в воздухе прямо у него над головой. Дзынькнув,
раскололся и рассыпался на мелкие черепки грязноватый глиняный кувшин, стоявший
на книжной полке.
- Хорезм, - разгибаясь, проинформировал Илларион, - одиннадцатый век...
Пигулевский мне за него много чего предлагал, а я, дурак, не отдал. Хороший был
кувшин. Красивый.
- Не вижу в нем никакой особенной красоты, - пробормотал слегка
сконфуженный Мещеряков.
- Теперь, конечно, да, - согласился Илларион. - Какая может быть красота в
горсти мусора? Торопишься, Андрей. Пользуешься силой там, где нужны умение и
тонкий расчет.
- Просто давно не практиковался, - сказал Мещеряков.
- Да я не о ноже, - отмахнулся Илларион, - я об этом вашем компьютерщике.
Понимаешь, если он действительно окажется серьезным негодяем, превратить его в
груду черепков всегда успеется. А если нет? Он ведь, насколько я понял, еще
довольно
молод, и за компьютерами своими света белого не видит, как и все эти виртуальные
гении. А тут такая задачка: залезть в компьютерную сеть ГРУ, порыться там и уйти
безнаказанным... На такое способен далеко не каждый, а он вот справился. Да для
него
же это подвиг, игра, а ты предлагаешь мне кокнуть этого мальчишку и спокойно
отправляться пить коньяк. Заметь, срок, который он назначил Аверкину для того,
чтобы собрать сто тысяч, истекает как раз сегодня.., точнее, уже истек, если
вести
отсчет со времени его звонка Николаю. А шантажиста нашего все нет и нет... Или я
чего-то не знаю?
- Все верно, - проворчал полковник. - Он больше не звонил. Именно это меня
больше всего и беспокоит Что, если он нашел покупателя побогаче?
Илларион задумчиво почесал переносицу, поерзал на диване и вдруг улегся,
задрав
ноги на подлокотник и уставившись в потолок.
- Вряд ли, - сказал он. - Ты сам подумай, Андрей. Для западных спецслужб эта
информация никакого интереса не представляет, они и так знают, где и при каких
обстоятельствах мы вступали с ними в силовой контакт. А уж на то, что там
присутствовал какой-то Аверкин, им и вовсе наплевать. Остается пресса, причем
далеко не вся, а лишь та, которая пожелтее. Не спорю, материальчик может выйти
скандальный, но подумай сам: какая газета отвалит за эту информацию сто тысяч?
Сто долларов - это да, это я понимаю... Ну, двести, триста.., ну, пусть тысячу.
Да нет,
ерунда, никто ему за эту информацию тысячу не даст. А он точно не звонил
Аверкину?
- Нет, - коротко ответил полковник. - Слушай! - воскликнул он, осененный
внезапной идеей, - а может, он как-нибудь сам того.., рассосался? Под машину
попал, дружки пришили... А?
- Не думаю, - не совсем уверенно сказал Илларион. - Это же все-таки не
щипач, не урка какой-нибудь, а компьютерщик. Вряд ли, вряд ли... Эх-хе-хе...
Не вставая, он вдруг запустил руку куда-то за спинку дивана и вытащил оттуда
бутылку, на этикетке которой Мещеряков даже издали разглядел пять звездочек.
- Это что такое? - строго спросил он.
- Заначка, - честно ответил Забродов.
- От кого? - изумился полковник.
- От кого, от кого... От себя! Коньячок-то редкий, ребята привезли.., не
скажу
откуда, не то ты с них головы поснимаешь за утечку информации.
- С-скоты, - процедил сквозь зубы Мещеряков. - Черт с ней, с информацией,
но могли бы и мне бутылочку привезти.
- Постеснялись, наверное, - утешил его Илларион. - А я подумал: черта с два,
сколько можно Мещерякову свои запасы спаивать по поводу и без повода? Дождусь,
думаю, праздника, а тогда и удивлю: смотри, мол, что у меня есть!
- Жлоб, - сказал Мещеряков. - Ну и подавись своим коньяком.
- Так я же честно покаялся, - возразил Забродов. - Покаялся и добровольно
сдал утаенное... Слушай, полковник, сходи за рюмками, а то мне вставать лень.
Да, и
лимончик прихвати! Он в холодильнике.., ну, ты сам знаешь, не первый год
замужем.
- Наглец, - сказал Мещеряков. - И вообще, мы ведь, помнится, собирались
работать.
- Работать, - проворчал Илларион, откупоривая бутылку, - работать... Что ты
называешь работой, полковник? Работать, как ты выразился, мы будем завтра. А
пока
что подождем. Возможно, парень просто загулял. Вспомни себя в его возрасте. Лето
на дворе, крутом ножки, глазки и прочие части тела. Ты посмотри, какая нынче
мода!
Глаза можно вывихнуть, честное слово. Подождем до завтра и, если он не даст о
себе
знать, наведаемся к нему домой. Ничего интересного мы там, конечно, не найдем,
но
хотя бы поймем, тот это человек или не тот. Ну, чего сидишь? Тащи рюмки,
полковник!
Мещеряков проворчал под нос короткое ругательство, вынул из кармана трубку
сотового телефона и не глядя настучал номер. Илларион безучастно валялся на
диване,
разглядывая на просвет содержимое бутылки. Прижимая к уху трубку, полковник
смотрел на Забродова и привычно поражался его способности к полному
расслаблению. Отдыхая, Забродов умел превращаться в настоящую медузу. Самым
удивительным в этой его способности было то, что в случае необходимости он мог в
любой момент вскочить, как на пружинах, и начать действовать в полную силу - без
раскачки, проволочек и пауз, необходимых нормальному человеку для того, чтобы
сосредоточиться и понять, что происходит. В силу своих служебных обязанностей
полковник Мещеряков контактировал со многими специалистами того же профиля,
что и Илларион, но, насколько ему было известно, Забродов до сих пор оставался
самым грозным бойцом из всех, кого знал полковник, несмотря на возраст и
положение давно отошедшего от дел пенсионера.
Мещеряков не смог сдержать улыбку, очень кстати припомнив, как однажды
Забродов на спор расшвырял пятерых своих коллег и учеников, действуя одной
головой. Руки у него при этом были надежно связаны за спиной, а ногами он не
дрался
потому, что таковы были условия пари. Он бодался, как африканский буйвол, и
через
какую-нибудь минуту пятеро классных профессионалов мирно отдыхали на травке, а
этот старый черт даже не запыхался.
- Миша, - сказал он в трубку, - ты можешь быть свободен до завтра. Нам тут
нужно кое-что обсудить.
- Может, за закуской съездить, товарищ полковник? - предложил понятливый
водитель.
- Съездить просто необходимо, - зловещим тоном произнес Мещеряков. -
Некоторым умникам очень нужно съездить по шее, но этим я займусь сам, а ты
отдыхай, Миша. У тебя завтра трудный день.., и у твоей шеи тоже.
Лежавший на диване Забродов издал неприличный хрюкающий звук.
- Ну, - сказал Мещеряков, убирая в карман трубку, - ты что же, так и будешь
пить лежа?
- Даже не сомневайся, - ответил Илларион и переложил ноги с подлокотника на
спинку дивана.
Полковник плюнул и пошел за рюмками. В тот самый момент, когда он открыл
дверцу холодильника, чтобы взять оттуда блюдечко с нарезанным лимоном, Валентин
Валерьянович Канаш спустил курок, целясь в Баландина.
Мещеряков этого, конечно же, не знал: он думал о том, что вечером, когда он
навеселе вернется домой, ему опять нагорит от госпожи полковницы.
Чек не питал ни малейших иллюзий по поводу предстоящего разговора. Он
понимал, что, получив с Рогозина деньги, хромой незнакомец исчезнет, как
утренний
туман под горячими лучами солнца, и если возникнет вновь, то лишь для того,
чтобы
отхватить у президента "Эры" еще один кусок мяса. То, как круто хромой обошелся
с
Канашом, тоже не вселяло в Чека особого оптимизма: похоже, хромого волка не
слишком беспокоила перспектива отправить кого-нибудь на тот свет. Он бил жестоко
и без предупреждения, предоставляя жертве самой решать, умирать ей или какнибудь
выкарабкиваться с того света на этот.
Впрочем, в свою смерть Чек не верил, как и большинство людей, никогда не
сталкивавшихся с костлявой старухой лицом к лицу. Он знал, что ежедневно в мире
тем или иным способом погибают тысячи людей, которые при других обстоятельствах
могли бы благополучно жить еще долгие годы. Но это была статистика, а он, Чек,
существовал не только в статистических сводках, но и на самом деле, и никак не
мог
всерьез поверить в то, что это существование может ни с того ни с сего просто
оборваться.
По дороге к месту встречи Чек ломал голову над тем, что он скажет хромому.
Ему
явно довелось ввязаться в детективную историю, а по законам детективного жанра
он
просто обязан обзавестись чем-то, с помощью чего можно было сделать собеседника
более сговорчивым: каким-нибудь компроматом, чем-то, что могло заинтересовать
хромого, большими деньгами или, на худой конец, большим никелированным
пистолетом сорок пятого калибра с костяными накладками на рукоятке. Ничем из
перечисленного набора Чек не обладал и потому решил для разнообразия выложить
хромому всю правду: кто он, откуда, что ему известно и что хотелось бы узнать.
Если
хромой потребует чего-нибудь взамен, можно будет немного поторговаться и, если
это будет Чеку по силам, расплатиться сполна. А если убьет...
Чек пожал плечами, на безумной скорости ведя машину по Садовому Кольцу.
Убьет так убьет, решил он. Хотя за что ему меня убивать? Как говорится, за спрос
не
бьют в нос. Хотя это как сказать... Канаш, например, его ни о чем не спрашивал,
а он
взял и врезал ему по кадыку, да так, что тот чуть жив остался.
Так или иначе, отступать было некуда. Чек знал, что тайна, самый краешек
которой он подсмотрел, наблюдая за встречей хромого с Рогозиным, не даст ему
покоя
до самой смерти. От Рогозина правды не добьешься, так что хромой был
единственной
ниточкой, которая связывала Чека с разгадкой, а его сегодняшнее свидание с
Рогозиным - единственным шансом ухватиться за кончик этой ниточки.
Чек решил пойти напролом.
Он поставил машину на краю площади и зачем-то стал собирать следящую
аппаратуру. Мысли его были заняты предстоящим разговором, а руки, действуя
словно
сами по себе, свинчивали, укрепляли, снимали чехлы и втыкали в гнезда разъемы до
тех пор, пока Чек не спохватился: а зачем, собственно, он это делает? Кому он
отдаст
отснятый материал - Канашу? Канаш, конечно, будет доволен, но вмешиваться в
очередную историю с шантажом Чек больше не собирался, а в том, что Канаш
замышляет именно шантаж, можно было не сомневаться: вряд ли Рогозин заказал
запись своего предыдущего разговора с хромым для семейного альбома. Скорее
всего,
он понятия не имел о том, что такая запись вообще ведется, иначе вел бы себя
намного
осторожнее.
А, да черт с ним, решил Чек. Пусть видит, что я не вру и что все мои карты
лежат
на столе. И вообще, никогда не знаешь, что тебе пригодится в следующий момент.
Может быть, удастся записать что-то интересное.
Он укрепил штатив на приборной панели и активировал аппаратуру. Сервомотор
ожил с тихим электрическим жужжанием, и видеокамера принялась вращаться из
стороны в сторону, обводя площадь любопытным, все замечающим глазом. Чек
подключил к камере ноутбук, проверил качество видео - и звукозаписи, немного
передвинул штатив, чтобы передняя стойка кузова не лезла в кадр, закурил и стал
ждать, нетерпеливо поглядывая на часы.
Золотистый "бьюик" возник на площади с опозданием в полторы минуты. Чек
направил объектив камеры на лобовое стекло рогозинского автомобиля, дал наезд и
одновременно увеличил изображение на мониторе до максимума. Слегка размытое
расстоянием и чрезмерным увеличением лицо водителя заняло весь экран. Он был в
машине один, и это был не Рогозин.
Мысли Чека лихорадочно заметались, ища объяснения этой новой странности.
Неужели Рогозин доверяет кому-то настолько, что послал его на встречу с хромым
вместо себя? Полмиллиона долларов, фальшивый паспорт, пикантные подробности,
которые могут всплыть в разговоре с хромым... Было очень сомнительно, что
Рогозин
отважился бы пойти на такой риск.
Чек сообразил, что сидит в самом центре готовой захлопнуться гигантской
ловушки. В самом деле, зачем отдавать кому-то такие огромные деньги без каких бы
то ни было гарантий, когда в городе навалом отморозков, всегда готовых нажать на
спусковой крючок за пару тысяч? Значит, где-то поблизости, скорее всего, на
чердаке
одного из окружающих площадь домов, сидит снайпер. А может быть, никакого
снайпера нет и в помине, просто тот, кто приехал на встречу вместо Рогозина,
держит
на коленях заряженный пистолет, и когда хромой подойдет к машине, выпалит ему
прямо в физиономию...
Все эти мысли промелькнули в голове у Чека за какую-то долю секунды, а в
следующее мгновение Чек увидел хромого. Как и в предыдущий раз, тот был одет в
белую рубашку и темные брюки, и так же поблескивал на его левом запястье
массивный браслет дорогих часов желтого металла - не то позолоченных, не то и в
самом деле золотых. Двигаясь своей ныряющей походкой, один вид которой вызывал у
Чека мышечные судороги, хромой направился к "бьюику", который в это время
неуверенно заруливал на стоянку. Тренированный глаз опытного геймера определил,
что он пройдет мимо "хонды" в какой-нибудь паре метров, и, когда хромой достиг
расчетной точки, Чек, не придумав ничего лучшего, крикнул в открытое окошко:
- Атас! Засада!
Хромой, который ожидал чего-нибудь в этом роде, стремительно присел и
обернулся на крик, и тут правый рукав его рубашки у плеча словно взорвался
изнутри,
выбросив состоявший из клочков материи и не правдоподобно алой крови фонтанчик.
Хромой покачнулся, словно его сильно ударили кулаком в плечо, и упал на одно
колено.
Понимая, что губит всю свою карьеру, а возможно, и жизнь, Чек завел
двигатель и
рывком послал машину на выложенный фигурной цветной плиткой тротуар, поставив
ее на линии огня между хромым волком и невидимым охотником. Он испытывал те же
ощущения, что и во время компьютерной игры, и был так же решителен и
сосредоточен. Снайпер почему-то больше не стрелял, но Чек не обольщался по этому
поводу: возможно, стрелок просто хотел получше прицелиться. Ударив по тормозам,
Чек перегнулся через соседнее сиденье, распахнул дверцу, откинул спинку сиденья
вперед и крикнул хромому;
- Сюда!
Хромой встал на ноги, покачнулся и боком повалился на сиденье. Чек рванул
машину с места, развернулся, пронзительно визжа покрышками, выскочил на
проезжую часть и дал полный газ. Хромой на заднем сиденье сыпал страшными
ругательствами, половины которых Чек не понимал, словно его пассажир говорил на
иностранном языке, и раз за разом хлопал дверцей.
- Ногу, - покосившись на дверцу, сквозь зубы сказал ему Чек. - Ногу убери,
неужели сам не чувствуешь? Хромой убрал ногу и захлопнул дверцу.
- Ты кто? - спросил он.
- Кто надо, - отрезал Чек. - Какие дела у тебя с Рогозиным?
- Пошел ты, - сказал хромой. - А ну, останови машину!
- Сиди, - ответил Чек. - Ты же мечтал прокатиться на иномарке. А вожу я
получше Рогозина, не сомневайся.
- Вон как, - сказал хромой после довольно длительной паузы. - Не того я,
значит, вырубил...
- Того, того, - успокоил Чек. - Так куда поедем?
- Никуда я с тобой не поеду. Останови, падло, пока я тебе прямо на ходу
башку
мордой назад не поставил.
- На спидометре сто двадцать, - проинформировал его Чек. - Расшибемся в
тонкий блин. То, что от нас обоих останется, будет похоже на банку тушенки, по
которой ударили кузнечным молотом. Ты этого хочешь?
- А чего хочешь ты, сявка? - спросил хромой. Чек заметил, что он говорит с
трудом, словно бы через силу - видимо, сказывались потеря крови и болевой шок.
Чек перестроился в левый ряд, включил указатель левого поворота и резко
свернул
направо - так, что резина протестующе взвизгнула и задымилась, оставив на
асфальте широкие черные полосы.
- Я? - Чек резко, неприятно рассмеялся. - Десять миллионов баксов и
балетную труппу Большого театра... Я хочу поговорить. Только поговорить, ничего
больше. Если хочешь, я сотру все записи. Могу дать денег. Их у меня не много, но
на
то, чтобы купить паспорт и свалить в какое-нибудь тихое местечко поближе к
Уралу,
хватит вполне. От Рогозина ты все равно ничего не добьешься, кроме еще одной
пули.
- Убью суку, - с трудом выдавил хромой.
- Позади тебя аптечка.., такая коробка с красным крестом, - сказал Чек. -
Наложи жгут, или повязку, или что там нужно в таких случаях... И скажи мне, куда
ехать, пока не потерял сознание, иначе мне придется тащить тебя в больницу, а
там
Рогозин тебя найдет в два счета. А если не Рогозин, то милиция.
- Налево давай, - прохрипел хромой. - Вот так теперь три квартала по прямой,
потом направо. Увидишь стройплощадку и тормози. Только поближе к кустам, понял?
О чем будет разговор?
- А ты быстро сдался, - сказал Чек. - Не ожидал.
- За мной должок. Если бы ты не начал орать, я бы сейчас уже остывал. Так
что с
меня причитается. Только не увлекайся, когда станешь назначать цену, я тебе не
Золотая Рыбка.
- Мне много не надо, - откликнулся Чек, не отрывая сосредоточенного взгляда
от дороги. - Скажешь, чем тебе не угодил Рогозин, и мы квиты.
- А тебе он чем не угодил? - спросил хромой. Голос у него теперь стал совсем
тихим и невнятным.
- Мне он всем угодил, - сказал Чек. - Я на него работаю, он мне платит, и
платит хорошо. Но мне надо знать. Надо знать, понял, волчара? Это не имеет
отношения ни к деньгам, ни к моей работе.
В кармане у Чека зазвонил мобильник. После недолгого колебания Чек вынул
трубку из кармана и ответил на вызов.
- Чек? - голосом Канаша заорала трубка. - Где ты? Ты его ведешь?
- Да, - ответил Чек, чувствуя, как хромой позади него напрягся и вцепился в
спинку его сиденья. - Да, Валентин Валерьянович, я его веду.
В это было невозможно поверить, но Канаш, похоже, до сих пор ничего не знал
о
той роли, которую Чек сыграл в покушении на хромого.
- Не упусти его, Чек, - прорычал Канаш. - Виси у этой падали на хвосте и
держи меня в курсе.
- Не знаю, - сказал Чек.
- Что значит "не знаю"?! Ты что, обкурился? Пьян? Ранен?
- Не знаю, - повторил Чек и выбросил телефон на дорогу.
- Кто это был? - прохрипел сзади хромой.
- Мой начальник, - ответил Чек. - Тот, которому ты третьего дня чуть голову
не отшиб. По-моему, это он в тебя стрелял. Велел висеть у тебя на хвосте и не
выпускать из виду. Еще велел держать его в курсе.
Хромой со стоном откинулся на сиденье.
- А ты его послал, - сказал он. - Почему? Он же с тебя шкуру спустит. Ты же
даже слинять от него не сможешь, потому что не умеешь ни хрена... Объясни...
Чего
ты мне тут горбатого лепишь? Если что не так - задавлю, как клопа.
- С клопом тебе сейчас не справиться, - сказал Чек, - а со мной и подавно.
Ты
у меня в руках, волчара. Что захочу, то и сделаю. Захочу, отвезу к Рогозину. Он
мне
должность даст, деньжат подкинет... А захочу, сам тебя на ремешки порежу. У
меня,
дядя, такое ощущение, что задолжал ты мне уже давненько. Лет одиннадцать будет,
пожалуй.
- Не понял, - с трудом проговорил хромой. - Чего тебе надо, придурок? Что ты
ко мне пристал? Стой, приехали...
Чек загнал машину прямо на тротуар в том месте, где кончался забор
стройплощадки и начинались густые заросли одичавшей сирени. Заглушив двигатель,
он обернулся.
Хромой полулежал на заднем сиденье "хонды", закрыв глаза, и выглядел так,
словно умер недели полторы назад. Его правая рука у подмышки была туго
перетянута
резиновым жгутом, рукав рубашки набряк кровью. Светлая обивка салона тоже была
густо запятнана красным, на спинках сидений и на обеих дверцах остались кровавые
полосы и отпечатки. "Откуда в этом скелете столько кровищи? - подумал Чек. -
Только бы не подох раньше, чем все расскажет..."
- Раз приехали, вылезай, - сказал он. - Приглашай в гости...
Хромой не ответил, он был без сознания. Чек закусил губу и некоторое время
разглядывал своего пассажира, не зная, что предпринять. Человек на заднем
сиденье
истекал кровью у него на глазах, и его шансы выжить становились меньше с каждой
секундой. В то же время Чек с некоторым удивлением поймал себя на мысли, что не
повезет хромого в больницу за все сокровища мира. Когда больничные двери
закроются за ним, хромой будет навсегда потерян для Чека. Золотой ключик,
которым
отпирается таинственная дверца, расположенная в самом темном уголке судьбы
Николая Чеканова по прозвищу Чек, навеки утонет в бездонном пруду, откуда его не
достанет никакая черепаха.
Внезапно Чеку захотелось, чтобы все стало как прежде. Он представил себе,
как
разворачивает машину и везет этот полутруп к Канату: получайте вашего волка, я
его
настиг, рискуя собственной жизнью. Чек отлично знал, что скажет и, главное, что
подумает Канат. Канаш скажет: "Спасибо, Чек. Это была хорошая работа", и сразу
же
подумает, что Чек слишком много знает - чересчур много для того, чтобы
оставаться
живым. После устроенной Канашом стрельбы на людной площади Чек почти не
сомневался в том, какая участь ждет его в случае возвращения в объятия своего
шефа.
Чек выбрался из машины, прошелся вдоль зарослей сирени и почти сразу
обнаружил утоптанную тропинку, которая вела куда-то в глубь благоухающих
зеленью и экскрементами джунглей. Он закурил, чтобы перебить вонь, и пошел по
тропе. Через две минуты Чек увидел дом, вид которого не оставлял никаких
сомнений
в том, что перед ним логово хромого волка. Где еще мог обитать его полуживой
пассажир, как не в такой вот обреченной на скорую гибель развалине? Чек
торопливо
вернулся к машине, распахнул дверцу, вытащил из нее бесчувственное тело
Баландина
и, взвалив на плечо, поволок в заросли.
Баландин не потерял сознание - точнее, потерял его не до конца. То, что
произошло с ним на заднем сиденье машины Чека, больше напоминало вхождение в
транс. Он с головой погрузился в странное пограничное состояние между сном и
настоящим обмороком. Накрепко заколоченные двери на задворках его сознания
открылись с ужасающим гнилым треском, и он снова против собственной воли побрел
затхлыми коридорами памяти, где было полным-полно замаскированных ям с
острыми кольями на дне и кровожадных монстров, готовых наброситься на него из-за
каждого угла.
Хуже всего было то, что он ничего не мог забыть. Баландин помнил каждый день
от начала и до конца - с момента ареста до той самой минуты, когда угрюмый
вертухай проводил его через предзонник до обшарпанной двери с прорезанным в ней
окошком, которая вела на волю. Теперь, когда потеря крови и болевой шок ослабили
стальные тиски его воли, эти бесконечные дни один за другим медленно всплывали
на
поверхность, неторопливо переворачивались, как дохлые рыбины, позволяя
досконально рассмотреть себя со всех сторон, и так же медленно, с неуместной
торжественностью погружались в темные глубины подсознания.
Боль в плече чувствовалась даже сквозь обморочную муть, и Баландин, который
уже успел довольно далеко уйти вспять по дороге с односторонним движением,
испытывал слабое удивление: почему болит только плечо? Кроме плеча, должна была
болеть еще и голова, и сломанные ребра, и, конечно же, изуродованный,
кровоточащий, буквально вывернутый наизнанку анус - двуногие звери,
прихватившие его в душевой, были неважными любовниками, грубыми, ненасытными,
безмозглыми тварями, в которых не осталось ничего человеческого.
...Поначалу он решил, что жить в зоне можно - не так, конечно, как на воле
или
даже в стройбатовской казарме, которая по многим признакам мало чем отличалась
от
лагерного барака, но и далеко не так, как в камере следственного изолятора, где
на
каждую койку претендовало по четыре человека и спать приходилось по очереди,
задыхаясь от спертого воздуха. Собственно, там и воздуха-то почти не было - его
вытеснила густая вонь десятков немытых мужских тел, смешанная с ароматами
скверной пищи и пронзительным душком, которым тянуло от стоявшей в углу вечно
переполненной параши. Но хуже всего в следственном изоляторе были неизвестность
и тягостное ожидание приговора, подогревавшееся разговорами соседей по камере,
которые тоже ждали решения своей участи.
Здесь, в зоне, у него, по крайней мере, была своя койка. Барак действительно
мало
отличался от казармы, в которой Баландин провел два года, и работа, которой ему
приходилось заниматься здесь, вряд ли была тяжелее той, стройбатовской. Даже
порядки здесь были почти как там - в стройбате было полным-полно всяких условно
осужденных и даже таких, которые успели отсидеть по паре лет за воровство и
хулиганство, так что, вступая на обнесенную высоченным забором с колючей
проволокой поверху территорию зоны, Баландин в общем и целом представлял себе, с
чем ему придется столкнуться.
Сосущее чувство бесконечного падения, рождавшееся где-то под диафрагмой и
наполнявшее противной ватной слабостью все тело, постепенно шло на убыль. Оно не
исчезло совсем, но притупилось до приемлемого предела. Не отличавшийся особенной
тонкостью душевного уклада Баландин почти без раздумий принял окружающую
действительность как данность, в которой ему теперь предстояло существовать. Он
оказался в новом мире, населенном незнакомыми и абсолютно несимпатичными ему
людьми, и начал осматриваться в нем, безотчетно подыскивая для себя то, что его
образованный приятель Юра Рогозин мог бы назвать экологической нишей. Ему
казалось, что сделать это будет не так уж сложно: он был молод, крепок,
независим, и
никто из его знакомых не мог бы назвать его слабаком и трусом. В первый же день
он
заметил среди своих новых "коллег" несколько парней, которые были еще моложе
него, и решил, что, если даже ему не удастся стать среди них верховодом, то уж
более
или менее приятельские отношения ему обеспечены.
В какой-то мере жить здесь было даже проще, чем на воле. Мир был четко
разделен на две половины. По одну сторону черты стояли одетые в черное зеки, а
по
другую - вертухаи, кумовья, хозяева, вся эта сволочь со светлыми пуговицами,
автоматами и собаками, олицетворявшая отныне все остальное человечество. Это
был,
конечно, очень упрощенный взгляд на вещи, в чем Баландину вскоре пришлось
убедиться.
Его поиски экологической ниши закончились совершенно неожиданно и совсем не
так, как ему того хотелось. Пока он осматривался, ища, к кому бы прислониться,
его
судьба решилась без его участия.
Его назначили помощником оператора растворо-бетонного узла. Звучало это
солидно, но Баландин был, можно сказать, профессиональным строителем и отлично
понимал, что скрывается за этой формулировкой. Оказанное ему высокое доверие
означало, что отныне он будет прикован к тяжеленной тачке с цементом, которую
сможет время от времени оставлять только для того, чтобы вооружиться совковой
лопатой - одной из тех чудовищных штуковин, которые у них в стройбате называли
"комсомольскими" из-за их огромного размера.
Один за другим потянулись серые дни - серые в буквальном смысле слова,
поскольку внутри дощатого сарая РБУ все было покрыто толстым слоем цементной
пыли - полы, стены, потолки, оборудование, оконные стекла и даже люди. Людей,
если не считать Баландина, было двое: длинный, худой и угловатый пожилой зек по
кличке Аборт, у которого периоды угрюмой молчаливости внезапно сменялись
приступами лихорадочного болтливого оживления, и рыжий мордатый крепыш
Манюня. Манюне было лет двадцать пять или тридцать, и он обладал чрезвычайно
редким даром, присущим, по слухам, самым талантливым из известных истории
дипломатов: все время болтать, ничего при этом не говоря. Поток бессмысленной
словесной шелухи извергался из него непрерывно и на восемьдесят процентов
состоял
из адресованных собеседнику вопросов, ответов на которые Манюня, казалось, не
слышал.
Эта парочка была не самой приятной компанией, но Баландин совершенно
справедливо решил, что могло быть и хуже. В первый же день он заприметил в
бараке
с десяток рож, от которых ему хотелось держаться подальше. Пока что судьба,
казалось, была к нему благосклонна: размалеванная мастями шумная компания не
обращала на новичка никакого внимания даже тогда, когда он попадал в поле их
зрения. Баландина такая ситуация вполне устраивала, тем более, что статья, по
которой он сел, не сулила ему в перспективе ничего хорошего. Он все время ждал
неприятностей, но в течение долгих семи дней никто не попытался высказать ему
классическую претензию: дескать, пока мы здесь, ты там наших жен и дочерей..,
ну, и
так далее. Ему даже стало казаться, что все эти россказни, которыми его пугали
на
воле и в следственном изоляторе, есть не что иное, как бабушкины сказки, но тут
наступил тот самый вечер.
Работа на РБУ имела то неоспоримое преимущество, что можно было каждый
вечер принимать душ. По тесной и грязной душевой гуляли ледяные сквозняки, стоки
были постоянно забиты всякой дрянью, но вода из укрепленной на стене ржавой
воронки текла довольно теплая, а временами даже горячая, что позволяло покрытым
толстой цементной коркой "операторам" возвращаться в барак относительно чистыми.
Баландин мылся после смены, с ожесточением сморкаясь и отхаркивая сгустки
замешанного на слюне цемента. В соседней кабинке шумно плескался и вел свой
бесконечный матерный монолог Манюня. Игорь как раз раздумывал, не посоветовать
ли коллеге заткнуться, как вдруг Манюня замолчал сам - так резко, словно его
выключили из сети Вместо его болтовни послышалось какое-то неразборчивое из-за
плеска воды шушуканье, и кто-то - похоже, все тот же Манюня - пакостно
хихикнул.
Баландин заторопился. Голова у него очень некстати была густо намылена, и он
принялся поспешно смывать мыло с остриженного "под ноль" черепа и лица, которое
уже успело потерять приятную юношескую округлость и начало понемногу
превращаться в костистую зековскую физиономию из-за плохой кормежки и
постоянного нервного напряжения.
Он как раз промывал залепленные мыльной пеной глаза, когда его схватили за
локти.
Баландин рванулся, не открывая залитых мылом глаз, мокрые чужие ладони
соскользнули с его намыленной кожи, и он почувствовал, что свободен. Его босая
ступня предательски поехала по покрытому противной слизистой пленкой кафелю, и
инерция собственного рывка бросила его головой вперед на ржавые водопроводные
трубы. Он ударился головой о вентиль, зашипел от боли и открыл глаза.
Их было много - человек пять или шесть. Считать Баландину было некогда, да и
чертово мыло немилосердно щипало глаза, заставляя щуриться и трясти головой. Он
заметил только, что в центре тесного полукруга синих от татуировок тел
выделяется
волосатая туша Мосла, который был правой рукой местного пахана - точнее, той
мрази, которая называла себя паханом. Насколько мог судить Баландин, настоящих
уголовных авторитетов в их отряде по какой-то причине не было, и их роль
выполняли
обыкновенные беспредельщики.
Справа от Мосла стоял Аборт. От его угрюмой молчаливости не осталось и следа
- он был возбужден и весел, только что руки не потирал от приятных предвкушений.
О том, что предвкушения у него самые приятные, догадаться было несложно,
поскольку Аборт был одет в костюм Адама до грехопадения и индикатор его
настроения был целиком на виду.
Манюня тоже был здесь - ухмылялся золотозубой пастью и тянул к Баландину
веснушчатые лапы, пытаясь схватить его снова. Никто не высказывал никаких
претензий и не пытался что-то объяснить или выяснить, поэтому Баландин решил,
что
и ему вряд ли стоит задавать вопросы. Он схватил Манюню за протянутую вперед
руку и резко вывернул его пальцы вверх так, что они стали под прямым углом к
ладони. Манюня взвыл от неожиданной боли и рухнул на колени. Баландин врезал ему
коленом по сопатке, еще раз крутанул напоследок пальцы - при этом что-то сухо
щелкнуло, словно сломался карандаш, - и оттолкнул воющего коллегу в угол.
Он развернулся, чтобы встретить следующего, но они бросились на него всем
скопом. Он еще успел достать кого-то кулаком по морде, кого-то боднуть и двинуть
Аборта локтем прямиком в то место, где у него в данный момент размещалось его
настроение, но исход дела был предрешен заранее, и он это знал. Не прошло и
тридцати секунд, как его голова оказалась намертво зажата подмышкой все у того
же
Аборта. Кто-то - ему показалось, что это был Манюня - крепко держал его за руки,
еще кто-то медвежьей хваткой облапил поперек туловища. Баландин вскрикнул от
страха и унижения, рванулся в последний раз, понял, что все кончено, стиснул
зубы и
стал терпеть.
Он не издал ни единого звука - ни тогда, когда его насиловали, ни тогда,
когда,
натешившись, принялись избивать, ни даже тогда, когда к нему, распростертому на
залитом кровью полу, подошел Манюня и, прошипев: "Ты мне палец сломал,
пидорюга!", рубанул его по правой ладони лезвием лопаты, начисто отхватив два
пальца - безымянный и мизинец. Молчал он и в лазарете, лежа на спине и сухими
глазами глядя в потолок. Он ничего не сказал ни врачу, ни приходившему к нему
каждый день со своими вопросами "куму", ни даже соседу по палате, который маялся
кровавым поносом и сильным любопытством. Возможно, этот бледный до синевы
дристун и не был подсадным, но Баландин раз и навсегда решил считать всех до
единого людей своими личными врагами - решил в тот самый миг, как пришел в себя
на больничной койке.
- Ну и хер с тобой, - сказал ему в конце концов кум. - Что я, в самом деле,
лезу
в твои личные дела? Откуда мне знать: может, тебе понравилось! Ну и на здоровье.
Не
ты первый, не ты последний. Только потом жаловаться ко мне не бегай, даже
слушать
не стану. Так петухом и помрешь. И учти: переводить я тебя никуда не буду,
понял?
Из лазарета пойдешь прямо на свой РБУ, дальше любовь крутить...
Баландин впервые повернул к нему багрово-синее распухшее лицо под марлевой
чалмой. Его разбитые губы слабо шевельнулись, раздвигаясь в болезненной гримасе,
отдаленно напоминающей улыбку.
- Спасибо, - хрипло прошептал он и отвернулся.
За те две недели, что Баландин отлеживался в лазарете, в его бараке многое
изменилось. Из-под Темникова пришел большой этап, состоявший по преимуществу
из настоящих блатных. Их было много, они были скованы железной внутренней
дисциплиной, и шарага беспредельщиков мгновенно увяла, сделавшись тихой и
незаметной. Баландин, впрочем, поначалу даже не заметил этих изменений. В
лазарете он принял твердое решение во что бы то ни стало выжить и поквитаться с
Рогозиным, а для этого было просто необходимо кое-что сделать.
Начал он с РБУ.
Манюня встретил его кривой блудливой улыбочкой и издевательским вопросом о
самочувствии. Баландин молча повернулся к нему спиной, вооружился
"комсомольской" лопатой - той самой, которой Манюня отрубил ему два пальца - и
принялся наваливать в тачку щебенку. Отрубленные пальцы немилосердно болели,
голова кружилась, и ходить все еще приходилось враскорячку, но это были детали.
Баландин впрягся в тачку и покатил ее наверх по шаткому наклонному настилу. Он
был на середине пути, когда с воем и гулом включились электромоторы, и две
огромные бетономешалки начали вращаться, с каждой секундой набирая обороты.
Аборт стоял наверху, у пульта дозатора, угрюмо глядя в недра бетономешалки.
Его
правая рука лежала на пульте, в левой он держал конец толстого резинового
шланга, с
которого стекала тонкая струйка воды. Баландин с ходу опрокинул тачку в приемный
желоб, выпустил отполированные ладонями железные рукоятки, подошел к Аборту со
спины и, не давая себе времени на раздумья, сильно толкнул его между лопаток.
Какой-то миг Аборт балансировал на краю дощатого настила, а потом с почти
неслышным за грохотом работающей бетономешалки криком упал вниз, прямо в
вертящееся полужидкое месиво. Падая, он успел инстинктивно вцепиться в водяной
шланг и повис на одной руке, почти касаясь носками ботинок чавкающего бетона.
Покрытый корявой коркой засохшего цемента край бетономешалки скреб его по
коленям. Баландин увидел, что брюки Аборта уже свисают клочьями, а на краю
вращающейся чугунной чаши появился широкий кровавый ободок. Аборт орал,
разинув черную пасть, но его почти не было слышно. Баландин не спеша шагнул
вперед и с размаха опустил тяжелый кирзовый ботинок на цепляющуюся за конец
шланга кисть. Раздробленные пальцы хрустнули и разжались, перекошенное ужасом
лицо Аборта в последний раз мелькнуло на сером фоне и погрузилось в жидкий
бетон.
Его голова возникала над поверхностью еще два или три раза, но теперь она
выглядела
просто как большой серый пузырь. Баландин плюнул в бетономешалку и обернулся.
Манюня все-таки услышал вопли напарника и теперь топал вверх по настилу,
держа лопату наперевес, как винтовку. С новым для себя ощущением свирепой
радости Баландин шагнул ему навстречу. Манюня что-то кричал, скаля зубы. Сейчас
он был до странности похож на облезлую рыжую дворнягу, пытающуюся довести себя
до бешенства истеричным лаем. Баландин встретил его мощным пинком. Манюня
потерял равновесие, уронил лопату и замахал руками, пытаясь удержаться на шатком
пандусе. Баландин шагнул вперед и врезал ему по зубам здоровой рукой. О
последствиях он сейчас не думал, хотя поводов для размышлений было хоть
отбавляй.
Манюня всем весом обрушился на хлипкие деревянные перила. Перила
захрустели, но выдержали, и тогда Баландин ударил его снова - ударил согнутым
локтем, справа налево, наотмашь, прямо по плохо выбритой челюсти. На лице
Манюни появилось почти комичное выражение удивления, и так, с удивленным
лицом, он кувыркнулся через перила вниз - с почти пятиметровой высоты, прямиком
в угловатую мещанину запорошенных цементной пылью фундаментов, ржавых
стальных опор и забытых деталей вышедших из строя электромоторов.
Баландин подошел к перилам и посмотрел вниз. Манюня лежал в странной позе,
неестественно вывернув голову. Его левый глаз был залит густой темной кровью, а
правый, широко открытый, водянисто-голубой, смотрел куда-то в потолок - смотрел
и не видел.
Следствие было коротким. Всем все было ясно, но доказать что бы то ни было
не
представлялось возможным. Баландин ушел в глухую несознанку, выносить сор из
избы никому не хотелось, и все закончилось наскоро состряпанным актом о
несчастном случае на производстве. Разумеется, не обошлось без ШИЗО, но Баландин
был этому даже рад: у него появилась лишняя возможность поразмыслить.
Он думал днем и ночью, сутки за сутками, и его размышления напоминали мысли
засевшего в темном углу голодного паука. В редкие моменты просветлений он
находил в себе силы удивиться тому, что ничего не чувствует: ни боли, ни обиды,
ни
ненависти - ничего, кроме спокойной уверенности в том, что действует именно так,
как нужно. Теперь он словно обрел способность к провидению - по крайней мере,
собственная судьба на ближайшие десять - двенадцать лет была ему ясна до
мельчайших подробностей.
Когда срок штрафного заключения истек, в отряд вернулся молодой, но уже
познавший вкус крови волк-людоед.
Игорь Баландин отыскал, наконец, свою экологическую нишу.
Чек проснулся от того, что кто-то настойчиво тряс его за плечо. Он открыл
глаза и
не сразу сообразил, где находится. В верхнюю половину закрытого игравшими роль
занавески старыми газетами окна лился голубоватый свет луны, освещая
замусоренный пол, рваные обои и дряхлые скелеты того, что было когда-то
обеденным
столом, двумя жесткими стульями и диваном. На диване кто-то громко храпел, с
головой завернувшись в рванье. С потолка свисал пыльный матерчатый абажур с
потраченными молью кистями, внутри которого чернел пустой патрон. На краю
захламленного стола поблескивала закопченным стеклом керосиновая лампа. В
комнате воняло спиртом, табачным дымом и какой-то кислятиной,
ассоциировавшейся у Чека с грязными тряпками, которые заменяли ему постель. Он
обнаружил, что все тело у него затекло от лежания на почти голом дощатом полу, и
попытался сесть, невольно закряхтев при этом от боли в спине.
- Тс-с-с-с! - прошипел кто-то прямо у него над ухом, и предыдущий день во
всех своих подробностях налетел на Чека, как выскочивший из-за угла тяжелый
грузовик с пьяным водителем.
Он вспомнил, как похожая на ушедшую в столетний запой Бабу Ягу Агнесса
Викторовна пыталась вскрыть рану на плече Баландина, трясущимися артритными
руками с трудом удерживая сточенный кухонный нож, продезинфицированный
водкой и для верности прокаленный над пламенем керосиновой лампы. Чека мутило
от этого кошмарного зрелища, но у него хватило ума понять, что если он не
возьмется
за дело сам, Баландин попросту истечет кровью, пока старуха будет полосовать его
своим тесаком. Он отобрал у Агнессы Викторовны нож и почувствовал, что не сможет
разрезать этим варварским орудием живую плоть. Потом Баландин, в которого в
качестве общего наркоза влили почти две бутылки водки, покрыл его трехэтажным
матом и велел резать. Тогда Чек стиснул зубы, зажмурился, снова открыл глаза и
стал
кромсать плечо Баландина, как купленную на рынке говядину - спокойно и
безжалостно.
Баландин вскрикнул только один раз - когда Чек за неимением других
инструментов поддел и выковырял пулю кончиком все того же хлебного ножа. Нож
при этом скрежетнул по кости, и Чек был уверен, что не забудет этот звук до
самой
своей смерти. Все остальное время Баландин то скрипел остатками зубов, то
говорил,
временами переходя с жаргона на чистую феню, которой Чек не понимал вообще, а
старуха, казалось, понимала отлично, но переводить отказывалась. Перед тем, как
влить в пациента первый стакан водки, Чек все-таки изловчился задать свой
вопрос, и
в процессе операции получил на него исчерпывающий ответ. Сомневаться в том, что
Баландин говорит правду, не приходилось: он был не в том состоянии, чтобы врать,
да
и вообще, похоже, не понимал, где он и что с ним делают. Рассказ о том, как
погибла
сестра Чека, неоднократно прерывался лирическими отступлениями на тему лагерной
жизни, от которых Чека перекашивало. Страшнее всего ему почему-то показалась
старуха, которая все время сидела рядом, мелко тряся головой, и бормотала какието
невнятные матерные молитвы. По мнению Чека, старуха была совершенно
сумасшедшая, и он все время боялся, что она вот-вот зайдет к нему со спины и
вцепится в горло своими скрюченными лапами. На самом деле Агнесса Викторовна
была просто пьяна в стельку, но именно она, а не Чек, сообразила присыпать
изрезанное, сплошь покрытое кровью плечо Баландина черным порохом, извлеченным
из охотничьего патрона в тронутой зеленью медной гильзе. Впрочем, откуда Чеку
было знать, что в этой берлоге водятся охотничьи патроны?
Края раны смазали йодом, высыпали сверху содержимое гильзы и плотно завязали
взятым в автомобильной аптечке бинтом. Баландин к этому времени то терял
сознание, то проваливался в сон, больше напоминавший глубокую кому. "Авось, не
подохнет, - сказала Агнесса Викторовна, откидывая с морщинистого лба грязные
седые пряди. - Здоровый бык, чего ему сделается". После этого она допила остатки
водки, рухнула на продавленный скрипучий диван, замоталась в тряпье и захрапела.
И вот теперь Баландин, который и в самом деле оказался крепче железа, будил
Чека, тряся его за плечо.
- Тс-с-с! - повторил хромой волк и для убедительности поднес к губам один из
двух уцелевших на его левой руке пальцев. Чек поспешно отвел взгляд: смотреть на
эту изуродованную клешню было выше его сил.
- Ты что? - шепотом спросил он, решив, что Баландин в бреду и не понимает,
что делает. - Ложись, дурак, тебе спать надо.
- Какое, на хрен, спать, - хрипло прошипел Баландин, делая между словами
длинные паузы, чтобы набраться сил. - Отсюда сваливать надо, сява. Ты же, пока
меня сюда волок, наследил, как корова в валенках. Тебя же, небось, полмикраги
видело, как ты меня на горбу пер. Не понимаю, почему здесь до сих пор мусоров
нету.
Машина где?
- Отогнал подальше, - прошептал Чек, с удивлением понимая, что Баландин
вовсе не бредит и, более того, отлично помнит все, что с ним было накануне.
- Правильно, - одобрил Баландин. - И хрен с ней, забудь. Тачка, конечно,
хорошая, но чересчур заметная. Заметут нас на ней, как пить дать. Теперь так...
Я
спросить тебя хочу: ты как, со мной пойдешь или сам по себе?
- А ты куда собрался? - спросил Чек. Накануне такая ситуация даже не могла
прийти ему в голову: он собирался, проведя под крышей этой грязной берлоги ночь,
уехать куда-нибудь подальше, чтобы без помех обдумать свои дальнейшие действия.
Но прозвучавшее в заданном Баландиным вопросе предложение о сотрудничестве
заставило его задуматься. - Что ты думаешь делать? - уточнил он свой вопрос.
- Мочить эту падлу, что же еще? - удивился Баландин. - Или у тебя есть
другие предложения?
Чек задумался, придирчиво перебирая свои мысли и намерения, и понял, что
других предложений у него нет. В самом деле, что же еще остается, когда нет
другого
выхода?
- Я с тобой, - сказал он хромому полумертвому волку, лежавшему рядом с ним
на грязном дощатом полу.
- Тогда надо взять волыну, - горячо и хрипло зашептал Баландин. - У старухи
есть, она ее где-то на кухне ныкает. И патроны есть, я видел. Надо найти, сява.
- Я тебе не сява, - твердо прошептал Чек. - Я Чек, запомни. Теперь скажи
мне,
что такое волына.
- Ну, пушка, ствол... Тьфу ты, тундра, да ружье же! Двустволка охотничья и
патроны...
Чек кивнул, бесшумно встал и осторожно двинулся на кухню. В прихожей, куда
не
проникал лунный свет, было темно, как в угольной шахте. Чек сослепу забрел
прямиком в вешалку, запутался в висевшем на ней вонючем тряпье и обрушил всю эту
пыльную груду на пол, в последний момент каким-то чудом ухитрившись подхватить
саму вешалку, не дав ей загрохотать по голым доскам. Старухин храп на мгновение
прервался, но тут же возобновился с новой силой.
Прокравшись на кухню, Чек осторожно отклонил закрывавшие окно газеты и
огляделся. На кухне царили запустение, грязь и густая вонь гниющих отбросов.
Никаких шкафов, кладовок и антресолей, где можно было бы спрятать длинное
охотничье ружье, здесь не было, но Чеку и в голову не пришло сомневаться в
словах
Баландина: за короткое время их знакомства Чек успел убедиться в том, что хромой
волк не бросает слов на ветер. Если он говорит, что старуха прячет ружье на
кухне,
значит, так оно и есть.
Присев на корточки, Чек засветил зажигалку и принялся при ее мерцающем свете
ощупывать кончиками пальцев грязные доски пола. В противоположном от раковины
углу он нашел то, что искал: одна доска немного подалась, уступая его усилиям, и
легко вышла из паза. Чек увидел узкую черную щель, на дне которой тускло блеснул
вороненый металл с серебряной насечкой и благородно светилось гладкое красное
дерево резного приклада. Патроны были здесь же, но Чек не спешил вынимать их из
тайника: длинное и тонкое, явно не теперешней, штучной работы ружье очаровало
его
изяществом своих линий, заставлявшим забыть о том, что он держит в руках
инструмент для убийства.
- Ишь, чего удумал! - раздался позади него скрипучий старческий голос,
сопровождаемый беспорядочным клацаньем выпадающих вставных челюстей.
Костлявая рука схватила Чека за волосы и с неожиданной силой отшвырнула от
тайника. Чек приземлился на пятую точку, ухитрившись не выпустить из рук ружье,
и
увидел косматый призрак, надвигавшийся на него, растопырив костлявые руки и
занеся для удара суковатую палку.
- Положи ружье! - приказала старуха. - Не тобой положено, не ты и возьмешь!
Одна память от мужа осталась, и за той пришли!
Суковатая дубина свистнула в воздухе. Растерявшийся Чек заслонился ружьем.
Эта драка со старой вонючей ведьмой в освещенной луной полуразрушенной кухне
напоминала кошмарный сон. Дубина с силой опустилась на вороненую сталь
ружейного ствола, отскочила, вырвалась из слабой старческой руки и откатилась в
угол. Агнесса Викторовна, не растерявшись, вцепилась обеими руками в ружье и
рванула его на себя. Чек с ужасом понял, что не знает, есть ли в стволах
патроны. Если
они были там, то эта игра в перетягивание каната могла закончиться плачевно.
Он ударил старуху ногой, но остатки воспитания не позволили ему пнуть старую
ведьму как следует, в полную силу, и удар получился совсем слабым - не удар, а
скорее предупреждение о намерении ударить. Зато старуха, словно только того и
ждала, с невероятной прытью задрала свою костлявую ногу и наградила Чека
полновесным пинком в пах, от которого он сразу потерял всякий интерес к
происходящему. Ружье он, тем не менее, не выпустил - скорее всего, чисто
рефлекторно. Он цеплялся за проклятую железяку, как утопающий за соломинку,
ничего не видя и ничего не чувствуя, кроме разрывающей боли в паху.
Старуха ругалась, как бывалый уркаган, и дергала ружье из стороны в сторону
с
упорством бульдога. Каждый толчок вызывал у Чека новую вспышку боли, и вдруг все
кончилось так же внезапно, как и началось. Старуха вдруг отлетела в угол, как
отброшенное небрежной рукой старое пальто, и с дробным грохотом обрушилась на
грязные доски пола. Звук был такой, словно кто-то высыпал на пол полмешка
картошки. Чек от неожиданности потерял равновесие, упал, выронил ружье и
наконец-то схватился обеими руками за низ живота, баюкая ушибленное место.
Перед ним, пошатываясь от слабости, стоял Баландин - голый по пояс,
забинтованный, изуродованный, от шеи до пояса брюк покрытый корявой вязью
татуировки, ощеренный и страшный.
- Хорош у меня корешок, - заплетающимся языком выговорил он. - Со
старухой справиться не может... Бери гармонь, пошли отсюда на хрен.
Чек посмотрел на Агнессу Викторовну. Старуха лежала в углу возле раковины не
шевелясь, похожая на кучу заскорузлого тряпья, из которой торчали корявые и
грязные босые ступни с черными ороговевшими пятками и скрюченными пальцами.
Он вынул из тайника коробку с патронами и снова посмотрел на старуху. Та попрежнему
не шевелилась и, казалось, даже перестала дышать.
- Слушай, - сказал Чек, - ты ее, по-моему, убил. Баландин оторвал левую руку
от дверного косяка, за который он держался для устойчивости, подошел к старухе,
с
трудом опустился перед ней на корточки, потерял равновесие, тяжело упал на одно
колено, упрямо вернулся в прежнюю позу и запустил изуродованную руку в складки
пыльной рванины, пытаясь нащупать пульс. Потом он повернулся к Чеку.
- Шею сломала, старая коза, - сказал он удивленно. - Вот же тварь тупая...
Ну,
кто ее просил соваться?
Чек вцепился зубами в костяшки сжатого до боли кулака и замычал. Будничность
и кажущаяся незначительность того, что только что произошло на его глазах и при
его
непосредственном участии, были страшнее всего.
- Не мычи, сява, - грубо сказал Баландин. - Ты Рогозина мочить собрался, а
тут
какая-то бомжиха. Если кишка тонка, лучше сразу беги в ментовку. Они тебя
пожалеют, сильно бить не станут.
- Ты, - с ненавистью сказал Чек. - Ты - животное! Она же тебе жизнь спасла,
а ты...
- Да ты не ори, - миролюбиво ответил Баландин. Он встал, кряхтя и
постанывая,
и привалился здоровым плечом к стене, чтобы не упасть. - Что же мне теперь,
удавиться? Видишь, как оно повернулось. Я ж не специально, это понимать надо.
Несчастный случай. Да она сто раз могла на лестнице шею сломать... Кости-то
старые,
хрупкие, а туда же - драться. Ты прости, мать, - обратился он к трупу. - Не со
зла
я, не нарочно. Собирайся, сява, линять надо - А.., она? - Чек кивнул в сторону
трупа, держа в одной руке злополучный "зауэр", а в другой коробку с патронами.
- А что она? - не понял Баландин.
- Но надо же что-то сделать, - сказал Чек. - Похоронить хотя бы...
- Точно, - насмешливо прохрипел Баландин. - Закопаем во дворе и дадим
салют из этой берданки. Ты что, правда больной или только прикидываешься?
Собирайся, дурак. Ружье заверни, здесь тебе не тайга. И помоги мне одеться -
видишь, у меня с одной клешней ни хрена не получается...
Выходя из квартиры с завернутым в какой-то грязный и рваный мешок
коллекционным ружьем под мышкой, Чек на секунду остановился, охваченный
странным чувством. Он был уверен, что идет навстречу собственной смерти. Было
просто невозможно вернуться к нормальной жизни из этого кошмара, в который он
угодил, следуя собственным представлениям о том, как нужно жить. Смерть теперь
шла рядом, сильно припадая на изувеченную ногу, одетая в мятые серые брюки и
какой-то невообразимый древний пиджак на голое тело. Чек почти наверняка знал,
что жить ему осталось совсем мало, но дал себе слово, что постарается умереть не
раньше, чем увидит труп Рогозина. И еще одно обещание дал себе Чек, стоя на
пороге
квартиры Агнессы Викторовны: обязательно повидаться с мамой прежде, чем все это
так или иначе закончится.
Потом Баландин, который уже успел спуститься до середины лестничного марша,
окликнул его своим хриплым голосом, и Чек, вздрогнув, стал спускаться по
скрипучей
деревянной лестнице.
На улице они почти сразу свернули в какой-то темный двор и пошли вдоль ряда
брошенных здесь на ночь беспечными хозяевами автомобилей, высматривая
подходящий.
- Этот, - сказал Баландин, указывая на дряхлый, вручную выкрашенный в
бледно-голубой цвет "иж-комби", устало прижавшийся к обочине.
Чек с сомнением посмотрел на этот раритет. Одна фара у "москвича" треснула,
покрышки были лысые, а на передней дверце красовалась глубокая вмятина. Чек
нерешительно подергал дверную ручку со стороны водителя, как будто рассчитывая
на
то, что она откроется. Дверца была заперта.
- Что ты его щупаешь, как бабу? - прохрипел рядом Баландин. - Стекло
разбей, да поживее, пока не замели!
Чек поднял завернутое в мешковину ружье и ударил прикладом по окошку со
стороны водителя. Стекло хрустнуло и со звоном посыпалось на асфальт. Звук
получился совсем негромкий и какой-то будничный. Чек просунул руку в салон и
открыл дверцу. Положив длинный сверток с ружьем на заднее сиденье, он сел на
водительское место и открыл соседнюю дверцу. Баландин тяжело опустился на
пассажирское место, заставив заскрипеть старые пружины.
- Ну, что ты телишься? - сказал он. - Заводи!
- Ключ... - начал было Чек, но тут же махнул рукой и полез под приборную
панель. Говорить о ключе было просто смешно. Пора было отвыкать от ключей,
чистых постелей, собственных имен и иных благ цивилизации, которые всего
несколько часов назад казались само собой разумеющимися. Пора было приучать себя
к другой жизни - без горячего душа, компьютерных игр и маминых блинчиков, где
надо убивать, чтобы не быть убитым, - убивать и прятаться, уходя от погони по
темным кривым переулкам...
Чек рывком вытащил из-под панели спутанный клубок проводов, оборвал нужные
и соединил их напрямую. Раньше он видел эту операцию только в кино, но все
получилось в лучшем виде: стартер закудахтал, двигатель кашлянул и ожил. Чек
включил первую передачу, поморшившись от хруста в коробке скоростей, отпустил
тугое сцепление, и дряхлый "москвич" неуверенными рывками отчалил от бровки
тротуара, держа путь в неизвестность.
На столе Рогозина ожил и замигал лампочкой телефон внутренней связи. Юрий
Валерьевич не торопясь положил дымящуюся сигарету на край пепельницы, оттянул
пониже узел галстука и утопил клавишу селектора.
- В чем дело, Инга?
- Здесь ваш водитель, - интимно прошелестела секретарша. - Он говорит, что
ему нужно срочно повидать вас.
Рогозин улыбнулся, радуясь тому, что телефонный аппарат в придачу ко всем
имеющимся наворотам не оснащен еще и экраном, на котором секретарша могла бы
видеть эту улыбку. Он хорошо знал, что собирается сказать ему водитель, и уже
предвкушал облегчение, которое испытает, получив радостное известие. Напьюсь,
решил он. По такому поводу грех не напиться. Закажу столик в "Арагви" и напьюсь
до
поросячьего визга, пусть выносят на руках, как героя, павшего в неравной борьбе
с
зеленым змием...
- Пусть войдет, - сказал он секретарше. - И не соединяйте меня ни с кем,
пока
мы не закончим разговор.
Секретарша ничем не выразила удивления. Да она, вероятно, и не удивилась,
решив, скорее всего, что речь опять пойдет о съеме дорогих валютных баб для
очередной вечеринки. Через секунду после того, как селекторная связь прервалась,
в
кабинет вошел водитель Алексей, к услугам которого Рогозин прибегал, когда был
пьян или ехал на деловую встречу, где необходимо было выглядеть представительно
и,
опять же, всегда существовала вероятность принять внутрь стаканчик-другой
взрывоопасной смеси, которую так не любят инспектора ГИБДД - за исключением,
само собой, тех нередких случаев, когда пьют ее сами.
Водитель держал в руке аккуратный сверток, завернутый в черный
полиэтиленовый пакет. Сверток выглядел точно так же, как и в тот момент, когда
Рогозин отдавал его водителю, а вот сам водитель явно пережил какое-то весьма
острое ощущение и горел желанием поделиться с шефом новостями.
- В чем дело? - недовольно спросил Рогозин, который отлично знал, в чем
дело,
но не собирался информировать об этом беднягу водителя. - Ты почему не передал
посылку? Только не говори, что попал в аварию. Стоимость ремонта вычту из
зарплаты, и все неприятности, которые я буду иметь из-за этой посылки, я разделю
с
тобой поровну... А это большие деньги, учти.
- Да нет, что вы, Юрий Валерьевич, - в боязливой и вместе с тем несколько
развязной манере ответил Алексей. - У меня аварий не бывает. Что уж вы так сразу
- неприятности, деньги... Не пришел ваш человек, вот и все. Полчаса его ждал,
как вы
велели.
- Подождал бы чуть подольше, - проворчал Рогозин. - Небось, калымить
торопился... А ты уверен, что он не пришел? Может, ты его проглядел? Толстый
такой,
лысоватый...
- В очках и с бородавкой на левой щеке, - подхватил водитель. - Не было его
там, Юрий Валерьевич, клянусь, не было. А ждать я не мог. Полчаса, как вы
велели,
высидел, а больше ну просто никак не получалось. Там такое творится...
- И что же там творится? - насмешливо спросил Рогозин, всем своим видом
давая понять, что готов выслушать очередную байку, но не обещает в нее поверить.
-
Пожар? Землетрясение? День рождения мэра?
- Заказуха, - веско сказал водитель. - Какого-то мужика подвалить хотели.
- Хотели или подвалили? - спросил Рогозин, чувствуя неприятный холодок в
груди.
- Да я толком и не понял, - признался Алексей. - Шел мужик по площади, и
вдруг хлоп на колени! И все плечо в кровище... С крыши, наверное, пальнули. Я,
помнится, еще подумал: вот сейчас ему вторую впаяют, чтобы наверняка. А тут эта
машина...
- Погоди, - сказал Рогозин. - Что с машиной? Что, машину задели?
- Да нет же, - досадуя на непонятливость начальства, отмахнулся Алексей. -
Ваша машина в полном порядке - ни пятна, ни царапинки. Другая машина...
Выскочила, понимаете, прямо на тротуар, к этому мужику, которого подстрелили.
Мужик в машину, водила по газам, и поминай как звали. Лихой водила, настоящий
каскадер. С места в карьер, стольник, наверное, секунд за пять набрал - как
ракета,
ей-богу...
- Так уж и за пять, - недоверчиво сказал Рогозин, борясь с желанием грохнуть
чем-нибудь об пол, а еще лучше - о голову этого придурка. Принес, называется,
радостную весть...
- Ну, может, за шесть, - не стал спорить Алексей. - Машина у него зверь,
спортивная "хонда"...
- Синяя, - подхватил Рогозин, - девяносто второго года. Я одного такого
знаю,
на синей "хонде"...
- Нет, - с сочувствием сказал водитель, - не он это. Красная она была, а не
синяя, и поновее - года этак девяносто шестого или девяносто восьмого, а то и
вовсе
годовалая. Я же говорю - ракета. Да и номер - в смысле, серия, - не старый,
прошлым летом такие выдавали.
- А ты, я вижу, настоящий сыскарь, - из последних сил сдерживая ярость,
сказал
Рогозин. Он попытался улыбнуться, но сам почувствовал, что улыбка получилась
кривой, страшноватой, и поспешно поднес к губам сигарету, чтобы скрыть
исказившую лицо гримасу страшного разочарования. Хромой волк был жив, и теперь,
после неудачного похищения, непременно покажет свои желтые клыки во всю длину.
- Может, ты и номер запомнил? - как бы между прочим спросил он, затягиваясь
сигаретой - А то нет, - без ложной скромности сказал водитель и назвал номер - В
кои-то веки увидишь что-то интересное, - добавил он - Тут поневоле запомнишь
все до мелочей - Это ты так считаешь, - сказал Рогозин - А остальные, небось,
полные штаны навалили с перепугу Уверен, что менты от этого стада баранов ничего
не добьются Да ты не стесняйся, закуривай, - добавил он, видя, что водитель
жадно
косится на сигарету в его руках - Натерпелся, небось Так что менты?
- Да в точности, как вы сказали, - ковыряясь в сигаретной пачке, ответил
Алексей, - Бьются, как рыба об лед, свидетелей ищут. Никто ничего не видел, а
кто
видел, ни черта не может вспомнить - ни мужика этого, ни какого цвета была
машина.
- Ну, а ты чего же? - добродушно спросил Рогозин.
Только он один знал, чего ему стоило это добродушие.
- Помог бы родной милиции, которая тебя бережет.
- Бережет, - криво ухмыльнувшись, повторил Алексей, - Сначала ловит, а
потом стережет. Что я, больной - в заказуху путаться?
- И то верно, - согласился Рогозин. - Водитель ты неплохой, жалко было бы
тебя потерять. Поэтому ты и вправду лучше помалкивай. Кто его знает, из-за чего
вся
эта заваруха. Вляпаешься, а потом доказывай, что ты не верблюд. Начнешь как
свидетель, а кончишь как главный обвиняемый. Им ведь важно дело закрыть,
посадить
кого-нибудь для галочки. Почему, скажут, никто ничего не видел, а ты видел?
Пудришь мозги следствию, отводишь от себя подозрение. Схлопочешь срок, а в зоне
тебя найдут и замочат, чтоб помалкивал. Да, ты прав ну их, этих ментов, куда
подальше.
- Вот и я так думаю, - сказал водитель.
Когда он ушел, Рогозин трясущимися руками схватил со стола трубку сотового
телефона и набрал номер Канаша. Тот ответил сразу, будто только и дожидался
звонка.
- Лажа, Юрий Валерьевич, - без всяких предисловий сказал он.
- Сам знаю, что лажа, - сдавленно прошептал Рогозин, - Только появись у
меня, сволочь, я с тебя шкуру спущу.
- Непредвиденные обстоятельства, - стал оправдываться Канаш, - И потом, все
под контролем. Я жду доклада от своего человека.
- Сюда, - процедил Рогозин, - Быстро Бегом, мать твою! На реактивной тяге!
Доклада он ждет начальник затраханный!
Канаш прибыл через полчаса. Физиономия у него по-прежнему была каменная,
как у идола с острова Пасхи, но на левой щеке багровела свежая царапина, да на
строгом костюме местами виднелись какие-то наспех затертые пятна, словно Канаш,
как одолеваемая блохами курица, купался в пыли.
- Слушаю, - неприветливо сказал ему Рогозин, успевший за эти полчаса
привести свои растрепанные чувства в порядок с помощью стакана виски.
При взгляде на угрюмую рожу Канаша вызванная спиртным легкая эйфория
начала стремительно улетучиваться, но Роюзин все еще продолжал на что-то
надеяться, потому что прежде Канаш никогда не подводил.
- Дождался своего доклада?
Канаш едва заметно пожал плечами.
- Сам ничего не понимаю, - признался он, - Мой человек сидит у него на
хвосте от самой площади, но почему-то молчит. Далеко ваш клиент уйти не мог, я
его
хорошо угостил.
- Плохо ты его угостил - грохнув по столу кулаком, рявкнул Рогозин. - Ты
что,
Канаш, стрелять разучился? - уже тише спросил он, сильно подавшись вперед и
вытянув шею. - Что случилось? Что это за обстоятельства, которые помешали тебе
выполнить элементарное поручение? И что это за твой человек у него на хвосте,
когда
я ясно сказал никаких посторонних?
- Это не посторонний, - буркнул Канаш, - это необходимая страховка. Хорош
бы я сейчас был, если бы не позаботился поставить там наблюдателя.
Он понимал, что сел в лужу, и старался выгородить себя, выдавая
самодеятельность Чека за плод своей предусмотрительности.
- Ты и так хорош, - успокоил его Рогозин, - Стоишь тут и мямлишь. Где
клиент? Где, черт бы его побрал, этот твой наблюдатель? Нету? Так какого дьявола
ты
мне тут очки втираешь, будто бы у тебя все под контролем?! Рассказывай, киллер
недоделанный. Я сам, я сам... Мститель долбаный.
Поигрывая каменными желваками на высоких скулах, Канаш сжато описал ход
событий Рогозин выслушал его, не перебивая, и хватил кулаком по столу.
- Боже - простонал он - С какими кретинами приходится работать. Его
посылают сделать плевое дело, а он возвращается и рассказывает мне о битве с
какимто
лифтером. Так ты, говоришь, не знаешь, куда подевался клиент?
- Не знаю, - подтвердил Канаш.
Он уже начал понимать, что доклада от Чека не будет. Скорее всего, хромой
каким-то образом ухитрился вывести не отличавшегося богатырским телосложением
компьютерщика из строя. Подстерег где-нибудь в подворотне и треснул кирпичом по
башке. У него, конечно, винтовочная пуля в плече, и нормальный человек на его
месте
сейчас бы уже, наверное, помер, но этот хромой лагерный волк, похоже, целиком
сделан из крепкого железа и стальной проволоки, а Чеку, опять же, много не надо
покажи ему издали кулак, он и обгадится.
- Не знаешь, - с отвращением повторил Рогозин, - Зато я знаю. Слушай меня
внимательно. Этот гад был на площади не один. Он пришел с приятелем, и ты того
приятеля проморгал. Приятель его оттуда и увез, пока ты занимался отстрелом
лифтера. Запиши приметы машины Красная спортивная "хонда", года примерно
девяносто шестого - девяносто девятого, номер. - Он продиктовал номер и только
тогда заметил, что Канаш стоит неподвижно, уставившись на него так, словно у
Рогозина вдруг выросла вторая голова Каменная маска. Канаша наконец-то дала
трещину, и сквозь нее проглядывало огромное человеческое изумление.
- Ты почему не записываешь? - подозрительно спросил Рогозин.
- А зачем? - каким-то безнадежным тоном откликнулся Канаш, - Знаю я эту
машину, и приятель этот мне отлично знаком. Что же это он затеял, щенок? И
главное,
зачем? Вот уж от кого не ожидал.
- Что такое? - забеспокоился Рогозин. - О чем ты? Что за щенок? - Его вдруг
осенило, - Это что же и есть твой наблюдатель?
Канаш обреченно кивнул.
- Ничего не понимаю, - сказал он - Зачем? Почему? Рехнулся он, что ли?
Какая муха его укусила? Это же он, наверное, и предупредил клиента. Тот вдруг
обернулся как раз тогда, когда проходил мимо его чертовой "хонды" Юрий
Валерьевич, вам фамилия Чеканов ни о чем не говорит? Рогозин честно попытался
припомнить, но не смог.
- Нет, - сказал он, - А почему она должна мне что-то говорить?
- Я просто подумал, - сказал Канаш, - а вдруг он имеет что-то против вас? А
тут этот хромой со своими наездами. Ну, парень и решил, что случай удобный.
- Чепуха, - сказал Рогозин, - Кем он у тебя работал?
- Специалистом по компьютерному взлому, - ответил Канаш, - Вундеркинд,
гений, второго такого днем с огнем не сыщешь. И что это ему в голову взбрело?
- Компьютерщик? - задумчиво переспросил Рогозин, - Ну, тогда твоя теория
вообще ни к черту не годится Компьютерщик мог подставить меня тысячу раз а сам
при этом оставаться чистеньким, вне подозрений... Ты же спец по информационным
диверсиям, что я тебе объясняю... Тут что-то другое. Вот что, Валентин
Валерьянович.
Этих двоих надо найти. Плюнь на все - на прокуратуру, на "Кентавр".., в общем,
на
все текущие дела, - и достань мне этих двоих. Разговаривать мне с ними не о чем,
так
что можешь не миндальничать. Для начала узнай все об этом своем компьютерном
гении - кто он, что он, откуда и почему. Все до мельчайших подробностей, ясно?
Что-то ты проглядел, когда брал эту сволочь на работу, чего-то не заметил. Может
быть, это поможет тебе в поисках. И еще... У меня к тебе личная просьба: сделай
все
сам, без посторонних.
- Разумеется, - кивнул Канаш. - Благодарю за доверие.
- Твердокаменный ты мужик, Валентин Валерьянович. Другой бы на твоем месте
бежал от такого доверия, как от чумы, а он еще и благодарит. Не боишься?
- Чего? - спросил Канаш и твердо посмотрел на Рогозина.
Тот некоторое время пытался выдержать его взгляд, но в конце концов сдался и
отвел глаза.
- Верно, - незаметно переводя дыхание, сказал он, - бояться нам с тобой друг
друга поздно.
- Да, - согласился Канаш. - Вы на тот свет, и я вслед. И наоборот.
Он вышел и через полчаса вернулся. Рогозин за это время успел отменить все
назначенные на конец рабочего дня встречи и отправить домой обрадованную такой
щедростью секретаршу, велев ей повеселиться, за него, пока он будет заживо
гореть на
работе.
Когда Канаш без стука вошел в кабинет, Рогозин стоял у окна и сквозь планки
горизонтальных жалюзи любовался закатом. К вечеру небо очистилось, и запад горел
надраенной красной медью, обещая на завтра ненастье. Начальник службы
безопасности позлорадствовал, заметив, что его могущественный босс стоит у окна
так, чтобы его не было видно с улицы. Прежде за Рогозиным такого не водилось.
"Погоди, - думал Канаш, глядя на обтянутую белой рубашкой с демократично
засученными рукавами спину Рогозина, - то ли еще будет! Вот вывалю тебе на стол
то, что я нарыл на Чека, ты у меня вообще припадочным сделаешься".
То, что обнаружили спецы из отдела кадров, копаясь в личном деле Чека,
насколько понимал Канаш, могло вогнать Рогозина в глубокую депрессию. Похоже, у
Чека действительно имелся давний счет к президенту "Эры", но Канаш не видел
своей
вины в том, что принял на службу потенциального врага Рогозина. Когда Чек
проходил собеседование и проверку, Канаш понятия не имел о существовании какогото
"дела Свешниковой" и связи с этим делом своего начальника. Зато теперь...
"Сам виноват, - подумал Канаш, разглядывая спину Рогозина. - Надо было
ввести меня в курс дела хотя бы в общих чертах. Не могу же я обеспечивать его
безопасность с завязанными глазами!"
- Что нового? - не оборачиваясь, спросил Рогозин.
- Нового много, Юрий Валерьевич, - ответил Канаш. - Я даже не знаю, с чего
начать. Может быть, мне стоит подать в отставку?
- Это и есть твои новости? - все так же глядя в окно, проворчал Рогозин. -
Что
за дикая идея? Прости, Валентин Валерьянович, но меньше всего я ожидал, что ты
придешь ко мне только для того, чтобы ломать комедию.
- Нет, это вы меня простите, Юрий Валерьевич, - непреклонно сказал Канаш. -
Если вы мне не доверяете, значит, я сижу не на своем месте.
Теперь Рогозин обернулся. Он приподнял брови, внимательно разглядывая
Канаша, который стоял посреди кабинета, непоколебимый, как статуя Командора,
всем своим видом выражая упрямство и невысказанный упрек.
- Та-а-ак, - протянул Рогозин, - любопытно... Так в чем же, по-твоему,
выражается мое недоверие?
- Вы ничего не сказали мне о деле Свешниковой, - ответил Канаш.
- Верно, не сказал, потому что это тебя совершенно не касается. - Голос
Рогозина был спокойным и ровным, но Канаш видел, что его слова прозвучали для
шефа как гром с ясного неба. - И, тем не менее, ты в курсе. Значит, шпионил,
выслеживал, вынюхивал... Зачем? Но это ладно, об этом потом. Я никак не пойму,
какое отношение имеет это быльем поросшее недоразумение к нашему с тобой делу.
- Юрий Валерьевич, - сказал Канаш, - я понял, что моя отставка не
принимается. - Он сделал паузу, давая Рогозину возможность возразить, но тот
молчал. - Тогда давайте сразу договоримся: не темнить. Все очень серьезно, и
станет
еще серьезнее, если вы не перестанете водить меня за нос. Если бы это было
недоразумением, вы не стали бы даже разговаривать с этой лагерной рожей, а
просто
натравили бы на него наряд милиции или отдали бы через меня приказ намять ему
бока и вышвырнуть из города. Но вы этого не сделали, и я хочу знать, почему. Мне
необходимо это знать, чтобы понять, каким образом выстраивать защиту.
- Вот даже как? - Рогозин наморщил лоб и сильно потер переносицу. - А
впрочем, какая разница? Мы с тобой теперь одной веревкой связаны, стали оба мы
скалолазами... Ты, Валентин Валерьянович, про меня столько знаешь, что эта
доисторическая чепуха ничего не изменит. Просто неловко вспоминать... В общем, в
молодости угораздило меня попасть в неприятную историю с.., с изнасилованием. Я
там был с боку припеку, но баба умерла. Этого ублюдка посадили, но он почему-то
решил, что сидеть мы должны вместе, потому что я сдуру сунулся помогать ему
вывезти труп. Вот... А теперь он вышел, как-то разыскал меня и стал требовать
денег.
Опасности он для меня не представляет.., вернее, не представлял, пока ты не
облажался с этой стрельбой, но ты ведь знаешь наши газеты! Им только дай повод
зацепиться - так обольют грязью, что потом век не отмоешься.
Канаш немного расслабился и, не спрашивая разрешения, уселся в кресло для
посетителей.
- Ясно, - сказал он. - Вот же черт! И угораздило меня поставить на прослушку
именно этого недоноска... Можно последний вопрос?
- Валяй.
- Эту.., потерпевшую... Ее, часом, не Анной Свешниковой звали?
- Как будто. А что это меняет?
Канаш неторопливо закурил, сосредоточенно скосив глаза на огонек зажигалки,
и
медленно, с расстановкой сказал:
- Парень, который помог скрыться вашему хромому приятелю, - ее брат. Если
бы у них были одинаковые фамилии, я все понял бы сразу, как только услышал о
деле
Свешниковой. Ведь упоминание о его погибшей сестре имеется в его личном деле, и
я
про это знал, но думал почему-то, что она тоже Чеканова, как и он... Понимаете,
он
был единственным свободным человеком, у которого на хвосте не висел десяток псов
из прокуратуры, и я послал его отследить вашу встречу с этим хромым.
- Трах-тарарах! - сказал Рогозин. - А он, значит, услышал фамилию сестры и
решил докопаться до правды самостоятельно... Но это же какой-то индийский
боевик!
Ведь в жизни так не бывает!
- В жизни еще и не так бывает, - заверил его Канаш. - Просто в натуре все
это
не так красочно и музыкально, да и времени занимает больше, оттого и кажется
скучным. Да вы не беспокойтесь, Юрий Валерьевич. Что они могут? Один - раненый
калека без паспорта, другой - сопляк, которого можно убить щелчком по лбу...
Машина у них заметная, и деваться им некуда. Я уже послал людей на поиски, кое с
кем созвонился, так что все будет в ажуре. Да, чтобы вы не волновались... Я
отдал
приказ только найти машину, ничего больше, никаких контактов. Найти и доложить
мне лично. А дальше уж я сам как-нибудь управлюсь.
- Не хвастайся, - сказал Рогозин. - Ох, не хвастайся, Валентин! Два раза
этот
хромой черт тебя уже кинул. Смотри, чтобы и в третий раз так же не получилось.
Пойми, еще одной попытки может просто не быть - ни для тебя, ни для меня. Теперь
он перестанет звонить и начнет стрелять.
Канаш засунул указательный палец под марлевый ошейник и сильно оттянул его
книзу, словно тот вдруг начал его душить.
- Разберемся, - пообещал он, потушил сигарету в пепельнице и вышел,
бесшумно ступая по натертому дубовому паркету.
Николай Аверкин проснулся поздно и сразу вспомнил, что в квартире он один.
Накануне он отослал жену и дочку в Калугу, чтобы те погостили у тещи, пока эта
неприятная история с шантажом не закончится. Не то чтобы семье Аверкина что-то
угрожало, но он считал, и в этом с ним согласились Мещеряков и Забродов, что так
будет спокойнее. Мужчина должен выходить навстречу неприятностям один, не
подвергая своих близких риску и по возможности не причиняя им лишнего
беспокойства. Вероятность того, что шантажист попробует давить на Аверкина, взяв
в
заложники кого-то из его родных, была ничтожно мала, но пока она существовала,
Аверкин не хотел рисковать.
На улице собирался предсказанный синоптиками ливень. Аверкин еще немного
полежал в кровати, избегая смотреть на часы. Перспектива вставать, варить себе
утренний кофе и пить его в полном одиночестве ничуть его не прельщала, но он
чувствовал, что если не встанет сию же минуту, то потом будет весь остаток дня
зол
на себя за бесцельно потраченное время.
Он выбрался из-под простыни, которой укрывался, и посмотрел на часы. Было
начало девятого - время для него непривычно позднее, но в целом не такое уж
полуденное, как он нафантазировал себе, лежа в кровати. Аверкин распахнул дверь
в
лоджию и вяло помахал руками, изображая утреннюю зарядку. Он занимался своей
физической подготовкой довольно нерегулярно, от случая к случаю, когда в этом
возникала необходимость. Сейчас такая необходимость имела место - последнее
взвешивание показало, что он набрал два с половиной килограмма лишнего веса, -
но
настроения изнурять себя пробежками и тасканием гирь у Аверкина не было. Все,
что
он делал в последние дни, казалось ему абсолютно бесцельным, пока по московским
улицам ходил мерзавец, бесцеремонно влезший в его жизнь своими грязными
пальцами. Аверкину хотелось найти этого негодяя и свернуть ему шею, то есть
сделать то, чего делать не следовало ни в коем случае.
Его тянуло побродить по улицам, зайти в какое-нибудь уютное кафе и, может
быть, даже принять с утра пораньше сто граммов, чего он не делал уже много лет,
хорошо усвоив народную мудрость, гласившую: "Утром выпил - день свободен". В
обычной жизни Аверкин не мог позволить себе такой роскоши, как свободный
абсолютно от всех забот, проведенный в состоянии легкого опьянения день. Но
теперь
он был в отпуске, впервые за долгие годы один, без семьи, и мог, в принципе,
чудить,
как ему вздумается. Чудить, однако, тоже было нельзя, поскольку он был прикован
к
телефону необходимостью дожидаться звонка шантажиста. Срок, назначенный этим
подонком, истек еще вчера, но звонка все не было, и понемногу Аверкин начал
склоняться к мысли, что сделался жертвой чьего-то розыгрыша.
Осененный этой идеей, Аверкин прошел к холодильнику и вынул из морозилки
непрозрачную, всю в инее бутылку "посольской". Нарезая колбасу толстыми ломтями
(за эту привычку его постоянно ругала жена, но так ему казалось вкуснее), он
всесторонне обдумал свою догадку. Она казалась вполне логичной, тем более, что и
шутник был тут как тут, прямо под боком - корчил из себя Ната Пинкертона и
покатывался со смеху, стоило повернуться к нему спиной. Единственное, что
вызывало у Аверкина некоторые сомнения - это очевидная неуместность
затянувшейся шутки. Если это был розыгрыш, то чересчур жестокий, совсем не в
духе
Забродова.
Аверкин перелил водку в хрустальный графин - гулять так гулять! - и взял
рюмку из подаренного им с женой еще на свадьбу набора. Рюмок осталось всего две,
и
Аверкины хранили их как зеницу ока, выставляя на стол только в дни семейных
торжеств. Николай испытал мимолетный укол вины перед сосланной в Калугу
супругой, словно, пользуясь этой рюмкой в одиночку и без видимого повода, если
не
считать поводом дурное настроение и желание выпить, совершал некий
символический акт супружеской измены. "Во, наворотил, - с удивлением подумал
он, поймав себя на этой мысли. - Измена! Это ж надо было до такого додуматься!
Старею, наверное, маразм подкрадывается... И не ко мне одному, между прочим.
Забродов ведь тоже не молодеет. Скучно, небось, на пенсионерских хлебах,
одиноко,
вот и дичает человек помаленьку, розыгрыши дурацкие сочиняет..."
После первой рюмки мысль о том, что всю эту катавасию затеял ополоумевший от
безделья Забродов, уже не казалась такой дикой. "Завидует, - начиная хмелеть,
подумал Аверкин. - У самого жизнь не задалась, сидит один, как перст, со своими
пыльными книгами, и злится, небось: как это про меня, такого героя, все забыли?
А
вот я вам напомню! Я вас, сук-киных котов, научу Родину любить! Кто из наших
бывших хорошие бабки получает? Аверкин? Подать сюда Аверкина! Мы его сначала
пугнем хорошенько, потом сделаем вид, что раскрыли преступление века, а уж
потом,
может быть, вместе с ним посмеемся над тем, какая у него была глупая физиономия,
когда он на вокзале своему семейству ручкой махал: езжайте, мол, обо мне не
волнуйтесь, я, дескать, мужчина, сам со всем справлюсь..."
Он смутно ощущал, что заезжает куда-то не туда и приписывает Забродову
качества, свойственные скорее некоторым из его нынешних коллег-бизнесменов, чем
бывшему инструктору спецназа, но остановиться уже не мог: накопившееся
раздражение требовало выхода, а водка ослабила тормоза.
Майор Аверкин, как и Забродов, ушел из спецназа во время первой чеченской
кампании, но причины его ухода были несколько иными, чем у инструктора учебного
центра: в первом же бою Аверкин струсил и понял, что в спецназе ему делать
нечего.
Он прошел множество горячих точек и никогда без нужды не кланялся пулям, так что
никак не мог взять в толк, откуда вдруг появилось ощущение ватной слабости в
ногах,
возникавшее, как только он слышал выстрелы. Но парализующий страх смерти прочно
поселился в его душе, и майор Аверкин знал, что это навсегда. Ему доводилось
слышать о подобных случаях, и всегда конец у таких историй был печальным: либо
глупая смерть от случайной пули, свистнувшей в спину, когда охваченный скотской
паникой человек пытался бежать с поля боя, либо позорное увольнение после того,
как
такой побег удавался.
Он не привык кривить душой перед товарищами и в рапорте об увольнении честно
написал: "по причине личной трусости". После этого майор Аверкин имел короткий
разговор с командиром и получил расчет. Его не осуждали - напротив, ему
сочувствовали, как тяжелобольному, словно его недостаток был следствием ранения
или контузии. В каком-то смысле так оно и было, но легче Аверкину от этого
почемуто
не становилось.
Перечисленные шантажистом (или шутником) географические пункты, в которых
майор Аверкин когда-то побывал с полной солдатской выкладкой, разбередили старую
рану. Аверкин и не подозревал, что эта рана все еще болит, но теперь оказалось,
что
время - не такой хороший доктор, как о нем говорили.
Аверкин пил и закусывал, почти не замечая вкуса и не ведя счет опрокинутым
рюмкам. Когда стоявший на полочке в прихожей телефон издал мелодичную трель, он
был уже изрядно навеселе. Сначала бывший майор хотел не брать трубку вовсе, но
потом ему стало интересно: что еще придумал этот старый дурак Забродов? В том,
что
его разыграли, Аверкин уже не сомневался, и горел желанием высказать бывшему
сослуживцу все, что о нем думает.
Он встал, опрокинув табурет, и, по-прежнему сжимая в руке пустую рюмку,
нетвердыми Шагами вышел в прихожую. Было начало одиннадцатого утра, но
Аверкин чувствовал, что день, как и предупреждала народная мудрость, пропал
целиком, с начала и до самого конца.
- Н-ну? - воинственно сказал он в трубку. Потом он заметил, что держит
трубку
вверх ногами, перевернул ее и повторил:
- Н-ну?
- Не нукай, - сказала трубка, - не запряг. Ты деньги собрал, нукало?
- Слушай, Забродов, - сказал Аверкин, внимательно следя за своим слегка
заплетающимся языком. - Тебе не кажется, что комедию пора кончать? Шутка
несколько затянулась, знаешь ли. Никому уже не смешно, а ты все кривляешься. Не
стыдно, в твоем-то возрасте? И потом, скажу тебе честно: это была не самая
удачная
идея. Интересно, ты один это затеял или вдвоем с Мещеряковым? На него, вообщето,
непохоже. Заканчивай, капитан, не то с тобой половина твоих знакомых здороваться
перестанет. Лучшая половина, учти.
- Але, гараж, - перебила его трубка, - ты с кем разговариваешь? Ты на каком,
вообще-то, свете? Ужрался с утра пораньше, что ли? Ну точно, бухой, как земля!
Только это твои проблемы, Аверкин. Ты бабки собрал или нет, рожа кагебешная?
- Пожалеешь, Забродов, - предупредил Николай. - Ну, за каким лешим тебе
это нужно? Тебе ведь самому надоело, я же вижу. Позвонить вчера забыл.., да чего
там
- позвонить! Ты даже забыл, каким голосом со мной в первый раз разговаривал!
Голос действительно был незнакомый - не забродовский, но и не тот, который
говорил с Аверкиным в первый раз. Отставного майора это не смутило: Забродов был
широко известен как первоклассный имитатор, способный изобразить кого и что
угодно - от чириканья лесной пичуги до трубного рева разгневанного генераллейтенанта.
Нынешний голос бывшего инструктора был хриплый, простуженный,
почти нечеловеческий, словно Забродов говорил животом.
- Совсем рехнулся, - прохрипел этот голос. - Ты кончай под дурачка косить,
майор. Тут карьеру спасать надо, престиж фирмы, а он ваньку валяет. Смотри,
майор,
не одумаешься - тебе этого не простят. И фирмачи твои, и те чучела в погонах, на
которых ты раньше работал. Они тебе все припомнят, майор. Да и о семье подумать
не
мешало бы, как ты полагаешь? Жену-то любишь, небось? А дочку?
- Я тебе всю морду расквашу, недоумок, - пообещал Аверкин, мгновенно
трезвея от ярости.
- Сначала заплати, а там уж как получится, - прохрипел голос.
- Ладно, - процедил Аверкин, так стиснув свободный кулак, что ножка зажатой
в нем рюмки отломилась с жалобным щелчком. - Если ты так хочешь... Хорошо, я
тебя слушаю.
Он решил не препятствовать Забродову довести эту глупую игру до конца. Пусть
потешится, раз уж не хватает ума вовремя остановиться. Но когда весь этот бред
достигнет своего апогея, и из каких-нибудь кустов, как чертик из табакерки,
выскочит
сияющий, довольный собой Забродов, вместо аплодисментов он получит по зубам -
прямо по своей идиотской ухмылке, от души, с разворота...
- Ты меня слушаешь? - возмутился голос в трубке. - Это я тебя слушаю!
Слушаю и все время слышу какой-то пьяный бред. В последний раз тебя спрашиваю:
ты собрал деньги?
- Да какого дьявола! - взорвался Аверкин. - Ты подумай своей тупой башкой:
где я возьму такую сумму?! Ну где?!
- Ладно, - неожиданно спокойно сказал голос, - тогда скажи, сколько ты
можешь дать. Людям помогать надо. Сегодня я тебе, завтра ты мне... Так сколько?
- Десять, - сказал Аверкин, решив подыграть Забродову до конца.
- Я что, на паперти стою? Двадцать пять, и ни центом меньше, - сказал голос.
И
имей в виду, что ты снимаешь с меня последние штаны.
- Ничего, не обеднеешь, - проворчал Аверкин, начиная увлекаться этой
безумной игрой. - Бери пятнадцать и скажи спасибо. Эта информация, если хочешь
знать, яйца выеденного не стоит. Она давно протухла, только поэтому ты и смог до
нее докопаться.
- А ты деляга, - сказал голос, и Аверкину почудились проскользнувшие в нем
нотки уважения. - Знаешь ведь, что у тебя граната без кольца в заднице, а все
равно
торгуешься, характер доказываешь. Бог с тобой, приноси двадцать косарей, и
разойдемся по-хорошему. Не отбирать же у твоей дочки последний кусок хлеба!
Только не вздумай шутки шутить, Аверкин.
- Да куда уж мне, - сказал Николай. - Это ты у нас главный шутник, где мне с
тобой тягаться!
- Вот именно. Никаких ментов, понял? Никаких твоих спецназовцев, никаких
скрытых камер и всяких ваших штучек. Замечу - пожалеешь.
- Будь спокоен, - совершенно искренне пообещал Аверкин. - Я приду один.
Только не жди, что я полезу к тебе обниматься, - добавил он, не удержавшись.
- Само собой, - сказал голос, назначил место встречи и отключился.
Аверкин положил трубку на рычаги и с сомнением посмотрел на миниатюрное
записывающее устройство, с помощью присоски укрепленное на верхней части
телефонной трубки. Устройство ему одолжил Мещеряков. Оно автоматически
включалось, как только Аверкин снимал трубку, так что весь разговор с
шантажистом
теперь был записан от первого до последнего слова.
Аверкин размышлял, что делать с кассетой. Больше всего ему хотелось
растоптать
ее к дьяволу вместе с диктофоном, но потом он подумал, что, когда все
раскроется,
Забродов станет отпираться или, в крайнем случае, утверждать, что он, Аверкин,
ни о
чем не догадывался до самого конца. Кассета послужит веским доказательством
того,
что он лжет, и тогда Забродову не миновать позора.
Ему вдруг стало чуть ли не до слез обидно. Какое право имел Забродов или кто
бы
то ни было делать из него дурака? Из него, боевого офицера, прошедшего огонь и
воду! Почему из-за чьих-то дурацких шуток он три дня ходил сам не свой, отправил
жену и ребенка к черту на рога, в Калугу, которую они обе терпеть не могут?
Почему,
черт возьми, из-за чьего-то гипертрофированного чувства юмора он напился с утра
пораньше и сломал одну из двух оставшихся от свадебного набора рюмок?
- По кочану, - ответил он на свой вопрос и пошел выбрасывать сломанную
рюмку в мусорное ведро. Оказалось, что он вдобавок еще и порезал себе ладонь,
запачкав кровью светлые спортивные шаровары, в которых ходил дома.
Это добило его окончательно. Аверкин повалился в кресло и некоторое время
сидел неподвижно, тупо уставившись в противоположную стену. Потом он встал,
полез в платяной шкаф и выкопал из-под стопки полотенец старенький "вальтер".
Вхолостую пощелкав курком, Аверкин сунул пистолет на место: все-таки он был
недостаточно пьян для того, чтобы выяснять отношения с Забродовым при помощи
пушки девятимиллиметрового калибра.
Посмотрев на часы, он понял, что пора отправляться. Аверкин повесил на плечо
потертую кожаную сумку, бросил в нее пустую коробку из-под обуви, чтобы
спектакль был реалистичным до конца, проверил в кармане сигареты и вышел из
дома,
так ахнув дверью, что по всем этажам его двенадцатиэтажного дома прокатилось
гулкое эхо, похожее на отголосок пушечного выстрела.
- Ну как? - спросил Чек, когда Баландин, припадая на больную ногу, вернулся
за столик в пельменной.
Баландин ногой отодвинул легкий пластиковый стул и боком подсел к столу.
Руки
он держал в глубоких карманах удлиненной матерчатой куртки, приобретенной утром
в магазине спорттоваров. Из-под куртки виднелись новенькие голубые джинсы и
серая
майка. В сочетании с белоснежными, по моде прошлого десятилетия, кроссовками
этот наряд придавал Баландину вид несколько мрачноватого легкоатлета, ушедшего
на
тренерскую работу. Держался Баландин легко и свободно, как будто простреленное и
кое-как забинтованное плечо не причиняло ему ни малейшего беспокойства. Глядя на
него, Чек с содроганием припомнил один из эпизодов минувшей ночи, когда
полумертвый от потери крови, усталости и болевого шока Баландин заставил его
снять
повязку, помочиться на нее и снова наложить вонючий бинт на рану. "Дурак ты,
сява,
- сказал он Чеку в ответ на его слабый протест. - Это же самое что ни на есть
верное средство. Вот увидишь, заживет, как на собаке. Если бы не это дело, я бы
уже
десять раз сгнил.
Руки мои видал? Этим и лечился. Так что не сомневайся, сява, поливай..."
"Это не человек, - подумал Чек, с трудом прожевывая столовские пельмени. -
Это какой-то оживший моток колючей проволоки. Потерял черт знает сколько крови,
и при этом пьет водку, как воду из-под крана, и держится, как генерал на параде.
Интересно, что он станет делать, когда достанет Рогозина? Наверное, рассыплется
в
пыль и развеется по ветру..."
Баландин вынул из кармана похожую на ухват левую руку, ловко подцепил со
стола бутылку, до половины наполнил стаканы и не чокаясь, без тоста опрокинул
свою порцию в черный тоннель глотки.
- Как? - переспросил он, подцепляя своим ухватом кусок хлеба и поочередно
поднося его сначала к левой, потом к правой ноздре. - Нормально, сява. На
двадцать
косарей этот фрайер раскололся.
- Не густо, - сказал Чек, стараясь не смотреть на его руку и вертя в пальцах
граненый стакан. - Но я, признаться, и на это не рассчитывал.
- Я тоже, - кивнул Баландин, забрасывая обнюханную корочку в рот и
принимаясь хищно, с аппетитом жевать. На его скулах заплясали желваки. - Я,
признаться, думал, что все эти компьютеры, компакт-диски и пароли - чистое
киношное фуфло. Как можно отдавать деньги - большие деньги! - за то, что даже
нельзя взять в руки? Да чего там в руки - на это и поглядеть-то нельзя! А
оказывается, этим тоже можно торговать. Нет, сява, если так пойдет и дальше, ты
у
меня человеком станешь.
- Я и так человек, - устало сказал Чек уже, наверное, в сотый раз. - И зовут
меня Чеком.
- Тебя зовут сявой, - грубо отрезал Баландин, - и будут так звать, пока я не
решу, что хватит... А пельмешки хороши! У дяди такими не угощали.
Чек поморщился. Пельмени, которые так нахваливал Баландин, на вкус
напоминали дерьмо с перцем.
- Погоди, сява, - продолжал Баландин, ловко орудуя вилкой, - мы с тобой еще
гульнем! Вот разберемся с нашим Юриком, и на все оставшиеся бабки загуляем так,
что чертям тошно станет. А пока придется потерпеть. До такого туза добраться
больших бабок стоит... Кстати, о бабках. Что мы этому фрайеру, Аверкину твоему,
взамен бабок отдадим?
Чек вздрогнул - об этом он как-то не подумал. Присутствие Баландина спутало
ему все карты, и он напрочь позабыл, что речь идет не об ограблении, а о
торговой
сделке.
- Ч-ч-черт, - сказал он. - Диск-то у меня в машине! А ты серьезно хочешь
отдать ему этот диск?
Баландин склонил голову к плечу и с любопытством посмотрел на него.
- А ты чего хочешь? - спросил он. - Замочить его, что ли, за двадцать
косарей?
Нет, в лагере, конечно, за пачку чая могут на пику посадить, ну так то в лагере,
а на
воле дело другое. Мочить, сява, надо, когда другого выхода нет.
- Как старуху, - негромко подсказал Чек.
- Ну чего ты привязался ко мне с этой старухой? - миролюбиво прохрипел
Баландин. - Я же говорю, несчастный случай... И вот, что, сява: ты меня не
подкусывай, не люблю. И слинять не пытайся, все равно не получится. Я тебя и
мертвый не выпущу, пока ты мне нужен будешь. Да ты не зыркай, не зыркай
глазенками-то! Думаешь, петушится волчина лагерный, перья распускает? Вот тебе,
- он сделал неприличный жест, - перья. Как ты думаешь, почему тебя старуха
ночью на кухне замела?
Чек пожал плечами и выпил свою водку.
- Половица скрипнула, - сказал он неохотно.
- Хрен тебе - половица! Да эта старая коза так храпела, что над ней можно
было
из пушек палить. Почуяла она тебя, понял? Во сне почуяла, что ты к ее добру лапы
тянешь. Без этого чутья в лагере каюк.
- А при чем тут лагерь?
- А при том, что я против этой бабки такой же сява, как ты против меня. Я, к
примеру, просидел на одиннадцать лет больше, чем ты, а она - на четырнадцать
больше, чем я. Слыхал про пятьдесят восьмую статью? Это я к тому, чтобы ты не
мечтал меня кинуть. Не, выйдет, сява. Почую. Почую и замочу без всякой
воспитательной работы. Это ты усвой... Чек. Так что делать будем?
- Надо идти за машиной, - вздохнул Чек.
- Заметут, - с сомнением отозвался Баландин. - Ты где ее бросил?
- На стоянке, - пожав плечами, ответил Чек. - На охраняемой.
- Ну и дурак, - заметил Баландин. - Считай, что ее уже вычислили и пасут -
либо менты, либо твои сослуживцы.
- Сам дурак, - огрызнулся Чек. - Что же, я на улице ее должен был оставить?
Да там одной аппаратуры тысяч на десять, не говоря о самой машине...
- Я ведь тебе уже сказал: забудь ты про свою машину. Она у тебя, как флаг
революции - за версту видать. А вот аппаратура - это, брат, да. Толкнуть ее
можно?
- За четверть цены, - сказал Чек, - да и то... И потом, она нам еще может
пригодиться. Или ты надеешься встретить Рогозина возле пивного ларька?
- Ладно, - согласился Баландин, - айда за твоими игрушками. Ты пойдешь к
машине, а я прикрою и, если что, попробую тебя отбить.
Чек нахмурился, обдумывая это предложение. Предложение никуда не годилось, и
он прямо сказал об этом Баландину. Хромой волк немного обиделся и
поинтересовался, что может предложить взамен его высокообразованный подельник.
Чек на мгновение прикрыл глаза, чтобы не видеть убогого интерьера пельменной и
волчьей физиономии Баландина, и постарался оживить в себе Чека
одиннадцатилетней давности - веселого хулигана, выдумщика и затейника. Тот,
стародавний, Чек немедленно откликнулся и подал дельную мысль.
- Слушай сюда, - сказал Чек Баландину. - Сделаем так... Примерно через сорок
минут они остановились на углу улицы, откуда был хорошо виден залитый асфальтом
и огороженный проволочной сеткой пустырь, на котором располагалась платная
стоянка. Ворота стоянки по случаю дневного оживления были открыты настежь, и
через них то и дело въезжали и выезжали автомобили. Чек издали увидел, как
сверкает
на солнце ярко-красная крыша его "хонды", и у него защемило сердце. "Хонда" была
частью его прежней жизни, в которой все было просто, понятно и доступно.
Теперь их было трое. Третий, неряшливо одетый субъект примерно одного с
Чеком возраста, длинноволосый, с неопрятным пушком на щеках и верхней губе,
нетерпеливо переминался с ноги на ногу и настороженно косился на Баландина, чуя
в
нем главного.
- Ну, чего делать-то? - спросил он наконец. Баландин окинул его долгим
внимательным взглядом, от которого небритый субъект слегка увял и сказал:
- Работать, сява, работать. Вот мой кореш тебе объяснит, чего делать.
Длинноволосый повернулся к Чеку.
- Красную "хонду" на стоянке видишь? - спросил Чек. - Вон, рядом с
микроавтобусом... Да, она самая. Пригонишь ее сюда. Вот ключ и деньги на оплату
стоянки. Не волнуйся, все чисто, машина моя.
- Твоя, да? - насмешливо сказал длинноволосый. - Может, у тебя и документы
на нее есть?
Чек открыл было рот, но тут Баландин толкнул его локтем в ребра.
- Это не твое дело, - сказал Чек ровным голосом.
- Я так и думал, - сказал небритый. - Так бы и сказали, что надо тачку
стырить...
- Молчи, урод, - внезапно вмешался в разговор Баландин. - Тачку стырить -
это значит выпасти ее, взломать, угнать и продать, а тебя, козла, всего-то и
просят, что
забашлять за стоянку, культурно открыть машину родным ключом, проехать на ней
сотню метров и получить за это сотню баксов. Если такая работа для тебя чересчур
стремная или у тебя баксы из задницы пачками вываливаются, никто тебя не держит.
Вали отсюда на все четыре стороны, продолжай стрелять мелочь на пиво,
недоносок...
- Так я же не отказываюсь, а просто вношу ясность в терминологию, - сказал
небритый, не упустив случая блеснуть эрудицией. - А за "козла", папаша, можно и
ответить.
- Кошак помойный тебе папаша, - пренебрежительно отозвался Баландин. -
Перед кем ответ держать, перед тобой, что ли, вошь лобковая?
Небритый шмыгнул носом и размашисто провел по верхней губе рукавом
засаленной голубой рубашки.
- Эх, - сказал он, - некультурный ты человек, мужик! Ну, где ваши баксы?
Баландин вынул из кармана стодолларовую бумажку и ловко отдернул руку, когда
небритый потянулся за деньгами.
- Спокойно, - сказал он. - Бабки получишь, когда пригонишь тачку. И учти,
урод, если из салона что-нибудь пропадет, я тебе ноги повыдергаю.
Длинноволосый неторопливо тронулся в путь. Чек покосился на Баландина. Тот
едва заметно пожал плечами: сам придумал, сам и решай, как действовать. Чек
перехватил поудобнее увесистый полиэтиленовый пакет, который держал в руке, и
быстрым шагом двинулся вперед, выходя в тыл стоянки.
Он обогнул проволочный забор, небрежно дымя сигаретой, и остановился
напротив своей машины. Быстро оглядевшись по сторонам, он присел на корточки,
вынул из пакета купленные полчаса назад в хозяйственном кусачки и принялся
быстро
и деловито резать проволочную ограду, остановившись лишь тогда, когда в сетке
образовалась дыра, достаточная для того, чтобы в нее протиснуться.
К тому времени, как он закончил свою работу, небритый как раз успел
расплатиться с охранником стоянки и появился в дверях кирпичной будки, стоявшей
у
ворот. Чек поспешно нырнул в росшие поблизости кусты. Здесь было душно, пыльно и
воняло дерьмом. Чек покосился направо и увидел в метре от себя подсохшую кучку,
над которой с жужжанием кружили жирные мухи. Рядом валялась пустая винная
бутылка и несколько пожелтевших окурков. Судя по всему, это место пользовалось у
народа популярностью.
Чек торопливо отвел взгляд и увидел, как длинноволосый, подойдя к его
"хонде",
взялся одной рукой за ручку дверцы, а другой вынул из кармана ключ. Немедленно
откуда-то возникли двое крепких, спортивного вида молодых людей в джинсах и
темных футболках. Длинноволосого заломали настолько профессионально, что он не
успел даже рот открыть. Его скрутили в бараний рог, ударили сначала по шее,
потом
по почкам, и затолкали на заднее сиденье стоявшего рядом с "хондой" ржавого
полугрузового микроавтобуса, имевшего такой вид, словно он простоял здесь
последние полторы сотни лет, не трогаясь с места.
Спортивных парней Чек не знал, но микроавтобус был ему знаком. Пару раз,
выполняя задания Канаша, он видел поблизости эту ржавую жестянку, выполнявшую в
конторе самые разнообразные функции - от передвижного пункта прослушивания до
допросной камеры на колесах.
Двигатель микроавтобуса ожил и затарахтел, пропуская один цилиндр. Грязнобелая
жестяная коробка тронулась с места и с неожиданной резвостью покатилась в
сторону ворот. Чек проводил микроавтобус глазами до самого утла, за которым
прятался Баландин, и выбрался из своего укрытия, чувствуя себя голым и
выставленным на всеобщее обозрение.
Теперь, когда настал его черед действовать, собственный план показался Чеку
верхом безумия. Канаш вполне мог поставить здесь не одну, а две группы
наблюдения,
да и помимо Канаша наверняка существовали люди, горевшие желанием пообщаться с
Николаем Чекановым накоротке, в интимной обстановке - где-нибудь на Лубянке
или где у них там главная контора...
Чек понял, что если не начнет действовать сию же секунду, то так и останется
стоять на месте до тех пор, пока подмена не обнаружится и люди Канаша не
вернутся,
чтобы погрузить его в свой ржавый микроавтобус. Он набрал полную грудь воздуха,
резко выдохнул, выбросил из головы все до единой мысли и полез в дыру.
Скользя между горячими пыльными бортами машин, он добрался до "хонды" и
запустил руку под задний бампер. Запасной ключ лежал в жестяной коробочке из-под
индийского чая, прикрепленной к корпусу машины с помощью магнита. В силу своей
рассеянности Чек частенько забывал ключ от машины в самых неожиданных местах, и
заначка под задним бампером не раз выручала его из неприятных положений.
Открыв дверцу, он ужом скользнул на переднее сиденье, стараясь не поднимать
головы, чтобы его не заметили охранники у ворот. Регистрационный талон на
автомобиль лежал у него в кармане, но Чек не хотел рисковать, вступая в
переговоры с
охраной: предусмотрительный Канаш мог им заплатить, а посланные ГРУ ищейки -
запугать их до полусмерти уголовной ответственностью за недонесение. Когда Чек
поделился своими планами с Баландиным, тот вполне компетентно растолковал ему,
что он полный кретин, раз связался с разведкой. Теперь при желании ему можно
было
пришить измену Родине и с чистой совестью укатать в лагерь хоть на всю жизнь.
Объемистая сумка с аппаратурой стояла на полу рядом с пассажирским сиденьем
- именно там, где оставил ее Чек. Он дернул замок и бросил беглый взгляд
вовнутрь,
чтобы убедиться, что в его отсутствие в сумке никто не шарил. Он увидел серый
угол
ноутбука и металлическое поблескивание сложенного штатива. "Минольта" в
потертом кожаном чехле. Видеокамера и прочие мелочи тоже были на месте. Чек
застегнул сумку и запустил руку под приборную панель. Укрепленная с помощью
липкой ленты пластиковая коробочка с компакт-диском была здесь. Он оборвал скотч
и затолкал коробочку за пазуху.
Пока он партизанил, Баландин, оказывается, уже успел поймать такси и ждал
его в
двух шагах от ворот стоянки. Чек повалился на заднее сиденье рядом с хромым, все
еще не в силах поверить, что задуманная им рискованная операция удалась на все
сто
процентов.
- Слушай, - сказал он Баландину, когда машина тронулась, и стоянка скрылась
из виду за поворотом дороги, - а ведь получилось! Поверить не могу, ей-богу!
У него был такой радостно-возбужденный тон, что таксист обернулся.
- Что получилось-то? - спросил он. - Вид у тебя, парень, такой, словно ты
банк
грабанул.
- Банк - чепуха, - сказал Баландин раньше, чем Чек успел открыть рот. - С
бабой он договорился. Полгода за ней ходил, как телок за мамкой, все подойти не
решался. А я ему говорю: чего ты, мол, как не мужик? Подойди, познакомься... Вот
он
и отважился. Так, говоришь, все путем? - обратился он к Чеку.
- Ага, - сказал Чек.
- Ну и правильно, - одобрил таксист. - Бабы - они все одинаковые. Бывает,
глянешь на нее - ну, чистая королева. Куда, думаешь, мне с моим-то рылом да с
моими бабками... А как дойдет дело до платы за проезд, так и оказывается, что
она
вполне не против натурой расплатиться, чтобы какую-нибудь десятку сэкономить. У
меня, слышь, шурин сантехником в домоуправлении работает. И вот вызывает его
както
раз одна такая интеллигентная цаца., .
Он с красочными подробностями описал способ, которым расплатилась с его
шурином-сантехником "интеллигентная цаца", и перешел на своего знакомого,
который водил троллейбус и тоже был знатоком скрытой сущности женской натуры,
но тут, к счастью, поездка закончилась. Баландин, который слушал болтовню
таксиста
с совершенно непроницаемым выражением лица, сунул ему десять долларов и
отказался от неуверенно предложенной таксистом сдачи.
- Оставь себе на презервативы, - сказал он.
- СПИД не спит, да? - весело спросил таксист. - И то верно!
Он захлопнул дверцу и укатил.
- Трепло ты, сява, - сухо сказал Баландин.
- Да ладно, - отмахнулся Чек. - Тоже мне, нашелся вождь и учитель... Ты мне
лучше скажи, почему мы до места не доехали?
- Потому что там, на месте, может всякое случиться, - ответил Баландин. - А
из-за твоего длинного языка этот член на колесах нас сфотографировал во всех
подробностях. Так что шевели поршнями, сява, время уже поджимает. Нехорошо
заставлять клиента нервничать.
Николай Аверкин прибыл на место встречи минута в минуту. Для этого ему
пришлось немного потянуть время, поскольку нанятый им таксист всю дорогу
безбожно гнал машину - видимо, просто в силу привычки, поскольку Аверкин его об
этом не просил. Впрочем, в конечном итоге эта спешка оказалась весьма кстати:
Николай использовал сэкономленное время для того, чтобы зайти в кафетерий и
не спеша выпить бутылочку ледяной, прямо из холодильника минералки. Утренний
хмель к этому времени уже выветрился, оставив после себя только тупую головную
боль, глухое раздражение и мучительную сухость во рту.
Выпив минералки, Аверкин немного ожил. Теперь предположение о том, что вся
история с шантажом есть просто неудачный розыгрыш, задуманный и приведенный в
исполнение Забродовым, уже не казалось ему таким бесспорным. Шутка
действительно была настолько глупой, что Забродов, пожалуй, не только не
засмеялся
бы, предложи ему кто-нибудь принять участие в подобной мистификации, но и дал бы
шутнику в морду, чтобы прочистить мозги. Хороши шуточки!
"Но если это не Забродов, то кто? - размышлял Аверкин, вступая под тенистые
своды старого, заложенного еще во времена последнего императора, парка, теперь
ставшего более всего похожим на смешанный лес. - Кто еще мог знать обо мне
столько всякой всячины? Как ни крути, а все-таки легче поверить в то, что
Забродов
свихнулся и начал чудить, чем в то, что кому-то оказалось по плечу проникнуть в
компьютерную сеть нашего Управления. И, главное, зачем! Не для того, чтобы
выведать стратегические секреты, а всего-навсего с целью почистить карманы
бывшему сотруднику Управления Аверкину... Не генералу какому-нибудь и не
заслуженному пенсионеру, который всю жизнь просидел резидентом где-нибудь в
Штатах, а майору, каких в управлении сотни, который только и знал, как взрывать,
стрелять и командовать небольшими подразделениями... Нет, это же бред какой-то!
Если это не Забродов, то наверняка кто-нибудь из его учеников и, так сказать,
духовных наследников. Он ведь не один такой кретин у нас в спецназе, а просто
самый ярко выраженный. Были ведь и другие.., последователи и подражатели, черт
бы
их подрал. Помнится, в Афганистане даже мода такая пошла среди наших - читать
Коран. Не в подлиннике, конечно, таких героев не нашлось, но хотя бы в переводе.
Читать и обращаться к Забродову за истолкованием темных мест, как будто он не
капитан спецназа, а какой-нибудь вшивый муфтий с репьями в бороде. Так что зря
я,
пожалуй, на Иллариона грешил. Надо бы позвонить и извиниться, а то, говорят,
дурные мысли сильно портят ауру и загрязняют астрал..."
Войдя в парк, Аверкин сразу свернул направо и пошел по глухой тенистой
аллее,
считая скамейки. Эта часть парка посещалась довольно редко - видимо, из-за того,
что была засажена старыми, в полтора обхвата, почти черными елями. Здесь было
сумрачно и темновато, на растрескавшемся асфальте в великом множестве валялись
еловые шишки, похожие на крупную чешуйчатую морковь светло-коричневого цвета.
Где-то в отдалении гулко, на весь парк, лаяла собака - вероятно, заметила одну
из
белок, которых здесь было почти столько же, сколько шишек. Аверкин заметил, как
похожий на живой струящийся язычок пламени зверек соскользнул вниз по еловому
стволу, стремительно пересек аллею и пулей взлетел на другое дерево. Казалось,
что
до города отсюда не меньше сотни километров, хотя до ближайшей станции метро
было не, более пятнадцати минут ходьбы.
Наконец впереди показалась нужная скамейка. Аверкин приблизился к ней,
смахнул с деревянного сиденья сухую хвою и мелкий мусор и сел, поставив рядом
сумку, внутри которой лежала пустая обувная коробка. Он посмотрел на часы,
отметил про себя, что горе-шантажист страдает от недостатка не только ума, но и
пунктуальности, закурил и стал ждать.
Где-то вдалеке продолжала монотонно лаять собака, слышался веселый визг
резвившейся в детском городке ребятни. Этот звук напомнил ему о дочери, хотя та
давно уже вышла из младенческого возраста. Аверкин улыбнулся, согретый этим
воспоминанием, и немного расслабился. Сидя на скамейке в самой глухой части
старинного парка, он решил, что ему ничего не угрожает.
На аллее появился прохожий. Это был молодой человек субтильной и довольно
интеллигентной наружности, совершенно незнакомый Аверкину и потому наверняка
не имевший никакого отношения к делу, которое привело сюда бывшего майора. На
плече у молодого человека висела довольно тяжелая на вид дорожная сумка. "В
сумке,
наверное, дискеты с касающейся меня информацией, - внезапно развеселившись,
подумал Аверкин. - Полная сумка дискет и компакт-дисков, а на них вся моя
подноготная: где служил, с кем пил, сколько баб у меня было и какие поименно, и
какой у меня был стул второго декабря тысяча девятьсот шестьдесят девятого года.
Вот сейчас он подойдет, сядет рядом и потребует денег, и тогда я ему с чистой
совестью дам в рыло, да так, чтобы уши отклеились".
Молодой человек подошел к скамейке и уселся в полуметре от Аверкина, со
вздохом облегчения поставив на сиденье свою сумку. Он тоже закурил и стал молча
смотреть вверх, словно увидел в нависающих над аллеей еловых ветвях что-то
безумно
интересное. Несколько секунд Аверкин разглядывал его, с подчеркнутым удивлением
подняв брови, но потом решил плюнуть и отвернулся. Молодой человек, хоть и был
далеко не лучшим образом воспитан, наверняка оказался здесь совершенно случайно.
- Погода сегодня просто загляденье, - вдруг нарушил молчание молодой
человек. Его голос показался Аверкину смутно знакомым, но он узнал его только
после того, как его незнакомый собеседник, не дождавшись ответа, продолжил
разговор:
- Вы деньги принесли, Николай Андреевич?
Аверкин вздрогнул и быстро повернулся к молодому человеку. Его опытный глаз
сразу отметил, что огромные, на пол-лица солнцезащитные очки мешают тому
смотреть, а значит, надеты исключительно для маскировки. "Черт возьми, - подумал
Аверкин, сразу припомнив версию Забродова и Мещерякова о том, что шантажист -
молодой способный компьютерщик из службы безопасности "Эры". - Выходит,
ребята были правы, а я свалял дурака. А чего я, собственно, испугался? Это же
сопляк,
я его одним пальцем пополам перешибу".
- Кто вас послал, юноша? - спросил он неприветливо.
- Я действую от собственного имени, - ответил молодой человек. - Учтите, у
меня нет времени на то, чтобы поддерживать пустые разговоры. Я понимаю, что
расставаться с деньгами тяжело, но поймите и вы меня: я проделал работу, которая
под силу очень немногим моим коллегам. Это был в некотором роде шедевр, так что
я
заслуживаю вознаграждения, раз уж вы не хотите, чтобы этот шедевр был
обнародован. Так вы принесли деньги?
Вместо ответа Аверкин похлопал по своей сумке и, открыв клапан,
продемонстрировал молодому человеку угол обувной коробки. Ему вдруг захотелось
рассмеяться. Сопляк вел себя так, словно продавал подержанный велосипед, и в
ближайшем будущем ему предстояло за это поплатиться.
- А где материалы? - спросил Аверкин. Молодой человек показал ему
коробочку, внутри которой оказался радужно переливающийся компакт-диск.
- Ну, знаете ли, - сказал Аверкин. - И вот за это я должен отдать двадцать
тысяч? Откуда мне знать, что это не какая-нибудь компьютерная игра или
музыкальная запись?
- Резонно, - сказал молодой человек. Он вдруг полез в свою сумку и вынул
оттуда серый чемоданчик ноутбука. Откинув крышку, он включил переносной
компьютер. Аверкин, имевший о компьютерах самое поверхностное представление, с
невольным интересом наблюдал за его действиями.
- Это что же, - спросил он, - вы вычислили меня с помощью вот этой
штуковины?
Молодой человек кивнул и показал на экран.
- Вот, - сказал он, - полюбуйтесь. Вот это - ваше досье в "Кентавре"..,
обратите внимание, какое оно объемистое. Вам не кажется, что ваше руководство
чересчур активно сует нос в вашу личную жизнь? А вот это - выдержки из вашего
личного дела, которое хранится в известном вам учреждении. Тут все гораздо более
подробно и увлекательно, да оно и понятно: военные мемуары и шпионские истории
всегда интереснее отчетов о торговых сделках... Вы убедились в том, что я не
пытаюсь
продать вам фуфло, не так ли? Теперь, если вы будете так любезны передать мне
деньги, я нажму вот эту клавишу, и вся информация будет бесследно уничтожена.
- Черта с два, - сказал Аверкин. - Что я вам, мальчик? Стертую информацию
можно восстановить, это известно даже такому далекому от компьютеров человеку,
как я.
- Не всегда, - сказал молодой человек. - Впрочем, я могу отдать вам диск.
Можете повесить его под лобовым стеклом машины, сейчас многие так делают. А
можете просто уничтожить любым способом:
- А где гарантия, что у вас нет копии? Кончатся у вас эти деньги, и вы
возьметесь
за меня снова...
- А зачем? - пожал плечами молодой человек. - Во-первых, я уже убедился,
что с вас много не возьмешь, а во-вторых, мы же культурные, цивилизованные люди.
Зачем я стану вас злить? Мы оба начнем нервничать и доставлять друг другу
неприятности, и кому от этого станет легче? Должно же существовать какое-то..,
ну, я
не знаю.., доверие, что ли. Поверьте, я вовсе не такое аморальное чудовище,
каким вы
меня, судя по всему, представляете.
- Неубедительно, - сказал Аверкин. - Несерьезно это все, юноша. А впрочем...
Ведь выхода у меня все равно нет, правда? Бог с вами, держите.
Он вынул из сумки и передал молодому человеку пустую коробку из-под обуви.
Молодой человек взял коробку и снял с нее крышку. На его лице начало медленно
проступать недоумение, смешанное с обидой, и тут Аверкин, воспользовавшись тем,
что руки у шантажиста были заняты, вполсилы, чтобы ненароком не изувечить,
ударил
его кулаком в челюсть.
Молодой человек кубарем слетел со скамейки, выронив пустую коробку. Очки
слетели с его физиономии.
Он попытался встать, но Аверкин толкнул его ногой в плечо, опрокинув
навзничь,
быстро извлек компакт-диск из приемного отсека ноутбука и встал.
- Вот так, юноша, - сказал он. - В следующий раз, когда вам захочется
поиграть в эти игры, выберите себе партнера одной с вами весовой категории.
Позади него едва слышно зашуршала, откатившись в сторону, потревоженная
чьей-то ногой еловая шишка. Скорее всего, этот шум ничего особенного не означал,
но
Аверкин, чьи нервы были на взводе, резко обернулся, оказавшись лицом к лицу с
незнакомым человеком. Он успел разглядеть только глубоко запавшие, недобрые
глаза
на туго обтянутой красновато-кирпичной сухой кожей костистой физиономии, и тут
Баландин, коротко размахнувшись, ударил его в живот тем самым хлебным ножом, с
помощью которого Чек извлек из его плеча пулю.
Аверкин успел напрячь мышцы живота, и гибкое сточенное лезвие, войдя в них
больше чем наполовину, обломилось с негромким щелчком. Баландин коротко
зарычал и ударил Аверкина в грудь обломком ножа. Сталь скрежетнула по кости и
намертво засела между ребрами. Аверкин упал.
- Вставай, сука! - рявкнул Баландин на Чека, который стоял на коленях возле
скамейки, держась за челюсть. - Собирай свое барахло! Сваливаем, живо!
Он поднял с земли пустую коробку, яростно отшвырнул ее в сторону, вывернул
наизнанку сумку Аверкина, тоже отшвырнул и принялся обшаривать карманы своей
жертвы. Ему достались только кошелек с мелочью, пачка сигарет и ключи от
квартиры.
- Адрес его знаешь? - спросил он у Чека, который в этот момент застегивал
замок своей сумки.
- Знаю.
- Поехали к нему! Должно же у него быть хоть что-то ценное, хоть какиенибудь
бабки...
Один за другим они нырнули в кусты и напрямик, избегая дорожек и аллей,
двинулись в сторону выхода из парка. На аллее, где остался лежать Николай
Аверкин,
еще долго слышался размеренный лай охотившейся за белками собаки.
Валентин Валерьянович Канаш остановил свой "чероки" перед воротами скромной
двухэтажной дачи. За низеньким забором виднелся ухоженный огород, по периметру
обсаженный яблонями и грушами, ветви которых пригнулись к самой земле под
тяжестью созревающих плодов. На грядках среди зеленой листвы желтели крупные
кабачки, огнем горели оранжевые бока тыкв и красные пятна томатов. На посыпанной
гравием площадке немного левее ворот Канаш увидел дряхлый микроавтобус грязнобелого
цвета.
Хозяин дачи, плечистый здоровяк по прозвищу Чапай уже торопился к воротам со
стороны дома. Он был раздет до пояса, и солнце играло на его загорелой коже, под
которой мягко перекатывались тугие бугры накачанных мускулов. Чапай открыл
ворота и снова закрыл их, когда Канаш загнал машину во двор.
- Ну что, орлы, - сказал Канаш, выходя из машины, - потрудились вы сегодня
на славу. Я вам этого не забуду. Большое дело сделали! Этот говнюк мне столько
крови попортил, что вспомнить тошно. Вы с ним говорили?
- Вы же не велели, - ответил Чапай. - Да и чего с ним, козлом,
разговаривать?
Если бы знать, о чем его спрашивать, тогда бы мы, конечно, его к вашему приезду
раскололи. Он же мозгляк, такого пугни чуток, он и посыплется.
- Это точно, - сказал Канаш. - А урожай у тебя, я вижу, ничего, мировой.
- Год урожайный, - сказал Чапай. - Да и теща старается. Она у меня как
трактор. Как встанет с утра пораньше кормой к небу, так до вечера и не
разгибается. И
вроде бы даже кайф от этого ловит.
- Ладно, - перебил его Канаш, которого сельскохозяйственная тематика в
данный момент волновала в последнюю очередь. - Веди, что ли.
Чапай проводил его в дом, услужливо открывая перед ним двери, забежал вперед
и
откинул крышку устроенного по старинке погреба. Канаш осторожно спустился вниз
по крутой приставной лесенке и очутился в неожиданно просторном помещении с
кирпичными стенами и сыроватым земляным полом. По стенам тянулись казавшиеся
бесконечными стеллажи, густо заставленные банками - как пустыми, так и
заполненными всевозможными соленьями, вареньями и маринадами урожая прошлого
года. С потолка на грязном витом шнуре свисала мутная лампочка, а прямо под
лампочкой стоял деревянный стул, к которому был с помощью бельевой веревки
прочно прибинтован какой-то совершенно незнакомый Канашу субъект лет двадцати
пяти, длинноволосый, небритый и явно нуждавшийся в том, чтобы его как следует
помыли. Напарник Чапая по кличке Клюв сидел на ларе для картошки, бдительно
следя за тем, чтобы пленник не дал деру.
- Это что за обезьяна? - спросил Канаш, указывая на пленника. - Опять ты,
Чапай, за старое взялся? Сколько раз тебе говорить: кончай самодеятельность!
Засыплешься когда-нибудь на своих делишках! Из-за тебя у нас неприятности будут.
Ладно, где у тебя мой человек?
- К-как это? - переспросил Чапай. Он казался растерянным и явно не понимал,
чего от него хотят. Более сообразительный Клюв медленно встал с ларя и задумчиво
ухватил себя всей горстью за огромный нос, благодаря которому и получил свое
прозвище. - Как это - где? Да вот же! Какая самодеятельность, Валерьяныч, о чем
вы?! Вот же он, он же ваш, а никакой не мой! Вы же сами велели...
- Так, - сказал Канаш, начиная понимать, что его опять обвели вокруг пальца.
- Та-а-ак... Я велел, да? Это я, по-твоему, велел привести сюда этого шимпанзе?
Этого гамадрила? А ну, повтори, что я вам велел!
- С-следить за стоянкой, - заикаясь от волнения, сказал Чапай. - За ккрасной
"х-хондой". Сами ее показали, прямо пальцем, помните? Велели, когда придет
хозяин,
брать его за жабры и в-везти сюда. Вот мы и привезли.
- Хозяин, - повторил Канаш. - Хозяин красной "хонды", а не этот орангутанг!
- Так он же и есть хозяин! - взмолился Чапай. - За стоянку заплатил, ключ от
тачки у него... Он же уехать на ней собирался. Что же нам, документы у него
спрашивать? Вы бы нам хоть фотографию дали!
- Я дал вам его описание, - сквозь зубы процедил Канаш, разглядывая
пленника,
который с испугом переводил вытаращенные глаза с него на Чапая и обратно.
- Описание! - мало-помалу приходя в себя, воскликнул Чапай. - Так он же под
него подходит, под ваше описание! И возраст, и рост, и машина... А что небритый,
так
лично у меня за сутки такая щетина вырастает, что два раза в день бриться
приходится.
Пленник, который, видимо, раньше всех разобрался в ситуации, вдруг принялся
мотать головой и громко мычать сквозь грязную тряпку, которой был заткнут его
рот.
Канаш протянул руку, выдернул изо рта пленника импровизированный кляп и
брезгливо вытер пальцы о штанину.
- Ты кто такой? - грозно спросил он, испытывая сильное желание сопроводить
вопрос увесистой затрещиной. - Зачем полез в чужую машину? Где ты взял ключ,
недоносок?
Пленник попытался ответить, закашлялся, всхлипнув, втянул в себя воздух,
некоторое время отплевывался от пыли и застрявших во рту ниток и лишь после
этого
смог заговорить.
- Ей-бо, начальник, я тут ни при чем, - прохрипел он, глядя на Канаша
слезящимися собачьими глазами. От него разило перегаром и застарелым потом с
такой силой, что Валентин Валерьянович не выдержал и отступил на шаг. -
Подставили меня, мамой клянусь, подставили! Сто баксов обещали, а я человек
небогатый, для меня и сотка - деньги... Ключ дали. Подгони, говорят, тачку, а мы
тебе за это сотню отстегнем. Я сразу почуял, что тут что-то не так...
- Зачем же в машину полез, раз такой чуткий? - без особого интереса спросил
Канаш, которому уже было ясно все, кроме одного: что теперь делать с этим
недоумком.
Длинноволосый замялся. Чапай, в котором так и бурлила энергия, подскочил к
нему со спины и сделал то, о чем минуту назад мечтал сам Валентин Валерьянович:
с
размаха съездил пленнику по шее, так что тот едва не свалился на пол вместе со
стулом.
- Отвечай то, что у тебя спрашивают, сука! - проревел Чапай. В этом реве
Канаш без труда уловил нотки облегчения: Чапай был доволен, что недоразумение
разъяснилось. - Говори, падло, пока я тебе рыло не расковырял!
Он снова занес над головой длинноволосого увесистый кулак, но Канаш
остановил
его коротким движением указательного пальца.
- Замолчи, - сказал он Чапаю. - Знаешь, как моя бабка говорила? Если бог ума
не дал, руками не маши... На месте надо было разбираться, а теперь я без тебя
справлюсь. Работнички, мать вашу... Ну, - продолжал он, переводя взгляд своих
серых и непроницаемых, как булыжники, глаз, на пленника, - так зачем же ты полез
в чужую машину, если чувствовал, что делать этого не следует?
- Так ведь.., ну.., так ведь сто долларов! Да еще этот, с железными зубами,
хрипатый... Как глянет, так и мороз по коже. Так и кажется, что вот-вот в глотку
вцепится клешнями своими беспалыми...
- Беспалыми, говоришь? - переспросил Канаш.
- Жуть! - подтвердил длинноволосый. - На правой руке двух пальцев не
хватает, а левая и вовсе как ухват. Рожа, как у упыря - одни мослы да железные
зубы,
глядеть страшно...
Канаш с трудом сдержал вертевшееся на языке ругательство. Ситуация на глазах
выходила из-под контроля. Баландин, которому полагалось если не подохнуть, то,
по
крайней мере, еще как минимум неделю валяться брюхом кверху и справлять нужду
под себя, приходя в норму после вчерашнего ранения, остался на ногах и продолжал
активно действовать.
- А второй? - сдавленным от ненависти голосом спросил Канаш.
- А что второй? Парень как парень, моего примерно возраста, с виду
приличный... Сказал, что тачка его, только я не поверил.
- Зря не поверил, - рассеянно сказал Канаш. - Тачка действительно его...
Больше они тебе ничего не говорили?
- Да нет...
- Естественно. - Канаш вздохнул. - Ну, и что прикажешь теперь с тобой
делать?
- Как что? - Тон длинноволосого был рассудительным, но мутноватые
поросячьи глазки беспокойно бегали из стороны в сторону. - Как это - что делать?
Отпустить, вот и все дела. Вы меня не знаете, я вас не видел... Вы же сами
сказали, что
вам не меня надо. Ошибочка вышла, так я же не в обиде. С кем не бывает? Вы же не
милиция, вам протокол писать не надо - бумагу марать, время тратить...
Канаш, не слушая, повернулся к нему спиной и встретился взглядом с
понимающими глазами Клюва, которые блестели по бокам его огромного носа, как
две переспелые вишни.
- Вы догадались хотя бы завязать ему гляделки? - спросил Валентин
Валерьянович.
Клюв развел руками.
- Кто же знал, что это не тот? - негромко и растерянно сказал он. - Да и вы
насчет этого никаких указаний не давали.
- Черт бы вас побрал, - сказал ему Канаш. - Ну, что теперь делать с этим
ублюдком?
- А может, пусть идет? - неуверенно предложил Чапай. - Не мочить же его
теперь, в самом-то деле...
Пленник, который к этому времени уже прекратил свою бессвязную речь и с
вполне понятным интересом прислушивался к разговору, вскинул голову, как
ужаленная слепнем лошадь.
- Да вы что, мужики?! - воскликнул он. - Да за что же меня мочить? Да я
же..,
я.., могила, вот! Христом-богом прошу, у меня батя инвалид, семь лет с кровати
не
встает, он же помрет без меня на хрен, сгниет в своей хрущевке, как мышь в
трехлитровой банке...
Его речь становилась все более бессвязной, в конце концов превратившись в
нечленораздельный вой. Канаш поморщился и коротко дернул подбородком.
Понятливый Чапай размахнулся и ударил пленника по лицу. Раздался трескучий звук,
голова длинноволосого мотнулась к плечу, и он замолчал на полуслове. Его нижняя
губа буквально на глазах распухла, и на ней выступила кровь.
- Не знаю, - сердито проворчал Канаш, - не знаю... Мне совершенно недосуг
заниматься чепухой. Решайте сами, как с ним быть, только имейте в виду: если изза
этого у нас будут неприятности, я начну не с него, а с вас, и уж тогда я буду
точно
знать, как мне поступить.
Он повернулся на каблуках и двинулся к лестнице.
- А машина? - спросил Клюв.
- Что - машина?
- Как быть с машиной - продолжать наблюдение или как?..
- Забудьте про нее, - сказал Канаш. - Вы что же думаете, к ней теперь еще
ктонибудь
подойдет? Даже и не надейтесь, ребята. С машиной мы с вами сели в лужу,
так
что сидите тут и ждите указаний.
Он поднялся наверх, уверенно скрипя ступеньками приставной лестницы, и через
минуту оставшиеся в подвале услышали, как гулко хлопнула входная дверь. Клюв
скорчил вслед своему начальнику пренебрежительную гримасу, вынул из-за пояса
джинсов "ТТ" и повернулся к Чапаю.
- Ну, так как? - спросил он. - Сразу пришьем этого хмыря или просто отрежем
ему язык?
- Христом-богом... - снова заголосил длинноволосый. Клюв, не оборачиваясь,
направил на него пистолет и взвел курок.
- Еще раз вякнешь - получишь пулю, - спокойно сказал он. - Не мешай
людям разговаривать, козел. Так как, Чапай? Какой вариант тебе больше в масть?
Лично я за то, чтобы шлепнуть этого чудика. Нет человека - нет проблемы. А?
- Вот забирай его к себе домой и там шлепай, - проворчал Чапай. - Особенно
из этой своей гаубицы. И так соседи косятся, а ты еще стрельбу устроить
собираешься...
- Можно ведь и без стрельбы, - возразил Клюв. - Неужели у тебя в хозяйстве
ножа не найдется? Чапай недовольно поморщился.
- Кровища, - сказал он. - Некогда мне тут с половой тряпкой ползать, мне еще
карниз поправить надо, и вообще...
Тут он заметил, что Клюв незаметно для пленника подмигивает ему и корчит
страшные рожи, пытаясь что-то сказать без слов, и его осенило. Он кивнул и
сделал
озабоченное лицо.
- Вообще-то, можно его просто придушить, - сказал он. - И тихо, и чисто, и
концы в воду. А язык резать бесполезно. Он же грамотный, наверное, гад. Сразу в
ментовку поскачет заявление писать.
Пленник, который был ни жив ни мертв от страха, издал тихий скулящий звук и
отчаянно замотал головой, давая понять, что никуда не поскачет и ничего не
станет
писать. Говорить он не отваживался, хорошо помня о сделанном Клювом
предупреждении. Клюв обернулся и уставился на него через плечо.
- Ну, чего мычишь, недоносок? - снисходительно спросил он. - Побежишь к
мусорам?
Длинноволосый снова замотал головой с таким энтузиазмом, что засаленные
патлы несколько раз хлестнули его по небритым щекам.
- А если они сами к тебе придут и станут спрашивать? - продолжал
неумолимый Клюв, поигрывая заряженным пистолетом.
Пленник опять замотал головой, не сводя слезящихся глаз с оружия.
- И что ты предлагаешь? - насмешливо поинтересовался Клюв. - Отпустить
тебя, что ли? Вот ты бы на моем месте что сделал - отпустил?
Длинноволосый энергично закивал, шмыгая носом. По его щекам потекли слезы,
губы задрожали, кривясь в умильной улыбке. Клюв недоверчиво покачал головой.
- Да? А вот мне кажется, что ты бы меня давно пришил, чтобы за свою задницу
не волноваться.
Он бросил короткий взгляд на Чапая, и тот немедленно включился в игру.
- Да ладно тебе, Клюв, - сказал он примирительно. - Чего ты привязался к
человеку? Ты же видишь, он нормальный парень. Не орел, конечно, но зато свой в
доску, не стукач какой-нибудь. Правда, мужик? - Длинноволосый снова кивнул, с
надеждой глядя на Чапая. - Ну вот, видишь! Пускай бы шел на все четыре стороны.
Он же не виноват, что мы с тобой лоханулись. Ты посмотри на него! Он же все
понимает. Понимаешь ведь? Видишь, понимает. - Он вдруг грозно сдвинул брови к
переносице и одним стремительным движением подскочил к пленнику, нависнув над
ним, как грозовая туча. - Что ты понимаешь?! - рявкнул он. - Что ты понимаешь,
сучья морда?! Ну, говори, что ты понимаешь!
Пленник испуганно отшатнулся и непроизвольно пискнул.
- Ий-я.., я.., н-не знаю, - с трудом выдавил он, бегая глазами по углам
помещения. Смотреть в потное и злое лицо Чапая он был не в силах. - Н-ничего не
знаю, - уже более уверенно добавил он, поняв, что нащупал верный путь. - Ничего
не видел, целый день спал с бодуна...
- А? - спросил Чапай, оборачиваясь к Клюву.
- Ну, не знаю, - сказал тот, очень удачно копируя Канаша. - По мне, так
проще
его все-таки замочить.
- И вот вечно ты так, - ворчливо сказал Чапай, - замочить, замочить... Прямо
маньяк какой-то. Ты к психиатру не обращался?
- Фильтруй базар, - процедил Клюв. В его темных глазах искрилось тщательно
подавляемое веселье, но пленник этого видеть, конечно же, не мог, а если бы даже
и
смог, то все равно не понял бы, что так развеселило одного из его мучителей. - Я
так
понял, что мочить ты его не хочешь, а хочешь, наоборот, отпустить. В группе я
старший, но мы в твоем доме, так что положение у нас получается примерно
одинаковое, и приказывать мы друг другу не можем. Голосовать тоже бесполезно,
потому как нас всего двое. Получается тупик. Что делать? Предлагаю его
разыграть. У
тебя карты с собой?
- Всегда со мной, - ответил Чапай.
- Мужики... - проскулил пленник. Клюв стремительно обернулся к нему и
ткнул его в лоб стволом пистолета.
- Я что сказал? - рявкнул он. - Сиди и не вякай. Мы с Чапаем сейчас вроде
парламента, а ты как бы народ. И нечего лезть своим небритым рылом в
государственные дела. Развели, понимаешь, плюрализм. Сдавай, Чапай.
Чапай принялся тасовать засаленную колоду, незаметно косясь на пленника.
Длинноволосый позеленел, как лежалый покойник. Его била крупная дрожь, по лицу
струился холодный пот, перемешанный со слезами, которые непроизвольно текли из
мутных поросячьих глазок. Из носа тоже текло, и с распухшей нижней губы свисала
длинная нитка розовой слюны. Он был полностью раздавлен, и Чапаю стало противно,
как будто перед ним сидел гигантский слизняк, на которого невзначай наехал
грузовик.
- Ты не переживай, браток, - говорил тем временем Клюв, обращаясь к
пленнику. - Все не так уж плохо. У тебя шикарные шансы - пятьдесят на пятьдесят.
Если Чапай выиграет, дадим тебе на пиво и отпустим с миром. А если выиграю я, мы
все сделаем быстро и почти не больно. Но мне, знаешь ли, в картах не везет. Я
все
больше по бабам. С бабами у меня полное взаимопонимание, а вот карта меня не
любит... Ну что, Чапай, вскрываемся?
Он бросил свои карты на стол и с улыбкой посмотрел на напарника. Если бы эта
игра велась всерьез, судьба длинноволосого была бы решена: Клюв набрал ровно
двадцать одно очко, в то время как у Чапая оказалось семнадцать. Но это был
спектакль, который с теми или иными вариациями разыгрывался не первый раз, и
поэтому Чапай, торжествующе хлестнув своими картами по крышке стола,
воскликнул:
- Ага! Сколько раз я тебе говорил: не лезь ты играть, если фарта нету...
Он вынул из кармана пружинный нож и подошел к пленнику.
- Ну что, брателло, - сказал он, - повезло нам с тобой сегодня. Отыграл я
тебя,
так что с тебя причитается. Только имей в виду: если что, я тебя из-под земли
достану.
Я тебя выручил, я тебя в случае чего и закопаю - прямо живьем, запомни. Прямо
тебе
скажу: влез ты в нехорошую историю, и жить тебе сейчас надо тихо-тихо, как будто
тебя и вовсе на свете нету. Дорогу сюда забудь. Это конспиративная квартира ФСБ,
тут кругом наши люди, так что, если появишься поблизости, назад уже не
вернешься.
При этих словах Клюв страшно вытаращил глаза, надул щеки, зажал ладонью рот
и
поспешно отвернулся. Чапай неодобрительно покосился на него и снова перевел
взгляд на пленника, который на протяжении всей его речи непрерывно кивал
головой,
словно пшено клевал.
- Подписку о неразглашении я с тебя брать не буду, - продолжал Чапай. -
Думаю, ты разумный парень и не станешь по собственной воле искать себе
неприятности. Правда ведь, не станешь?
Он ненадолго задержал блестящее лезвие ножа возле глаз пленника.
- Клянусь мамой, - просипел тот, поскольку попытка кивнуть еще раз наверняка
лишила бы его левого глаза.
- У тебя же папа-инвалид, - напомнил Клюв, - а про маму базара не было.
Темнишь, гнида?
- Да ладно, - миролюбиво сказал Чапай, перепиливая веревку, - какая
разница? Он ведь знает, что в случае чего мы придем не за мамой и не за папой, а
за
ним лично.
Когда длинноволосый, шатаясь, всхлипывая и поминутно оглядываясь через
плечо,
скрылся за воротами дачи, Чапай запер за ним калитку, закурил и задумчиво
посмотрел на Клюва.
- Слышь, Клюв, - сказал он, - это все, конечно, хорошо, но вот Валик... Ты
знаешь, мне почему-то показалось, что он не шутил насчет того, чтобы пришить
этого
чудика. Не нравится мне это, Клюв. Я к нему на работу охранником нанимался, а не
мокрушником.
Клюв молча пожал плечами и тоже закурил, глядя в серое небо, с которого
готов
был вот-вот пролиться очередной дождик. Он молчал целую минуту, а потом все так
же молча повернулся к Чапаю спиной и скрылся в доме. Чапай озадаченно поскреб
макушку согнутым мизинцем, в три затяжки докурил сигарету и двинулся следом за
ним. Он многое отдал бы, чтобы узнать, о чем думает его напарник.
Когда раздался звонок в дверь, Илларион Забродов вздохнул, заложил страницу,
на
которой его прервали, легко поднялся с дивана, сунул книгу под мышку и пошел
открывать.
За дверью, как он и ожидал, стоял полковник Мещеряков, одетый довольно
странно: в просторные, не первой свежести темные брюки и знакомую серую рубашку
с закатанными до локтя рукавами. В таком виде он напоминал обывателя,
выскочившего из дома на полчаса, чтобы сбегать в булочную и заодно пропустить
кружечку пивка за углом. На плече у полковника висела спортивная сумка, а на
голове
красовалась легкомысленная бейсбольная кепочка с длинным козырьком и вышитым
на лбу адидасовским трилистником. Сдерживая улыбку, Илларион перевел взгляд
вниз, на полковничьи ноги, но вместо новеньких кроссовок, которые он ожидал там
увидеть, на ногах у Мещерякова оказались поношенные туфли из мягкой темно-серой
замши.
- Ну и видок, - сказал Илларион. - В поход на чужую страну собирался король.
Мещеряков недовольно поморщился и мимо Иллариона протиснулся в прихожую.
- Собирайся, - проворчал он.
Илларион запер дверь и внимательно посмотрел на Мещерякова. Выражение
полковничьего лица ему не понравилось. Мещеряков прекрасно владел собой, и
посторонний человек вряд ли сумел бы что-нибудь заметить, но Илларион знал
полковника много лет и прекрасно видел, что тот пребывает в состоянии какого-то
болезненного нервного напряжения и сосредоточенности. Губы у него были сжаты в
тонкую прямую линию, а брови хмурились. Ото, подумал Илларион. Что-то
случилось. Что-то очень нехорошее, поганое что-то. Давненько я его таким не
видел.
- Кофе выпьешь? - спросил он самым беззаботным тоном, разом опустив все
вертевшиеся на языке колкости и наводящие вопросы: ситуация явно не располагала
к
пустому трепу.
- Собирайся, Илларион, - повторил Мещеряков.
- Так срочно?
- Пф-ф-ф.. - Мещеряков с шумом выпустил из легких воздух и медленно
опустился на стоявшую в прихожей скамеечку, словно и впрямь превратившись в
проколотый воздушный шар. Он зачем-то снял свою кепку, повертел ее в руках и
снова нахлобучил на голову, сильно потянув за длинный козырек. - Черт его знает,
- сказал он, - срочно это или нет... Если честно, я вообще перестал что бы то ни
было понимать во всей этой истории.
- Странно, - заметил Илларион. - История, казалось бы, самая незамысловатая.
- Да? Знаешь, мне даже жаль разрушать твои иллюзии.
- Иллюзии?
- Да. По поводу незамысловатости этой истории. Час назад, как раз по дороге
сюда, ко мне поступила новая информация.
- Любопытно, - сказал Илларион, хотя на самом деле не испытывал никакого
любопытства. Судя по выражению лица Андрея, привезенные им новости
действительно были не слишком хороши. - Любопытно, - повторил Илларион, -
что же это за информация такая, что на тебе лица нет?
- Сейчас и на тебе не будет, - мрачно пообещал Мещеряков. - Видишь ли, мне
позвонил Сорокин...
Полковник милиции Сорокин то и дело возникал на жизненном горизонте
Иллариона Забродова, и всякий раз его появление бывало связано с очередными
неприятностями. Это было тем более досадно, что Илларион искренне
симпатизировал Сорокину. От взаимной настороженности, которую они с
полковником испытывали в момент своего знакомства, давно не осталось и следа, но
это не меняло дела: такая уж была у полковника Сорокина работа, что один его вид
поневоле вызывал самые неприятные мысли и ассоциации. По этому поводу Илларион
постоянно цитировал одну и ту же строфу из бессмертного "Дяди Степы": "Ведь
недаром сторонится милицейского поста и милиции боится тот, чья совесть
нечиста".
Не удержался он от любимой цитаты и теперь - отчасти в силу привычки, а отчасти
для того, чтобы хоть немного разрядить обстановку.
Мещеряков терпеливо дослушал цитату до конца, ни разу не перебив Иллариона,
и
даже воздержался от обычных ворчливых комментариев. Илларион замолчал и
выжидательно уставился на приятеля, окончательно убедившись в том, что дело
плохо: если уж Мещеряков перестал ворчать, значит, ему действительно не до
пустой
болтовни.
- Так в чем дело, Андрей? - спросил Илларион, когда повисшее молчание
сделалось нестерпимо тягостным.
- Дело в том, что мы с тобой сели в большую лужу, - мрачно сообщил
Мещеряков. - Кого мы искали? Мальчишку-программиста, у которого в голове
сплошные процессоры и материнские платы, так?
- Так, - подтвердил Илларион. - А что, он выкинул что-нибудь
экстраординарное?
- Вот-вот, - покивал головой Андрей. - Именно экстраординарное. Настолько
экстраординарное, что сам собой возникает вопрос: он ли это был? Знаешь, что
сказал
Сорокин? Два часа назад в институт Склифософского доставили Аверкина. Его два
раза пырнули кухонным ножом среди бела дня. Насколько я понял Сорокина, врачи не
уверены, будет ли он жить.
- Черт, - сказал Забродов. - Вот черт, - повторил он и опустился на
корточки,
привалившись спиной к стене прихожей. Он принялся рассеянно хлопать ладонью по
пустым карманам, начисто позабыв о том, что сигареты остались на столе в кухне.
Мещеряков покосился на него, поморщился, вынул из кармана портсигар и протянул
его приятелю. Илларион благодарно кивнул, взял сигарету, повертел ее в пальцах,
разминая, но почему-то не закурил, а засунул за ухо. Вид у него при этом был
самый
отсутствующий. - Ладно, - сказал он наконец, - будем считать, что первую
порцию я благополучно переварил. Давай, полковник, сыпь дальше. Это ведь,
насколько я понимаю, не все?
- Правильно понимаешь, - со вздохом сказал полковник. - В общем и целом
все выглядит как обыкновенное ограбление. Напали на него в парке. Место там
глухое, безлюдное...
- Какого дьявола он туда поперся? - перебил Илларион. - Он же должен был
сидеть дома и ждать звонка!
- Вот именно. Судя по всему, он его дождался.
- Черт! - в третий раз повторил Илларион. - Ведь договорились же, кажется,
обо всем... Кстати, почему ты думаешь, что в парке он встречался именно с этим
парнем?
- Если ты не станешь перебивать меня после каждого моего слова, я попытаюсь
все объяснить, - пообещал Андрей. - Повторяю, выглядит все как обыкновенное
ограбление: вывернутые карманы, исчезнувшие часы и бумажник, пустая сумка,
которую выпотрошили и отбросили в сторону, какая-то картонная коробка...
Коробка,
понимаешь? Из-под обуви.
- Ты хочешь сказать, что в этой коробке он привез на место встречи деньги? -
спросил Илларион. - Сто тысяч, да? Если на минуту допустить, что это правда, то
получится, что друг Коля использовал нас с тобой втемную. И шантажировали его
чем-то гораздо более серьезным, чем спецназовское прошлое, и деньги у него,
оказывается, были, и деньги очень немалые... Ты извини, Андрей, но я предпочитаю
для начала поискать другие объяснения. Уж очень мне не хочется, чтобы все было
именно так. Пустая обувная коробка - это, знаешь ли, чересчур легковесный
аргумент...
- Согласен, - сказал Мещеряков. - Но ты опять не дослушал до конца,
Илларион. Квартиру Аверкина тоже вывернули наизнанку, как и его карманы. Взяли,
судя по всему, немного, но окончательно это станет ясно, только когда из Калуги
приедет его жена. Не знаю, что они там искали, зато точно знаю, что диктофон, с
помощью которого Аверкин должен был записать свой разговор с шантажистом,
исчез.
- Подумаешь, - сказал Илларион. - Вещица полезная, на радиорынке за такую
можно взять неплохие деньги. Это ничего не доказывает, Андрей. А впрочем...
- Вот именно. Если, сложить все это в кучу, получается очень интересная
картинка. Ты задал правильный вопрос: зачем он поехал в этот парк? Ему
совершенно
нечего было там делать. Плюс коробка из-под обуви, плюс обворованная квартира,
плюс исчезнувший диктофон...
Илларион легко поднялся с корточек, отнес на полку книгу, которую все еще
держал под мышкой, и принялся одеваться.
- Да, - сказал он, - наверное, ты прав. Во всяком случае, время пассивного
ожидания кончилось. Мы и так с тобой выжидали слишком долго. Кстати, что говорит
Сорокин?
- Сорокин ничего не говорит, он пускает дым из ушей и матерится. Он уверен,
что мы с тобой утаиваем от него жизненно важную для следствия информацию.
- А мы разве что-то утаиваем?
- Беда в том, Илларион, что утаивать нам с тобой нечего. То, что у нас есть,
Сорокин считает пустым звуком, и он прав. Ни одной улики, ни одного прямого
свидетельства - ничего, кроме разговоров, догадок и подозрений...
- Так уж и ничего, - проворчал Илларион, затягивая шнурки на ботинках. -
Теперь у него есть Аверкин, который лежит в реанимации. Возле него можно сидеть
и
дожидаться, когда он придет в себя и начнет давать показания. Насколько я
понимаю,
больше ничего нашему полковнику просто не остается.
- Он тоже это понимает, - со вздохом сказал Мещеряков. - И слезно просил
нас не вмешиваться.
- И поэтому ты явился сюда в таком виде, - закончил за него Илларион. -
Чтобы не вмешиваться.
Мещеряков пропустил шпильку мимо ушей, дождался, когда Илларион откроет
дверь, и первым вышел из квартиры.
Спустившись во двор, Илларион увидел напротив своего подъезда черную "волгу"
- универсал, имевшую такой вид, словно на ней много лет возили дрова.
Потускневший обшарпанный кузов пестрел многочисленными зашпатлеванными
вмятинами и царапинами, два из четырех хромированных колпаков отсутствовали
начисто, но над крышей кабины торчала длинная антенна радиотелефона. Забродов
полунасмешливо, полуодобрительно хмыкнул: Мещеряков явно был задет за живое и
взялся за дело всерьез, если приехал сюда на одной из спецмашин учебного центра.
Под мятым капотом наверняка скрывался мощный форсированный двигатель, который
давал ржавому драндулету отличную возможность удивить некоторых владельцев
дорогих иномарок.
Усевшись за руль, Мещеряков бросил свою спортивную сумку на заднее сиденье.
На вид казавшаяся совершенно пустой сумка тяжело шлепнулась на дерматиновую
подушку. При этом внутри раздался приглушенный металлический лязг. Илларион
подозрительно покосился на полковника, перегнулся через спинку сиденья и
дотянулся до сумки.
- Гм, - неодобрительно произнес Мещеряков, запуская двигатель Илларион
пропустил это междометие мимо ушей и заглянул в сумку. На дне сумки лежали
смертоубойная полковничья "беретта" и две запасные обоймы. Забродов протяжно
присвистнул.
- Однако, - сказал он. - А пулемета под сиденьем у тебя нет?
Мещеряков раздраженно передвинул рычаг переключения передач и рывком
тронулся с места.
- Пулемета у меня нет, - ответил он, - точно так же, как и желания ни с того
ни с сего очутиться в одной палате с Аверкиным - с трубочками в ноздрях и
килограммом железа в кишках. Шутки кончились, Илларион. Не надо больше
рассказывать мне про мальчишку, который увлекся игрой и зашел немного дальше,
чем следовало. Он зашел чересчур далеко.
- Ну-ну, - ответил Илларион.
Мещеряков покосился на него, ожидая продолжения, но Забродов молчал. Он
вынул из полковничьей сумки одну обойму и теперь рассеянно играл ею, то
выдвигая,
то со щелчком загоняя на место верхний патрон. Вид у него был самый безмятежный,
словно Мещеряков вез его на рыбалку или в ресторан. Впрочем, ничего иного
полковник от него и не ожидал. Ему вдруг стало неловко из-за того, что он взял с
собой пистолет. С кем, в самом деле, он собрался воевать? Квартира Чеканова
наверняка пуста. Скорее всего, там они не встретят не только вооруженного
противника, но и вообще ничего интересного. Тогда зачем ему пистолет? Да ясно
же,
зачем! Мещеряков недовольно дернул уголком рта. Конечно, оружие он взял просто
для уверенности в себе. Вот Забродову никакое оружие для поднятия боевого духа
не
требуется, он сам - оружие, да еще какое...
- Кстати, об оружии, - сказал он, прерывая затянувшееся молчание.
- Ммм? - Забродов, казалось, проснулся и с интересом посмотрел на Андрея.
- Ты не знаешь, у Аверкина дома было какое-нибудь оружие?
- Откуда мне знать? Впрочем, скорее всего, было. Это, наверное, что-то вроде
профессионального заболевания. Ты знаешь кого-нибудь из наших, у кого в шкафу не
лежало бы что-нибудь этакое, огнестрельное? У тебя есть, у меня есть.., а чем
Аверкин
хуже? Было, наверное. А что?
- А то, что люди Сорокина ничего "этакого" в квартире Аверкина не нашли. На
полу в спальне валялось полотенце со следами смазки, вот Сорокин и спросил меня,
могло у Аверкина быть оружие или нет.
Илларион снова протяжно присвистнул.
- Весело, - сказал он. - Выходит, что помимо диска с секретной информацией
по Москве теперь гуляет еще и лишний ствол. И ствол этот явно не двадцать
второго
калибра... Ай-яй-яй.
Услышав это "ай-яй-яй", Мещеряков быстро покосился на Иллариона. Тон
Забродова не сулил новому владельцу аверкинского пистолета ничего хорошего.
Илларион в последний раз щелкнул обоймой, бросил ее в сумку, а сумку вернул
на
заднее сиденье.
- На дорогу, - сказал он. - Смотри на дорогу, полковник. Хватит с меня
приятных неожиданностей.
Мещеряков отвернулся от него и стал смотреть на дорогу. Он был недоволен
буквально всем: и дурацкой ситуацией, в которой оказался, и Забродовым, и собой,
и
Сорокиным, и даже генералом Федотовым, который попросил его "неофициально и
предельно аккуратно", как он выразился, разобраться в этом неприятном деле.
Снаружи опять пошел мелкий дождик, брызгая каплями на пыльное лобовое стекло.
Мещеряков включил дворники, и их монотонный скрип немедленно начал
действовать ему на нервы.
- О чем ты думаешь? - не унимался Забродов. - Поделись, а?
- Я думаю о том, когда в этой стране наведут хоть подобие порядка, -
проворчал
Мещеряков. - Ты только вдумайся в ситуацию: я - штабной работник, кабинетная, в
общем-то, фигура, а ты - отставник, пенсионер... Мое дело - перекладывать
бумажки, твое - греться на солнышке и удить рыбку.., в крайнем случае, сторожить
по ночам какую-нибудь стройплощадку. А вместо этого мы с тобой занимаемся черт
знает чем - защищаем интересы мощной силовой структуры от какого-то
свихнувшегося сопляка, который решил срубить немного деньжат в свободное от
основной работы время... По-моему, это просто смешно.
- Гм, - откликнулся Илларион. - Вот юмористический аспект этой ситуации
мне в голову как-то не приходил. А что касается порядка... Что толку пенять на
зеркало? Ты представь себе: вот просыпаешься ты однажды утром, а в стране полный
порядок. И что же? Да половина населения в течение первого же дня такой жизни
просто помрет от скуки, а вторая немедленно примется этот самый порядок нарушать
- опять же, чтобы жить веселее.
- Трепло, - проворчал Мещеряков. - Интересно, к какой половине ты относишь
себя?
Илларион открыл рот, закрыл, снова открыл и вдруг рассмеялся.
- Слушай, - сказал он, - а ведь не знаю! Ко второй, наверное, но с большими
оговорками.
- Еще бы, - проворчал Мещеряков. - У тебя без оговорок ничего не бывает...
Он свернул в узкий проезд и через минуту припарковал "волгу" у подъезда
старого
четырехэтажного дома. Двор был уютный, тенистый от разросшихся деревьев,
которые уже начали ронять на землю первые желтые листья.
- Симпатичное местечко, - одобрил Илларион. - Смотри-ка, рябина уже
покраснела. Кончается лето, Андрюха. Ты когда в последний раз на море был?
- Недавно, - ответил Мещеряков. - Только купаться было некогда.
- Жарко было? - с сочувствием спросил Илларион.
- Что ты имеешь в виду?
- А ты?
- М-да, - неопределенно промямлил Мещеряков. - Поговорили... Так... Вон
там, кажется, его окна. Вон, на пятом этаже, где стеклопакеты.
Илларион перегнулся через него и посмотрел наверх.
- Чего мы ждем? - поинтересовался он.
- Не чего, а кого, - поправил его полковник. - Как ты намерен попасть в
квартиру?
- Да, - сказал Илларион, - действительно. Замки - не мой профиль.
Они закурили и успели по паре раз затянуться, когда во дворе появился
высокий и
стройный молодой человек в джинсах и светлом пиджаке нараспашку. Шагая легко и
уверенно, он пересек проезжую часть и свернул в подъезд, где жил Чек, даже не
посмотрев в сторону припаркованной под ветвями рябины старенькой черной "волги".
В руке у него был небольшой кожаный кейс, в зубах дымилась сигарета. На пороге
он
остановился, сделал напоследок глубокую затяжку, бросил сигарету в стоявшую
рядом
урну и скрылся за дверью.
Мещеряков удовлетворенно кивнул и посмотрел на часы. Вскоре дверь подъезда
снова открылась, и на крыльце появился все тот же молодой человек. Он поставил
кейс на землю, неторопливо закурил, поправил галстук, подхватил свой чемоданчик
и
спокойно удалился, скользнув по машине, в которой сидели Мещеряков и Забродов,
равнодушным рассеянным взглядом.
- Две минуты, - сказал Мещеряков, бросив еще один взгляд на часы. - Чистая
работа!
- А закрывать кто будет? - спросил Илларион.
- Не твое дело, - ответил ему Андрей. - Подай-ка сумку.
- Зачем? Там же никого нет.
Мещеряков не ответил, выжидательно глядя в лицо Иллариону. Забродов пожал
плечами и подал ему сумку, в которой лежал пистолет.
- С оговорками, - напомнил он.
- Естественно, - сказал Мещеряков и распахнул дверцу.
Дверь нужной им квартиры была закрыта, но Мещерякова это не смутило. Не
теряя времени на ужимки, по мнению большинства людей свойственные взломщикам,
полковник прямо подошел к двери и повернул блестящую латунную ручку. Дверь
бесшумно распахнулась, и полковник, придерживая на плече ремень сумки, уверенно
шагнул в прихожую. Илларион, которому эта уверенность показалась слегка
чрезмерной, открыл было рот, но тут же пожал плечами и махнул рукой: в конце
концов, что могло угрожать Мещерякову в абсолютно пустой квартире? Забродов
последовал за полковником с беспечным видом человека, между делом забежавшего в
гости к приятелю.
В прихожей пахло хорошим одеколоном, кожаной обувью и застарелым табачным
дымом. Этот запах был хорошо знаком Иллариону - пряный дух, присущий дому
каждого более или менее обеспеченного холостяка. Его собственная прихожая пахла
бы так же, не забивай все остальные запахи в его квартире могучий дух старой
бумаги
и пыльных книжных переплетов. Здесь, судя по запаху, книг не было вообще или
было
совсем немного, зато сквозь все остальные ароматы пробивался не слишком приятный
синтетический душок разогретой пластмассы и горелой изоляции. Источник этого
запаха обнаружился сразу же, как только Илларион вслед за Мещеряковым вошел в
просторную комнату, которая, судя по интерьеру, служила хозяину и спальней, и
кабинетом.
В углу напротив окна стояла развороченная постель, а посреди комнаты имел
место обширный рабочий стол, сверх всяких мыслимых пределов загроможденный
какой-то электронной требухой, от одного взгляда на которую Илларион ощутил
головную боль. Среди этого хлама тускло поблескивал монитор выключенного
компьютера. Еще один монитор, побольше и гораздо более новый с виду, валялся на
боку возле правой тумбы стола, а вокруг него по полу было разбросано великое
множество каких-то запасных частей, из которых Иллариону были знакомы только
клавиатура и распахнутый настежь серый жестяной ящик системного блока, в одном
месте почерневший от копоти, словно кто-то пытался развести внутри него
костерок.
Под ногой у Мещерякова жалобно хрустнула какая-то пластмассовая коробочка.
- Смотри под ноги, полковник, - негромко сказал Илларион. - Не дави улики.
- Это не улика, - так же тихо огрызнулся Мещеряков, - а обыкновенный
процессор. Судя по тому, где он лежит, безнадежно дохлый. Что же он тут делал,
этот
парень?
- Да, - сказал Илларион, - впечатляет. Представляешь, как тут полыхнуло,
если
паленым воняет до сих пор?
- Слабо полыхнуло, - проворчал Мещеряков. - Ну что ему стоило сгореть к
чертовой бабушке вместе со своим компьютером?
- М-да, - сказал Илларион, - интересная квартирка. Я, конечно, во всей этой
электронике ни черта не понимаю, но чувствуется, что хозяин - парень серьезный.
Такой, пожалуй, вполне мог провернуть это дельце... Как ты считаешь, Андрей?
Производит впечатление, верно?
- Одного впечатления мало, - сказал Мещеряков.
- Да? А я-то думал, что мы пришли сюда именно за этим. Тогда скажи, будь
добр,
что мы здесь ищем? Дискеты? Компакт-диски?
- И это тоже, - сказал Мещеряков. - Хотя вряд ли он хранил такую
информацию там, где ее могут случайно найти. Надо снять винчестеры с обеих машин
и отнести их нашим спецам. Даже если информация с них стерта, наш технический
отдел сумеет хоть что-нибудь из них извлечь. По крайней мере, станет ясно, тот
это
человек или не тот.
- Винчестеры? - переспросил Забродов таким тоном, что Мещеряков вздохнул.
- Стой на месте и ничего не трогай, неандерталец, - приказал он. - Это тебе
не
руки ломать.
Стоять на месте Илларион не стал. Поглядывая под ноги, чтобы ненароком чегонибудь
не раздавить, он двинулся в обход комнаты, с интересом озираясь по
сторонам.
Возле укрепленной справа от оконного проема книжной полки он вдруг остановился
и, покопавшись среди каких-то коробочек и папок, продемонстрировал Мещерякову
полуразобранное миниатюрное устройство, с одной стороны которого поблескивал
глазок объектива.
- Вот это я понимаю, - сказал он. - Это не винчестеры какие-нибудь, не
процессоры, а нормальная, доступная пониманию следящая камера-транслятор. В
которой, к тому же, кто-то основательно покопался... Нет, это точно наш человек!
- Возможно, - рассеянно ответил Мещеряков. Сидя на корточках, он копался в
разбросанных по полу деталях, хотя уже видел, что винчестера среди них нет.
Убедившись в этом окончательно, он пожал плечами и встал. Хозяин этой
электронной свалки вполне мог подключить снятый с вышедшей из строя машины
винчестер к стоявшему на столе "пентиуму", чтобы скачать с него необходимую для
дальнейшей работы информацию. Вскрывая системный блок, полковник поморщился.
"Престижная высокооплачиваемая работа- подумал он. - Что-то много в последнее
время развелось работников, занятых обыкновенным шпионажем. И не надо тыкать
мне в нос моей принадлежностью к спецслужбам! Я, по крайней мере, связан
служебной этикой, чего не скажешь обо всех этих новоявленных детективных
агентствах и коммерческих охранных структурах..."
Он поднял крышку системного блока и сразу увидел, что винчестера нет.
Мещеряков нахмурился. Вряд ли установленный здесь компьютер был просто частью
электронной сети, работающей от головной машины, расположенной где-то в другом
месте. Для таких целей обычно используются другие устройства, в которых наличие
винчестера просто не предусмотрено. Конечно, подумал полковник, специалистам
виднее, как оно было на самом деле, но выглядит это так, будто нас с Илларионом
ктото
опередил. Похоже, что винчестер сняли, причем не слишком аккуратно...
Он поднял голову, чтобы сообщить Забродову о своем открытии, и только теперь
заметил, что того больше нет в комнате. Мещеряков встревожился, но тут же
успокоился, услышав, как на кухне звякнула посуда. Он открыл рот, чтобы
окликнуть
Иллариона, но не успел.
- Спокойно, - послышался с кухни голос Забродова. - Не надо так сильно
давить на спуск, эта штука может выстрелить...
"С кем это он?" - подумал полковник. Его рука сама собой потянулась к
оставленной на полу сумке, где лежала "беретта". В это время на кухне раздалась
какая-то глухая возня, затем послышался тяжелый удар, рассыпчатый металлический
грохот и чей-то сдавленный вопль. От души надеясь, что кричал не Забродов,
полковник бросился на кухню, на ходу высвобождая из сумки пистолет. Он успел
сделать два шага, а на середине третьего почувствовал сокрушительный удар по
затылку. Перед глазами у него полыхнуло ослепительно-белое пламя, голова,
казалось,
раскололась пополам, и полковник ГРУ Мещеряков повалился на пол, опрокинув
стоявший на столе монитор, который разлетелся вдребезги с глухим кашляющим
звуком.
Чек попытался достать из пачки сигарету, но руки у него все еще дрожали, и
сигареты рассыпались по земле. Прошипев сквозь зубы короткое ругательство, он
опустился на корточки и принялся собирать их по одной, с преувеличенной
аккуратностью заталкивая обратно в пачку и стараясь не смотреть на Баландина,
который наблюдал за ним с выражением плохо скрытого брезгливого любопытства.
Сигареты ни в какую не желали лезть обратно в пачку, упирались, гнулись, а
две
или три даже сломались, и их пришлось выбросить. Баландин терпеливо ждал. Он
закурил, вынул из кармана взятый в квартире Аверкина "вальтер", повертел его в
руках, придирчиво оглядывая со всех сторон, и снова спрятал в карман.
Отброшенные
Чеком сигареты он деловито втоптал в песок и носком кроссовки надвинул на это
место кучку прошлогодней рыжей хвои.
По верхушкам сосен пробежал ветер. Чек вздрогнул от неожиданности и уронил
на землю только что подобранную сигарету.
- Что-то ты, браток, сегодня нервный, - сказал ему Баландин.
Чек поднял на него глаза, увидел на манжете белой баландинской рубашки
крошечное бурое пятнышко и поспешно отвернулся, борясь с приступом тошноты.
Все-таки это была не компьютерная игра. В реальном мире смерть выглядела
довольно
неприглядно, и человек, убивающий себе подобных так же непринужденно, как какойнибудь
воробей гадит на лету, вызывал не уважение и даже не страх, а
инстинктивное
отвращение, как некая фантастическая голая тварь, покрытая противной слизью,
выползшая из немыслимых подземелий с одной-единственной целью - убивать все,
что движется. Это было неприятное открытие, и Чек даже засомневался в своей
способности довести начатое дело до конца. Он решил для себя, что для достижения
поставленной цели хороши любые средства, но его организм, похоже, придерживался
несколько иного мнения.
- Зато ты, я вижу, как огурчик, - процедил он сквозь стиснутые, чтобы не
стучали, зубы. - Спокоен, бодр и весел.
Баландин огляделся по сторонам, затягиваясь сигаретой. Подмосковный лес
глухо
шумел, метя верхушками сосен пронзительно синее небо.
- Да что тебя разбирает-то, не пойму, - сказал Баландин, снова поворачиваясь
к
Чеку. - Даже позеленел весь, как жмурик. Сдрейфил, сява?
Чек медленно встал с корточек и заставил себя посмотреть в лицо Баландину.
- Нет, - сказал он, - не сдрейфил. Просто кое-чего не понимаю. Не могу
понять, и все тут. Может быть, ты мне объяснишь?
- Да сколько угодно, - лениво ответил Баландин. - Все, что хочешь. Я сегодня
разговорчивый. Из-за погоды, наверное. Только спрашивай на ходу, а то торчим
тут,
как эти...
- Ладно, - сказал Чек. Он спрятал в карман пачку с сигаретами, забыв, что
собирался закурить, подхватил стоявшую на земле сумку с аппаратурой и вслед за
Баландиным двинулся лесом параллельно дороге. - Ладно, - повторил он для
разгона, - я спрошу... Ты говоришь, что не убивал мою сестру, так? Получается,
что
сел ты практически невиновным... Ну хорошо, я понимаю, что зона - не санаторий,
но... Неужели каждый, кто туда попадает становится таким, как ты? Что-то мне в
это
не верится.
- Каким это - таким? - насмешливо спросил Баландин, оглянувшись на него
через плечо.
- А вот таким... Скажи, для тебя что же, человеческая жизнь вообще ничего не
стоит? Нет, я знаю, такие люди есть, их даже много - гораздо больше, чем нужно,
-
но откуда это в тебе, если ты не был убийцей?
Баландин вдруг остановился и повернулся к Чеку лицом. На его губах медленно
расцвела холодная издевательская улыбка.
- А ты дурак, сява, - сказал он после долгой паузы, во время которой
разглядывал Чека с выражением брезгливого любопытства. - Нашел, о чем
спрашивать. Отчего и почему собака воет на луну... Даже не знаю, что тебе
ответить,
честное слово. Да и не поймешь ты ни хрена.
- Почему это я не пойму? - спросил Чек, стараясь не отводить взгляд от
изуродованного лица напарника.
- Потому что еще не дозрел, - спокойно ответил Баландин. - Если бы дозрел,
не задавал бы дурацких вопросов. Зона, брат, это такой университет... Особенно
если
повезет. Мне, например, повезло. На, смотри. - Он расстегнул рубашку и спустил
ее
с левого плеча. Чек увидел на незагорелой коже четкую синюю татуировку - бычью
голову с раздутыми ноздрями, яростно выкаченными глазами и грозно опущенными
вперед острыми пиками рогов. - Знаешь, что это?
- Наколка, - сказал Чек. - Ну и что?
- Действительно, - сказал Баландин, - ну и что? Телок ты, сява, ох и телок!
А
ты слышал, что в зоне масти просто так не набивают? Масть - это, братец ты мой,
вроде армейской эмблемы рода войск. У связистов своя, у танкистов своя, у
шоферни
тоже - знаешь, "яйца с крыльями"...
- Ну?
- Хрен гну... - Баландин оправил рубашку и принялся застегиваться, неловко
орудуя своими клешнями. - Ох, и темный же ты... Ладно, объясню. Глядишь,
пригодится, если наш Юрик тебя раньше не отправит землю парить...
...Когда Баландин вернулся из ШИЗО, барак был пуст. До конца рабочего дня
оставалось еще около трех часов. Небо за подслеповатым окошком уверенно
наливалось темной морозной синевой, под низким потолком монотонно зудели лампы
дневного света. Баландин добрался до своей койки и повалился навзничь, забросив
руки за голову и наслаждаясь покоем. В уборной тихо копошился, звякая ведром и
плюхая мокрой тряпкой, уборщик - плоскостопый, вечно сгорбленный и незаметный
мужичонка без имени и клички, по фамилии Сухарев. Баландин поймал себя на
странном ощущении: ему казалось, что он вернулся домой и все плохое осталось
позади. Это была опасная иллюзия, и, чтобы прогнать ее, Баландин встал и
направился
в уборную.
Сухарев копошился в умывальной комнате, бестолково возя грязной тряпкой по
сырому цементному полу.
- Сигарету дай, - коротко сказал ему Баландин, и уборщик торопливо полез в
карман.
Баландин криво усмехнулся: судя по поведению Сухарева, он успел приобрести
определенную репутацию, и значит, все, что он сделал до сих пор и намеревался
сделать в дальнейшем, было правильно, более того - необходимо. Он размял
сигарету, закурил и отошел к окну. Сухарев возился позади, как большая
медлительная крыса. За окном стремительно темнело. Баландин подумал, что, если
бы
не горевший в умывальной свет, он легко смог бы разглядеть в вечернем небе
первые
звезды. От темного стекла ощутимо несло холодом, в нем можно было различить
контуры умывальников и даже похожий на решетку рисунок кафельной плитки на
противоположной стене. Сухарев все еще возился в дальнем углу. "Какого черта он
тут копается? - с неудовольствием подумал Баландин. - Работы на пять минут, а он
ползает, как вошь по мокрому месту..."
Он не успел додумать эту мысль до конца. В оконном стекле мелькнула какая-то
тень, и одновременно в мозгу Баландина молнией сверкнула догадка. Он развернулся
стремительно, но все же недостаточно быстро. Левый бок обожгло болью, когда
стальная заточка, вспоров зековскую робу и кожу, скользнула вдоль ребер. Второго
удара не получилось: Баландин перехватил руку с заточкой. Сухарев сопротивлялся
не
больше секунды: Баландин даже после лазарета и ШИЗО был гораздо сильнее. Слабое
сопротивление было сломлено. Бесцветное лицо Сухарева с вислым носом и уныло
опущенными уголками губ исказила гримаса.
- Не.., на-до... - через силу выдавил он, а в следующее мгновение все еще
зажатая в его кулаке заточка вонзилась ему в горло, оборвав предсмертную мольбу.
Баландин оттолкнул от себя бьющееся в конвульсиях тело и поспешно отступил
назад, чтобы не запачкаться кровью. Бросив последний взгляд на уже переставшее
содрогаться и сучить ногами тело, он равнодушно переступил через лужу крови и
вернулся в спальное помещение. Нервы у него ходили ходуном, но он заставил себя
снова улечься на койку и закрыть глаза. Ничего не кончилось, и он был этому рад:
противник сделал первый ход и потерпел неудачу, а это увеличивало его
собственные
шансы на выживание.
Ночь он провел без сна, слушая, как шепчутся взбудораженные смертью Сухарева
и долгим вечерним разбирательством зеки. Гибель уборщика была признана
самоубийством, и, как с удивлением понял Баландин, в бараке были-таки идиоты,
которые поверили в эту версию. Впрочем, ему-то как раз предстояло иметь дело
вовсе
не с идиотами, и именно поэтому он не сомкнул глаз даже тогда, когда в спальном
помещении наступила полная тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием спящих
да чьим-то заливистым храпом.
Развязка наступила на третий день после его возвращения в отряд, и случилось
это
не в бараке, а на работе. Баландин занимался возведением кирпичной перегородки в
подвале новой котельной. Работа была привычной и несложной, она почти не
требовала внимания, оставляя голову свободной. Он брал в левую руку кирпич,
нагибался к корыту с раствором, зачерпывал вязкую массу кельмой, сноровисто
раскладывал ее по верхнему краю перегородки, клал кирпич на место, выравнивал,
пристукивал рукояткой кельмы, подбирал излишки раствора, снова брал кирпич...
Когда кельма заскребла по дну корыта, подбирая остатки, он оглянулся, пытаясь
найти
взглядом белобрысого сопляка, который подносил ему раствор, но тот словно
испарился. Баландин пожал плечами, положил на место последний кирпич, сунул
кельму в ведро с водой, снял рукавицы и полез в карман за сигаретами.
В это время в подвале один за другим начали появляться люди. Первым вошел
Мосол, и это послужило для Баландина сигналом. Он выронил зажатые под мышкой
рукавицы, схватил в одну руку кельму, а в другую - каменщицкий молоток и
спрыгнул с шатких подмостей, предварительно поддав ногой ведро с грязной водой,
чтобы холодный душ задержал нападающих хотя бы на секунду. Он давно ждал этой
ситуации, был к ней морально готов, более того - страстно ее желал, и он четко
знал,
что, когда этот момент наступит, у него не останется времени для раздумий и
переговоров. Он мог победить или умереть, и это не было громкой фразой - так уж
вышло, что выбор у него был невелик.
Он ударил Мосла кельмой, как ножом, целясь в глотку, увернулся от
просвистевшего в опасной близости от головы железного лома, взмахнул молотком,
заставив одного из нападавших проворно отскочить в сторону, прорвался сквозь
строй
и занял позицию в углу, прижавшись лопатками к холодной стене.
Мосол стоял на одном колене, натужно кашляя и обхватив ладонями ушибленное
горло. Трое его приятелей медленно подходили к Баландину. Это были рослые,
сильные, матерые звери. Двое держали в руках заточки, и еще один сжимал в
ладонях
увесистый лом. Баландин бросил кельму, быстро наклонился и выхватил из-за
голенища двадцатисантиметровый стальной прут с острым, как игла, концом. За то,
чтобы превратить кусок арматуры в оружие, он отдал одному из работавших в
слесарной мастерской зеков три пачки сигарет, но это была стоящая сделка, и
изменившееся выражение окружавших его лиц говорило об этом яснее всяких слов.
- Ну, - сказал он, - кто первый, козлы?
- За "козлов" ответишь, - немедленно ощерился один из его оппонентов.
- Ответить - не проблема, - отозвался Баландин. - Какой ответ тебе больше
нравится: пикой в брюхо или молотком по черепу? Подходи, козлина, сыграй в
лотерею.
- Ты труп, Баланда, - сказал прокашлявшийся, наконец, Мосол. - Не жить тебе,
волчина позорный.
- Одному из нас не жить, это верняк, - согласился Баландин, поудобнее
перехватывая арматурину. - Только учти, Мосол, я без тебя на тот свет не пойду.
И
еще одно запомни, пидорюга: тебе от меня не избавиться. Не успокоюсь, пока тебя
не
завалю, понял, кочегар хренов? Так что давай, начинай увеселение.
Мосол оглянулся на своих приятелей, и в этом его движении Баландин, чьи
чувства обострились до немыслимой восприимчивости, явственно уловил
нерешительность. Ситуация сложилась патовая: Баландин не мог выбраться из своего
утла, а нападающие не могли его оттуда выковырять, не рискуя при этом
собственными жизнями. Рисковать жизнью никто из них явно не хотел. Баландин
через силу растянул губы в презрительной улыбке.
- Нет желающих? - спросил он. - Ну, тогда валите отсюда, уроды, не мешайте
работать. Мне бугор велел эту стенку за сегодня закончить.
Глядя на них, Баландин испугался: на миг ему показалось, что они вот-вот
послушаются и уйдут. Но тут на лестнице, которая вела в подвал, послышались шаги
нескольких человек. Мосол заулыбался. Баландин тоже улыбнулся, хотя и понял, что
пропал: теперь его попросту задавят массой, затопчут ногами, а потом опрокинут
на
труп штабель кирпича и скажут, что так и было..
В подвал вошли пятеро, и остолбеневший от неожиданности Баландин, бросив
быстрый взгляд на Мосла, почти пожалел его: Мосол явно ожидал увидеть вновь
прибывших еще меньше, чем сам Баландин.
В проеме кирпичной арки стояли пятеро блатных из темниковского этапа. Они
молчали, равнодушно глядя прямо перед собой. Потом они расступились, и в подвал
неторопливо шагнул грузный приземистый человек с низким лбом и мощными
надбровными дугами. В его коротко остриженных волосах густо серебрилась седина,
а
маленькие черные глаза смотрели из-под густых бровей с недоброй насмешкой. Это
был знаменитый Арон - вор в законе, пахан, великий знаток и ревностный хранитель
блатных порядков, гроза беспределыциков и ссученных воров.
Он неторопливо вынул из кармана робы пачку "Мальборо", прикурил от
поднесенной спички, закинул голову назад, выпустил в потолок струю дыма и
посмотрел на Мосла поверх своего великолепного семитского носа.
- Разборки клеишь, Мосол? - негромко спросил он. - А кто разрешил? Ты меня
спросил, дружок? Знаешь, что за это полагается?
- Не знаю и знать не хочу, - угрюмо ответил Мосол. - Блатными командуй,
Арончик, а меня не трожь, а то как бы пожалеть не пришлось.
- Вот, - сказал Арон, оборачиваясь к своим людям, - видите? А ведь я
говорил:
где две головы, там телу каюк. Давно надо было с ними разобраться, а я все
медлил,
все ждал чего-то... Зря, видно, ждал. Чего от дураков дождешься, кроме
глупостей?
Старею я, наверное. Зато какой случай! А ну-ка, возьмите его!
Мосла взяли. Это произошло тихо и почти без борьбы. Люди Мосла даже не
пытались сопротивляться, когда их пинками выбивали наружу через кирпичную арку.
Через несколько секунд Мосол стоял посреди подвала в позе распятого, накрепко
схваченный за руки с двух сторон. Лица блатных, которые его держали, оставались
бесстрастными, словно у скверно изготовленных манекенов.
- Ну, - сказал Арон, оборачиваясь к Баландину, - а ты что скажешь, герой?
Так
и будешь в одиночку со всем светом воевать? Ну, говори, я жду.
Баландин пожал плечами. Молоток и заточка по-прежнему оставались у него в
руках.
- А что говорить? - нехотя обронил он. - Я - человек конченый. А только как
хочешь, Арон, но этого пидора я убью.
- А если его убью я? - с любопытством осведомился Арон.
- Тогда убей и меня, - словно со стороны слыша собственный голос, сказал
Баландин. - Потому что за ивой должок, и мне по барабану, кому его отдать - ему
или тебе.
Двое блатных шагнули вперед, как роботы, но Арон остановил их небрежным
жестом руки с зажатой между пальцами сигаретой.
- Спокойно, - сказал он. - На первый раз прощаю, но имей в виду, что с
ворами
так не разговаривают. Слушай сюда, сявка. Будешь моим быком. Этот мудак, - он
кивнул в сторону Мосла, - твой. Остальных - тех, которые тебя вместе с ним
опускали, - не трогай, заметут. Кум тебя пасет. Будешь хорошо работать - дам
мазу.
Нет - подохнешь, как пес под забором. Все понял?
Баландин молчал целую минуту.
- Нет, - сказал он наконец, и блатные снова подались к нему. Арону пришлось
повторить свой нетерпеливый жест, чтобы его псы с явной неохотой вернулись на
место.
- Чего ты не понял? - спросил Арон.
- Что такое бык?
Кто-то фыркнул в кулак. Арон сокрушенно покачал носатой головой.
- Ну что за молодежь пошла? - с огорчением спросил он. - Серые все какие-то,
тупые, как валенки... Куда смотрит школа? Наша советская школа, самая лучшая и
прогрессивная школа в мире... Бык - это боец, понял? Я называю тебе имя, а ты
делаешь так, чтобы это имя стало пустым звуком. За это ты живешь как король и
ходишь в авторитете. Теперь понял? Выбирай: живой бык или мертвый пидор.
Баландин медленно кивнул.
- А чего тут выбирать? - сказал он. - Особенно если первое имя, которое ты
назовешь, - Мосол.
- Вообще-то, быку мозги без надобности, - ответил Арон, - но когда они есть,
это, бля буду, приятно. Просто для разнообразия. Ну чего ты еще ждешь?
Мосол вдруг забился в руках державших его людей, складываясь пополам, резко
выгибаясь, выворачиваясь из захвата, мотая головой и нечленораздельно вопя. Его
заломали, зажали ему рот, запрокинули назад голову, схватив за волосы, и
разорвали
на груди рубашку.
- Сюда, - сказал Арон, приложив длинный чистый палец к волосатой груди
Мосла чуть правее и ниже левого соска. - Привыкай работать чисто.
Баландин шагнул вперед, поднимая заточку, и улыбнулся прямо в бешено
выкаченные, до краев полные животного ужаса глаза Мосла.
Вечером, после отбоя, к нему подошел один из блатных. В руках у него были
состряпанная из механической бритвы татуировочная машинка, комок ваты и флакон
с черной тушью. Операция заняла каких-нибудь полчаса. В конце концов блатной
протер вспухшее, ноющее плечо смоченным в одеколоне ватным тампоном, осмотрел
результаты своей работы и удовлетворенно кивнул. Баландин вывернул плечо,
наклонил голову и посмотрел вниз.
Оттуда, с покрасневшего участка воспаленной кожи, на него яростно и
непримиримо глянула свирепо наклоненная голова готового к смертоносному рывку
быка...
- ..Еще вопросы есть? - спросил Баландин. В горле у него першило с
непривычки - так много он не говорил уже много лет, а может быть, и никогда в
жизни.
Чек немного помолчал. Он снова вынул из кармана сигареты, и хромой зек
заметил, что руки у его напарника больше не дрожат.
- Вопросы есть, - невнятно сказал Чек, раскуривая сигарету. - Вопросов
много,
но я задам только один. Ты стихи писать не пробовал?
- Чего?!
- Стихи. Как это там... Однажды в студеную зимнюю пору лошадка примерзла
пипиской к забору...
Очень художественно излагаешь, я прямо заслушался. Так как насчет стихов,
бычара?
Теперь замолчал Баландин. Некоторое время он задумчиво двигал бровями, катал
на скулах каменные желваки, сердито хмурился, а потом вдруг хмыкнул и с треском
ударил Чека по спине искалеченной ладонью.
- Козел ты, сява, - сказал он. - Ох, и козел... Но человека из тебя сделать
можно, отвечаю.
- Вот спасибо, дяденька, - поправляя на плече ремень сумки, ответил Чек.
Он не знал, в чем причина, но рассказ Баландина поселил в его душе покой.
Теперь он окончательно уверился в том, что хромой волк не отступит и не станет
отвлекаться на мелочи до тех пор, пока гнилое сердце Рогозина не остановится на
середине удара.
Это было все, что хотел знать о своем напарнике Чек.
Проводив председателя присланной прокуратурой комиссии до дверей кабинета,
Канаш вернулся за стол и с удовольствием закурил. Его лицо с сильно выдающимся
вперед утиным носом сохраняло обычное непроницаемое выражение, но в душе
Валентин Валерьянович был доволен впервые за много дней. Собственно, ничего
неожиданного и радостного не произошло, но очередное бесславное отступление
ищеек из прокуратуры было единственным светлым пятном на грязно-сером фоне
одолевавших Канаша неприятностей.
Привычно контролируя выражение лица, Канаш думал о Рогозине. Рогозин в
последнее время стал необычайно раздражительным, нервным и редко выходил из
кабинета. Раньше он любил часто бывать на публике, мозоля глаза своей
демократичной улыбкой стоимостью в полторы тысячи долларов, но теперь его
положение резко изменилось. Канаш с трудом сдержал злорадную ухмылку:
признанный мастер информационного каратэ пал жертвой собственного оружия.
Десятки газет, сотни фотографов, телеоператоров, репортеров и ведущих
информационных программ с жадностью смотрели ему в спину, ожидая малейшего
неверного шага, чтобы наброситься, повалить и разодрать на части. Если бы не эти
гиены, угрозы хромого зека были бы не страшны Рогозину: Баландин не мог
предъявить ничего, кроме голословных утверждений, и при иных обстоятельствах
достаточно было бы просто обратиться в милицию, чтобы беспалый волк навеки исчез
с горизонта. В это время постучали в дверь.
Вошел начальник технического отдела - лысоватый, сутулый, одетый, как
стареющий хиппи, но, несмотря на свой вызывающе неряшливый вид, очень
компетентный специалист. В правой руке у него дымилась неизменная сигарета
("Пегас", - понял Канаш, недовольно поведя носом), а в левой он держал два
винчестера - те самые, которые Валентин Валерьянович собственноручно снял с
компьютеров Чека после того, как стало ясно, что программист окончательно
снюхался с Баландиным. Под мышкой у начальника технического отдела была зажата
пластиковая папка, в которой белели листы какой-то распечатки.
- Ага, - сказал Канаш, - отлично. А я как раз собирался вам звонить.
С начальником технического отдела они были на "вы". Не то чтобы кто-то из
них
особенно на этом настаивал, но между ними существовала дистанция, поддерживать
которую оба считали необходимым в силу самых разнообразных причин. Очкастый
хиппи во многом был для Канаша загадкой, но работал он как швейцарские часы, а
больше от него ничего и не требовалось. Валентин Валерьянович много раз
убеждался
в его стопроцентной надежности и преданности интересам конторы и всякий раз тихо
удивлялся, получив очередное свидетельство этих качеств своего начальника
технического отдела.
- Я проверил оба диска, - негромко, почти без интонации сообщил тот. -
Лично, как вы и просили.
- Присаживайтесь, Андрей Яковлевич, - пригласил Канаш. - Есть что-нибудь,
заслуживающее внимания?
Начальник технического отдела опустился в кресло для посетителей и осторожно
положил увесистые блямбы жестких дисков на край стола. Черный металл негромко
стукнул о матовое дерево, полупрозрачная зеленая папка бесшумно легла рядом.
Канаш подвинул пепельницу поближе к посетителю, который уже начал беспокойно
оглядываться, держа свою вонючую "пегасину" с наросшим на конце кривым
столбиком пепла подальше от собственных джинсов, которые, на взгляд Канаша,
давно просились на помойку.
Очкастый хиппи со степенью кандидата технических наук благодарно кивнул,
стряхнул с сигареты пепел, воткнул ее в угол рта и зачем-то поменял местами
лежавшие на столе винчестеры, словно тасовал карты.
- В общем-то, многого добиться мне не удалось, - сказал он своим шелестящим
голосом. - Чек - хороший работник.., был хорошим работником, - поправился он,
заметив промелькнувшую на лице Канаша тень неудовольствия. - Поэтому все его
рабочие файлы, конечно же, оказались уничтоженными. Стерто все, кроме базовых
программ. Но по какой-то причине он не успел оптимизировать диски, так что коечто
из стертой информации мне удалось выудить и восстановить...
- Только, если можно, без технических подробностей, - попросил Канаш.
- Разумеется, - ответил его собеседник. - Я счел необходимым сделать это
маленькое вступление просто для того, чтобы вас не удивлял.., э.., фрагментарный
вид
представленных документов.
Щурясь от заползавшего под очки дыма, он подвинул к Канашу зеленую папку.
Канаш положил на папку каменную ладонь.
- Благодарю, - сказал он. - Я обязательно с этим ознакомлюсь. А не могли бы
вы на словах, кратко и сжато изложить самую суть того, что вам удалось
обнаружить?
Честно говоря, мне просто не верится, что вы вообще сумели хоть что-нибудь
найти. Я
слышал о том, что стертая информация сохраняется еще в течение какого-то
времени,
но в это трудно поверить. По мне, так это что-то вроде россказней насчет
изображения
убийцы, которое сохраняется на дне глазного яблока жертвы. Ведь невозможно же
срисовать картинку с экрана выключенного телевизора!
- Откуда вы знаете? - проворчал начальник технического отдела и полез в
сигаретную пачку, забыв о дымящемся окурке, который торчал у него в зубах. -
Энергия никуда не исчезает, это должно быть вам известно еще со школьной
скамьи...
Впрочем, вы ведь просили не вдаваться в технические подробности. Так вот, как вы
и
говорили, в последние дни Чек занимался "Кентавром".
- Да, - перебил Канаш. - И сказал мне, что ничего не нашел.
- Боюсь, он вам солгал. Мне удалось обнаружить несколько довольно крупных
фрагментов какого-то текстового файла. Похоже, это было подробное досье на
сотрудника "Кентавра" Аверкина. Этот Аверкин, насколько я понял, в прошлом имел
самое непосредственное отношение к спецслужбам...
- А точнее?
- Я понял так, что он служил в спецназе ГРУ и прошел все "горячие точки",
начиная чуть ли не с семидесятого года.
Стареющий хиппи сделал небольшую паузу, давая Канашу возможность спросить,
какие, к черту, могли быть "горячие точки" в семидесятом году, но Канаш
промолчал:
ему, бывшему офицеру КГБ, все эти точки были превосходно известны.
- Судя по объему собранной Чеком информации, - продолжал начальник
технического отдела, - основной упор при атаке на "Кентавр" он собирался сделать
именно на этого Аверкина.
- Разумно, - сказал Канаш. - Фирма-то внешнеторговая. Головастый парень.
Жалко такого терять. Лысый хиппи осторожно покашлял в кулак.
- Валентин Валерьянович, - сказал он, - вы просили меня обойтись без
технических подробностей... Вы не могли бы оказать мне такую же любезность?
Канаш почесал указательным пальцем кончик своего утиного носа. В этот момент
у него был такой вид, словно он готов рассмеяться. В следующее мгновение он
отнял
руку от лица, и иллюзия развеялась.
- Что ж, - сказал он, - это справедливое требование. Узкая специализация,
да?
Итак, что дальше?
- В принципе, у меня все, - ответил начальник технического отдела. -
Подробности вы найдете в распечатке. Кстати, о подробностях. На мой взгляд, их
чересчур много даже для самого подробного досье, если оно действительно добыто в
отделе кадров "Кентавра".
- Вы думаете...
- Все, что я думаю по этому поводу, я уже сказал, - сухо перебил Каната
начальник технического отдела. - Винчестеры останутся у вас?
- Мне они не нужны, - сказал Канаш, сохраняя непроницаемое выражение лица.
- Единственное, что мне нужно - это чтобы хранящаяся на них информация не
пошла гулять по свету. А впрочем... Вы правы. Пусть они пока побудут у меня.
- Да, - вставая, сказал начальник технического отдела. Он по-прежнему
говорил
тихо и ровно, но опытное ухо Канаша без труда уловило в его речи саркастические
нотки. - У вас они, конечно, будут сохраннее.
Оставшись один, Валентин Валерьянович Канаш поморщился от наполнявшей
помещение вони отечественного табака, дотянулся до окна, приоткрыл раму, включил
вентилятор, закурил и откинулся на спинку кресла, задумчиво глядя на лежавшую
рядом с черными коробками винчестеров полупрозрачную зеленую папку, haстроение,
поднявшееся было после ухода прокурорских нюхачей, снова ухудшилось.
Канаш привык считать, что видит своих людей насквозь, и преподнесенный Чеком
сюрприз на какое-то время буквально выбил у него почву из-под ног. Дело было
даже
не в том, что Чек связался с Баландиным. В конце концов, окажись на его месте
сам
Валентин Валерьянович, ему пришлось бы очень крепко подумать, как поступить. Во
всяком случае, ни о какой лояльности по отношению к "Эре" и лично Юрию Рогозину
речи не идет. Конечно, на свете живет масса амеб, по ошибке носящих брюки. "Вы
убили мою сестру? - говорит (или думает) такая амеба. - Но, боже мой, это же
было
так давно! Забудем об этом, ведь мы же с вами интеллигентные люди! Кроме того,
вы
мой шеф, а шеф, как известно, всегда прав". Но Чек, как выяснилось, к числу амеб
не
относился, и Канашу не нужно было долго ломать голову, чтобы понять, чего
добивается бывший программист. Если он не потребовал с Рогозина денег, вместо
этого снюхавшись с хромым, значит, деньги его не интересуют. Субтильный мозгляк
с
музыкальными пальцами на поверку оказался крепким орешком и, похоже, жаждал
рогозинской крови.
Канаш коротко усмехнулся уголками своего похожего на след от удара топором
рта. Ему вспомнился старый тост, услышанный им с экрана телевизора: "Так выпьем
же за то, чтобы наши желания совпадали с нашими возможностями!" Чек мог сколько
угодно жаждать крови: напиться ему все равно было не суждено, потому что на пути
у
него стоял Валентин Валерьянович Канаш. Это была его главная обязанность -
защищать Рогозина, а Канаш всегда добросовестно относился к своим обязанностям.
По крайней мере, до тех пор, пока его устраивала оплата.
Месть... Канаш снова посмотрел на зеленую папку. Месть - чепуха, но вот
это...
Судя по тому, что сказал начальник технического отдела, папка содержала в себе
настоящие неприятности. Если бы нарытая Чеком информация была использована так,
как предполагалось изначально - аккуратно, по назначению, продуманно и
осторожно, - она послужила бы отличным оружием в конкурентной схватке с
зарвавшимся "Кентавром". Компромат, подумал Канаш, это как змеиный яд. В малых
дозах это лекарство, но при необдуманном использовании такого лекарства можно
запросто откинуть копыта. А использовать по своему усмотрению информацию,
касающуюся спецслужб, это все равно что играть в "русскую рулетку" с
револьвером,
в барабане которого нет ни одного свободного гнезда.
Он потушил сигарету, открыл папку и потратил несколько минут на беглый
просмотр ее содержимого. Очкастый хиппи, похоже, был прав: ни одна фирма не
могла собрать такое полное досье на человека, когда-то имевшего отношение к
главному разведывательному управлению. Канаш снова почесал кончик носа
согнутым указательным пальцем. Проклятый сопляк действительно как-то проник в
тот темный, тщательно замаскированный чулан, в котором ГРУ хранит свое грязное
белье, и ухитрился при этом остаться в живых.
"Надолго ли? - подумал Канаш, бесцельно тасуя листы распечатки. - Он солгал
мне, сказав, что ничего не нашел на сотрудников "Кентавра". Значит, у него была
мысль использовать эту информацию по своему усмотрению. Собрался, наверное,
шантажировать этого Аверкина... Надо бы найти его и аккуратно присмотреться:
может быть, наш компьютерный гений вертится где-нибудь поблизости. А надо ли?
Не лучше ли держаться от всего этого подальше? ГРУ - это тебе не кооператив
"Улыбка", с этими ребятами шутки плохи. Как было бы чудесно, если бы они
свернули Чеку шею, не тронув при этом нашу контору. Но это, конечно, мечты. Если
этот дурак уже вышел на Аверкина, его наверняка ищут по всей Москве. Хорошо бы
найти его раньше, чем он загремит в кутузку. Найти и вежливо попросить
замолчать,
желательно - навечно..."
На столе ожил селектор. Погруженный в свои размышления Канаш заметно
вздрогнул, когда динамик издал мелодичный сигнал, в котором при некотором усилии
можно было распознать первые такты "Подмосковных вечеров". Валентин
Валерьянович бросил листы распечатки в зеленую папку и утопил клавишу громкой
связи.
- Восьмой на первой линии, - без предисловий доложила секретарша.
Секретарша у Канаша была немолодая, очень некрасивая и дрессированная, как
немецкая овчарка. В свое время она перекладывала бумажки в том же отделе
Комитета, в котором служил Канаш, и Валентин Валерьянович считал, что ее
профессиональные качества с лихвой искупают то обстоятельство, что она страшна,
как смертный грех.
Он отключил селектор и снял трубку многоканального телефона, чувствуя
привычное волнение охотника, напавшего на след зверя. Человек, которого
секретарша представила как Восьмого, был старшим группы, на всякий случай
оставленной Канашом в квартире Чека. Вряд ли он звонил для того, чтобы спросить
разрешения отлучиться в сортир, а значит, события сдвинулись с мертвой точки.
Неужели они взяли этого маленького стервеца?
- Слушаю, - сказал он в микрофон.
- Валенти'рьяныч, - зачастил Восьмой, из-за спешки превратив имя и отчество
Канаша в какой-то винегрет. Кроме спешки, в его голосе было что-то еще. Канашу
показалось, что его подчиненный начал ни с того ни с сего слегка шепелявить,
словно
у него не хватало парочки передних зубов или не до конца закрывался рот. - Лажа,
Валенти'рьяныч!
- Что? - переспросил Канаш. Переспросил не потому, что чего-нибудь не
расслышал, а просто для того, чтобы взять коротенький тайм-аут. Ему было
необходимо собраться с мыслями. Паническая скороговорка Восьмого прозвучала для
него как гром с ясного неба. Он-то надеялся, что ему доложат об успешном
завершении операции, а тут... - Не части, говори толком. Что ты сепетишь, как
будто
тебе под хвост скипидаром плеснули? Что случилось?
. - Толком? - переспросил Восьмой, и в его странно изменившемся голосе
Канашу послышалась лютая ирония. - Прямо по телефону?
"Иронизирует, - наливаясь холодной яростью, подумал Канаш. - С ума они все
посходили, что ли? Сначала та лысая мартышка из технического отдела, теперь вот
этот недоумок. Что же это делается, а?"
У него вдруг возникло жутковатое ощущение, что мир разваливается прямо у
него
на глазах. Разглагольствующая об астрологии и хиромантии ломовая лошадь,
пожалуй,
удивила бы его меньше, чем Восьмой, позволивший себе иронизировать в разговоре с
начальством. Для этого с Восьмым должно было случиться нечто из ряда вон
выходящее.
- Что это с тобой? - холодно осведомился Канаш. - Ты пьян или просто узрел
лик Господа?
- Вроде того, - послушно взяв тоном ниже, сказал Восьмой. - Размазали нас,
Валентин Валерьянович.
- Кто? Впрочем, что это я... Где ты? Восьмой ответил.
- Оставайся на месте. Через полчаса я подъеду, доложишь обо всем лично. Где
твой напарник?
- В больнице, - ответил Восьмой.
- Ого, - сказал Канаш.
Восьмой протяжно вздохнул в трубку.
Закончив разговор, Канаш убрал винчестеры и распечатку в сейф, спрятал ключ
от
сейфа в карман, надел висевший на спинке кресла пиджак и быстрым шагом покинул
кабинет. Он спешил, потому что события, сдвинувшись с мертвой точки, пошли
совсем не в том направлении, на которое он рассчитывал.
Восьмой, которого на самом деле звали Виктором Свистуновым и который с
детства привык отзываться на кличку Свист, не был мастером разговорного жанра,
но
словечко "размазали", которым он охарактеризовал то, что произошло с ним и его
напарником на квартире у Чека, наиболее точно описывало ситуацию.
Свист и его напарник по кличке Ляпа работали с Канашом уже третий год и
числились среди людей проверенных, исполнительных и надежных. В службе
безопасности концерна "Эра" не было профсоюзной организации, так что дураки и
разгильдяи, если и проникали каким-то образом сквозь густое сито отбора, надолго
здесь не задерживались. Канашу было наплевать, чем занимаются его подчиненные в
свободное время. Если человек мог вечером выпить ведро спирта, а утром явиться
на
работу чисто выбритым, со свежей головой и ясным взглядом, Валентина
Валерьяновича это вполне устраивало. Если сотрудник службы безопасности страдал
клептоманией в тяжелой форме, но при этом не крал на работе, Канаш не видел и в
этом проблемы. И даже если кто-то из его подчиненных не мог без посторонней
помощи попасть струей в унитаз, но при этом ухитрялся добросовестно и успешно
выполнять свои профессиональные обязанности, Канаш считал, что такой человек ему
подходит.
Официально Свист и его напарник Ляпа именовались оперативными работниками
и имели довольно обширный круг обязанностей - как правило, не очень
обременительных, но порой довольно скучных и даже опасных. Засада на квартире
Чека относилась к разряду скучных - по крайней мере, так им обоим казалось.
Домой к Чеку их привез сам Валентин Валерьянович. Именно юн за считанные
секунды вскрыл оба примитивных замка, которыми была снабжена дверь квартиры, и
первым вошел в прихожую. Пока Свист и Ляпа осматривались на новом месте, он
сноровисто снял с обоих находившихся здесь компьютеров жесткие диски. "Это чтобы
вы в рабочее время играми не развлекались", - проворчал он, убирая диски в кейс.
Сообразительный Свист смекнул, что дело тут вовсе не в играх - какой же идиот,
сидя в засаде, станет резаться в "морской бой" с компьютером! - но ничего не
сказал,
поскольку начальству, как известно, виднее.
После того, как Канаш ушел, его оперативники с удобством расположились в
комнате. Свист уселся на кровать Чека и сразу же развернул принесенные из дома
бутерброды - поесть он любил, а позавтракать не получилось из-за безумной
спешки,
так как Канаш выдернул его прямо из-под одеяла и притащил сюда. Ляпа уселся за
стол, вжикнул "молнией" сумки и вынул оттуда какую-то потрепанную книжицу.
- Ммм? - вопросительно промычал Свист с набитым ртом.
Ляпа молча повернул книгу так, чтобы напарник мог увидеть название. Свист
глянул, от неожиданности сглотнул огромный непрожеванный кусок, поперхнулся и
мучительно закашлялся, уткнувшись лицом в хозяйскую подушку, чтобы кашель не
всполошил соседей.
- Ox, - просипел он, когда приступ кашля прошел. - Ты в гроб меня вогнать
решил, что ли? Это ж надо было додуматься: "Записки охотника!"
- Дурак ты, - беззлобно огрызнулся Ляпа. - Мировая книженция. В самый раз
для дежурства. И читать приятно, и бросить в случае чего не жалко. Дочка из
библиотеки принесла, полгода уже дома валяется...
- Да, - протянул Свист, - книженция мировая... Слушай, а у тебя с головой
все
в порядке? Голоса не мерещатся? Головокружений не бывает?
- Только от успехов, - ответил Ляпа, тем самым давая понять, что в свое
время
ознакомился с творчеством не только Ивана Сергеевича...
Свист фыркнул и вернулся к своим бутербродам, немного досадуя из-за того,
что
нельзя включить телевизор (которого здесь, кстати, и не было) и открыть
бутылочку
пивка - "откупорить ботл", как он любил выражаться. Ляпа немного пошелестел
страницами и углубился в чтение. Свист с легким злорадством заметил, что
напарник
застрял странице этак на десятой или двенадцатой, не больше.
Время шло. Ляпа начал все чаще клевать носом над своей "мировой книженцией".
Бутерброды кончились, как рано или поздно кончается все на свете - и хорошее, и
плохое. Свист вынул из наплечной кобуры "Макаров", выщелкнул обойму, выбросил
из ствола оставшийся там патрон и принялся развлекаться, наводя пистолет на
различные мишени и вхолостую щелкая курком. Нажимая на спуск, он говорил "кхх!"
и имитировал сильную отдачу. Ляпа, стоически переносивший производимые им
звуки в течение добрых сорока пяти минут, наконец не выдержал, оторвал взгляд от
книги и увидел, что черный зрачок пистолетного дула смотрит ему прямо в лоб.
- Совсем охренел, - сказал он Свисту. - Кто это тебя научил так
развлекаться?
А если пальнет?
- Ага, - лениво откликнулся Свист и по-ковбойски крутанул пистолет на
указательном пальце. - Ты мне еще расскажи про незаряженное ружье, которое раз в
год стреляет. Обойма-то вот она!
- Вот возьми ее и засунь себе в.., - посоветовал Ляпа и сердито уставился в
книгу.
Свист протяжно вздохнул, переменил позу и шумно почесал только что
упомянутое Ляпой место. То, что Канаш заставил их взять с собой оружие, казалось
ему полнейшей глупостью. Он пару раз видел Чека и не сомневался, что справится с
ним одной рукой, даже если другую ему привяжут за спину. Правда, Канаш что-то
говорил о том, что у Чека появился крутой компаньон, но этот компаньон, по
словам
того же Канаша, был худ, хром и имел на двух руках столько же пальцев, сколько
нормальные люди имеют на одной Не меняя позы, Свист распахнул полы своей легкой
матерчатой куртки и критически осмотрел содержимое нашитых изнутри карманов.
Баллончик со слезогонкой. Баллончик с нервно-паралитическим газом. Небольшой
электрошоке?. Короткая черная дубинка из упругого гибкого каучука, утяжеленная
залитым в наконечник свинцом. Моток капронового шнура, пузырек с хлороформом,
катушка липкой ленты". В том, что касалось необходимой для дела экипировки,
Канаш никогда не скупился, и кожаная безрукавка Ляпы скрывала под собой точно
такой же "джентльменский набор". Свист недовольно повертел коротким, нахально
вздернутым носом. Не так давно он вовсю защищал честь России на международных
соревнованиях по дзюдо и до сих пор находился в отличной форме. Ляпа тоже
сутками пропадал в спортивном зале и однажды на глазах у Свиста на спор прошиб
кулаком сложенную в полкирпича перегородку. Так за каким дьяволом им еще и
пистолеты?
- Вот спрашивается, - обратился он за поддержкой к напарнику, - на кой хрен
нам сегодня стволы?
Ляпа с готовностью отложил книгу, немного ослабил узел узкого черного
галстука, который стягивал ворот его белоснежной рубашки с коротким рукавом, и
пожал плечами. Его отягощенная карманным арсеналом кожаная безрукавка при этом
негромко скрипнула.
- Опять скрипит потертое седло, - сказал Свист. Он вставил обойму в рукоять
пистолета, картинно замахнулся открытой ладонью, чтобы залихватским ударом
загнать ее на место до щелчка, и тут из прихожей донесся сначала звонок, а
потом,
после паузы, звук, который ни с чем нельзя было спутать: кто-то ковырялся в
замке.
- Атас, - одними губами произнес Свист и бесшумно вскочил с кровати.
Ляпа понял его без слов. Если бы это был Канаш или кто-то, посланный
Канашом,
их непременно предупредили бы по телефону. А если бы это оказался Чек, то он
вряд
ли стал бы звонить в собственную дверь. Или он нарочно валяет дурака, чтобы
сбить
их с толку?
Замок щелкнул. Свист метнулся в угол, дождался второго щелчка и одновременно
с ним загнал обойму на место. Краем глаза он увидел, как Ляпа осторожно пятится
к
дверям кухни, держа в одной руке пистолет, а в другой - вот умора! - томик
Тургенева. Свист на секунду отвлекся от двери, чтобы повернуться к Ляпе и
постучать
себя по лбу согнутым пальцем. Ляпа в ответ скорчил зверскую рожу и пожал
плечами:
не оставлять же, в самом деле, книгу на виду!
Царапанье и щелчки в прихожей прекратились, но дверь осталась закрытой.
Свист
напряг слух и сумел различить легкие шаги, направлявшиеся прочь от квартиры Чека
вниз по лестнице.
- Чисто работают, - прошептал он, обернувшись к Ляпе. - Один спец открыл и
отвалил, а другой сейчас придет и возьмет, что надо. Тут мы его и прищучим.
Давай
на кухню, Ляпа. Как сунется к тебе, сразу бери его на мушку. Только стрелять не
вздумай!
- Много базаришь, - заметил Ляпа. - Ты в сортир?
- Как всегда.
- Вот-вот, - не упустил случая съязвить начитанный Ляпа.
- Сам дурак, а еще в галстуке, - сказал ему Свист и нырнул в туалет, прикрыв
за
собой дверь так, чтобы осталась щелочка.
Ему вдруг стало весело. Меньше всего он ожидал, что Чек, который по
неизвестной ему причине вдруг подался в бега, и его приятель, бывший, если
верить
Канашу, тертым калачом, явятся сюда, именно в то место, где их вернее всего
будут
поджидать. Но они пришли. Видимо, Канаш-таки знал, что делает, когда снимал с
компьютеров жесткие диски и оставлял здесь засаду. Теперь оставалось только
сцапать необдуманно залетевших в клетку пташек и со спокойной душой отправляться
в контору за премиальными.
Входная дверь квартиры распахнулась, и Свист испытал ощущение, которое в
разговорах с себе подобными обычно характеризовал словами "едет крыша". В данном
случае это не было пустым звуком: увидев людей, которые вошли в квартиру, он
действительно почувствовал какое-то плавное скользящее движение под черепной
коробкой, от которого у него на мгновение закружилась голова.
Эти люди были ему абсолютно незнакомы и меньше всего походили на
квартирных воров. "Менты!" - метнулась в мозгу Свиста паническая мысль, но на
сыскарей эти странные взломщики тоже не тянули - слишком уж тихо и осторожно
они себя вели, да и лица у них были не те.
Тиская пистолет вспотевшей ладонью, Свист затаился в туалете, перестав
дышать.
Человек, вошедший в квартиру первым, уверенно прошагал в комнату, придерживая на
плече ремень спортивной сумки, которая на вид казалась пустой. Его приятель,
невысокий сухопарый мужик лет сорока пяти, а может быть, и пятидесяти,
двигавшийся с подозрительной легкостью профессионального танцовщика, проходя
мимо убежища Свиста, слегка замедлил шаг, заколебался и даже приподнял было
руку, чтобы толкнуть неплотно прикрытую дверь. Видимо, он привык ничего не
упускать. Свист обмер и навел на дверь пистолет, но тут под ногой обладателя
спортивной сумки что-то противно захрустело, сухопарый повернулся к туалету
спиной и негромко сказал:
- Смотри под ноги, полковник. Не дави улики.
"Полковник!" - ахнул Свист и впервые в жизни почувствовал, что вот-вот
обмочится. Он крепко сдавил промежность, не доверяя собственному организму,
который оказался совершенно не готов к тому, чтобы вместо мозгляка Чека и
хромого
уголовника столкнуться с серьезным противником.
Справившись со взбунтовавшимся мочевым пузырем, Свист взял себя в руки и
попытался размышлять более или менее здраво. Это было затруднительно, потому что
больше всего ему хотелось бомбой выскочить из туалета, распахнуть входную дверь
и
кубарем скатиться по ступенькам - вниз, на улицу, за угол, в машину и дальше,
как
можно дальше от этого места... Останавливали его три обстоятельства. Во-первых,
за
дверью могли стоять другие люди в штатском, готовые броситься на помощь
полковнику и его спутнику. Во-вторых, Свист сильно сомневался, что Канаш
погладит
его по головке за такое поведение. И, наконец, в-третьих, Свиста удерживал
намертво
застрявший на кухне Ляпа. Бросить его там - значило развязать ему и руки, и
язык.
Когда Ляпу возьмут в оборот, он молчать не станет...
Было еще и в-четвертых, но Свист не хотел признаться даже себе, что попросту
боится схлопотать пулю в позвоночник. Полковник полковником, но лицо сухопарого
Свисту не понравилось. Оно было чересчур спокойным, зато глаза даже в полумраке
прихожей опасно поблескивали, как линзы невиданного оптического прицела.
Взломщики вовсю шуровали в комнате, хрустя разбросанными по полу
радиодеталями и лязгая железом. Они беседовали, и из их разговора Свист понял,
что
они ищут винчестеры - те самые, которые несколько часов назад снял и увез Канаш.
Он очень сомневался, что сыскари из райотдела или гастролеры-домушники способны
отличить извлеченный из компьютера винчестер от одноименной винтовки. Значит,
понял Свист, это либо очень серьезные деловые люди, либо офицеры ФСБ. Мысленно
он проклял и Чека, и Канаша, а заодно и себя за то, что ухитрился влезть в дело,
в
котором замешана федеральная служба. Впрочем, подумал он, неизвестно, кто хуже:
федералы или блатные.
Тем временем притаившийся в углу возле кухонной мойки Ляпа размышлял
примерно таким же образом, но с одним существенным отличием: Ляпа не боялся. Он
тоже слышал, как один из взломщиков назвал другого полковником, но решил, что
это
либо кличка, либо прозвище. Настоящие полковники не шарят по квартирам в
отсутствие хозяев. Кроме того, в отличие от Свиста, Ляпа не мог видеть незваных
гостей, и неброская внешность Иллариона Забродова не могла произвести на него
того
неизгладимого впечатления, которое она обычно производила на людей, решивших
помериться с ним силой.
Ляпа вообще редко испытывал чувство страха в силу своей молодости, завидного
здоровья и природного легкомыслия. Стоя в узкой щели между кухонным шкафчиком
и мойкой, в которой уже черт знает сколько дней мокли две грязные тарелки,
закопченная сковорода и одинокий тонкостенный стакан с выпачканными кефиром
стенками, Ляпа был спокоен. Приказ, полученный от Канаша, был прост и ясен: всех
впускать, никого не выпускать. Судя по доносившимся из комнаты голосам, там
находились двое, и Ляпа не видел причин, которые могли бы помешать им со Свистом
повязать двух залетных фрайеров в лучшем виде. Поэтому, когда в поле его зрения
вдруг совершенно бесшумно возник абсолютно незнакомый невысокий человек с
внешностью спортсмена-легкоатлета, Ляпа спокойно направил на него пистолет и
молча взвел большим пальцем курок.
Незнакомец так же молча поджал губы и сделал глубокомысленное движение
бровями, как будто столкнулся с любопытной задачкой из учебника арифметики. Ляпа
сделал недвусмысленное движение пистолетным стволом, предлагая гостю поднять
руки.
- Спокойно, - миролюбиво произнес взломщик, послушно поднимая руки и
демонстрируя Ляпе пустые ладони. - Не надо так сильно давить на спуск, эта штука
может выстрелить.
"Закрой пасть и повернись спиной", - хотел скомандовать Ляпа. Он уже открыл
рот, и тут что-то произошло - что именно, он так и не понял, хотя впоследствии
несколько раз вспоминал этот бесславный эпизод своей трудовой биографии, пытаясь
восстановить ход событий во всех подробностях.
Он стоял в узкой, не больше полуметра, щели, надежно прикрытый с левой
стороны мойкой, а с правой - высоким узким шкафчиком, в каких хозяйки обычно
хранят кастрюли, полотенца и прочую кухонную дребедень. Взломщик с поднятыми
руками находился прямо перед ним на расстоянии добрых полутора метров - стоял с
растерянным и вроде бы даже виноватым видом и смотрел на Ляпу печальными, как у
сенбернара, глазами. Было очевидно, что он сопротивляться не станет. Ляпа очень
удивился, когда его правая кисть вдруг взорвалась нестерпимой болью, а пол,
потолок
и стены кухни ни с того ни с сего пришли в движение, стремительно меняясь
местами,
словно Ляпа ненароком угодил внутрь большой бетономешалки. Спиной вперед
пролетая через кухню, он услышал, как в комнате что-то тяжело упало и разбилось
с
глухим кашляющим треском, но не обратил на это внимания. Куда подевался
пистолет, Ляпа тоже не понял, а через секунду подоконник со страшной силой
ударил
его пониже спины, и Ляпа, очень гордившийся своим красным поясом по каратэ, со
всего маху врезался спиной в окно, оборвав дребезжащие горизонтальные жалюзи.
Тройной стеклопакет дрогнул, издав глухой короткий треск, но устоял и,
слегка
спружинив, швырнул Ляпу вперед. Если бы не Ляпины молодость, бычье здоровье и
бойцовский характер, за который его неоднократно хвалил тренер, все могло бы на
этом закончиться. Ляпе достаточно было упасть на пол и немного полежать там,
прикидываясь бесчувственным телом, но у него были неплохие рефлексы, а подумать
он просто не успел. Поэтому Ляпа с огромным трудом удержался на ногах, тряхнул
головой, принял некое подобие боевой стойки и даже сделал шаг вперед несмотря на
то, что крестец у него онемел от удара о подоконник, а правая рука, казалось,
напрочь
лишилась кисти.
Он успел заметить, как шевельнулись губы незнакомца, словно тот собирался
чтото
сказать, но передумал. Ляпа сделал еще один нетвердый шаг и ударил левой. Его
кулак стремительно метнулся вперед, и тут опять произошло что-то непонятное, изза
чего все тело Ляпы устремилось вслед за кулаком, пересекло кухню в обратном
направлении, но на сей раз головой вперед, с грохотом влетело в щель между
шкафчиком и мойкой и с неприятным треском воткнулось головой в выложенную
кремовым импортным кафелем стену. На этом приключения Ляпы закончились, и
настала очередь Свиста.
Рассказывая Канашу о неприятных событиях этого дня, Свист был точен до того
самого момента, когда, бесшумно подкравшись сзади, он свалил человека, которого
его спутник называл полковником, ударом пистолетной рукояти по затылку. По
мнению Свиста, это было проще и надежнее, чем брать противника в плен, пугая
пистолетом. По крайней мере, так полковник его не видел и не смог бы опознать,
случись что-то непредвиденное.
Полковник послушно повалился на пол, по дороге своротив стоявший на столе
монитор и потеряв свою бейсбольную шапочку с длинным козырьком. Без шапочки он
стал больше походить на полковника. Во всяком случае, затылок у него точно был
полковничий - аккуратно подстриженный, суховатый, начальственный.
Монитор "пентиума" с тяжелым треском рухнул в груду электронного хлама на
полу, и словно в ответ, что-то загрохотало на кухне, где несколько секунд назад
Ляпа
сунул под нос второму пистолет. Потом там снова загремело, на этот раз сильнее.
Внизу раздались частые удары - , кто-то свирепо колотил в потолок, требуя
прекратить безобразие.
Свист и сам чувствовал, что безобразие пора заканчивать, пока живший этажом
ниже дятел не вызвал милицию. Он бросился на кухню, и с этого момента его
воспоминания потеряли ясность и последовательность. Он помнил, что навстречу ему
из дверей кухни метнулась какая-то стремительная тень, а потом перед глазами
полыхнул фейерверк исключительной красоты и яркости, и стало темно.
Свист очнулся на полу в прихожей. Голова у него была крепкая, так что без
сознания он провалялся несколько минут, не больше. На кухне протяжно стонал
Ляпа,
по полу тянуло сквозняком. Входная дверь была приоткрыта, а оба взломщика, в том
числе и лежавший без сознания полковник, бесследно исчезли. Кроме того, вместе
со
взломщиками исчезли оба пистолета - и его, и тот, что был у Ляпы. Примерно
столько же времени у него ушло на то, чтобы убедиться в полной неспособности
Ляпы
самостоятельно покинуть поле боя. Тяжело мотая гудящей, будто с похмелья,
головой,
Свист полез в карман за сигаретами, но тут же спохватился, кое-как взвалил на
плечо
тяжеленного Ляпу и поспешно покинул квартиру Чека, наплевав и на то, что их
могут
увидеть, и на сдавленные стоны своего напарника, которому каждое движение
причиняло нестерпимую боль.
Ему все-таки удалось унести ноги до того, как прибыл вызванный неугомонным
пенсионером Курьяновым милицейский наряд, и более или менее удачно сдать Ляпу в
травматологию, сказав, что тот свалился с лестницы. Только после этого он
позвонил
Канашу, стараясь не обращать внимания на настойчивую мысль о том, что настоящие
неприятности только начинаются.
- Юрий Валерьевич, - негромко, но с нажимом произнес Канаш, - вы уверены,
что у вас нет никаких срочных дел за границей?
Они сидели на просторной веранде рогозинской дачи - той самой, на которой
когда-то состоялась достопамятная вечеринка. Дача была старая и по сравнению с
хоромами партнеров и конкурентов Рогозина смотрелась довольно скромно, но
хозяина она устраивала. В ней было какое-то сентиментальное очарование, отдающее
ароматом бабушкиного сундука, и Рогозин часто говорил, что не променяет эту дачу
даже на президентский дворец в Крыму. Канаш понятия не имел, насколько эти его
утверждения соответствовали действительности, но дача нравилась и ему.
- Ты хочешь сказать, что все настолько плохо? - спросил Рогозин, вертя в
руках
большое, с кулак взрослого мужчины, антоновское яблоко.
- Ну, может быть, и не настолько, - ответил Канаш, - но ситуация достаточно
напряженная.
Рогозин поднес яблоко к лицу и с силой втянул его терпкий аромат. Глаза его
мечтательно прикрылись, и Канаш заметил, какие отяжелевшие, словно после
бессонной ночи, у него веки.
- Ситуация всегда напряженная, - сказал Рогозин. - И потом, не могу же я
улепетывать за бугор всякий раз, когда какая-нибудь хромая сволочь захочет
перерезать мне глотку. Не понимаю, Валентин Валерьянович, что мешает тебе
нейтрализовать этого мерзавца?
- Дело уже не только и не столько в нем, - подавив вздох, сказал Канаш. -
Дело в брате Свешниковой.
Рогозин открыл глаза и посмотрел на него поверх антоновки.
- А что, он в придачу ко всему оказался еще и суперменом? Кто он, этот твой
программист - робот-убийца, ниндзя, оборотень, которого не берут пули? В чем
дело, Канаш?
- Дело в том, что смерть этого мальчишки в нынешней ситуации ничего не
изменит. Единственное, что она вам даст - это его отсутствие в суде...
- В суде?
- Да, Юрий Валерьевич, в суде. Не понимаю, почему эти псы из прокуратуры до
сих пор не вернулись. Дело в том, что человек, о котором мы с вами говорим,
проник в
электронное хранилище информации ГРУ, добыл там компромат на одного из
сотрудников "Кентавра" и попытался пустить его в дело по собственному
усмотрению. Сегодня днем на его квартире побывали двое неизвестных, судя по
всему
- офицеры ГРУ. По крайней мере, один из них называл другого полковником, и моих
людей они отделали весьма профессионально. Они искали извлеченную из
компьютера ГРУ информацию.
- Нашли? - спросил Рогозин.
Глаза его снова были закрыты, лицо казалось абсолютно бесстрастным и
бледным,
как у восковой куклы. Канаш удивился самообладанию Рогозина. Он-то ожидал
безобразного скандала, гроханья кулаком по столу, обещаний сгноить и скрутить в
бараний рог, бессвязных обвинений и угроз, а вместо этого получался спокойный и
даже деловой разговор.
- Не нашли, - ответил Канаш. - И не найдут. Но они знают, где искать, и мне
это активно не нравится. ГРУ - это не "Кентавр", это противник посолиднее. То
есть
что это я говорю? ГРУ - это не противник, а что-то вроде природного катаклизма.
Не
станете же вы называть противником извержение вулкана... Захотят раздавить -
раздавят.
- Милая перспектива, - сказал Рогозин. Не открывая глаз, словно ему было
невмоготу смотреть по сторонам, он положил свое яблоко на перила веранды и вынул
из пачки сигарету. - Ну хорошо, будем считать, что ты уже напугал меня до
полусмерти. А что ты, как начальник службы безопасности, можешь предложить в
данной ситуации? Или весь этот треп был просто прелюдией к заявлению об уходе в
отставку?
Канаш криво усмехнулся, подумав, что в его теперешнем положении возможен
только один способ ухода в отставку - ногами вперед.
- Я уже предложил, - сказал он. - Поезжайте за границу.
- На какой срок? На неделю, на месяц? Или на год?
А может быть, навсегда? Ты же грамотный мужик, Канаш. Неужели ты не
понимаешь, что это равносильно финансовой, деловой или политической смерти?
- Но не физической же, - заметил Канаш.
- Не говори чепухи. От этой хромой обезьяны Баландина ты меня как-нибудь
защитишь, а если ты имеешь в виду ГРУ, то от них и за границей не спрячешься. И
потом, от ГРУ надо прятаться вовсе не мне, а как раз-таки тебе. Нет, Валентин
Валерьянович, это не выход. Это для травоядных, которые во всех опасных
ситуациях
могут рассчитывать только на быстроту своих ног и собственную выносливость. А мы
с тобой...
- Да, - довольно непочтительно перебил его Канаш, - конечно. Мы с вами
хищники, победители и так далее, и тому подобное. Только это все поэзия, а
спецназ
ГРУ - проза, причем выдержанная в духе строгого реализма. Они нас с вами сначала
шлепнут, а уж потом, может быть, вскроют, чтобы разобраться, чем мы питались:
травой или мясом.
- Сгущаешь краски, - сказал Рогозин. - Если дела обстоят именно таким
образом, то мы с тобой давно уже должны были остыть. Мне кажется, эти твои
рассуждения относятся к категории "что будет, если..." Я угадал?
- В какой-то степени. - Канаш медленно, задумчиво кивнул. - У меня
сложилось впечатление, что ГРУ заинтересовано в том, чтобы замять это дело без
лишнего шума. Они действуют очень осторожно и явно неофициально - возможно,
потому, что на руках у них одни догадки и ни одной улики. Какое-то время у нас
еще
есть, и если не сидеть сложа руки, из этой трясины можно выбраться. И потом, мир
полон случайностей. Если на минутку представить, что все, кто замешан в этой
истории, тем или иным способом уйдут со сцены..
Он замолчал, выжидательно уставившись на Рогозина.
- Что ты пялишься на меня, как Кашпировский? - грубо проворчал Рогозин. -
Чего ты от меня ждешь?
Эту кашу заварил твой человек, ты и разбирайся. И потом, это твоя работа.
- Не уверен, - медленно проговорил Канаш. - Уж очень ответственное
решение... Мне бы очень не хотелось принимать его в одиночку. Кроме того,
последствия этого решения непременно повлияют на вашу судьбу гораздо сильнее,
чем на мою.
- Почему это? - сварливым тоном поинтересовался Рогозин.
- Да просто потому, что я обучен не только нападать, но и убегать, и
прятаться. Я
умею это делать вполне профессионально. А вы, Юрий Валерьевич? В жизни бывают
положения, в которых деньги практически ничего не решают, и нам с вами сейчас до
такого положения осталось полшага, максимум шаг. Так что с этой минуты я и
пальцем не шевельну, не заручившись вашим прямым приказом.
Рогозин поморщился.
- А диктофончик у тебя есть? - спросил он.
- К черту диктофончик, - ответил Канаш. - Когда все это закончится, у нас с
вами будет сколько угодно времени, чтобы разобраться, кто из нас накопил больше
компромата и чье досье толще. Извержение еще не началось, но я уже вижу дымок
над
кратером, так что диктофончики пока что не нужны.
Рогозин скривился, как будто хлебнул уксуса.
- Поэт! - воскликнул он. - Врешь ведь все... Врешь и не краснеешь, потому
что
вместо морды у тебя кагебешная задница.
- Не спорю, - бесстрастно сказал Канаш. - Так что вы решили?
Рогозин обмяк, тяжело откинувшись на спинку кресла.
- А что я могу решить? - безнадежно спросил он. - Действуй, Валик. Только,
ради бога, поскорее.
- Собственно, я уже начал, - сказал Канаш, легко поднимаясь на ноги.
Солнце уже скрылось за лесом, и небо над почерневшмми верхушками сосен
постепенно наливалось темной густой синевой, как вода, в которой замочили
новенькие, ни разу не стиранные джинсы. Идя через темный сад по усыпанной
хрустящим гравием дорожке, Канаш заметил парочку летучих мышей, которые
исполняли в вечернем воздухе свой хаотичный танец, похожий на беспорядочную
пляску подхваченных порывом ветра клочков грязной оберточной бумаги. Где-то
протяжно крикнула ночная птица. У калитки Канаш обернулся и увидел освещенную
мягким электрическим светом просторную веранду и неподвижно сидевшую в
продавленном кресле фигуру Рогозина.
- Смотрите в оба, ребята, - негромко сказал он в пространство.
- Есть, - ответили ему из росших справа от калитки кустов сирени.
Садясь за руль своего джипа, он подумал, что его жизнь заметно упростилась
бы
со смертью Рогозина. Конечно, найти такую хорошую работу в наше время не так-то
просто, но с другой стороны, всех денег все равно не заработаешь. Рано или
поздно
придется остановиться, и лучше сделать это самому, не дожидаясь, когда тебя
остановит кто-то другой.
Запуская двигатель, Канаш упрямо мотнул головой. Такие мысли служили
признаком слабости, а слабость была для него непозволительной роскошью -
особенно теперь, когда на горизонте появился серьезный противник. Это дело было
не
из тех, которые можно бросить на полпути, и Канаш знал, что не остановится, пока
не
узнает, каким будет конец. Кроме того, здесь замешан и его личный счет к Чеку и
Баландину - особенно к Чеку! А Валентин Валерьянович Канаш привык аккуратно
платить по счетам.
Примерно через час он остановил "чероки" перед ярко освещенным входом в кафе
"Роксана". Было еще довольно рано, но сквозь цветные витражи Канаш разглядел,
что
в кафе почти не осталось свободных мест. Он перебросился парой негромких слов с
полузнакомым швейцаром, вежливо улыбнулся в ответ на его шутку, похлопал
украшенного галунами мордоворота по крутому плечу и вошел в пропитанный
запахами еды, вина, парфюмерии и табачного дыма полутемный зал, где играла
музыка, гудели приглушенные голоса и часто лязгал металл, соприкасаясь со
стеклом
и фарфором.
Здесь Канаш задержался совсем ненадолго. Он угостил коньяком Аполлошу,
выпил минеральной воды и перебросился с засаленным диспетчером десятком
невразумительных фраз. Из этого разговора трудно было что-нибудь понять, но для
посторонних ушей беседа Канаша и Аполлоши не предназначалась.
После ухода Валентина Валерьяновича засаленный человечек залпом допил
коньяк, докурил сигарету, встал из-за столика и двинулся куда-то в глубь кафе
своей
странной походкой, которая выглядела одновременно и суетливой, и медлительной.
По дороге он как бы между делом ущипнул пробегавшую мимо официантку за тугой
зад, на минутку причалил к бару, чтобы пропустить рюмочку, и как-то незаметно
исчез в замаскированном портьерой проходе, который вел во внутренние помещения
кафе.
Заглянув в подсобку, Аполлоша поманил согнутым пальцем скучавшего рядом со
штабелем картонных ящиков молодого человека, с виду - типичного бича и
законченного алкоголика. Вручив обитателю подсобки небольшую сумму, Аполлоша
кратко проинструктировал его, ласково похлопал по спине и вернулся за свой
столик в
углу. На этом его работа была окончена - по крайней мере, на сегодня, чего
нельзя
было сказать о молодом человеке с внешностью алкоголика и множестве других
людей - молодых и не очень.
Запущенный Аполлошей идеально отрегулированный механизм работал
бесшумно, незаметно для постороннего глаза и при этом предельно эффективно.
Через полчаса посланное засаленным сводником сообщение достигло адресата.
Сидевший за столиком одного из дорогих ресторанов черноволосый красавец лет
тридцати, одетый в строгий вечерний костюм, смуглый, выбритый до синевы, с
иссиня-черным хвостом пышных вьющихся волос, вежливо извинился перед своей
малокровной, увешанной бриллиантами спутницей, вынул из кармана трубку сотового
телефона и недовольным голосом ответил на вызов.
Он выслушал переданное ему сообщение, кивнул своей анемичной спутнице,
давая понять, что беспокоиться не о чем, и спросил, четко артикулируя звуки
"Сколько это будет стоить?" Ему ответили. Судя по всему, названная сумма
удовлетворила черноволосого красавца, потому что он улыбнулся и коротко бросил в
микрофон: "Действуйте".
С этого момента ночная Москва взорвалась телефонными звонками, в камерах
сгорания начал воспламеняться дорогой этилированный бензин, и десятки красивых,
сильных, неплохо образованных молодых людей взялись за дело с энергией,
свидетельствовавшей о том, что им весьма прилично платят. В результате этих
действий в Москве и Московской области произошло несколько прискорбных
событий.
Мирно спавший на мансарде своей дачи Чапай проснулся лишь на одно короткое
мгновение, когда на его лицо опустилась влажная, удушливо воняющая хлороформом
тряпка. Он успел коротко замычать и два раза дернуться на кровати, сбивая к
ногам
легкое байковое одеяло. Когда сопротивление прекратилось, ему открыли рот, влили
туда полбутылки водки и подожгли матрас. Старая комковатая вата горела неохотно,
но в конце концов от тлеющей постели вспыхнули занавески, и через пару часов
дача
сгорела дотла вместе с Чапаем и урожаем лука, разложенным для просушки на
веранде.
Напарник Чапая по кличке Клюв провел вечер в ночном клубе, где после
полуночи
начиналось стриптиз-шоу и можно было подцепить сговорчивую девчонку. Он как раз
высматривал ножки постройнее, когда ему вдруг захотелось отлить. Он отлучился в
туалет и больше не вернулся за свой столик. Его нашли под утро в запертой
изнутри
кабинке мужского сортира. Глаза Клюва были открыты, рот испачкан подсохшей
белой пеной. В руке он сжимал пустой одноразовый шприц. Вскрытие показало, что
Клюв умер от лошадиной дозы героина. Это было довольно странно, поскольку
раньше Клюв никогда не употреблял наркотики, но, в конце концов, все когданибудь
случается впервые.
Никто из лежавших в восемнадцатой палате травматологического отделения
районной больницы пациентов не мог сказать, зачем покрытому гипсовой броней
новичку, поступившему накануне, потребовалось выходить в коридор и, более того,
на
лестницу. Это было странно, поскольку дело происходило в промежутке между тремя
и четырьмя часами ночи. Бедняга оступился на верхней ступеньке и скатился вниз.
До
нижней площадки он добрался уже мертвым, с неестественно свернутой набок
головой. Дежурный врач, заглянув в его историю болезни, пожал плечами: у парня
выдался неудачный денек, в течение которого он дважды ухитрился скатиться с
лестницы. Если бы Ляпа мог говорить, он сказал бы, что все было совсем не так,
но
говорить он, увы, не мог - мешали сломанная шея и то обстоятельство, что он был
мертв.
Той же ночью какие-то люди в черных масках ворвались в квартиру Свиста и
вынесли оттуда все подчистую, не оставив даже мебели. Жену Свиста заперли в
ванной, а самого Свиста, который пытался оказать сопротивление и даже ухитрился
хорошенько приложить одного из грабителей, пырнули охотничьим ножом сначала в
живот, а потом в горло.
Той же ночью, примерно в половине второго, полусонная дежурная сестра в
приемном отделении института Склифосовского выдала позвонившей ей по телефону
взволнованной женщине полную информацию о состоянии госпитализированного с
ножевыми ранениями Николая Андреевича Аверкина. Состояние больного было
тяжелым, но стабильным и не вызывало опасений за его жизнь. Аверкин начал идти
на
поправку, что очень обрадовало звонившую даму, которая представилась его женой.
Был самый глухой предрассветный час, когда подожженный Аполлошей
бикфордов шнур догорел до конца, и очередь дошла до Николая Аверкина.
Молоденькая, симпатичная и оттого преувеличенно суровая медицинская сестра
собрала свои причиндалы, суховато пожелала пациентам спокойной ночи и вышла из
палаты. Близилась полночь.
Укол принес облегчение. Боль, которая вгрызалась прямо в кишки раскаленными
железными зубами, начала утихать, и по телу стала быстро распространяться
приятная
умиротворяющая прохлада. "Слишком быстро, - подумал Аверкин, чувствуя, как
начинают слипаться глаза. - Слишком быстро и слишком приятно. Морфий, что ли?
Надо бы отказаться от этой дряни, пока она мне не понравилась по-настоящему.
Боль
- ерунда, терпели и не такую, и без всякого морфия, между прочим. Правда, дело
тут
не только в боли. Дело в том, что после укола можно заснуть и ни о чем не
думать. К
примеру, о том, каким кретином я оказался. А все потому, что мне очень хотелось
хотя бы на время остановить мясорубку, которая вертелась в голове. Забыться-то я
забылся, но вот мясорубка не остановилась и сама собой навертела такого фарша,
что
вспомнить стыдно. Хорошо, что эти мерзавцы украли диктофон вместе с пленкой, на
которой записано, как я строю из себя идиота и называю бандита Забродовым.
Впрочем, какая разница? Придется во всем признаться Иллариону. Вот придет завтра
он и спросит: Коля, друг, какой черт понес тебя на эти галеры? Что я ему отвечу?
Правду я ему отвечу, вот что".
- Ну что, - спросил сосед по палате, - спим?
- Да, - сказал Аверкин, словно со стороны слыша свой слабый голос, - спим.
- Правильно, - сказал сосед. - Для тебя сейчас сон - первое дело. Надо
силенок набираться.
Аверкин подумал, что надо бы ответить или хотя бы пожелать соседу спокойной
ночи, но сил на это уже не было - он стремительно проваливался в глубокий, без
сновидений, сон. Последним, что он услышал, был щелчок выключателя настольной
лампы.
Двухместная палата погрузилась в темноту, разжиженную лишь пробивавшейся
из-под нижнего края дверного полотна полоской электрического света да сочившимся
сквозь легкие занавески голубоватым сиянием далекого уличного фонаря. Сосед
Аверкина еще немного повздыхал, повозился, скрипя панцирной сеткой, на кровати,
пошуршал накрахмаленными простынями и затих. Наступила тишина, нарушаемая
лишь размеренным сонным дыханием Аверкина и едва слышным посапыванием его
соседа.
Около трех часов ночи в подвальном помещении больницы словно бы ниоткуда
возник молодой человек, никак не относившийся к числу обслуживающего персонала.
Он проник в подвал через пандус, по которому из находившегося здесь морга
отправляли наверх тела к безутешным родственникам, чтобы те могли отвезти
покойника домой.
Некоторое время молодой человек стоял неподвижно, настороженно вслушиваясь
в тишину обширного пустого помещения. Роста он был невысокого, с тонкой гибкой
фигурой, длинными русыми волосами и гладким безволосым лицом, которое очень
нравилось стареющим состоятельным мужчинам. Это лицо, обычно холодное и
надменное, как у светской красавицы, сейчас было собранным и деловитым. В руке
молодой человек держал небольшую спортивную сумку.
Убедившись, что его появление осталось незамеченным, молодой человек
приступил к делу. Он расстегнул сумку, извлек оттуда аккуратно сложенный белый
халат, шапочку и мягкие шлепанцы на толстой резиновой подошве. Разложив все это
на одной из стоявших вдоль стены каталок, он наклонился и подвернул штанины
своих просторных брюк, обнажив белые безволосые икры - не худые, но и не
чересчур мускулистые, приятной округлой формы. Увидев эти икры, стареющие
обеспеченные мужчины всякий раз убеждались в том, что не обманулись,
соблазнившись миловидным лицом своего партнера.
Быстро сбросив туфли и носки, молодой человек натянул на ноги длинные, чуть
выше колена, нейлоновые гольфы телесного цвета и сунул ступни в стоявшие
наготове
шлепанцы. Собрав свои русые локоны на затылке, он прихватил их яркой
пластмассовой заколкой в форме бабочки. Белая шапочка, халат, немного косметики
и
фальшивый бюст довершили дело: теперь посреди подвала стояла медицинская сестра,
почти неотличимая от настоящей. Правда, у этой сестры были чересчур широкие
плечи и слишком узкие бедра, но такие фигуры в наше время давно перестали быть
редкостью.
Затолкав пустую сумку и туфли с носками под одну из каталок, фальшивая
медсестра тронулась в путь, двигаясь с уверенностью человека, хорошо изучившего
свои маршрут. Через пять минут она достигла дверей травма тологического
отделения
и без колебаний вошла в длинный, освещенный дежурными лампами коридор.
Примерно в десяти метрах от входа у стены стоял стол, за которым, уронив
голову
на скрещенные руки, в конусе отбрасываемого настольной лампой света крепко спала
дежурная сестра. В дальнем конце коридора появилась фигура в больничной пижаме,
нетвердым шагом пересекла коридор и скрылась в сортире, не обратив никакого
внимания на стоявшую у дверей фальшивую медсестру.
Переодетый медсестрой молодой человек проводил беспокойного пациента ничего
не выражающим взглядом серо-голубых, умело подведенных глаз и двинулся по
коридору, всматриваясь в таблички с номерами палат Проходя мимо стола, за
которым
спала дежурная, он слегка напрягся, но двадцатилетняя красотка, делавшая
Аверкину
укол, не проснулась.
Миновав пост дежурной сестры, молодой человек свернул в боковое ответвление
коридора, еще раз оглянулся на всякий случай и без колебаний повернул ручку
двери,
которая вела в двухместный послеоперационный бокс, где лежал Аверкин.
В боксе было темно. Молодой человек немного постоял у двери, давая глазам
привыкнуть к темноте и вслушиваясь в ровное дыхание спящих. Наконец его зрачки
начали различать очертания предметов, и он разглядел две кровати и лежавших на
них
людей.
Справа от входа, повернувшись лицом к стене, спал мужчина с забинтованной
головой. Судя по его свободной позе, все остальное у него было в полном порядке,
и
молодой человек потерял к нему всякий интерес.
Пациент на левой кровати был перевит тугим марлевым коконом от живота до
подмышек. Он лежал на спине, запрокинув осунувшееся небритое лицо, голая
мускулистая рука свесилась с кровати, почти доставая до пола. Две или три
секунды
молодой человек смотрел на эту руку, словно примериваясь, а потом вынул из
кармана заполненный какой-то желтоватой прозрачной жидкостью шприц и
бесшумно двинулся к Аверкину.
Он склонился над постелью бывшего спецназовца и поднял шприц острием
кверху, готовясь вогнать его в руку спящего. Вдруг позади него резко скрипнула
панцирная сетка, что-то щелкнуло, и вспыхнул показавшийся его привыкшим к
темноте глазам нестерпимо ярким свет.
Молодой человек резко обернулся, щурясь и прикрывая глаза свободной рукой.
Он
увидел, что сосед Аверкина сидит на постели, держа в правой руке огромный черный
пистолет, дуло которого было направлено прямо в живот фальшивой медицинской
сестры.
Киллер действовал без раздумий, решительно и быстро. Необходимости
колебаться, взвешивая "за" и "протав", у него не было. Он отлично знал, как
должен
действовать, угодив в засаду, и был готов к такому повороту. Раньше, чем
сидевший на
постели человек с пистолетом успел что-нибудь понять, киллер точным движением
вогнал шприц в свое левое предплечье и до упора надавил на поршень. По всему его
телу волной прокатилась мучительная судорога, подкрашенные темной помадой губы
раздвинулись, обнажая зубы в смертельном оскале, И он бревном рухнул в проход
между кроватями, задев свесившуюся руку Аверкина.
Аверкин проснулся, повернул голову и некоторое время, недоуменно моргая и
щурясь, смотрел на своего соседа.
- Ты чего? - спросил он наконец, разглядев в его руке пистолет. - Приснилось
что-нибудь?
- Черт подери, - оставив его вопрос без ответа, с досадой произнес полковник
Мещеряков, снимая "б-ретту" с боевого взвода и раздраженно швыряя ее на
тумбочку.
Уродливая итальянская пушка смотрелась на заставленной пустыми стаканами и
бутылками с апельсиновым соком больничной тумбочке неуместно и дико. -
Проклятый камикадзе!
Аверкин, кряхтя от прилагаемых усилий, до отказа вывернул голову и наконец
сумел разглядеть то, что лежало на полу. Пустой одноразовый шприц все еще торчал
из белого халата, как ядовитая колючка, и на том месте, куда он вонзился,
темнело
крошечное пятнышко крови. Подол халата задрался, открыв закатанные почти до паха
брюки и перехваченные тугими резинками чулком мускулистые бедра. Лишенное
выражения восковое лицо трупа теперь стало больше похоже на лицо мужчины, чем
при жизни, и даже умело наложенный макияж, казалось, только подчеркивал это
обстоятельство.
- А тетенька-то оказалась дяденькой, - с трудом выговорил Аверкин и снова
откинул голову на тощую больничную подушку.
- Сволочь он, а не дяденька, - проворчал Мещеряков, вынимая из-под подушки
сотовый телефон ...Сорокин прибыл через сорок минут после того, как звонок
Мещерякова поднял его с постели. Одевался он второпях, был непривычно всклокочен
и глядел волком.
Из-за его плеча, как и следовало ожидать, выглядывала безмятежная физиономия
Забродова, который, судя по всему, старательно делал вид, что он тут ни при чем.
Мещеряков подумал, что Забродова наверняка разбудил и привез сюда Сорокин, и с
трудом сдержал злорадную ухмылку: Сорокин вряд ли упустил случай высказать
Иллариону все, что думает о "рыцарях плаща и кинжала", которые путаются под
ногами у органов следствия.
Позади Забродова стояли заспанные и сердитые медсестра и дежурный хирург, не
понимавшие, чем вызвано такое вторжение. Служебного удостоверения Сорокина
оказалось достаточно для того, чтобы ворваться в больницу посреди ночи, но
недостаточно для того, чтобы успокоить персонал. "Но позвольте, - услышал
Мещеряков хмурый голос дежурного врача, - я все-таки не понимаю.."
Сорокин стоял в дверях палаты, загораживая проход своими широкими плечами, и
переводил не сулящий ничего хорошего взгляд с Аверкина на труп, с трупа на
смущенно улыбающегося Мещерякова, снова на труп и опять на Мещерякова. Вместо
ответа он слегка посторонился, пропуская медиков в палату.
- Ax! - сказала миловидная сестричка.
- Черт подери, - воскликнул дежурный врач. - Это еще что такое?!
- Думаю, это цианид, - любезно пояснил Мещеряков. Спохватившись, он взял
висевшее на спинке кровати полотенце и как бы между делом бросил его поверх
лежавшего на тумбочке пистолета. - Хотя наверняка это смогут определить только
специалисты. Ты привез с собой специалистов, Сорокин?
- Я много чего привез, - глядя мимо него, угрюмо процедил Сорокин. - В том
числе и две пары наручников.
- Он грозился меня посадить, - немедленно пожаловался Забродов.
Сорокин медленно повернул голову и вперил в Иллариона тяжелый взгляд
красных от недосыпа глаз.
- Гм, - смущенно сказал Забродов и скромно отступил в сторонку.
- Я все-таки не совсем понимаю... - снова подал голос дежурный врач.
Сорокин все так же медленно повернул к нему голову, но доктор, в отличие от
Забродова, не стушевался.
- Здесь медицинское учреждение, - заявил он, - я хотел бы понять.., - Я
тоже,
- перебил его Сорокин. - Поверьте, я очень не люблю ничего не понимать, а в
данный момент именно это со мной и происходит. Что же касается вас.. В данный
момент мы с вами находимся на месте преступления, и лучшее, что вы можете
сделать, это очистить помещение и постараться сделать так, чтобы ваши больные и
персонал не путались у меня под ногами.
- Но позвольте!..
- Тише, тише, - вмешался Забродов. Он обнял доктора за плечи и мягко, но
настойчиво повлек его к выходу. - Полковник не выспался и очень зол. Пойдемте от
греха, а то сейчас он привяжется к вам со своими расспросами. Почему, скажет, в
отделении посторонний? Да не просто посторонний, а бандит, наемный убийца...
Кто,
скажет, пропустил?! Тут, скажет, без взятки не обошлось... Ступайте, доктор,
ступайте, а то не миновать нам с вами кутузки.
- А вас-то за что? - взяв тоном ниже, спросил доктор уже за дверью.
- Да уж он найдет, за что, - послышался ответ Забродова.
Мещеряков улыбнулся, а Сорокин бросил на дверь свирепый взгляд.
- Посадить его, что ли, в самом деле? - задумчиво произнес он, ни к кому не
обращаясь.
- Ну-с, господа полковники, - бодро воскликнул Забродов, снова возникая на
пороге, - насколько я понимаю, лед тронулся.
- Лично я ничего не понимаю, - сказал Мещеряков. - Сначала мы думали, что
этот компьютерный воришка действует в одиночку. Но на Аверкина напали уже двое,
еще двое были в квартире, а теперь еще и этот...
- В какой квартире? - быстро спросил Сорокин.
- Болтун - находка для шпиона, - заметил Илларион.
- Так, - сказал Сорокин, - так-так-так... Значит, это вы там шарили... То-то
же
я смотрю, что показания свидетеля отдают водевилем. Шум, гам, тарарам, потом по
лестнице спускается какой-то тип, несущий на плечах другого типа, а через
некоторое
время картина повторяется: опять по лестнице бежит герой, выносящий с поля боя
раненого товарища. Я-то думал, что дед просто сочиняет с перепоя. Так вы опять
за
свое?
- Да мы-то здесь при чем? - огрызнулся Мещеряков. - Кто их просил пугать
нас пистолетами?
- Ах, пистолетами! Ну, и где они, эти пистолеты? Мещеряков, которому этот
вопрос как-то не приходил в голову, посмотрел на Забродова.
- У меня, - кротко признался тот. - Дома. Целый день ломаю голову, пытаясь
сообразить, как бы их половчее сдать родной милиции. Слушай, Сорокин, раз уж мы
с
Андреем раскололись, может быть, ты распорядишься, чтобы отсюда убрали этого..,
гм.., трансвестита?
- Точно, - поддержал его Аверкин. - Долго он будет тут валяться?
После того, как труп осмотрели, сфотографировали с разных ракурсов, описали,
запротоколировали, упаковали в черный пластиковый мешок и унесли, Сорокин
решительно поставил на освободившееся место табурет, без спроса уселся на
кровать
Мещерякова и водрузил на табурет принесенный с собой плоский чемоданчик.
- Ну, - сказал он, - теперь вы будете говорить, а я слушать. И перестаньте
водить меня за нос! Я же вижу, что ваша контора здесь ни сном ни духом, и что
безобразничаете вы исключительно по собственной инициативе.
- В силу сложившихся обстоятельств, - поправил его Илларион. - Мы
безобразничаем исключительно в силу сложившихся обстоятельств... Кстати, а что
это
у тебя в чемоданчике?
- Оборудование, необходимое для эффективного ведения допроса, - сухо
ответил Сорокин, щелкая замками.
- Ой, - сказал Забродов.
- Я больной, - простонал Аверкин, - меня нельзя пытать.
- Я тоже, - присоединился к нему Мещеряков. - Рви ногти Забродову, он
здоровый.
- Как хотите, - сказал Сорокин, вынимая из кейса бутылку коньяка. -
Забродову так Забродову. Подай стаканы, симулянт, - добавил он, обращаясь к
Мещерякову.
Тьма за окном начала редеть, на глазах теряя густоту и приобретая сероватожемчужный
цвет. Наступало утро, до которого не дожили ни Свист, ни Ляпа, ни
Чапай с Клювом, ни белокурый бисексуальный киллер с прозрачными серо-голубыми
глазами.
- Светает, сява, - предупредил Баландин. Он сидел на корточках, по-обезьяньи
свесив между колен длинные костлявые руки. В правой был зажат украденный из
квартиры Аверкина пистолет. Прежде Чек видел такие только в кино: тускло-черный,
старый, с громоздким угловатым казенником, удобно изогнутой рукоятью и тонким
сизым стволом. Баландин сказал, что это "вальтер", и даже показал Чеку
вытравленное
готическим шрифтом название. Вид этой штуковины неизменно вызывал у Чека
легкое содрогание: в руках Баландина она словно обретала собственный голос и
криком кричала об убийстве.
- Сейчас, - сказал Чек, не отрывая взгляда от экрана ноутбука. - Я уже
заканчиваю. Мне нужно буквально две минуты.
Баландин кивнул, сунул пистолет под мышку, как градусник, и принялся
закуривать сигарету, ловко орудуя своими беспалыми клешнями. На Чека он не
смотрел, сосредоточив все свое внимание на проходившей в десятке метров от их
убежища грунтовой дороге.
По мнению Чека, осторожность Баландина граничила с паранойей. Даже если бы
на дороге ни с того ни с сего появилась машина, водитель и пассажиры ни за что
не
сумели бы разглядеть их сквозь непролазную гущу кустов. Что это были за кусты,
Чек
не знал и знать не хотел, но они надежно скрывали их с Баландиным от нескромных
взглядов, почти сплошным кольцом охватывая заросшую бурьяном крохотную
полянку. На противоположной стороне высилось небольшое строение, сложенное из
черных от времени и непогоды бревен. Оно вросло в землю по самые окна, шифер с
крыши давно разворовали предприимчивые дачники, но на трухлявой стене слева от
пустого дверного проема все еще висела побитая ржавчиной табличка, утверждавшая,
что когда-то здесь размещалось отделение связи.
Чек знал, что, выйдя из укрытия, увидит за этим строением еще несколько
вросших в землю гнилых халуп без крыш, слепо уставившихся на зарастающую
сорняками улицу пыльными бельмами грязных окон. Деревня умерла и была
похоронена - при въезде в нее даже не осталось таблички с названием, - и, хотя
до
ближайшего дачного поселка было не больше полутора километров, здесь царила
мертвая тишина, как будто дело происходило на обратной стороне Луны. Даже
шустрые и всеядные дачники давно перестали заглядывать сюда, поскольку здесь не
осталось ничего, что можно было бы отодрать и уволочь на собственном горбу или в
багажнике машины.
Тем не менее, укрепленный на трухлявом покосившемся столбе телефонный
распределительный шкаф все еще был жив. Его ржавая дверца болталась на одной
петле, внутри было полно сухих прошлогодних листьев и принесенного ветром
мусора, но, наудачу воткнув разъем модема в гнездо, Чек обнаружил, что старая
жестянка еще дышит. Это было чудо, но Чек воздержался от бурных выражений
восторга. В последнее время он сильно повзрослел, как-то подсох и осунулся, а
разговаривал только тогда, когда в этом была необходимость. Баландин не был
приятным собеседником, да и пожиравший Чека изнутри огонь нельзя было потушить
словами.
Раньше он даже не подозревал, что такое возможно - жить с огнем внутри. Ему
казалось, что это просто образ, ради красного словца придуманный нечистыми на
руку литераторами и советскими поэтами-песенниками, но теперь он почти
физически ощущал наполнявший грудную клетку сухой жар.
Баландин по-прежнему сидел на корточках, дымя сигаретой и задумчиво
почесывая худую загорелую шею стволом пистолета. В этой позе он мог сидеть
часами, нисколько при этом не уставая. Чек как-то попробовал, но ему не
понравилось: через пять минут у него затекли колени, а через десять стало ломить
спину так, словно в поясницу ему с размаха загнали заостренный кол. Баландину же
такая поза, казалось, на причиняла ни малейшего неудобства.
Закончив сеанс, Чек отключил модем, захлопнул крышку компьютера и аккуратно
смотал провода. Можно было уходить, но Баландин не двигался, целиком уйдя в
какие-то свои мысли, и Чек воспользовался этой краткой передышкой, чтобы еще раз
проанализировать то, что он уже сделал и что намеревался предпринять.
В том, что он успел натворить, Чек видел очень мало смысла. Знай он, что ему
предстоит охота на собственного работодателя, он ни за что не затеял бы аферу с
Аверкиным, которая, как он сейчас понимал, была задумана второпях, кое-как, а
проведена и того хуже. Теперь он вообще не понимал, зачем ввязался в это дело.
Видимо, решил Чек, ему было на роду написано прожить неспокойную жизнь. Не будь
Аверкина, решил Чек, я непременно придумал бы что-нибудь еще - возможно, еще
более глупое и самоубийственное, чем игра в кошки-мышки с ГРУ. А потом возник
Баландин с его леденящей внешностью и историей, которая напрямую касалась Чека.
В то, что хромой волк возник в его жизни случайно, Чек не верил. Возможно, гдето
-
может быть, на небе, а может, и в гораздо более теплом местечке, - все-таки
существовала некая сила, призванная вершить правосудие. И если ему довелось
родиться на свет только для того, чтобы послужить орудием этого правосудия - что
ж, так тому и быть...
И еще он хотел увидеть, как умрет Рогозин. Он не знал, зачем ему это, но
чувствовал, что не сможет успокоиться до тех пор, пока убийца его сестры будет
топтать землю. Собственная одержимость немного пугала его, он не ожидал от себя
ничего подобного. В конце концов, уговаривал он себя, мертвым место на кладбище,
а
живые должны жить. Нельзя двигаться вперед, глядя на то, что осталось позади -
так
недолго и шею свернуть. И, тем не менее, успокоиться он не мог.
Возможно, подумал Чек, во всем виноват Баландин. Он же сумасшедший, и его
сумасшествие заразно. Я просто заразился от него, как заражаются гриппом и
скарлатиной.., и СПИД ом тоже, между прочим. Вот именно, СПИДом. Эта болезнь не
проходит сама собой. Она может длиться годами, но в конце концов инфицированный
все равно умирает. И я умру, понял Чек. Сколько мне осталось: месяц, неделя,
час?
Что это будет: пуля, нож или вылетевший из-за угла огромный "чероки" Канаша? Он
понял, что это, его не волнует. Главное, успеть расплатиться с Рогозиным...
Маме он сказал, что уезжает в длительную командировку, и постарался
выбросить
ее из головы. Как ни странно, это ему удалось. Он жил странной жизнью, почти
лишенной эмоций и переживаний - без страха, без радости, без угрызений совести,
с
одной лишь спокойной ненавистью и желанием убить, которое постепенно стало
привычным фоном всех его мыслей я чувств.
- Заснул, сява? - не оборачиваясь, спросил Баландин. - Минут пять уже
сидишь, как пенек у дороги, даже моргать перестал.
Чек тряхнул головой, отгоняя невеселые мысли.
- У тебя что, глаза на затылке? - спросил он, вставая с земли.
- Они у меня везде, - ответил Баландин, заталкивая пистолет в глубокий
карман
брюк. - Пошли, что ли?
Чек кивнул, подхватил сумку с ноутбуком и поднял лежавший в сторонке обрез.
Баландин собственноручно обкорнал украденное у Агнессы Викторовны ружье,
укоротив стволы и отпилив украшенный резьбой приклад. Чек наблюдал за этой
варварской операцией совершенно равнодушно: глупо сожалеть об испорченном
ружье, когда его хозяйка осталась лежать в замусоренной кухне брошенного
жильцами дома, где ею наверняка успели полакомиться крысы, а может быть, и ее
собственная кошка, прежде чем кто-нибудь нашел ее тело.
Обрез был заряжен самодельной картечью, которую Чек и Баландин вместе
нарубили из куска толстой стальной проволоки. Когда Баландин на пробу пальнул
этой картечью в одном из заброшенных домов, в дощатой перегородке возникла дыра,
в которую можно было свободно просунуть руку. "Незаменимая штука для ближнего
боя, - сказал Баландин, вручая Чеку обрез. - Главное, что целиться не надо. Куда
ни
попади, клиенту все равно крышка. Если сразу не подохнет, то кровью истечет
наверняка. Следи, чтобы эта штука всегда была под рукой. Только яйца себе не
отстрели, грамотей".
- Ну, - сказал Баландин, когда они двинулись в путь, осторожно пробираясь по
задам заброшенной деревни параллельно дороге, - и чего ты добился с этой своей
балалайкой?
Чек коротко усмехнулся.
- А чего ты добился со своим стволом и своими ооновскими понтами? -
огрызнулся он. - Я-то кое-чего добился, можешь не сомневаться.
- Например?
- Например, подбросил твою историю парочке газет - тех, у которых тиражи по
несколько миллионов экземпляров. Если все будет нормально, наш материал выйдет в
свет уже сегодня, самое позднее - завтра.
- Бесплатно?
- Плевал я на деньги! - резко сказал Чек.
- Я тоже, - после короткого раздумья согласился Баландин. - Тогда какой в
этом толк? Доказательств-то у нас никаких, а без доказательств все это пустой
треп.
- Доказательства нужны суду, - сказал Чек. - А для того, чтобы подмочить
репутацию, достаточно всего лишь туманного намека. Можешь мне поверить,
последние пару лет я получал свои деньги именно за это. И потом, все это ерунда.
Репутация Рогозина меня не интересует. Я хочу его раздразнить, чтобы он начал
действовать побыстрее. Когда человек торопится, больше шансов на то, что он
допустит ошибку.
- Раздразнить? - переспросил Баландин. - Да, это ты хорошо придумал.
Вытащить эту историю на свет божий - это все равно что засунуть нашему Юрику в
задницу палку с гвоздями и пару раз хорошенько крутануть. Взовьется, как
наскипидаренный. А что дальше?
- Дальше будем думать, - сказал Чек. - Ни на работе, ни в городской квартире
нам его не достать. Я узнал, где у него дача.
- Я знаю, где была дача его папашки, - перебил Баландин. - Поселок Раздолье,
кажется.
- Улица Широкая, дом пять, - подхватил Чек. - Даже не верится. Неужели за
столько лет и с такими деньгами он так и не удосужился выстроить себе приличный
загородный дом?
- Не волнуйся, - проворчал Баландин. - Дом там такой, что дай бог каждому.
Конечно, староват, но десять лет назад это был настоящий дворец. - Он задумчиво
поскреб покрытую шрамами макушку. - Да, прихватить его там было бы неплохо.
Только как это сделать? Сидеть в лесу и дожидаться, когда хозяин решит подышать
свежим воздухом?
- Что-нибудь придумаем, - пообещал Чек.
Баландин покосился на него с невольным уважением. Парнишка оказался крепче,
чем он думал. Баландин никогда не связался бы с этим интеллигентным хлюпиком,
если бы мог выбирать. Но выбирать-то он как раз и не мог - мешала засевшая в
плече
пуля, - а когда способность управлять собственной судьбой вернулась к нему, было
уже поздно: мальчишка прилепился к хромому волку намертво, и неожиданно
выяснилось, что пользы от него больше, чем от самого Баландина. Без этого парня
с
его компьютером Баландин был как слепой котенок. Если бы не Чек, надежды
поквитаться с Рогозиным не было бы.
Первое время Баландин пристально следил за своим напарником, готовый
прикончить его сразу же, как только тот даст слабину или вздумает идти на
попятный.
Это была дорога с односторонним движением, и Баландин не собирался погибать
только из-за того, что по воле случая оказавшийся рядом с ним сопляк решит, что
с
него довольно, и запросится обратно к маминой юбке. Но Чек шел к цели со
спокойным упрямством, и Баландин вынужден был пересмотреть свое мнение на этот
счет.
Постепенно он начал понимать, что голова у Чека варит гораздо лучше, чем у
него,
и без споров принимал советы своего компаньона, больше напоминавшие короткие
приказы. Хотя главным в их небольшой команде оставался Баландин - и по праву
сильного, и потому, что его ненависть была старше ненависти Чека на долгих
одиннадцать лет. Кроме того, существовала одна вещь, которой Баландин не знал о
своем напарнике, и до выяснения этой последней подробности Чек оставался для
него
сявой.
Они вернулись в свое логово, когда над верхушками ближнего леса уже занялось
розоватое утреннее зарево. Прежде чем выйти из кустов, Баландин внимательно
осмотрелся по сторонам, и лишь убедившись, что за время их отсутствия здесь
никто
не побывал, махнул рукой Чеку и двинулся вперед.
Они обосновались в единственном более или менее сохранившемся доме.
Половина оконных стекол отсутствовала и здесь, но в перекошенном дверном проеме
болталась на полусгнивших кожаных петлях тяжелая дубовая дверь, а над головой
уцелела хоть и дырявая, но все-таки крыша.
Разводить огонь они не стали, всухомятку перекусив тушенкой и хлебом. Чек
вскрыл бутылку минеральной воды и протянул ее Баландину, но тот отказался,
коротко мотнув головой: водка у них кончилась, а пить соленую газированную дрянь
хромой зек не привык.
Запив сухой хлеб минералкой, Чек встал.
- Куда? - встрепенулся Баландин, который уже начал клевать носом.
- Куда, куда, - проворчал Чек. - Отлить, вот куда!
- Ты прямо как турист, - сквозь зевок пробормотал Баландин. - Сначала
попить, потом отлить... Волыну не забудь, водопроводчик.
Чек демонстративно пожал плечами, но обрез взял - не потому, что опасался
столкнуться в кустах за домом с медведем или наемным убийцей, а просто чтобы не
ввязываться в ненужный спор.
- А она заряжена? - не унимался Баландин.
- А, чтоб тебя... Заряжена, заряжена На, смотри Доволен?
Чек переломил обрез и показал Баландину блестящие медные торцы патронов,
торчавшие из обоих стволов. Со щелчком поставив стволы на место, он вышел во
двор,
краем глаза успев заметить, что Баландин, обернув голову курткой, завалился
спать.
Держа обрез под мышкой, Чек справил малую нужду, застегнулся и немного
постоял, глядя, как над лесом поднимается солнце. Утро выдалось тихое,
безоблачное,
воздух был чист и бодрил, как кислородный коктейль. Чек подумал, что весной и в
начале лета здесь наверняка можно оглохнуть от птичьего щебетания, но сейчас
лето,
можно сказать, кончилось, роса по утрам стала ледяной, и птицы не спешили
просыпаться.
Ему захотелось пройтись, и он бездумно двинулся в сторону лесной опушки,
махнув рукой на Баландина: все равно хромой улегся спать, а если даже он еще не
заснул и станет волноваться, так черт с ним. От заросшего лебедой и бурьяном
полумертвого от старости сада до леса было не больше ста метров, и вскоре густой
подлесок сомкнулся за спиной Чека, разом отрезав его и от Баландина, и от всех
связанных с беспалым зеком забот.
Не пройдя и десяти шагов лесом, Чек наткнулся на боровик. Когда-то мама
безуспешно пыталась сделать из него заядлого грибника - такого же, какой была
она
сама, пока не начались серьезные проблемы с ногами. Она так и не преуспела в
этой
благородной миссии, но Чек почти против собственной воли научился различать
наиболее распространенные в средней полосе России виды съедобных грибов.
Боровик был хорош - большой, крепкий, с темной, залихватски сдвинутой
набекрень шляпкой. Чек озадаченно почесал в затылке: мама накрепко вбила в его
голову, что срывать гриб вместе с грибницей нельзя, а ножа у него при себе не
было.
Ему вдруг стало весело.
Чек навел на гриб стволы обреза и свирепым голосом скомандовал:
- Руки за голову! Бросай оружие и выходи на дорогу!
Боровик никак не отреагировал на этот приказ. Чек пристроил обрез между ног,
стянул с себя куртку и, завязав узлом рукава, соорудил из нее что-то вроде
мешка. Он
подумал, что вечером, когда поднимающийся из печной трубы дым не будет заметен,
можно будет нажарить грибов, чтобы немного разнообразить состоящую из тушенки и
черствых сухарей диету. Господи!.. Мы ведь собираемся убить человека, напомнил
себе Чек. Не гриб, не воробья, а человека. Где уж тут думать о грибах...
За час он набрал полтора десятка боровиков, несколько подосиновиков и уйму
сыроежек. Импровизированный мешок раздулся, отяжелел, и Чек решил, что пора
возвращаться, пока Баландин не вообразил, что он подался в бега, и не бросился в
погоню, размахивая зажатым в беспалой руке "вальтером".
Через четверть часа Чек с треском продрался сквозь заросли дикой малины и
увидел впереди заднюю стену гнилого сарая, который как-то незаметно для себя
привык называть своим домом. Держа на плече мешок с грибами и сшибая верхушки
высокой крапивы стволами обреза, он пересек бывший сад и двинулся в обход дома
по
едва заметной тропинке, которую они с Баландиным вытоптали, бегая по нужде.
Обогнув угол. Чек замер как вкопанный. Перед домом стоял древний "урал" с
коляской, по борту которой тянулась сделанная с помощью трафарета надпись:
"Милиция". На правой рукоятке руля болтался подвешенный за ремешок белый
мотоциклетный шлем с кокардой. Шлем был один, но это ни о чем не говорило:
милиционеры, особенно сельские, вполне могут себе позволить прокатиться на
мотоцикле без шлема. Один из них точно был в шлеме, а еще один мог ехать в
фуражке. Или даже двое...
Импровизированный мешок с грибами соскользнул с плеча и глухо шмякнулся в
траву, но Чек этого не заметил. Он стоял там, где остановился, сжимая изогнутую
рукоятку обреза, и пытаясь расслышать, о чем говорят бубнившие внутри дома
голоса.
Слышно было плохо, и Чек, сам не понимая, что делает, бесшумно двинулся вперед,
топча рассыпавшиеся грибы.
Он добрался до окна и остановился, распластавшись по стене и чувствуя себя
голым и незащищенным Замерший у вросшего в землю крыльца милицейский
мотоцикл, казалось, был готов броситься на него и растерзать в клочья.
- ..мне не вкручивай, - услышал Чек доносившийся сквозь разбитое оконное
стекло незнакомый голос. - На харю свою посмотри, турист! На ней весь твой
маршрут жирными линиями прорисован: от Москвы до Магадана и обратно до
Москвы... Бомжуешь, е-н-ть, нарушаешь паспортный режим. Думал, никто тебя тут не
найдет? У нас народ глазастый, дошлый. Да оно и понятно: кому же охота рядом с
беглым зекой проживать?
- Да брось, начальник, - захрипел в ответ Баландин. - Какой я тебе беглый?
Чек сделал еще один совсем коротенький шажок вперед и одним глазом заглянул
в
окно. Сквозь пыльное треснувшее стекло он увидел сидевшего на корточках
Баландина и нависшего над ним мента - судя по жирному затылку и широченной
лоснящейся корме, местного участкового. Тон беседы показался Чеку относительно
мирным, но от его внимания не ускользнул тот факт, что участковый во время
разговора держал ладонь на расстегнутой кобуре. Баландин держал голову опущенной
- чтобы не выдать себя блеском глаз, понял Чек. В том, как хромой лагерный волк
собирается поступить с участковым, он не сомневался. Вот только получится ли у
него? Пистолет Баландин обычно носил сзади за поясом брюк. Пока дотянется, пока
взведет... Нет, понял Чек, не успеет.
На мгновение его охватило острое желание бежать отсюда со всех ног, бросив
Баландина на произвол судьбы.
Ноутбук, - вдруг вспомнил он. - Рогозин. Одному мне не справиться. А если
этот волчара как-то ухитрится отбиться от мента, мне не жить. Из-под земли
достанет,
я ведь не Рогозин, у меня службы безопасности нет... И тут участковый заметил
ноутбук.
- О, - сказал он, - компьютер! Скажешь, не ворованный?
- Скажу, - ответил Баландин.
- Скажи, скажи, а я послушаю. Только не здесь, а в отделении. Поднимайся,
айда
прокатимся.
Действуя, как во сне, Чек просунул стволы обреза в пустой квадрат оконной
рамы.
Баландин поднял голову, увидел Чека, обрез, и на его изуродованном лице
мгновенно
проступило выражение дикой звериной радости.
- Мочи его, сява! - проревел он, боком падая на пол, чтобы не угодить под
картечь.
Чек автоматически нажал на оба курка, но вместо грохота и дыма услышал
только
тишину. Милиционер уже обернулся, наполовину выхватив из кобуры пистолет. Чек
понял, что его могут убить прямо сейчас, и в голове у него вдруг наступила зима
-
морозная, белая, звенящая и предельно прозрачная. Он взвел курки даже раньше,
чем
успел об этом подумать, и выпалил дуплетом.
Ему показалось, что участковый взорвался, как монстр из компьютерной игры,
но
это, конечно же, был обман зрения. Один заряд попал ему в грудь, второй угодил
прямо в лицо, превратив его в кровавую кашу. Чек разжал ладонь, и обрез,
брякнув,
упал через выбитое окно на пол.
Баландин сел, тряхнул головой и широко провел по лицу беспалой ладонью,
стирая с него брызги крови и какой-то темной слизи. Вид его от этого отнюдь не
улучшился: хромой волк выглядел так, словно только что загрыз участкового
зубами.
Чек отступил от окна, не чувствуя под собой ног, и тоже провел ладонью по
лицу,
почти уверенный, что, когда он поднесет ладонь к глазам, она окажется в крови.
Мертвый участковый все еще издавал какие-то булькающие звуки - жизнь покидала
его большое тело вместе со свободно вытекавшей на гнилые половицы кровью. Чек
поспешно отвернулся и сложился пополам. Его вырвало. В носу защипало, из глаз
сами собой полились слезы. Задыхаясь от кислого запаха рвоты, Чек с трудом
разогнулся и увидел прямо перед собой разрисованное кровавыми полосами лицо
Баландина.
- Ну, ну, - каким-то непривычно теплым голосом сказал тот, - спокойнее,
браток. Впервой оно всегда с души воротит. Помню, пацаном заставила меня мамка
курице башку оттяпать, так я потом год курятину жрать не мог, ей-богу... Ну а
что ты
мог сделать, когда по-другому никак?
- Свалить я мог, - преодолевая новые рвотные позывы, пробормотал Чек. -
Свалить, чтобы рожи твоей лагерной не видеть...
- Мог, - неожиданно серьезно подтвердил Баландин. - Но ведь не свалил же!
Значит, правильный ты мужик. Держи пять!
Он протянул руку. Чек ухватился за нее, не понимая, зачем он это делает: то
ли
для того, чтобы скрепить договор о дружбе и взаимопомощи, то ли просто для того,
чтобы не упасть.
- Пять, - саркастически пробормотал он. - Ты считать-то умеешь? Где ты
видишь пять? Чтобы было пять, как раз обе твои клешни нужны...
Его опять скрутило. Он поспешно оттолкнул изуродованную руку Баландина,
отвернулся и выпустил на волю остатки своего недавнего завтрака.
- Ничего, ничего, - похлопывая его по спине, приговаривал Баландин. -
Привыкнешь, браток, я же привык... Ну, давай, что ты, как баба, в самом-то деле!
Очухивайся скорей, сваливать отсюда надо. Как, говоришь, мамка-то тебя звала?
Чек повернул к нему бледное лицо с испачканным ртом.
- Чек, - упрямо прохрипел он.
- Ну, Чек так Чек. Все лучше, чем сява. Пошли, Чек. До поселка рукой подать,
а
эта мортира бабахает, как.., как мортира. Пошли, Чек.
- Пошли, - сказал Чек. - Черт, - добавил он, посмотрев себе под ноги, -
грибов жалко...
- К вам посетитель, - интимно прошелестел голос секретарши по селектору.
"Вот черт, - подумал Канаш, мечтательно глядя в потолок. Он пребывал в
превосходном настроении, поскольку еще не знал о самоубийстве бисексуального
киллера. - Вот же голос у бабы! Если не знать, какова она с виду, можно прямотаки
влюбиться. Не голос, а реклама секса по телефону. К этому бы голосу да
нормальные
внешние данные - цены бы ей не было!"
- Кто там еще? - подавив зевок, спросил он. Валентин Валерьянович не
выспался, поскольку ночь выдалась хлопотная.
- Его фамилия Забродов, - доложила секретарша тем особенным тоном,
который яснее всяких слов говорил о том, что посетителя она не одобряет.
- Впервые слышу, - сказал Канаш.
- Он говорит, что пришел по делу какого-то Аверкина.
- Впервые слышу, - повторил Канаш, резко выпрямившись в кресле. - Кто он
такой? Откуда? Из прокуратуры? Кто его пропустил?
Секретарша начала что-то говорить, но вдруг как-то странно пискнула, словно
попавшая в кошачьи когти мышь, потом в селекторе что-то загремело, раздался
отдаленный женский крик, полный праведного возмущения: "Стойте! Туда нельзя!", и
дверь кабинета распахнулась, как от сильного порыва ветра.
Канаш одним быстрым движением открыл ящик письменного стола и положил
ладонь на черневший поверх бумаг пистолет.
- Здравствуйте, - очень спокойно и даже приветливо сказал возникший на
пороге кабинета сухопарый мужчина среднего роста. - Прошу извинить за
вторжение, но мне нужно с вами побеседовать.
Продолжая держать ладонь на рукоятке пистолета, Канаш молча разглядывал
посетителя, не обращая внимания на маячившее за его плечом бледное и растерянное
лицо секретарши. Опытный взгляд Валентина Валерьяновича сразу отметил
множество мелких деталей, которые прямо указывали на армейское прошлое этого
человека. Армейское ли? Армия у нас одна, но люди в ней служат ох, какие разные,
и
занимаются они самыми разнообразными делами. Одни воруют солярку прямо из
баков вверенной их попечению техники и пьют по-черному в своих прокуренных
кабинетиках, а другие годами не снимают сапог и спят в обнимку с автоматом.
Этот,
похоже, из последних. Да и как может быть иначе? Если речь идет об Аверкине,
значит, этот тип работает на ГРУ, и конечно же, не в качестве перекладывателя
бумажек. Для бумажного офицера у него слишком свободные движения. Интересно,
зачем он пришел?
- Прошу прощения, - холодно сказал Валентин Валерьянович, лаская пальцем
спусковой крючок спрятанного в ящике стола пистолета, - но способ, которым вы
сюда вошли, исключает всякую возможность беседы. Попрошу вас покинуть мой
кабинет. Секретарша объяснит вам, как записаться на прием. Впрочем, можете не
трудиться: я вас не приму.
- Однако! - с непонятным весельем воскликнул посетитель. Он бросил
насмешливый взгляд на правую руку Канаша, спрятанную под столом, и снова перевел
взгляд на его каменное лицо с утиным носом и глазами-булыжниками. - Значит, вы
приверженец строгого порядка, инструкций и профессиональной этики? Если принять
во внимание стиль вашей работы, это вызывает некоторое удивление. Я присяду?
- Нет, - возразил Канаш. - Если вы сейчас же не уберетесь, я вызову охрану.
- Вызовите лучше "скорую", - посоветовал посетитель, назвавшийся
Забродовым. Он мягко оттеснил назад секретаршу и закрыл дверь кабинета перед ее
носом. - Пугать меня милицией тоже не стоит. Я ее не боюсь, а вот вы боитесь. И
уберите вы, наконец, руку с пистолета! Стыдно смотреть, честное слово. Не
собираюсь я вас трогать, расслабьтесь! Пока не собираюсь, - подумав, добавил он.
- Значит, вы не уйдете? - уточнил Канаш. Он действительно убрал руку с
пистолета и немного расслабился, но ящик стола задвигать не стал. - Что ж,
присядьте и изложите свое дело. Хотя я не понимаю, какое у вас может быть ко мне
дело. Лично мне представляются наиболее вероятными два варианта: либо вы просто
ошиблись адресом, либо у вас не все в порядке с головой... Либо и то, и другое.
- Это уже не два варианта, а целых три, - заметил Забродов, опускаясь в
кресло
для посетителей и сразу же расплываясь по нему, как выброшенная на берег медуза.
-
Мягко, - похвалил он кресло. - Люблю! И вообще вы неплохо устроились. Со
вкусом, я бы сказал.
- У меня очень мало времени, - сухо напомнил Канаш.
- Ах, да, простите! Вы же деловой человек... Ну что же. Если времени мало,
не
станем терять его попусту. Я не буду задавать вам вопросы, на которые вы
наверняка
не захотите отвечать, тем более что я - лицо частное и действую неофициально.
Следствие, улики, допросы - это все, знаете ли, не по моей части...
- Приятно слышать, - равнодушно сказал Канаш. - И?..
- Я намерен предложить вам сделку, - заявил Забродов. - Как это теперь
называется? Бартерную. Без денег. Вы мне товар, я вам услугу.
- Предложить сделку? От чьего имени?
- От моего собственного. Поверьте, я очень надежный партнер. Терпеть не могу
хвастунов, но вынужден похвастаться: не было ни одного случая, когда я не
сдержал
слова. Ни единого, понимаете? Так как насчет сделки?
- Какой товар вы имеете в виду? - спросил Канаш. Вид у него был скучающий и
рассеянный, но внутри все звенело от напряжения. Этот странный посетитель был
парламентером, явившимся, чтобы предъявить ультиматум от имени могущественной
организации, интересы которой так неосторожно затронул проклятый Чек.
- Два винчестера, - ответил Забродов именно так, как ожидал Канаш. -
Собственно, железо само по себе меня не интересует. Меня интересует информация,
касающаяся Николая Аверкина, - точнее, не сама информация, а уверенность в том,
что она уничтожена и не может быть использована ни сейчас, ни в дальнейшем.
- Не понимаю, о чем...
- Взамен, - продолжал Забродов так, словно Канаш его не перебивал, - я
обещаю забыть о вашем существовании и не преследовать вас. Разумеется, до тех
пор,
пока ваши неосторожные и не совсем корректные действия не обратят на себя мое
внимание. Короче говоря, я предлагаю вам разойтись мирно и забыть друг о друге.
- То есть вы гарантируете мне безопасность, - с легкой насмешкой уточнил
Канаш.
- Ничего подобного, - возразил Забродов. - Вы столько наворотили, что
безопасность вам не сможет гарантировать сам Господь Бог. Ну, сами подумайте,
как
я могу уберечь вас, скажем, от милиции?
- Тогда я не понимаю, что вы предлагаете.
- Странно, - сказал Забродов. - Вы не выглядите глупым, а ведете себя как
глупец. Хорошо, поясню. Я - лично я, понимаете? - обещаю вас не трогать.
- Не слишком много, - сказал Канаш.
- Не слишком мало, - возразил Забродов. - У меня есть один хороший
знакомый, полковник уголовного розыска. Так вот, этот полковник ходит вокруг
вас,
пытаясь собрать улики, доказывающие вашу причастность к некоторым несчастным
случаям.
- Это его проблемы, - сказал Канаш.
- Согласен. Но мне улики не нужны, у меня совсем другая специальность.
Говорю вам в последний раз: оставьте Аверкина в покое, уничтожьте информацию...
- Иначе?
- Иначе я вас раздавлю. Физически уничтожу.
- Послушайте, - раздраженно произнес Канаш, - убирайтесь отсюда! Вы
вломились ко мне в кабинет и битых полчаса ломаете комедию, смысла которой я не
понимаю. Это что, новый вид вымогательства? Так, вот, Забродов или как вас там,
запомните: я возглавляю организацию, занимающуюся абсолютно законной
деятельностью на основании выданной правительством Москвы лицензии, и я не
боюсь ни милиции, ни бандитов, ни вас лично. Я не знаю никакого Аверкина, у меня
нет никаких винчестеров, и мне некогда выслушивать ваши бредни. Я понятно
выразился?
- Не совсем, - прежним фривольным тоном сказал Забродов, на которого
гневная речь Канаша не произвела никакого впечатления. - Вы хотите сказать, что
наша сделка не состоится?
- Вы просто проходимец, - заявил Канаш. Забродов широко, очень дружелюбно
улыбнулся, словно только что услышал изысканный комплимент в свой адрес.
- Покойником я вас назвать не могу, - ответил он любезностью на любезность,
- но вы очень близки к этому.
Канаш не ответил, демонстративно глядя поверх его головы. Забродов встал и,
не
прощаясь, направился к дверям. Уже положив ладонь на дверную ручку, он
обернулся.
- Кстати, - сказал он, - возможно, вас не успели поставить в известность...
Знаете, а Аверкин-то жив!
Он смотрел на Канаша, улыбаясь краешками губ Он отлично понимал, что нанес
сокрушительный удар, и с удовольствием наблюдал за тем, как его противник
цепляется за канаты ринга, пытаясь устоять на ногах, Канаш стойко перенес удар.
В
голове у него зашумело, мышцы лица вдруг онемели, утратив подвижность, но это
продолжалось какую-то долю секунды и сразу же прошло.
- Рад за него, - сказал Канаш, - кем бы он ни был.
- А вы молодец, - похвалил его Забродов. - Не будь вы таким мерзавцем, я бы
проникся к вам уважением.
- Обратитесь к врачу, - устало посоветовал Канаш. Илларион открыл дверь и
остановился на пороге, с любопытством разглядывая пятерых плечистых мужчин,
поджидавших его в приемной. Канаш снова заглянул в открытый ящик стола и
медленно перевел взгляд на затылок Забродова. Искушение было велико.
Словно почувствовав его взгляд, Забродов обернулся.
- Это ваши сотрудники? Надеюсь, не все?
- Конечно, не все, - ответил Канаш. - А почему это вас интересует?
- Не хочется оставлять вас совсем без персонала. Мне дадут пройти или я какнибудь
сам?..
- Пропустите, - проворчал Канаш, обращаясь к охране. - Этот господин
торопится к психиатру.
На улице Илларион сел за руль своего "лендровера", который терпеливо
дожидался его за углом. Не торопясь заводить двигатель, Забродов опустил стекло
со
своей стороны и закурил, задумчиво глядя в окошко Пальцы его правой руки
выбивали
на потертом и поцарапанном ободе рулевого колеса какой-то сложный и быстрый
марш. Со стороны могло показаться, что водитель старого оливково-зеленого
"лендровера" о чем-то напряженно размышляет, но это было не совсем так. Мысли
Иллариона текли неторопливо и плавно, и далеко не все они касались Канаша,
Аверкина или беглого программиста Чека.
Ему не к месту вспомнился Сорокин, с которым Илларион не раз вел долгие
споры
о законности. "Смотри, Илларион, - говорил Сорокин после осмотра места
очередного происшествия. - Ты мне друг, но истина, как говорится, дороже. Когданибудь
ты просто вынудишь меня упечь тебя за решетку, и срок наверняка получится
не маленький..." Илларион в ответ только разводил руками. "А что делать?
Позволить
себя убить?" - с самым наивным видом вопрошал он. "Ну да, ну да, - морщась,
говорил Сорокин, - знаю. Ты никогда не нападаешь первым и всегда уступаешь
противнику право сделать первый выстрел.., первый и последний. До сих пор все
твои
выходки можно квалифицировать как необходимую оборону, но ведь так будет не
всегда. Когда-нибудь ты поскользнешься, и где гарантия, что я окажусь
поблизости,
чтобы не дать тебе шлепнуться в дерьмо?"
Илларион улыбнулся. В такие моменты Сорокин сильно напоминал ему персонаж
из какого-нибудь отечественного теледетектива, снятого в застойные времена:
этакий
мудрый и проницательный полковник из МУРа, читающий нравоучения направо и
налево и излучающий во все стороны свет добра и справедливости. Как правило,
Сорокин начинал излучать это сияние уже после того, как дело было закончено, но
Илларион не спешил тыкать его носом в это обстоятельство. В конце концов, если
военный пенсионер Забродов может чем-то помочь полковнику Сорокину, то почему
бы и нет? А если упомянутому полковнику хочется слегка поморализировать, чтобы
снять стресс, - на здоровье.
"Пойми, полковник, - как-то раз сказал Илларион, слегка раздражаясь из-за
особенно настойчивых наскоков Сорокина, - закон, которым ты все время машешь у
меня перед носом, никогда не наказывает преступника. Вы, бравые стражи порядка,
задерживаете совсем не того хитрого, наглого и беспощадного зверя, который тыкал
ножом старушку или закладывал мины в подвалы жилых домов. Вы берете
испуганного беглеца, а перед судом предстает вообще черт знает что - дрожащая
тварь или, наоборот, кретин, вообразивший себя мучеником за идею и жертвой
режима. Ни тот, ни другой опасности для общества уже не представляют. Это то же
самое, что пристрелить собаку, которая покусала тебя в прошлом году. Если уж
стрелять, то не дожидаясь, пока тебя укусят".
"Книжная заумь, - огрызнулся Сорокин. - Так, знаешь ли, можно далеко зайти.
Допустим, ты способен контролировать свои действия и жить согласно этой своей
философии, не превращаясь в.., я не знаю.., в маньяка-убийцу или, как ты
говоришь, в
мученика за идею. Ну а другие?"
"А при чем тут другие? - удивился Илларион. - Я - это я, и отвечать согласен
только за себя и ни за кого больше. Семьи у меня нет, подчиненных тоже, а чтобы
держать ответ за все человечество, нужно быть Иисусом Христом".
"То есть закон тебе не писан, - поддел его Сорокин. - Так, что ли?"
"Отчего же, - сказал Илларион. - Документы у меня в полном порядке,
револьвер зарегистрирован, источники дохода известны и не вызывают никаких
сомнений не только у прокуратуры, но даже у налоговой полиции, улицу я перехожу
на зеленый свет, старушек не граблю, а с женщинами вступаю в связь только по
обоюдному согласию. Что еще? Ах, да, самооборона... Ну, так самооборона - она и
есть самооборона. Как в физике: действие равно противодействию. Или как в кино:
кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет... Так что же тебя смущает?"
"Ты меня смущаешь, - недовольно проворчал Сорокин. - Не пойму я тебя. Зачем
тебе все это?"
Илларион слегка пожал плечами, затягиваясь сигаретой и глядя в зеркало
заднего
вида. Мимо припаркованного "лендровера" одна за другой проезжали машины, по
тротуару плыла нескончаемая людская река - не такая густая, как на каком-нибудь
нью-йоркском Бродвее, но все же достаточно плотная.
"Черт его знает, зачем мне все это нужно, - мысленно ответил он Сорокину. -
Если бы я это знал! Видно, так я устроен, так придуман и скроен... И ведь нельзя
сказать, что я сам ищу, во что бы впутаться. Просто так выходит: не успеешь
оглянуться, как кто-то уже спит и видит тебя на кладбище, под дерновым одеялом.
Нет, в чем-то Сорокин, несомненно, прав: я ненормальный. Нормальный человек
сразу
плюнул бы и на Аверкина с его "Кентавром", и на этого компьютерного хулигана. В
ГРУ я больше не работаю, и какое мне дело до каких-то их утечек информации?
Пусть
разбираются со своим техническим отделом, им за это деньги платят..."
Он немного поколесил по улицам, проверяя, нет ли сзади "хвоста". По дороге
ему
вдруг подумалось, что за всю свою жизнь он сжег уйму дорогого бензина, занимаясь
именно этим бессмысленным делом: петляя, кружа и высматривая позади себя
машину, повторяющую его маневры. "Решено, - подумал Илларион, - в следующий
раз отправлюсь дразнить гусей на велосипеде, а еще лучше - на самокате. И
экономнее, и для здоровья полезнее, и атмосфера, опять же, не загрязняется..."
Слежки за ним не было, и Илларион проникся к Канашу невольным уважением.
Он остановил машину в тихой улочке неподалеку от центра, вышел из кабины и
потратил несколько минут на поверхностный осмотр задней части автомобиля. То,
что
он искал, обнаружилось на внутренней поверхности левого заднего крыла:
небольшой,
размером с головку среднего болта, металлический диск с магнитной присоской.
Илларион осмотрел свою находку, удовлетворенно кивнул и аккуратно пристроил ее
на прежнее место, вспоминая целеустремленное и вместе с тем отсутствующее
выражение, с которым прилично одетый молодой человек стоял возле заднего борта
"лендровера", готовясь перебежать улицу.
"Красиво сработал, стервец, - подумал Илларион. - Не его вина, что номер не
прошел".
Садясь за руль, он снова вспомнил Сорокина и понял, что очередной разговор с
полковником не за горами
- Как дела? - спросил Рогозин.
Внешне он выглядел как обычно, но Канаш отметил, что левый уголок
рогозинского глаза время от времени мелко подергивается, а в сытом голосе Юрия
Валерьевича ему слышались визгливые нотки, словно его глотка была набита
осколками стекла, которые периодически терлись друг о друга, издавая этот
отвратительный звук. Все это говорило о том, что внешнее спокойствие стоит
Рогозину воистину титанических усилий.
- Все под контролем, - не моргнув глазом, солгал Канаш. - События
развиваются по заранее намеченному плану. Нужно еще немного потерпеть, и
беспокоиться будет не о чем.
- Вот в этом я не сомневаюсь, - неожиданно возразил Рогозин. - Еще немного,
и все проблемы останутся в прошлом. Чего бояться покойнику, кроме Страшного
Суда?
- Не понял, - сказал Канаш, - Сейчас поймешь, - пообещал Рогозин. Он
замолчал и уставился на часы, как будто на циферблате могло быть что-то
интересное.
Время от времени он поднимал глаза, но смотрел при этом вовсе не на Канаша, а на
экран своего компьютера. Так прошло около трех минут, которые показались Канашу
вечностью. По дороге сюда он долго думал, каким образом построить свой доклад
Рогозину, чтобы тот был одновременно и точным, и утешительным. В конце концов
ему удалось-таки состряпать нечто удобоваримое. Все это было сделано для того,
чтобы Рогозин со своими истериками, обвинениями и противоречивыми приказами не
путался под ногами, мешая работать. А теперь вдруг оказалось, что все труды
пошли
псу под хвост, потому что произошло что-то, о чем Канаш не догадывался.
"А ведь я что-то прошляпил, - чувствуя неприятный холодок под ложечкой,
подумал он. - Что-то важное я проглядел, пока этот Забродов пудрил мне мозги.
Может быть, он приходил нарочно, чтобы меня отвлечь?"
- Ну, вот, - нарушил молчание Рогозин. Тон, которым это было произнесено,
звучал торжествующе, словно он одержал победу в каком-то важном споре. -
Полюбуйся. Выскакивает каждые двадцать минут, хоть часы сверяй.
Он рывком развернул монитор компьютера так, чтобы Канашу была видна
крупная, во весь экран белая надпись на кроваво-красном фоне: "Ты покойник". Для
полной ясности немного ниже надписи было помещено натуралистическое
изображение человеческого черепа.
- Только и всего? - удивился Канаш. - Отключите модем, и вся недолга.
- Модем отключен, - проскрежетал Рогозин. - Этот маленький стервец
подбросил мне какой-то вирус.
- А почему это вас так волнует? - спросил Канаш. - Если вирус не удастся
уничтожить, просто замените машину. "Эра" от этого не обеднеет. А что касается
Чека, то одной пакостью больше, одной меньше - для него роли уже не играет. Это
он покойник, а не вы. Даже если - я повторяю, если! - мы его не поймаем, он все
равно человек конченый. Пусть развлекается. Кроме того, чем чаще он будет
резвиться
подобным образом, тем скорее мы его вычислим и прихлопнем.
- Отлично, - сказал Рогозин и злобно ткнул пальцем в клавишу отключения
питания, словно норовя раздавить клопа. - Чудесно! Все под контролем, да? Я тебя
спрашиваю, Канаш: все под контролем?
- Юрий Валерьевич, - холодно произнес Канаш, - может быть, хватит?
Конечно, вы платите мне зарплату, во это вовсе не значит, что я ваш холуй.
Потрудитесь сдерживать эмоции, иначе вам придется разгребать свое дерьмо в
одиночку. Мне тоже несладко, но я, в отличие от вас, вынужден заниматься всем
этим
непосредственно, а не взирать со стороны. Так будьте же вы мужчиной, черт бы вас
побрал! Если произошло что-то, чего я не знаю, поделитесь со мной информацией.
Вместе подумаем, как быть...
- Отличный денек, - с горьким сарказмом произнес Рогозин. - Просто
великолепный. Сначала мне на голову падает куча дерьма, а потом начальник моей
службы безопасности, который был просто обязан перехватить эту кучу на полпути и
свалить ее в сторонку, начинает учить меня правилам хорошего тона: облизнитесь,
Юрий Валерьевич, и улыбайтесь... Да, и постарайтесь не вонять! Лучше поделитесь
информацией... Да ради бога! Что мне, жалко, что ли? На, просвещайся, тем более,
что
это уже полдня продается на каждом углу!
Он швырнул Канашу на колени сложенную вчетверо газету. Валентину
Валерьяновичу показалось, что поначалу Рогозин метил ему прямиком в физиономию,
но в последний момент передумал - надо полагать, струсил. Канаш дернулся в
сторону и поднял газету.
Свернутый вчетверо плотный квадрат газетной бумаги сам собой лег так, что
взгляд Валентина Валерьяновича уперся в набранный жирным шрифтом заголовок:
"Мадонна в интересном положении". Канаш удивленно поднял брови и посмотрел на
Рогозина.
- Читай, читай, - сказал тот. - Оч-чень любопытная информация из жизни попзвезд.
Канаш начал читать и с первого же абзаца понял, что о Мадонне в этой статье
нет
ни слова. Строго говоря, это можно было назвать статьей лишь с очень большой
натяжкой. По стилю материал больше напоминал милицейский протокол, и в нем
была подробнейшим образом изложена история мученической смерти Анны
Свешниковой, которая имела место одиннадцать лет назад на даче бывшего
инструктора ЦК КПСС Рогозина.
Пробежав глазами весь текст до последней строчки, Валентин Валерьянович
торопливо развернул газету, чтобы прочесть название. Рогозин наблюдал за ним с
болезненным любопытством человека, который уже хватанул уксусной эссенции из
водочной бутылки, а теперь следил за тем, как его приятель готовится сделать то
же
самое.
- Что за черт? - удивился Канаш. - Это же наша газета!
- Вот именно, - подтвердил Рогозин - Так я и сказал главному редактору, и,
что самое смешное, он со мной целиком и полностью согласился. Он клянется, что
понятия не имеет, откуда взялся этот материал и как он попал в номер, но мы-то с
тобой это знаем, не так ли?
- Проклятый сопляк, - процедил Канаш, машинально комкая газету в каменном
кулаке. - Да, конечно... Это довольно сложно, но в принципе... Он просто влез в
редакционный компьютер и заменил один материал другим уже после того, как номер
был подписан в печать, или сверстан, или как это у них называется.., в общем,
непосредственно перед тем, как его начали печатать. А кто-то, кого за это дело
нужно
выгнать взашей, ничего не заметил... Вы думаете, будет резонанс?
- Откуда я знаю, что будет и чего не будет? - рыкнул Рогозин. - Ну, что там
еще?! - злобно выкрикнул он, заставив побледнеть появившуюся в дверях
секретаршу. - Сколько можно просить: не суйтесь ко мне, когда я занят!
- Юрий Валерьевич, - пролепетала секретарша, - простите, ради бога, но...
Тут
что-то непонятное. Пришел человек из мэрии. Он говорит, что нам откажут в аренде
помещения...
- Какого помещения? - опешил Рогозин.
- Этого, - сказала секретарша, для наглядности обводя вокруг себя трясущейся
ладонью. - Они говорят, что мы задолжали арендную плату за полтора года...
- Они что, с ума там все посходили? - возмутился Рогозин. - Я лично
подписывал чек неделю назад...
- Вот именно, - негромко вставил Канаш, - Чек.
- Что? - Рогозин повернул к нему удивленное злое лицо и наткнулся на твердый
и многозначительный взгляд Канаша. - Ах, ну да, конечно... Послушай, Валентин
Валерьянович, но так же невозможно работать! Инга, милая, извините, что я на вас
накричал. Нервы, черт бы их побрал. А этого, из мэрии, попросите подождать.
Совсем
недолго, минут десять, не больше. Это недоразумение, и мы его уладим в два
счета.
Обыкновенный компьютерный сбой.
- Хорошо, - сказала Инга. - Да, Юрий Валерьевич, и с моим компьютером
творится что-то неладное... На экране все время появляется надпись...
- Какая надпись? - устало спросил Рогозин. Секретарша вдруг замялась.
- Я даже не знаю... Может быть, не стоит...
- Ну, ну, - успокоил ее Канаш. - Ведь это не вы ее запрограммировали, так
чего вам стесняться?
- Там.., там написано... Там написано. "Берегись, твой шеф - сексуальный
маньяк".
- И вы из-за этого расстроились? - неожиданно веселым тоном спросил Канаш,
послав предостерегающий взгляд Рогозину, у которого нехорошо побелело лицо и
начали по-бычьи раздуваться ноздри - Вот если бы там было написано, что он
импотент, это действительно был бы повод для огорчения. А так... Просто какой-то
сопляк научился пользоваться электронной почтой и развлекается, как умеет. Не
волнуйтесь, мы его найдем и накажем. Это, знаете ли, моя работа, так что все
будет в
порядке.
Когда слегка успокоенная секретарша ушла, Рогозин тяжело вздохнул.
- Знал бы ты, как я ей завидую, - признался он, кивая на дверь, за которой
только что скрылась Инга. - Она верит, что ты действительно поймаешь его и
накажешь.
- Поймаю, - уверенно сказал Канаш. - Куда он денется?
...Несмотря на протесты водителя, Рогозин сел за руль "бьюика" сам. Правда,
избавиться от охраны ему все равно не удалось, да он и не особенно к этому
стремился: где-то все еще кружил, скаля железные зубы, хромой беспалый волк, тем
более опасный, что к его звериной жестокости теперь присоединилась почти
неограниченная власть над миром думающих машин, которой обладал беглый
программист, брат этой крашеной сучки Свешниковой.
"Знать бы про него раньше, - думал Рогозин, выводя машину на загородное
шоссе. - Его можно было бы либо убрать подальше от "Эры", либо приручить,
обласкать, купить с потрохами и сделать своим верным союзником. Так, пожалуй,
было бы даже лучше, парень-то, судя по всему, талантливый.
Но чего он добивается этими своими выходками? Неужели он так ничтожен, что
пытается свести счеты при помощи мелкого хулиганства? Если так, на здоровье.
Рано
или поздно это ему надоест, и он утихомирится, раз и навсегда поняв, что караван
будет идти, сколько бы ни лаяла собака. Но в это верится с трудом, тем более,
что
рядом с ним Баландин. Баландин, который фактически без вины отсидел долгих
одиннадцать лет и который вряд ли удовлетворит свою жажду мести мелкими
пакостями".
Рогозин поморщился, включил указатель правого поворота и свернул к обочине,
плавно гася скорость. На заднем сиденье горестно вздохнул получивший временную
отставку водитель: мол, я же говорил... Чертов мент с полосатым жезлом даже не
подумал посторониться, когда огромный лимузин почти бесшумно проплыл в паре
сантиметров от его перепоясанного белой портупеей брюха. Из окошка стоявших на
обочине милицейских "жигулей" торчало тупое рыло ручного радара. Ну конечно,
подумал Рогозин. Пост - вот он, на знаке сорок, а я выжимал все сто, а то и сто
двадцать...
В боковое зеркало он видел, как подъехал и остановился в паре метров позади
джип с охраной. Тонированные стекла внедорожника синхронно скользнули в пазы.
Правильно, подумал Рогозин. Менты ментами, скорость скоростью, а осторожность не
помешает. Мало ли, из чьих рук кормится вот этот инспектор?
- Старший прапорщик Головкин, - представился инспектор. - Попрошу
документы.
Рогозин молча протянул документы в открытое окно, Просто чудо что за денек,
подумал он в сотый раз. Пришла беда - открывай ворота.
Инспектор вертел его права так и этак, как будто видел подобный документ
впервые в жизни. Рогозин сидел с каменным лицом, барабаня пальцами по рулю. Он
вдруг разозлился. "Вот хрен тебе, сволочь пузатая, - решил Юрий Валерьевич. -
Скорость я превысил? Ладно. Получишь штраф и ни копейки сверху. И квитанцию
напишешь, как миленький. Разбаловали вас, дармоедов..."
Старший прапорщик вздохнул и зачем-то принялся листать растрепанный
блокнот, который вынул почему-то не из планшета, а прямо из кармана форменных
брюк. Он утомительно долго искал в нем какую-то запись, водя по строчкам толстым
пальцем, наконец нашел, недоумевающе хрюкнул, снова посмотрел на права и сразу
же - на Юрия Валерьевича, будто сомневался в подлинности фотографии.
- Ну, - не выдержал Рогозин, - в чем дело, прапорщик? Я спешу.
- Придется пройти, - непреклонно ответил инспектор. - Для выяснения.
- Что вы намерены выяснять? - надменно осведомился Рогозин, не трогаясь с
места.
- Вашу личность, - ответил инспектор.
- А что тут выяснять? У вас в руках мои права и документы на машину. Если
хотите, могу предъявить паспорт, хотя я сомневаюсь, что вы имеете право этого
требовать.
- Все равно придется пройти, - с ослиным упрямством повторил чертов мент.
Он двинул плечом, и тупорылый милицейский автомат, до этого болтавшийся у
него за спиной, как-то вдруг перекочевал к нему под локоть, нацелившись своим
похожим на воронку раструбом не то чтобы прямо Рогозину в лицо, но и не совсем
мимо.
Юрий Валерьевич услышал, как на заднем сиденье тревожно шевельнулся
водитель, и глянул в боковое зеркало. Все четыре дверцы стоявшего поодаль джипа
разом открылись, и четыре ноги одновременно коснулись пыльного асфальта, как
будто "ниссан" вдруг превратился в невиданного паука. Эге, подумал Рогозин. Вот
это
уже лишнее...
- Послушайте, прапорщик, - сказал он, открывая дверцу. - Если вы настаиваете
на том, чтобы я куда-то с вами пошел, я согласен, но при одном условии.., нет,
даже
при двух: во-первых, уберите автомат, а во-вторых, объясните, в чем дело. Я
управляю
крупной фирмой, а вон те люди в джипе - моя охрана. Поймите, у меня в мыслях нет
вам угрожать, но ведь на вас не написано, настоящий вы инспектор или липовый.
Как
бы чего не вышло, знаете ли...
- Да, командир, - сказал с заднего сиденья водитель Рогозина. - Что-то ты
темнишь, а у нас работа знаешь, какая нервная?
Прапорщик вдруг стал пятиться от машины, медленно поднимая автомат. Бред
собачий, подумал Рогозин, глядя в черный раструб, обведенный блестящим кружком
дульного среза. И, главное, ни с того ни с сего...
- Всем стоять! - надсаживаясь, закричал прапорщик и вскинул автомат. -
Уберите оружие! Отгоните джип к чертовой матери!
- Опустите автомат, прапорщик, я иду с вами! - заорал в ответ Рогозин.
Прапорщик недоверчиво посмотрел на него, но увидев, что джип с охраной
задним
ходом пятится вдоль обочины, щелкнул предохранителем.
- Это другое дело, - сказал он с видимым облегчением. - Ну и правильно.
Зачем усугублять?
Рогозин плюнул и двинулся за ним к стоявшей неподалеку застекленной будке
поста.
Здесь его подстерегал очередной сюрприз, в который трудно было поверить. Он
даже не сразу понял, о чем толкуют старший прапорщик и молодой лейтенант,
обнаружившийся в будке. Когда до него наконец-то дошел смысл сказанного, он
расхохотался и хохотал не меньше двух минут, заставив инспекторов сомневаться в
своей вменяемости.
Оказалось, что эти долдоны два часа назад получили ориентировку, в которой
говорилось, что принадлежавший Рогозину "бьюик" угнан, а сам Рогозин погиб от
руки угонщиков, так что его машина и документы, скорее всего, используются
преступниками. В ориентировке было сказано, что человек, завладевший документами
убитого Рогозина, вооружен и очень опасен.
"Ты покойник", - вспомнилась Рогозину дурацкая надпись, каждые двадцать
минут появлявшаяся на мониторе его компьютера. Теперь она уже не казалась ему
такой идиотской. Он был уверен, что, вернувшись домой, обнаружит там какихнибудь
наследников, явившихся, чтобы вступить во владение его имуществом, -
например, троюродного брата, который жил в Омске и был хроническим алкоголиком.
Звали брата, кажется, Толиком, но Рогозин не был в этом уверен.
После полуторачасовой беседы с представителями закона он начал сомневаться
даже в том, что он - это он, а не таинственный преступник, завладевший его
документами. Отпустили его только к вечеру, и к этому времени он был выжат, как
лимон, трясся мелкой дрожью и мечтал только об одном: задушить кого-нибудь
голыми руками. Лучше всего Чека, но на худой конец сошел бы и Канаш.
Добравшись, наконец, до своей дачи, он первым делом хлопнул стакан водки и
сразу же позвонил Канашу.
- Валик, - сказал он, - с этим пора кончать.
- Да, - ответил Канаш, - я с вами абсолютно согласен.
"Волга" была знакомая - та самая, на которой Илларион и Мещеряков ездили к
Чеку. Мещеряков с неохотой отдал Иллариону ключи, зная, что в экстремальных
ситуациях Забродов думает о сохранности машины в последнюю очередь. Для него
автомобиль был не только средством передвижения, но и вообще универсальным
подручным средством, которое бывший капитан спецназа использовал без тени
жалости и с большой фантазией, свойственной ему во всех случаях жизни. Судя по
безмятежному виду Забродова, сейчас наступал как раз такой момент, и полковник
Мещеряков на секунду задержал ключи от оперативной "волги" в своей ладони.
- Ладно, ладно, - проворчал Забродов, видя его нерешительность, и ловко
выдернул ключи у Андрея из пальцев. - Небось, не жену отдаешь.
- И даже не ее машину, - язвительно добавил полковник, намекая на те
несколько случаев, когда Забродов брал напрокат "жигули" госпожи полковницы,
всякий раз возвращая груду металлолома. - Нет, скажи, ты правда заявил этому
Канашу, что всегда держишь слово?
- Старый козел, - не слишком изящно уклонился от ответа Забродов и уселся за
руль, Мещеряков открыл рот, чтобы ответить, снова закрыл его и двинулся к
поджидавшему его служебному автомобилю. Забродов, как всегда, провоцировал
ссору, чтобы отвлечь внимание приятеля от того факта, что вызывает огонь на
себя. За
долгие годы знакомства полковник успел привыкнуть к этой его манере, но все
равно
всякий раз попадался на удочку, поневоле испытывая к уходящему на дело Забродову
не пиетет, которого тот, несомненно, заслуживал, а глухое раздражение. Впрочем,
подумал полковник, это раздражение тоже не назовешь беспочвенным: Илларион
способен довести до белого каления кого угодно.
Открыв дверцу своей машины, Мещеряков обернулся, но Илларион уже успел
запустить двигатель. Полковник увидел только пыльный багажник старенькой
"волги", мелькнувший у поворота и сразу же скрывшийся за углом.
"Когда-нибудь он вот так уедет, и больше его никто не увидит", - подумал
Андрей. Эта мысль тоже была привычной, но в этот раз она кольнула его с
неожиданной силой. Забродов держался отлично, но он не молодел, а старел, а
теория
вероятности в данном случае работала против него. "Невозможно без конца выходить
сухим из воды. Ясно даже и ежу", - как любит иногда говорить все тот же
Забродов...
Накануне вечером они снова собрались втроем - два полковника и один бывший
капитан, - чтобы выпить и поговорить. Собрались, конечно же, у Забродова,
поскольку из них троих он один был холостым. Вечерок получился еще тот, потому
что Сорокин притащил с собой свежий номер одной из рогозинских газет и устроил
читку вслух.
Когда Сорокин дочитал до конца, Илларион изумленно покрутил головой, шибко
поскреб в затылке и коротко хохотнул.
- Ну, парень, - сказал он, - ну, молодец! Люблю людей с фантазией.
- Не знаю, - откликнулся Сорокин. - По-моему, он просто дурак. Неизвестно,
чего он хотел, проталкивая этот материален в газету, зато знаю, чего добился.
- И чего он, по-твоему, добился? - поинтересовался Мещеряков.
- Теперь ясно, кто был его приятель, вместе с которым он напал на Аверкина.
Если они теперь работают вдвоем, Рогозину не позавидуешь. Если бы я мог, я сгреб
бы
эту банду и посадил в каталажку...
- Но ты, естественно, не можешь, - подхватил Илларион. - Чека и Баландина
ты не можешь найти, а Рогозина и Канаша не можешь посадить, потому что у тебя
нет
доказательств, а у них деньги и связи. Обычная история. Хочешь совет? Пойди и
застрели их к чертовой матери.
- Спасибо, - скривился Сорокин. - А дальше?
- А дальше придешь к Андрею, - Илларион кивнул в сторону Мещерякова, - и
он по знакомству вынесет тебе со склада какой-нибудь пулемет покрупнее калибром.
Обвяжешься лентами, обвешаешься гранатами и пойдешь вершить правосудие. Бомжи
и вообще всякие люмпены объявят тебя вождем и будут ходить за тобой с авоськами,
подбирая разные материальные блага, которые будут выпадать из тех, кого ты
пристрелишь. Лафа! Какая-нибудь экзальтированная учительница с левыми взглядами
пошьет для твоей армии знамя из простыни, а Зураб Церетели поставит тебе
памятник
на Красной площади.
- Да, - сказал Сорокин, задумчиво складывая газету и заглаживая ногтями
сгибы, - это заманчиво. Не смейся, не смейся. Знаешь, как хочется иногда
поступить
именно так!
- Знаю, - сказал Илларион, - но не советую. Поверь, это ничуть не
интереснее,
чем блюсти законность законными методами или, скажем, класть кирпичи на стройке.
Такая же рутина и такое же непонимание: а зачем, собственно, я это делаю?
- Ну как это - зачем? - Сорокин пожал плечами. - Все-таки поменьше мрази
останется на свете...
- Истребить всю сволочь невозможно, - сказал Илларион, - как невозможно
вырезать раковую опухоль. Все равно расплодится. Как тараканы.
- Значит, пусть живут? - начиная горячиться, спросил Сорокин. Это был как
раз
один из тех случаев, когда они с Забродовым менялись местами в споре. Мещеряков,
который не участвовал в этой пикировке, подумал, что Забродов просто старый
провокатор. И еще ему почему-то показалось, что Илларион затеял этот пустой спор
специально, чтобы увести разговор в сторону от Чека.
- Да, - сказал Илларион. - Пусть живут, я не возражаю. Пусть живут у себя в
щели под плинтусом или за обоями - какое мне дело? Пусть даже подбирают за мной
крошки, но так, чтобы я не видел. А если таракан обнаглел и среди бела дня
выполз на
середину обеденного стола, его судьбу можно считать решенной, и виноват в этом
он
сам.
- Образно, - похвалил Сорокин. - Слышали бы некоторые московские дельцы,
как ты их называешь, с кем сравниваешь...
- Их счастье, что не слышат, - пробормотал тогда Мещеряков.
А сейчас он садился за руль своей служебной "волги". Водитель Миша уехал с
Забродовым. Он принял это решение сам и, похоже, был даже рад приключению.
"Детский сад", - проворчал полковник, запуская двигатель.
- Детский сад, - сказал Илларион Забродов, на мгновение повернув к Мише
сердитое лицо. - Точнее, институт благородных девиц. Ты что же, думаешь, что
едешь сниматься в кино? Или тебе кажется, что я господь бог и могу то, чего не
могут
другие? Учти, у меня будет уйма дел, и я могу не успеть выручить твою
драгоценную
задницу. Поэтому бери и не возражай.
Личный водитель полковника Мещерякова упрямо помотал головой и оттолкнул
протянутый Илларионом револьвер.
- Не возьму, - железным голосом сказал он. - Вам нужнее. Мне-то что? На
колесах им меня не взять, кишка тонка, а в рукопашную я идти не собираюсь. Себе
оставьте. Да и не люблю я с чужими стволами ездить. А если гаишник остановит?
Что
я ему втирать буду?
- Втирать? - задумчиво переспросил Забродов, небрежно бросая револьвер в
открытый бардачок. - Попробуй втирать мазь от геморроя...
Он плавно затормозил и причалил к бровке тротуара.
- Машина за углом, - сказал он, отдавая Мише ключ от "лендровера". - Только
не спеши, осмотри все хорошенько, прежде чем заводить. Может быть, мои знакомые
решили пойти по пути наименьшего сопротивления. Если ты взорвешься, Мещеряков
с меня голову снимет. Да и машину жалко.
- А меня? - спросил Миша.
- А ты доброволец, - ответил бессердечный Забродов. - Все, шагай. И
постарайся поменьше засвечиваться.
Миша ушел. Илларион выкурил сигарету, поглядывая на часы и чутко вслушиваясь
в городской шум в ожидании выстрела или взрыва. Когда сигарета догорела почти до
фильтра, а никаких катаклизмов не последовало, он выбросил окурок и завел
машину.
Проезжая мимо "лендровера", припаркованного там же, где он оставил его
накануне, Илларион увидел, что двигатель старого внедорожника уже работает,
выплевывая из выхлопной трубы облако сизого дыма. Миша сидел за рулем с самым
непринужденным видом. Когда Илларион проезжал мимо него, он даже не повернул
головы.
Поворачивая за угол, Илларион увидел в боковом зеркале, что Миша включил
указатель левого поворота, собираясь трогаться с места. Забродову было очень
странно
и непривычно видеть, как его машина, давно , ставшая как бы частью его
организма,
движется по улице без его участия. Ощущение, которое он при этом испытывал, было
сродни мукам ревности. К тому же он поймал себя на том, что боится, как бы Миша
не повредил его машину. Последнее было просто смехотворно, поскольку Мещеряков
держал Мишу при себе уже много лет именно из-за его высокого водительского
мастерства.
Илларион нарочно помедлил на светофоре, не обращая внимания на
раздававшиеся сзади раздраженные гудки клаксонов, и тронулся с места только
после
того, как обшарпанный "лендровер" защитного цвета проехал мимо, вырываясь
вперед. Глядя на него со стороны, Илларион подумал, что его машина смотрится в
потоке городского транспорта довольно нелепо и даже неуместно.
Как и было уговорено, Миша не петлял по городу, избавляясь от
гипотетического
"хвоста". Вместо этого он спокойно и уверенно, соблюдая все правила и ни на йоту
не
превышая установленной скорости, вырулил на Ярославское шоссе и по прямой
устремился прочь из города. Илларион ехал следом, внимательно приглядываясь к
попутному транспорту, хотя и понимал, что вряд ли распознает преследователей до
того, как они проявят себя сами.
Старый "лендровер" катился по Ярославскому шоссе в сторону Калининграда,
посылая в эфир непрерывный радиосигнал. Илларион не знал, каков радиус действия
установленного на его машине радиомаяка, но полагал, что невелик - никак не
больше пяти километров. Значит, те, кто следил за ним, должны были постоянно
висеть у него на хвосте, если не хотели его потерять.
Он увеличил дистанцию между собой и "лендровером", чтобы две машины не
выглядели колонной. Город кончился, по сторонам дороги потянулись поля и
перелески. Илларион недоверчиво покосился на вмонтированный в приборную панель
радиотелефон, но тот молчал: Мещеряков не хотел мешать приятелю, хотя наверняка
уже успел от волнения объесть все ногти на руках. "И чего нервничает? - с
искренним недоумением подумал Забродов, вспомнив непривычно бледное лицо
Мещерякова, казавшееся совсем белым на фоне черной служебной "волги". - В
первый раз, что ли? Да и дело-то пустяковое: угомонить парочку бакланов,
возомнивших себя крутыми парнями..."
Он посмотрел в боковое зеркало и увидел позади себя блеск включенных фар,
хорошо заметный несмотря на то, что в небе вовсю светило утреннее солнце. Фары
быстро приближались - кто-то гнал во всю прыть, включенным дальним светом
распугивая более медлительных попутчиков. Илларион едва заметно поморщился и
принял вправо, уступая гонщику дорогу.
Мимо пронесся новенький джип. Он легко объехал Иллариона, словно тот сидел
не за рулем движущегося на приличной скорости автомобиля, а на лежащем у
обочины камне. Забродов покосился на спидометр и покачал головой: его
собственная
скорость приближалась к ста километрам в час.
Джип, летевший в крайнем левом ряду, как управляемая ракета, вдруг моргнул
тормозными огнями. Красные фонари мигнули еще раз, потом загорелись на довольно
длительный промежуток времени: водитель экстренно гасил скорость. Илларион
напрягся и сильнее надавил на акселератор, потому что джип совершенно
недвусмысленно пристраивался в хвост к его "лендроверу".
Миша, видимо, тоже заметил этот маневр, потому что "лендровер" вдруг резко
увеличил скорость и ушел в отрыв с неожиданной при его габаритах скоростью. Джип
тоже ускорился, бросившись в погоню. Илларион насмешливо улыбнулся, увидев, как
машина преследователей чересчур круто вильнула, обгоняя жавшийся к обочине
"запорожец": за рулем джипа, судя по всему, сидел не самый лучший водитель. Если
бы Миша действительно хотел от него оторваться, он сделал бы это играючи.
Илларион вдавил педаль газа в пол кабины. Форсированный двигатель фирмы
"ровер", спрятанный под мятым капотом древней "волги", издал бархатистый рык, и
машина рванулась вперед, как выпущенная с корабля торпеда. Высокая обтекаемая
корма джипа с укрепленной на двери багажного отсека запаской в хромированном
чехле стала быстро приближаться. Илларион увидел, что Миша незаметно снижает
скорость. Он делал это, не нажимая на тормоз, так что у водителя джипа должно
было
сложиться обманчивое впечатление, будто он настигает "лендровер".
Черный джип зашел слева и начал притирать "лендровер" к обочине. Илларион
изо всех сил давил на педаль, и без того вжатую в пол, как будто от этого машина
могла поехать быстрее. Он видел, как стекло правой задней дверцы джипа
опустилось
вниз, и в открытое окно высунулся ствол автомата. Люди Канаша на сей раз
действовали без затей, решив воспользоваться "Калашниковым", чтобы результат
акции не вызывал сомнений.
Когда стрелок уже был готов открыть огонь, Миша дал полный газ, и
"лендровер"
легко ушел вперед, оставив преследователей с носом. Илларион снова улыбнулся,
представив себе, какие слова раздаются сейчас в салоне джипа.
Из открытого окна джипа снова высунулся ствол автомата, потом весь автомат,
а
следом появилась и рука, крепко сжимавшая "Калашников". За рукой последовало все
остальное, и через пару секунд автоматчик уже торчал из окна чуть ли не по пояс.
Он
поднял оружие к плечу, но выстрелить не успел, потому что Илларион, резко
крутанув
руль, протаранил заднее крыло джипа.
Естественно, джип был тяжелее, и настоящего удара не получилось, но хватило
и
того, что было. Автоматчик взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие Автомат,
кувыркаясь, полетел на асфальт, и через мгновение колеса "волги" переехали его с
глухим ударом. Коллеги автоматчика рывком втянули его в салон за секунду до
того,
как Илларион вторично протаранил задний борт джипа.
Миша продемонстрировал свой талант во всей красе, резко ударив по тормозам в
тот самый миг, когда радиатор "волги" с хрустом врезался в задний бампер джипа.
Раздался грохот, заскрежетал сминаемый металл, и джип застыл посреди шоссе,
намертво зажатый между "лендровером" и "волгой".
Двигатель "волги" чихнул и заглох - Илларион, хотя и ожидал такого поворота
событий, не успел выключить передачу. То же самое произошло и с джипом, зато
управляемый Мишей "лендровер" со скрежетом оторвался от покореженного
переднего бампера преследователя, отъехал на несколько метров и снова резко
затормозил Открывая дверцу "волги", Илларион услышал хруст шестерен в коробке
передач, понял, что сейчас будет, и поспешно выскочил из кабины. Того, что
собирался сделать Миша, не было в разработанном ими сценарии, и Забродов дал
себе
страшную клятву оторвать этому ухарю голову - конечно, в том случае, если люди
Канаша не оторвут ее раньше.
Дверца джипа распахнулась, и навстречу Иллариону из пахнущего натуральной
кожей салона полез какой-то человек. Лица Забродов не разглядел, зато успел
заметить в руке пассажира тяжелый армейский "кольт". Черное дуло метнулось ему
навстречу. Иллариону даже почудилось клубящееся внутри него бледное пламя, и в
этот момент "лендровер" с разгона врезался в передний бампер джипа.
Наполовину выбравшийся из машины человек с пистолетом потерял равновесие,
ударился боком о стойку кузова, оттолкнулся от нее, качнулся и налетел на кулак
Забродова. Его швырнуло назад, он выронил пистолет, с глухим стуком ударился
затылком о крышу кабины и мешком повалился на асфальт.
Илларион не видел, как он падает, потому что соседняя дверца тоже начала
открываться. Забродов ударил по ней ногой и услышал приглушенный вопль.
Использовав капот "волги" в качестве трамплина, он запрыгнул на крышу джипа,
перекатился через плечо и обеими ногами ударил в лицо человека, только что
выбравшегося из машины с другой стороны. Кто-то схватил его сзади за шею. Лежа
на
теплой скользкой крыше джипа, Илларион забросил руки за голову, ухватил
нападавшего за запястья и сделал кувырок назад, оказавшись за спиной у человека,
который так неосторожно пытался его задушить, и без церемоний свалив его ударом
по шее.
После этого он заглянул в салон джипа. Водитель лежал, уронив голову на
руль.
Лицо его было густо залито кровью, но он дышал. Илларион выпрямился и стал
искать
глазами Мишу, еще не зная, что собирается делать благодарить или скандалить.
В этот момент завизжали тормоза, и рядом с местом аварии остановился темнозеленый
"ягуар" - не новый, но хорошо ухоженный и любовно отполированный. Из
салона горохом посыпались вооруженные люди, и на Забродова нацелились пять
стволов.
Илларион согнул ноги в коленях, шаря глазами по сторонам в поисках укрытия и
понимая, что спрятаться не успеет. Здесь был автомат - возможно, тот самый, что
потерял один из пассажиров джипа, - и четыре автоматических пистолета. При том,
что дистанция составляла жалких семь или восемь метров, шансов выжить под
массированным огнем посреди шоссе практически не было, - Эй, пацаны, -
раздался вдруг знакомый голос, - это не вы потеряли? Ловите!
В воздухе мелькнул какой-то темный предмет, похожий на камень или яблоко.
Люди Канаша, внезапно утратив всякий интерес к Забродову, бросились врассыпную и
попадали на асфальт, прикрывая головы руками. Илларион нырнул через пыльный
капот "волги", больно ударившись локтем о выступающее боковое зеркало.
На шоссе громыхнуло, из-под днища "волги" в затылок Иллариону ударила тугая
волна горячего воздуха пополам с песком и мелким мусором. Забродов услышал, как
несколько осколков ударилось о борт "волги". Зазвенело стекло, зашипел выходящий
из пробитого осколком колеса воздух, и над дорогой запахло тротилом.
- Вот идиот, - пробормотал Илларион, вставая и выплевывая изо рта неизвестно
как попавший туда песок.
Миша оказался не только классным водителем, но и очень неплохим
гранатометчиком. Брошенная им "лимонка" взорвалась точно под днищем "ягуара",
превратив дорогой и престижный английский автомобиль в груду покореженного
металла, над которой поднимался густой столб жирного черного дыма, снизу
подсвеченного оранжевыми языками пламени. Один из пассажиров "ягуара" с
паническим воем катался по асфальту, пытаясь потушить горящую одежду. Двое его
товарищей топтались рядом, пробуя помогать. Еще один, шатаясь, брел к обочине,
держась здоровой рукой за окровавленное плечо, а пятый неподвижно лежал в
сторонке, и пляшущие языки пламени отражались в темной луже, которая натекла из
его развороченной осколком головы.
- Вот идиот, - повторил Илларион и бросился к машине.
Под радиатором "волги" темнела огромная лужа, в которую через долгие
промежутки грустно падали последние капли охлаждающей жидкости. Мятый капот
бессильно задрался кверху, переднее крыло напоминало лист бумаги, скомканный
небрежной рукой. Илларион досадливо дернул щекой, словно наяву увидев
укоризненный взгляд Мещерякова, и нырнул в салон. Он вынул из бардачка свой
бельгийский револьвер и метнулся к "лендроверу", на ходу заталкивая оружие в
карман.
Миша уже сидел за рулем, держа ногу на педали сцепления, и, как только
Забродов запрыгнул в кабину, с места дал полный газ. Покрышки взвизгнули,
оставляя
на асфальте черные следы, и "лендровер" с помятым задним бортом стремительно
стартовал с места, в считанные секунды оставив поле боя далеко позади.
- Ты что делаешь, бандит? - спросил Илларион, когда немного отдышался. -
Ты что вытворяешь, акула шоссейных дорог?
- Это вы про гранату? - невинным тоном поинтересовался Миша, сворачивая на
ухабистый проселок.
- Это я про коробку передач, - сердито буркнул Илларион. - Думаешь, я не
слышал, с каким хрустом ты включил задний ход? Кстати, а откуда у тебя граната?
- Нашел, - скромно ответил Миша.
- И где же ты ее нашел, если не секрет?
- Не секрет. У вас под капотом, товарищ капитан.
- Какая прелесть, - сказал Илларион и принялся ерзать, поудобнее устраиваясь
на сиденье.
Далеко позади, в салоне брошенной посреди дороги "волги", надрывался зуммер
радиотелефона - полковник Мещеряков не выдержал и решил поинтересоваться, как
обстоят дела.
- К вам начальник технического отдела, - прошелестел селектор.
- Пусть войдет, - сказал Канаш, недовольно косясь на сотовый телефон.
Обтекаемая пластмассовая штуковина лежала на матовой поверхности стола и упорно
молчала, хотя по идее ей давно пора было зазвонить и поведать ему об успешном
завершении операции по устранению этого хама.., как его - Забродова?
Лысеющий хиппи влетел в кабинет, как новогодняя шутиха. Длинные пряди волос
торчали вокруг его плеши, как сухая осока вокруг болотной кочки, стекла очков
сверкали, словно за ними были спрятаны не глаза, а сильные лампы.
- Есть! - забыв о субординации, выкрикнул он. - Я их засек!
Канаш не стал спрашивать, о ком идет речь. Молча протянув руку, он выхватил
из
пальцев начальника технического отдела мятый листок, на котором темнело
несколько слов, вкривь и вкось написанных торопливой рукой. Почерк был ужасный,
как у всех, кому приходится подолгу просиживать за клавиатурой компьютера. Краем
уха вслушиваясь в рассказ лысого хиппи о том, как ему удалось вычислить снова
забравшегося в компьютерную сеть "Эры" Чека - вычислить, засечь и в считанные
минуты выяснить его точное местонахождение, - Канаш разобрался в его каракулях и
обнажил зубы в холодной улыбке, больше напоминавшей оскал голодной барракуды.
- Большая Бронная, - сказал он, комкая в руке листок с адресом. - Черт
побери! Это же в двух шагах!
- Так я же вам об этом и толкую! - воскликнул лысеющий хиппи. Энтузиазм так
и пер из него во все стороны.
Канаш с грохотом выдвинул ящик стола, выцарапал из-под бумаг похожие на
лошадиную сбрую ремни наплечной кобуры и, путаясь в пряжках, натянул их на себя.
Начальник технического отдела замолчал на полуслове и расширенными глазами,
которые казались еще больше из-за сильных линз криво сидевших на его переносице
очков, наблюдал за тем, как Канаш втискивает в кобуру огромный черный пистолет.
- Вы... - выдавил он наконец, - вы собираетесь его...
- Пшел вон, - коротко скомандовал Канаш. Ему было не до церемоний. В
Австралию, думал он, натягивая на плечи пиджак. В Новую Зеландию. На Бермуды. К
черту в пекло, лишь бы подальше от этого дурдома. Его ищут чуть ли не по всей
России, а он окопался на Большой Бронной. Сукин сын, подонок!
Лицо начальника технического отдела в один миг вытянулось и побелело,
сделавшись похожим на лошадиный череп. Он вскинул голову, всклокоченную и
лысую одновременно, странно дернул щекой и вышел из кабинета, стараясь как
можно громче стучать каблуками. Это получалось у него не ахти, поскольку обут он
был, как всегда, в полуразвалившиеся кроссовки.
"Мочить, - глядя ему в спину, подумал Канаш. - Всех мочить, а этого в первую
очередь Слишком много знает. Работник классный, но мне работники, похоже, уже не
нужны и вряд ли скоро понадобятся".
О том, чтобы послать за Чеком кого-то другого, а самому остаться в кабинете
наедине с телефоном, не могло быть и речи. Почти всех свободных людей он
отправил
охотиться на Забродова, который чересчур сильно задел его за живое - даже не
столько своими пустыми угрозами, сколько тем ленивым, самоуверенным тоном,
которым эти угрозы произносились. В данный момент у него под рукой было всего
трое необстрелянных новичков, и доверить им ликвидацию Чека и Баландина Канаш
просто не мог. С Чеком они, конечно, справились бы, но вот Баландин...
Он хлопнул ладонью по карману брюк, проверяя, на месте ли ключи, и быстрым
шагом вышел из кабинета. Секретарша с готовностью приподняла над мягким
офисным стулом свой плоский зад, но Валентин Валерьянович даже не взглянул в ее
сторону. Пулей проскочив через приемную, он так грохнул дверью, что за дорогими
импортными обоями посыпалась штукатурка.
Троица свободных охранников азартно резалась в "очко" в комнате отдыха.
Играли на "кукареку", поскольку играть на деньги Канаш запретил под страхом
немедленного увольнения. Ребята в охране были, как на подбор, молодые, горячие,
агрессивные, в прошлом спецназовцы, десантники и морские пехотинцы, и в те
времена, когда игра на деньги была им еще разрешена, без смертоубийства обошлось
только чудом.
При появлении Канаша никто из них не встал, но все три коротко остриженных
головы с чугунными затылками разом повернулись к нему. Глядя в широкие румяные
физиономии, Канаш невольно вспомнил слово "репа", которым в определенных
кругах принято обозначать человеческое лицо. У этих троих были не лица, а именно
репы - тупые, румяные, белесые, лишенные какого бы то ни было выражения, словно
вылепленные из сырого теста неумелым подмастерьем.
- Встать, - коротко скомандовал он. - Оружие при вас? За мной, быстро.
Он вышел, не оглядываясь, слыша позади себя нестройный топот и пыхтение.
"Стадо, - подумал он. - Их ведут на мокруху, а они даже не задают вопросов.
Точно
так же они молчали бы, веди я их на расстрел. И правильно делают, что молчат.
Пусть
попробуют вякнуть! Некогда мне, некогда. Объяснять некогда, осторожничать
некогда
и даже продумать все как следует некогда - обложили со всех сторон, как
волка..."
На стоянке перед конторой стояли всего две машины - "волга" начальника
технического отдела и "чероки" Канаша. Канаш отпер дверцы и молча указал
охранникам на машину. Двое так же молчком залезли на заднее сиденье, а третий
вдруг ни с того ни с сего полез вперед, на "хозяйское" место.
- Куд-да? - процедил Канаш, и белобрысый мордоворот, буквально на глазах
уменьшившись в размерах, покорно втиснулся назад.
Валентин Валерьянович с места бросил машину в бурлящий поток уличного
движения. Пренебрегая правилами и сигналами светофоров, он на бешеной скорости
пересек забитый транспортом Центр, свернул с Тверской на бульвар и по
Богословскому переулку выскочил на Большую Бронную. Дорога заняла не больше
пятнадцати минут, но он все равно чувствовал, что безнадежно опаздывает: зная
Чека,
было бы наивно думать, что тот станет сидеть на месте в течение пятнадцати
минут,
дожидаясь смерти.
Старый, трехэтажный дом на Большой Бронной стоял в глубине двора, и над его
единственным подъездом шелестел шатер густой листвы. "Красиво", - сказал один из
мордоворотов на заднем сиденье.
- Как только увидите сопляка с компьютером - стреляйте! - приказал Канаш, с
ходу отметая разговоры о природе.
- Виноват, - сказал один из его людей - похоже, тот самый, что восхищался
пейзажем. - Не понял.
Канаш вынул из кобуры пистолет, взвел курок и через плечо направил его на
непонятливого охранника.
- Стреляйте, - повторил он. - Желательно в голову. Показать, как это
делается?
- Не надо, - сказал другой охранник. - Он уже все понял, а если чего-то и не
понял, так разве что насчет премиальных.
- Пиявки, - процедил Канаш сквозь плотно стиснутые зубы и убрал пистолет. -
Будут вам премиальные. Двойные. Даже тройные, если все сделаете чисто.
- Оформим в лучшем виде, - повеселевшим голосом откликнулось заднее
сиденье. - Комар носа не подточит.
- Посмотрим, - буркнул Канаш и первым выскочил из машины.
Подъезд был темноватый, сырой и так провонял кошками, что воздух в нем
казался
густым и маслянистым. Стараясь дышать через раз, Канаш навинтил на ствол
пистолета массивный цилиндр глушителя, огляделся по сторонам, высматривая в
полумраке номера квартир, и первым бросился наверх. У него было такое ощущение,
словно он шел в последний и решительный бой, причем не по собственному желанию,
а по воле противника, навязавшего ему эту схватку. Чек все время опережал его на
пару шагов, заставляя поверить в свою неуловимость, но вот и он, наконец,
споткнулся. Через минуту-другую он уже отправится в путешествие, из которого не
возвращаются, прихватив с собой своего хромого приятеля. Конечно, такие дела
делаются совсем не так, и оставаться в Москве после этой последней ликвидации
будет смерти подобно, но Канаш не мог бросить это дело на полпути, и уж тем
более
не мог пуститься в бега, оставив Чека и Баландина в живых.
Нужная квартира обнаружилась на втором этаже. Канаш молча отступил в
сторону, давая дорогу своим людям. Один из них, взяв разгон от самой лестницы,
буквально пролетел через просторную лестничную площадку и с грохотом ударился
плечом в запертую дверь, как живая бомба. Дверь вылетела с первого удара,
прихватив
с собой изрядный кусок косяка и чертову уйму штукатурки, которая желтовато-серым
облаком повисла в воздухе, как пороховой дым.
- Живо, живо, - поторопил Канаш своих людей. Сам он остался на площадке,
держа пистолет кверху стволом у плеча и настороженно оглядываясь по сторонам. Из
квартиры доносились топот, хлопанье дверей, какой-то жестяной грохот, словно
ктото
уронил висевшее на стене корыто, потом раздался короткий женский крик, и
сразу
же захлопали выстрелы, да так густо, будто в квартире разгорелся очередной
региональный конфликт. Правда, все стрелки пользовались глушителями, так что
стрельба больше напоминала заглушенные толстыми извозчичьими рукавицами
аплодисменты. Что-то упало с глухим шумом, зазвенело бьющееся стекло, и на
пороге
квартиры появился один из охранников, на ходу загоняя в пистолет новую обойму.
- Готов, - буднично сказал он. - Как в тире: шлеп, и нету. Правда, там еще
старуха оказалась... Пришлось пришить заодно. Так уж вышло, Валентин Валерьяныч.
- Да черт с ней, со старухой, - махнул рукой Канаш. - Компьютерщик там?
- То, что от него осталось, - все так же буднично ответил охранник. - Можете
пойти и проверить.
- Даже не сомневайся, - заверил его Канаш. - Пойду и проверю. Доверяй, но
проверяй.
Он прошел в воняющую прокисшими щами и пороховой гарью прохладную
глубину квартиры, едва разминувшись в узенькой прихожей с двумя остававшимися
там охранниками.
- Ждите в машине, - бросил он им. - Да стволы спрячьте, здесь вам не Чечня.
На пороге кухни, широко раскинув изуродованные варикозом ноги, лежала седая
женщина в пестром байковом халате, фартуке и войлочных шлепанцах. Один
шлепанец свалился с ноги и отлетел в сторону, так что стала видна дыра в чулке.
Приглядевшись к старухе повнимательнее, Канаш подумал, что дыра в чулке как-то
блекнет по сравнению с остальными дырами, одна из которых чернела в обтянутом
сухой желтоватой кожей лбу, а две другие в груди. Там, где пули пробили
старческую
грудь, пестрый халат потемнел от крови, и по натертому до матового блеска
дощатому
полу от головы старухи к газовой плите протянулась широкая кровавая полоса, с
каждой секундой становившаяся все шире.
Краем глаза Канаш заметил голубоватое мерцание монитора, обернулся и увидел
справа от себя приоткрытую дверь спальни. Сквозь щель виднелся обыкновенный
письменный стол, такой обшарпанный, словно его волоком тащили сюда из Коломны,
на котором стоял очень неплохой, судя по виду, компьютер. Хозяин компьютера
сидел
за столом, уронив голову на клавиатуру. Канаш мог видеть только его плечо в
клетчатой рубашке да половину монитора, по которому резво бежал ровный частокол,
состоявший из бесконечно повторяющейся цифры 6. Канату не к месту вспомнилось,
что три шестерки - это дьявольское число. В следующий момент он толкнул дверь и
вошел в комнату.
Сидевший за столом мертвец был буквально изрешечен пулями, но исклеванная
свинцом, красная, как первомайский транспарант, спина и развороченный затылок не
могли скрыть того, что одно плечо убитого было на добрых десять сантиметров выше
другого, а волосы своей белизной превосходили седину убитой на пороге своей
кухни
старухи. Не обращая внимания на стекавшую по экрану монитора кровь, в которой
неприятно белели какие-то свернувшиеся комки, Канаш шагнул вперед, схватил
мертвеца за плечо и потянул на себя.
Безвольно обмякшее, еще теплое тело откинулось на спинку стула,
простреленная
голова запрокинулась лицом кверху. Собственно, говорить о лице вряд ли стоило:
вдохновленные тройной премией мордовороты так усердствовали, что практически
снесли парню полголовы. Впрочем, и того, что осталось, было вполне достаточно,
чтобы понять: это не Чек. Альбинос, да еще и горбатый, да еще с золотыми
коронками...
Канаш уперся ногой в стул и перевернул его, сбросив тело на пол. В это время
ему
на глаза попался небольшой лист бумаги, лежавший чуть правее клавиатуры - так,
чтобы в него было удобно заглядывать, работая на компьютере. Осторожно, чтобы не
выпачкать пальцы в крови, Канаш взял листок, поднес его к глазам и сразу же
увидел
интернетовский адрес "Эры", написанный вместо заголовка.
Дальше, насколько понял Канаш, шла подробная инструкция: время, пароли и
текст, который было необходимо вывести на установленные в офисе "Эры" мониторы.
Почерк был знакомый - именно этим почерком Чек заполнял стандартные бланки
официальных отчетов, которые сдавал Канашу ежемесячно.
- Тварь, - прошипел Канаш, сминая листок в руке и пряча его в карман. - Ах
ты, подонок!
Он перевел взгляд на монитор и невольно вздрогнул, потому что бесконечный
частокол шестерок сам собой исчез с экрана, а на его месте теперь красовалась
сделанная огромными красными буквами надпись:
"КУ-КУ!" Буквы были неровные, с потеками, словно их писали густой кровью, и
до Канаша вдруг дошел смысл происходящего.
Перепрыгнув сначала через горбуна-альбиноса, а потом через распростертую на
полу старуху, Канаш метнулся на кухню, окно которой выходило во двор. Он успел
как раз вовремя, чтобы увидеть, как целая толпа омоновцев в масках и
бронежилетах
вытряхивает из "чероки" его людей. Валентин Валерьянович скрипнул зубами,
бросился к газовой плите, по дороге наступив в кровавую лужу, и одним рывком
сорвал гибкий шланг, которым плита соединялась с газовой трубой. Газ негромко
зашипел, без помех растекаясь по квартире. Сразу же стало трудно дышать.
Канаш вернулся в спальню. Его левый ботинок оставлял на полу кровавые следы,
как в третьесортном фильме ужасов. Плотно прикрыв за собой дверь, чтобы газ
попусту не вытекал в мировое пространство, Валентин Валерьянович шагнул к окну и
с треском распахнул старую разбухшую раму. Его тренированный слух уловил
доносившийся с лестницы уверенный топот множества тяжелых сапог. Канаш
посмотрел вниз. Прыгать было совсем невысоко.
Он приземлился на носки, присел и сразу же выпрямился, даже не коснувшись
руками земли. Из-за угла выскочил человек в маске и бронежилете. Канаш выстрелил
навскидку, увидел, что попал, и бросился бежать, с треском проламываясь сквозь
заросли одичавшей сирени, петляя в лабиринте каких-то сараев и ныряя в дыры,
проделанные предприимчивыми гражданами в поставленных здесь с неизвестной
целью заборах.
Его звали Мельником из-за цвета волос. Он жил вдвоем с матерью в старом доме
на Большой Бронной, от случая к случаю подрабатывал компьютерным набором и был
заядлым геймером. С хакерством Мельник завязал пару лет назад после
продолжительной беседы, для которой его вызвали на Лубянку. Собственно, Чек был
уверен, что и без этой беседы Мельник рано или поздно бросил бы этот вид
"спорта":
для этого у него был не тот характер.
Как бы то ни было, обращаться с компьютером Мельник умел прилично и
вдобавок был должен Чеку полторы тысячи долларов. Он "висел" уже второй год, и
надежды на то, что он вернет долг, было мало. Честно говоря, ее не было вовсе, и
Чеку
это было отлично известно даже тогда, когда он одалживал Мельнику деньги на
новый
компьютер. В тот момент это его абсолютно не волновало, да и теперь деньги ему
не
требовались. Ему требовалась незначительная услуга.
Дураком Мельник не был никогда, и Чек не сомневался, что предложение забыть
о
долге в обмен на пятиминутный сеанс работы вызовет у альбиноса определенные
подозрения. Чтобы Мельнику было легче справиться с этими подозрениями. Чек
прихватил с собой Баландина и начал разговор с категорического требования
вернуть
долг. Мать Мельника в это время отсутствовала. Баландин молча курил,
прислонившись тощим задом к подоконнику, и сверлил Мельника оценивающим
взглядом своих глубоко запавших глаз. Сигарету он нарочно держал в левой руке,
чтобы и без того перепуганный Мельник мог хорошенько разглядеть его страшную
двупалую клешню.
Ведя разговор, Чек отлично сознавал, что намерен подвергнуть Мельника
смертельному риску. На мгновение он даже замолчал и прикрыл глаза, поняв, что
риск
- это слишком мягко сказано. Точнее было бы сказать, что он намерен убить
Мельника, прикончить так же наверняка, как если бы пальнул ему в голову из
своего
обреза. Но Баландин был прав: ввязавшись в эту игру, надо было идти до конца, не
останавливаясь ни перед чем.., или не ввязываться в нее вовсе. Отступать было
некуда,
и Чек мастерски довел разговор до логического завершения, в качестве последней
точки положив перед Мельником две заранее заготовленные бумаги: инструкцию с
интернетовским адресом "Эры" и расписку, в которой говорилось, что Мельник
сполна вернул долг.
До того, как сделать решительный ход, они детально изучили распорядок дня
Рогозина и расположение охранявших его дачу постов. Их оказалось не так уж
много:
все-таки это была дача, а не военная база. Беспокойство вызывал только Канаш,
появлявшийся на даче и исчезавший в неизвестном направлении совершенно
неожиданно и без всякой системы. Этот человек был опасен, как вырвавшийся на
оперативный простор ферзь или затаившийся в колоде джокер, и Мельник с его
компьютером должен был стать фигурой, которой жертвуют для того, чтобы снять
ферзя с доски.
...Похожая на оголовок дота бетонная пирамидка, вместо пулеметной амбразуры
снабженная железной дверью, стояла на обочине шоссе, наполовину скрытая высокой
травой и какими-то кустами с сочной темно-зеленой листвой. Чек вышел из двери, в
проушине которой болтался сбитый выстрелом замок, и кивнул сидевшему в кустах
Баландину.
- Пошли.
Баландин легко разогнулся, выпрямляясь во весь рост, и заталкивая "вальтер"
за
пояс брюк. Легкий ветерок ерошил его слегка отросшие волосы, на губах играла
кривая усмешка. Теперь, когда цель была близка, он стал больше похож на безумца,
и
Чек подумал, что сам он вряд ли выглядит лучше.
- Уже все? - спросил хромой волк, разминая затекшие ноги.
- Все, все, - сказал ему Чек. - Привет Канашу я послал, ментов вызвал, так
что
с этим мы, считай, разделались.
Он с сомнением посмотрел на плоский чемоданчик ноутбука в своей правой руке,
на мгновение задумался, а потом коротко размахнулся и ударил компьютер об угол
бетонной пирамидки. От удара крышка отскочила, и Чек ударил снова. Дисплей
разлетелся вдребезги, во все стороны брызнули кривые осколки пластмассы и
светлые
горошины клавиш, похожие на игральные кости. Чек размахнулся еще раз, как будто
компьютер был живым существом, которое требовалось безотлагательно прикончить,
чтобы окончательно порвать с прошлым. Рассыпавшиеся по земле клавиши смотрели
на него из травы, как полные укоризненного недоумения глаза. За что? - словно
спрашивали они, и, чтобы разом ответить на все вопросы, Чек ударил ноутбуком по
светло-серому бетону изо всех сил - так, что это больше напоминало взрыв, и в
руке
у него не осталось ничего, кроме обломанной пластиковой рукоятки. Он отшвырнул
рукоятку в сторону и повернулся к Баландину, попутно припечатав подошвой
валявшуюся в траве материнскую плату.
- Пошли, - повторил он.
- А петь не будешь? - с издевкой поинтересовался хромой. - Гимн какойнибудь
или это.., панихиду?
- Да пошел ты, - устало произнес Чек. - Я свое уже отпел.
- Нет, браток, - ухмыльнулся Баландин, направляясь к тропинке, которая
напрямик, через хлеба вела к лесу, за которым стоял дачный поселок. - Это ты
сейчас
так думаешь. А вот повяжут тебя менты, тогда поймешь, что все еще впереди - и
песни, и пляски, и ударный труд, и даже нетрадиционный секс.
- Да, - сказал Чек, - по части нетрадиционного секса ты у нас признанный
эксперт. Можно сказать, летчик-испытатель.
- За такое убивают, - буднично заметил Баландин, ныряя в высокую рожь.
- Так убей, - так же буднично предложил Чек, глядя в его обтянутую серой
рубашкой костлявую спину. - У тебя отличный выбор: или я, или Рогозин. Я назвал
тебя петухом, а Рогозин тебя им сделал.
Баландин посмотрел на него через плечо.
- Зачем выбирать? - спросил он, - Я могу сделать вас по очереди.
- Давай, - сказал Чек и вынул из-под куртки обрез. - Приступай, петушок.
Баландин хмыкнул и зашагал дальше.
- Сначала Юрика, - сказал он, не оборачиваясь - А потом ты извинишься.
- Может быть, - откликнулся Чек.
Он не лгал. Извиниться ему ничего не стоило, точно так же, как и затеять
перестрелку с Баландиным. У него было ощущение, что жизнь кончилась, причем не
вчера и не сегодня, а в тот момент, когда он впервые увидел хромого волка. Более
того,
ему казалось, что Баландин испытывает те же ощущения и хорохорится по привычке.
- Знаешь, кто мы? - сказал он в спину Баландину. - Просто зомби.
Баландин ничего не ответил, и Чек подумал, что его компаньон просто не
знает,
кто такие зомби. Он не стал просвещать хромого волка, тем более, что рожь
закончилась, и начался лес, а это означало, что до дачи Рогозина осталось не
более
полукилометра.
...Чек храбро распахнул узорчатую калитку и остановился, когда из кустов
наперерез ему вышел человек с автоматом. Это была короткоствольная угловатая
штуковина, которые в свое время пачками производил неприметный заводишко в
Грозном, стрелявшая пулями девятимиллиметрового калибра, совсем как "вальтер"
Аверкина. Дуло этого механического уродца уперлось Чеку в живот - Стоять, -
сказал охранник. - Ты не заблудился?
- Нет, - ответил Чек. - Я к Юрию Валерьевичу. Передайте, что пришел Чек.
- Кто?!
Брови охранника медленно полезли на лоб, и в это время где-то на заднем
дворе
резко щелкнул пистолетный выстрел. Охранник рефлекторно обернулся, дуло
автомата убралось от живота Чека. Тогда Чек спокойно вынул из-под куртки
взведенный обрез, упер стволы охраннику в живот и спустил оба курка. Охранник
успел повернуть к нему удивленное лицо, а в следующее мгновение раздался
приглушенный взрыв, и его внутренности веером полетели в кусты через огромную
дыру в спине Не теряя времени, Чек перезарядил обрез и огромными прыжками
бросился к дому. Все было известно заранее, словно он играл в компьютерную игру,
в
этакую "ходилку-стрелялку", наперед зная, откуда выскочит очередной монстр.
Пробежав полпути, он резко остановился, вскинул обрез и навел его на балкон
второго
этажа. Тут же, словно и впрямь повинуясь какой-то таинственной программе, на
балконе возник охранник. Он выскочил из стеклянной двери, дико озираясь, с
"Калашниковым" наперевес, получил заряд картечи в грудную клетку, дернулся,
взмахнул руками, уронил автомат через перила и с треском обрушился в кусты
сирени. "В те самые кусты, куда сбросили Анну", - подумал Чек, выбрасывая
стреляную гильзу и загоняя в ствол новый патрон.
В доме простучала автоматная очередь. Чек насторожился, но тут же послышался
ответный выстрел, и автомат замолчал. Чек заторопился: первое и второе они съели
пополам, и он опасался, что Баландин попытается слопать десерт в одиночку.
Он толчком распахнул дверь, верхняя половина которой была набрана из цветных
стекол, и вбежал в просторную прихожую. Дверь напротив вдруг медленно
распахнулась с протяжным скрипом. На пороге возник какой-то окровавленный
человек, из последних сил цеплявшийся за дверной косяк, чтобы не упасть. Как
только
Чек понял, что это не Баландин, он выстрелил автоматически, не задумавшись ни на
секунду. Его не оставляло ощущение, что он играет в компьютерную игру, и нажатие
на спусковой крючок обреза вызвало в нем не больше эмоций, чем удар по клавише.
Окровавленный человек крутнулся на месте, нелепо взмахнув руками, и упал в
темноту прохода, из которого только что появился.
Чек перезарядил обрез на ходу, про себя отметив, что эта операция дается ему
все
легче с каждым разом. План дома плавал перед его глазами, накладываясь на то,
что
он видел, паутиной тонких мерцающих линий Оставалось только сообразить, где
прячется Рогозин. Огромный "бьюик" стоял на подъездной дорожке, значит, и его
хозяин все еще был где-то здесь.
Потом где-то наверху хлопнула дверь, и сразу же один за другим последовали
три
или четыре выстрела Стреляли не из одного оружия, в этом Чек готов был
поклясться.
Он бросился к лестнице в тот момент, когда наверху - судя по звуку, в мансарде,
-
кто-то взревел совершенно медвежьим голосом, в котором боль в равных пропорциях
смешалась с удивлением и злобой.
- Сука!!! - ревел Баландин. - Падло! Выходи, гнида, порешу!
В ответ бахнул выстрел - именно в ответ, потому что звук был совсем не
такой,
как у "вальтера", более звонкий и резкий.
- Мудак! - снова заорал Баландин. - Дешевка! Выходи, тварь, будь мужиком
хотя бы раз в жизни!
Чек пулей взлетел на второй этаж и увидел напарника, который сидел у стены
на
лестничной площадке, обеими руками сжимая простреленное колено. Пальцы у него
были в крови, "вальтер" валялся рядом. Справа от него была распахнутая дверь в
какую-то комнату - спальню, если судить по интерьеру и зеркальному потолку, - а
прямо перед ним уходил куда-то вверх коротенький, ступенек на десять, лестничный
марш, который замыкала обитая дерматином дверь. В нескольких местах дерматин
был вспорот, и из-под него торчали клочья грязной ваты - кто-то стрелял в дверь
изнутри.
"Кто-то, - саркастически подумал Чек. - Интересно, кто бы это мог быть?"
- Ну что, зек, - сказал он Баландину, поднимая с пола "вальтер", -
обгадился?
- Стреляет, сука, - сквозь зубы пожаловался Баландин. Он больше не напоминал
Чеку волка. Теперь это была угодившая в капкан крыса, не более того.
- А ты думал, он ждет тебя с букетом роз? - насмешливо спросил он и стал
подниматься по лестнице, стараясь, чтобы не скрипели ступеньки.
Позади него завыл Баландин - именно завыл, как будто его окончательно
покинул дар человеческой речи. Чек не обернулся. Он хорошо усвоил преподанный
ему хромым волком урок: в этом мире выживает сильнейший, и речь идет вовсе не о
физической силе.
Он распахнул дверь ударом ноги, держа в одной руке "вальтер", а в другой
обрез.
Игра близилась к завершению, он добрался до последнего, самого высокого уровня,
где уже нельзя хитрить, отступать и прятаться, а можно только одно - идти
напролом, не обращая внимания на препятствия и раны. Баландин этого не знал,
потому что ни разу в жизни не играл в "дум" или "джи-ай". В сущности, он был
чайником, и кончил, как чайник, так и не добравшись до самого верха...
Комната была узкая, как пенал, обшитая сосновой вагонкой, с окном в торцовой
стене. Вся ее скудная обстановка - стол, тумбочка и даже узкая односпальная
кровать, знававшая лучшие времена, - была свалена в дальнем углу у окна в некое
подобие баррикады. На то, чтобы оценить обстановку, Чеку потребовались секунды.
Рогозин, конечно же, прятался за баррикадой, а комната, судя по рассказам
Баландина,
была именно та, где все и началось...
Чек бросился вперед, безумно вопя от переполнявшей его ярости, смешанной со
страхом. Навстречу ему сверкнула бледная вспышка выстрела, он упал на колени,
почувствовал, как от тугого горячего ветра шевельнулись волосы на макушке, и
пальнул одновременно с обеих рук, целясь в крышку лежавшего на боку стола.
Самодельная картечь пробила в полированной крышке огромную дыру, полетели
щепки. Рогозин выскочил из-за баррикады, вереща, как заяц, прижимая ладонь к
окровавленному жирному боку, и выстрелил в Чека из огромного никелированного
пистолета. Чек дернул щекой, когда пуля просвистела мимо его уха, и хладнокровно
всадил заряд картечи в белую рубашку Рогозина. Окровавленные клочья материи
полетели во все стороны, кровь плеснула на сосновую вагонку, и Рогозин молча
упал
на пол у окна.
Чек поставил "вальтер" на предохранитель и затолкал его в карман. Он подошел
к
Рогозину, на ходу перезаряжая обрез. Это оружие ему действительно нравилось,
потому что было простым, удобным и обладало жестокой убойной мощью - не
большой, а именно жестокой, что и требовалось в данной ситуации.
Чек очень надеялся, что Рогозин еще жив, и тот действительно был жив, хотя
грудная клетка у него оказалась развороченной, а на губах пузырилась кровавая
пена.
Более того, бывший работодатель Чека каким-то чудом не потерял сознания, и Чек
решил, что бог есть на свете.
- Ну, - сказал он, - говорят, ты насильник? Не хочешь ли попробовать, каково
было моей сестре? Или Баландину?
- Все.., что угодно, - с трудом шевеля мертвеющими губами, прохрипел
Рогозин, глядя на него снизу вверх глазами, из которых непрерывным потоком текли
слезы. - "Скорую".., умоляю...
- "Скорая" уже здесь, - успокоил его Чек, с силой ввинчивая стволы обреза
между ягодицами Рогозина. - Сейчас станет легче.
Он немного повернул обрез, чтобы картечь пошла строго вверх, разрывая кишки,
превращая внутренние органы в кровавую кашу, перемалывая почки, печень, легкие и
сердце в чудовищный фарш, и спустил курки. Тело Рогозина подпрыгнуло, изо рта
выплеснулся фонтан крови, и все закончилось. Чек выронил обрез и подошел к окну,
не обращая внимания на доносившиеся с лестницы матерные стоны Баландина В
дачном поселке было тихо - так тихо, что в это даже не верилось "А чего ты,
собственно, ожидал? - устало подумал Чек. Он провел ладонью по лбу, не замечая,
что пальцы у него в крови, и на бледной коже остались четыре кровавые полосы,
похожие на следы реактивных снарядов. - Неужели ты думал, что кто-то, услыхав
стрельбу, бросится на помощь соседу, размахивая веником или граблями? Да черта с
два! Для чего, в таком случае, существуют милиция и телефон, по которому ее
можно
вызвать?"
Он оглянулся на дверь. Баландин стонал и возился на лестнице. Проходить мимо
него Чеку не хотелось. Просто не хотелось, и все. Эта книга была прочитана до
конца,
последняя страница перевернута, и Чек по собственной воле вычеркнул себя из
списка
действующих лиц. Баландин может делать все, что ему вздумается, в том числе и
подохнуть от потери крови или снова сесть в тюрьму, теперь уже лет на двадцать,
никак не меньше. Каждый за себя, один бог за всех - так, кажется, он говорил?
Чек перебросил ноги через подоконник и встал на узком карнизе, держась одной
рукой за раму окна. Прямо под ним был балкон второго этажа, и Чек прыгнул на
него.
Приземлился он неловко, сильно подвернув ногу. "Ну вот, - подумал он, массируя
лодыжку, - одним хромым волком стало больше. Интересно, надолго ли?"
Он перелез через перила, повис на руках и разжал пальцы. Старая сирень
затрещала, приняв на себя вес его тела. Сучья в нескольких местах разодрали
одежду и
пробороздили кожу, но они же смягчили падение.
Ключ от "бьюика" почему-то торчал в замке зажигания. Чек настолько устал,
что
даже не удивился этому обстоятельству. Он завел двигатель и дал задний ход, не
утруждая себя тем, чтобы открыть ворота. Подвернутая нога ныла, как гнилой зуб,
и
все тело, казалось, было набито ватой, поэтому Чек просто дал полный газ и с
грохотом вывалил ворота наружу, с разгона ударив в них бампером лимузина.
Он вырулил на улицу, развернул машину в сторону Москвы и ударил по тормозам,
потому что дорога оказалась перекрытой. Поперек проезжей части торчал пыльный
зеленый "жигуленок", а прямо перед ним, широко расставив ноги, стоял Канаш. Его
каменное лицо было осунувшимся, но спокойным. Он что-то держал перед собой в
вытянутых руках - Чек не видел, что именно, но догадаться было несложно,
поскольку поза Валентина Валерьяновича была словно позаимствована из старого
вестерна или из полицейского боевика.
"Сейчас он нажмет на клавишу "Del" и сотрет меня, как испорченный файл", -
успел подумать Чек за мгновение до того, как в лобовом стекле напротив его лица
одно за другим появились четыре круглых отверстия, окруженных расходящимися
лучами мелких трещин. Потом прочный триплекс не выдержал и разлетелся
вдребезги, осыпав упавшего на рулевое колесо Чека дождем мелких стеклянных призм
- Когда, говоришь, это случилось? - спросил Илларион, круто разворачивая
машину в неположенном месте. Маневр получился довольно неуклюжим, поскольку
Забродов рулил одной рукой, держа в другой сотовый телефон.
- Да только что, - возбужденно ответил Сорокин. - Я звоню только для того,
чтобы предупредить: ничего не предпринимай. Не суйся в эту кашу. Они все сошли с
ума, а самый сумасшедший из них этот Канаш Сиди дома и не высовывайся. Только
тебя там и не хватало.
- Где это - там? - спросил Илларион.
- Понятия не имею, - раздраженно откликнулся Сорокин. - А если бы знал, ни
за что бы не сказал. Я не шучу, Забродов. Держись от этого подальше.
- Есть, товарищ полковник, - четко, по-армейски ответил Илларион и прервал
связь.
Телефон немедленно зазвонил снова, но Илларион больше не обращал на него
внимания, целиком сосредоточившись на управлении автомобилем. В отличие от
Сорокина, он догадывался, куда мог податься Канаш, а главное, почему он это
сделал.
Сорокин был неглуп и вскоре должен был прийти к такому же выводу, но он
руководствовался логикой, а этот путь был длиннее, чем тот, которым шел
Забродов.
Он чуял Канаша, как бывалый охотник чует тигра-людоеда, и гнал "лендровер" на
дачу Рогозина, благословляя тот миг, когда Сорокин проговорился, назвав ему
адрес.
Илларион вдруг ухмыльнулся и покачал головой. Проговорился... Проговорился
ли? Может быть, полковник сделал это сознательно, предчувствуя такой поворот
событий?
Через полчаса он въехал в дачный поселок и без труда отыскал нужную улицу.
Улица была пуста, и в этой пустоте Иллариону почудилось что-то зловещее.
Проезжая
по поселку, он видел встревоженные лица копавшихся в своих огородах дачников,
повернутые в сторону рогозинской дачи. По этим лицам можно было
ориентироваться, как по мху на стволах деревьев, который, как известно, растет с
северной стороны. А здесь было тихо и пустынно, как на обратной стороне Луны.
"Неужели опоздал?" - подумал Илларион, останавливая "лендровер" возле
перегородивших дорогу "жигулей". С другой стороны он увидел огромный "бьюик"
без лобового стекла. Светлая кожа водительского сиденья была забрызгана кровью,
а
сам водитель лежал на баранке, и в его волосах блестели осколки стекла.
Некоторые
из них были красного цвета.
Илларион заглянул в салон "бьюика", перевернул тело и понял, что
действительно
опоздал. Прямо у открытой калитки на посыпанной гравием дорожке лежал еще один
труп.
- Черт возьми, - сказал Забродов, и в этот момент в доме раздался выстрел.
Илларион бросился к дому. Почти добежав до крыльца, он вспомнил про
оставшийся в бардачке револьвер, но возвращаться было поздно.
Больше в доме не стреляли. Илларион замедлил шаг, спокойно поднялся на
крыльцо и вошел в прихожую.
Наверху послышались шаги. Забродов огляделся, увидел в углу глубокое и очень
удобное на вид кресло и уселся в него, закинув ногу на ногу.
Канаш спустился по лестнице, держа в руке пистолет. Вид у него был деловой и
озабоченный. Сорокин ошибся, утверждая, что начальник службы безопасности сошел
с ума. Возможно, так оно и было, но лишь до тех пор, пока он не закончил дело,
прострелив головы сначала Чеку, а затем и Баландину. Спускаясь по лестнице, он
обдумывал план бегства, к которому готовился уже много лет. Собственно,
обдумывать было нечего: он никогда не сомневался, что уходить придется в
экстренном порядке, и заранее подготовил пути для отступления - Ну что, Канаш, -
раздался вдруг смутно знакомый голос, заставивший его вздрогнуть и резко
обернуться, - закончил все свои дела?
Канаш сощурился, вглядываясь в темный угол, и медленно покачал головой.
- Жив? - удивленно спросил он, разглядев раскинувшегося в кресле Забродова,
который с рассеянным видом чистил ногти игрушечным перочинным ножичком с
пятисантиметровым лезвием. - Надо же, какая живучая сволочь... Ничего, это
ненадолго.
- ..Кто знает, что будет? - нараспев произнес Забродов, кого-то цитируя. - И
сильный будет, и подлый будет. И смерть придет и на смерть осудит.
- Это что, стихи? - насмешливо спросил Канаш. - К сожалению, я далек от
поэзии, поэтому разговора не будет.
Он поднял пистолет. Ему оставалось всего лишь нажать на курок, но
смехотворный ножик, которым Забродов только что с невозмутимым видом чистил
ногти, каким-то непостижимым образом вдруг вынырнул из пустоты и вонзился в его
горло чуть правее гортани - туда, где под кожей мерно пульсировала артерия.
Свет начал стремительно меркнуть. Канаш нажал на спусковой крючок, пистолет
коротко бахнул, подпрыгнув в его руке, и пуля вспорола обивку кресла, в котором
уже
никого не было. Валентин Валерьянович упал на одно колено, схватившись свободной
рукой за рукоятку ножа, и заколебался, понимая, что струящийся у него между
пальцами поток крови превратится в фонтан, как только он вынет нож из раны. Он
снова выстрелил, хотя перед глазами было уже совсем темно, как будто на
подмосковный поселок спустились преждевременные сумерки.
- Да, - услышал он из недостижимой дали, - разговора не будет. О чем с тобой
говорить?
Канаш нечеловеческим усилием поднял пистолет, который, казалось, теперь
весил
не меньше тонны, и стал стрелять, поворачиваясь вокруг своей оси. Последний
выстрел опрокинул его на спину. Пистолет выпал из слабеющей руки. Потом
хлопнула закрывшаяся за Забродовым входная дверь, и этот звук был последним, что
услышал Валентин Валерьянович Канаш.
...Илларион загнал "лендровер" в кусты, заглушил двигатель и только после
этого
ответил на вызов по сотовому телефону. Когда он поднес трубку к уху, мимо его
укрытия одна за другой пропылили три набитые людьми милицейские машины. Ему
даже показалось, что он разглядел сидевшего на переднем сиденье головного джипа
Сорокина.
- Да, - ленивым голосом сказал он в трубку. - Ты, Сорокин? Ну что, поймал
своего Канаша? Ах, ловишь... Бог в помощь. Что? Я? Да ничего... Ванну вот
принял, а
теперь лежу на диванчике - наполовину дремлю, наполовину размышляю... О чем?
Да о поэзии, знаешь ли. Что? Сам ты дурак, хоть и полковник. Ну и не верь на
здоровье... Ну, хочешь, я тебе что-нибудь почитаю, чтобы ты успокоился? Куда
идти?
- Он вздохнул. - Грубо, полковник. Какой пример ты подаешь своим подчиненным?
Он выслушал ответ Сорокина, поморщился, улыбнулся, захлопнул крышку
телефона и запустил двигатель. Илларион торопился, потому что дома его ждала
недочитанная книга, которую ему на три дня одолжил Пигулевский и которую он
никак не мог вернуть старику уже вторую неделю.
Андрей ВОРОНИН
ТЕНЬ КАННИБАЛА
Главный герой нового остросюжетного романа-триллера Илларион Забродов
хорошо знаком читателям по предыдущим книгам серии "Инструктор". На этот раз
отставной инструктор спецназа блестяще исполнит совершенно непривычную для себя
роль.
Микрорайон возвышался на самом краю города, издали сильно напоминая ряд
высоких и обрывистых береговых утесов. Он тупым клином вдавался в изрезанные
шрамами дорог, вытоптанные, распаханные, сотни лет назад освоенные и
обезображенные, давно переставшие быть бескрайними просторы подмосковных полей и
перелесков. С большого расстояния огромные параллелепипеды многоэтажных зданий
казались монолитными, как белые меловые скалы и такими же несокрушимыми и
древними. На самом же деле микрорайон был молод по любым меркам - не только
геологическим и историческим, но даже и по меркам быстротечной человеческой
жизни. Последние строители ушли отсюда каких-нибудь восемь-десять лет назад,
прихватив с собой, свои чадящие и грохочущие механизмы, будки, щитовые заборы и
вагончики, но их дух - дух масляной краски, известковой пыли, горячего битума и
солярки, - казалось, до сих пор незримо витал здесь, среди ещё не успевших
покрыться грязными потеками светлых стен, над широкими улицами и шумными голыми
дворами.
Сразу за кольцом троллейбуса начиналась роща - все, что осталось от
шумевших здесь сотни лет назад бескрайних лесов. Когда-то в этих местах с гиком
и леденящими кровь воплями гуляли татары, бородатые мужики с рогатинами и
топорами охотились на медведей и неосторожных путников; по узким лесным дорогам,
бряцая железом, скакали княжеские дружины и отряды опричников. Старухи из
окрестных, ныне прекративших свое существование деревень поговаривали, будто ещё
лет двести назад в этих местах жили члены какой-то странной секты, поклонявшиеся
неведомо кому - не то древним идолам, не то сатане - и отправлявшие жутковатые
обряды, во время которых чуть ли не угощались человечинкой. Впрочем, старух
никто не слушал, да и сами они, похоже, не очень-то верили в свои сказки - все
это были разговоры по принципу "не любо - не слушай, а врать не мешай". Говорили
также, что в свое время здесь сотнями расстреливали врагов народа и что где-то
тут, в этой самой замусоренной пустыми бутылками и пакетами из-под чипсов роще,
расположены массовые захоронения жертв сталинского режима... А может быть, вовсе и
не сталинского режима, а, наоборот, немецко-фашистской оккупации. На эти
разговоры тоже никто не обращал внимания. Да и кто, в самом деле, может с
уверенностью заявить, что прямо под ним, на глубине двух-трех метров, нет ни
единой человеческой косточки?
Зато вид из окон стоявших на окраине домов открывался самый что ни на есть
приятный: зелень деревьев, небольшие тенистые пруды и даже безымянный ручей,
который ещё не успели спрямить, одеть в бетон и обозвать "водно-зеленым
комплексом". Разумеется, при ближайшем рассмотрении оказывалось, что земля под
деревьями вытоптана, замусорена и покрыта пятнами старых и новых кострищ, дно в
прудах илистое, а в мутной грязно-зеленой воде плавает все тот же вездесущий
мусор. Тем не менее близость к природе, пусть даже такой обезображенной и
полумертвой, с лихвой искупала те неудобства, с которыми была сопряжена каждая
поездка в центр города. Роща и пруды сразу стали любимым местом отдыха
новоселов. Зимой здесь катались на лыжах, а летом устраивали пикники, загорали и
купались. Отдельные сумасшедшие пытались ловить в прудах рыбу и, по слухам,
иногда ухитрялись что-то поймать; впрочем, рассказам удачливых рыбаков не верил
никто, в том числе и они сами. Единственный раз, когда в местных водоемах
действительно что-то ловилось, был полтора года назад.
Тогда какой-то движимый административным энтузиазмом "озеленитель" из
муниципалитета отдал распоряжение завезти и выпустить в пруды две цистерны
мальков карася и плотвы. Рыбаки явились, когда цистерны ещё не успели уехать, и
к вечеру того же дня рыбу всю выудили.
С конца октября и до самого начала мая в микрорайоне было довольно неуютно
- как, впрочем, и во всех без исключения микрорайонах. Придерживая у горла концы
воротников, продуваемые до костей, озябшие прохожие последними словами кляли
талантливых архитекторов, ухитрившихся разработать проект, превративший место,
где живут люди, в идеальную действующую модель аэродинамической трубы.
Действительно, на главной улице микрорайона дуло даже тогда, когда вокруг не
было ни ветерка. По запутанным лабиринтам дворов гуляли страшные сквозняки, гудя
и завывая в узких бетонных арках и проходах. Развешанное в лоджиях белье реяло
по ветру, как вымпелы боевых кораблей, и часто рвалось с веревок, норовя
унестись в облака; в такт налетающим порывам ветра вибрировали и дребезжали
оконные стекла.
В начале марта на микрорайон сырым ватным одеялом опустилась оттепель.
Казалось, серые тучи, устав странствовать по небу, прилегли отдохнуть на
заснеженную землю да так и остались здесь, намертво застряв в бетонных рифах
шестнадцатиэтажных корпусов. Утром и вечером микрорайон тонул в сыром липком
тумане. Сугробы сделались рыхлыми, потемнели и стали понемногу уменьшаться в
размерах, пропитывая замерзшую землю ледяной талой водой. На тонких голых ветвях
блестела вода, которая непрерывно капала с деревьев и кустов, наполняя рощу
бесконечным таинственным шорохом. Лед на прудах пожелтел и больше не вызывал
доверия, дороги превратились в реки отвратительной серо-коричневой жижи, которая
веером разлеталась из-под колес и неопрятными наростами налипала на днища
автомобилей. В эти серые дни микрорайон казался отрезанным от города и от всего
остального мира. Он словно застыл в ожидании какого-то события - скорее
страшного, чем приятного, - и однажды утром событие свершилось.
От универмага, который стеклянным кубиком торчал на краю микрорайона, к
автобусной станции через лес вела хорошо утоптанная, скользкая по случаю
оттепели тропа, проложенная гражданами, которых по тем или иным причинам не
устраивал троллейбус, хотя до конечной остановки от универмага было буквально
рукой подать. Тропа эта пользовалась дурной славой - не столько потому, что
здесь действительно происходило что-то нехорошее, сколько потому, что оно, это
нехорошее, могло произойти здесь в любой момент. В каждом городе и в каждом
микрорайоне есть такие места, надежно укрытые от любопытных глаз, глухие и
небезопасные. В таких местах, как правило, нет фонарей, и сюда очень редко
заглядывают милицейские патрули. Осторожные обходят такие места стороной, и
только беспечные рискуют появляться здесь под покровом темноты.
Летом тропу, о которой идет речь, можно было назвать живописной -
естественно, если научиться не замечать вездесущего мусора, бесстыдно белевшего
среди вытоптанной травы, и не обращать внимания на блеск валявшегося тут и там
бутылочного стекла. В ясные зимние дни здесь бывало по-настоящему красиво, а в
оттепель... Что ж, оттепель - дело особое, и, чтобы увидеть красоту в многообразии
оттенков грязно-серого цвета, нужно быть настоящим художником или счастливым
влюбленным, настолько опьяненным гормональной бурей, чтобы существование вещей
безобразных или хотя бы просто некрасивых было незамеченным.
Трое приятелей, шагавших в то туманное мартовское утро по тропе в сторону
автостанции, не были ни художниками, ни влюбленными. Впрочем, ни туман, ни шорох
падающих в ноздреватые сугробы капель не оказывали на них угнетающего
воздействия по той простой причине, что все трое были очень молоды и ещё не
вступили в тот возраст, когда люди обращают внимание на подобные мелочи. Если
вам шестнадцать лет от роду и вы с друзьями решили прогулять занятия в ПТУ, то
промозглая туманная сырость и слякоть под ногами вряд ли способны испортить вам
настроение; а если у вас к тому же есть пачка сигарет и мелочь на пиво, то жизнь
становится прекрасной независимо от погоды.
- "Продиджи" твои - фуфло, - авторитетно заявил Леха Пятнов по прозвищу
Пятый, на ходу закуривая сигарету от одноразовой зажигалки. - Серый ты, Тюха,
как ментовские штаны. Куда стадо - туда и ты. Скоро ты мне скажешь, что Киркоров
- это круто.
Жека Малахов, шагавший по узкой тропинке чуть позади Пятого и Тюхи,
засмеялся и с уверенностью произнес, поправляя под мышкой тощую дерматиновую
папку на "молнии":
- Не скажет. Постесняется. Он Киркорова по ночам слушает. Под одеялом,
блин, втихую. "Ой, мама, шика дам..."
- Козлы вы, - делая вид, что совсем не обиделся, проворчал Андрей
Пантюхин, которого приятели для краткости называли Тюхой. Слова Пятого задели
его за живое, и он изо всех сил старался не показать этого. Пятый служил Тюхе
примером для подражания. Тюхе вовсе не нравилась музыка "Продиджи", и он
упомянул о появившемся у него новом альбоме этой группы только для того, чтобы
немного приподняться в глазах своего насмешливого приятеля. Тем более что какихнибудь
полгода назад Пятый сам носился с этими "Продиджи" как с писаной торбой.
Тюха был тугодумом и не всегда шагал в ногу со временем. Откуда, в самом деле,
ему было знать, что "Продиджи" для Пятого - вчерашний день, пройденный этап и
вообще, как он выразился, фуфло? Тюха чувствовал себя обманутым. Купленный на
Горбушке за сумасшедшие деньги свежий компакт-диск "Продиджи" был ему совершенно
не нужен. Уж лучше бы он просадил эти деньги в баре...
- За "козлов" ответишь! - воскликнул Малахов и с разбега прыгнул Тюхе на
спину, обхватив его всеми четырьмя конечностями.
Тюха покачнулся, но устоял. При росте в сто восемьдесят пять сантиметров
он весил девяносто три килограмма и, как правило, очень твердо стоял на земле.
Иметь его в приятелях было выгодно: соображал он медленно, зато в драке равных
ему не было. Пятый, у которого излишне бойкий язык частенько опережал мысли,
считал это Тюхино качество очень полезным и частенько прятался за его широкую
спину, не переставая при этом подчеркивать собственное превосходство.
- Ответь за "козлов", а то загрызу! - грозно рычал Малахов, делая вид, что
собирается вцепиться зубами Тюхе в загривок.
- Попался, урод! - подхватил Пятый и выплюнул в сугроб сигарету. - Мочи
попсушников!
С этим боевым кличем он подскочил к Тюхе и изо всех сил толкнул его в
плечо. Обремененный скакавшим у него на плечах Малаховым, Тюха поскользнулся,
оступился и с треском завалился в торчавшие из сырого ноздреватого сугроба
кусты. Придавленный его весом Малахов завопил, барахтаясь в мокром снегу и
хохоча во все горло. Пятый, тоже вопя и смеясь, обеими руками сгреб здоровенную
пригоршню липкого мартовского снега и швырнул этот увесистый ком в
распростертого на спине Тюху. Ком попал Тюхе в грудь, разом превратив его в
заснеженное чучело.
- А! - возмущенно завопил Тюха. - Вот вы как, собаки волосатые! Сейчас
обоих закопаю!
Обессилевший от смеха Малахов наконец выскребся из-под тяжеленного Тюхи и
попытался удрать на четвереньках. Тюха ухитрился поймать его за ногу, и Малахов
снова плюхнулся в снег. Пятый швырнул в Тюху ещё одну пригоршню снега, а потом
подскочил к приятелю, сорвал с его головы старенькую кроличью шапку и,
размахнувшись, забросил её в кусты подальше от тропинки.
- Ну, Пятый, ну, на хрена?! - обиженно взревел Тюха. - Совсем оборзел, что
ли? Кто теперь за ней полезет?
- Кто, кто, - деловито отряхивая снег с кожаной куртки, сказал Пятый. -
Конь в пальто. Кому надо, тот и полезет.
- Урод, - проворчал Тюха, поднимаясь на ноги и тоже принимаясь чиститься.
- Блин, все шмотки насквозь промокли. Детский сад какой-то... Мне моя старуха за
шапку башку отвинтит.
- Факт, - хихикая, подтвердил Малахов. - В этой шапке ещё её дед Зимний
брал. Семейная, типа, реликвия.
- Заглохни, мудак, - уже без намека на шутку сказал Тюха, очень болезненно
воспринимавший критику подобного рода. Семья Пантюхиных жила небогато, и
угнаться за своими более обеспеченными приятелями Тюхе было тяжело.
Малахов послушно заглох, поняв, что дело может плохо кончиться. Тюха
злился медленно, но, разозлившись, долго не мог успокоиться.
Кое-как отряхнув мокрый снег со своей потертой кожанки, Тюха вздохнул и,
треща кустами, полез за шапкой. Его ноги при этом почти по колено проваливались
в изрядно осевшие, но все ещё довольно глубокие сугробы. Малахов наклонился,
поднял свою папку и рукавом стер с неё снег. Пятый снова достал сигареты,
закурил сам и угостил Малахова.
- Винишка бы сейчас, - сказал он. - Слышь, Тюха, может, скинемся?
Тюха не ответил. Он даже перестал трещать кустами и хрустеть снегом.
Приятели посмотрели на него с легким недоумением. Тюха стоял спиной к ним метрах
в десяти от тропинки, уставившись на что-то у себя под ногами. Пятому и Малахову
были видны только его туго обтянутые потертой кожанкой плечи и коротко
остриженный затылок с торчащими красными ушами. Поначалу Пятый решил, что Тюха
никак не может отыскать свой знаменитый головной убор, но Пантюхин стоял столбом
и даже не вертел головой, озираясь по сторонам. Впечатление было такое, будто
Тюха ни с того ни с сего впал в столбняк, а то и вовсе превратился в одну из тех
дурацких деревянных скульптур, которые устанавливают на детских площадках в
скверах и дворах.
- Эй, Тюха! - позвал Малахов. - Слышь, ты чего? Чепу свою потерял, что ли?
Пантюхин молчал, продолжая стоять совершенно неподвижно. Где-то в
отдалении хрипло каркнула ворона. Пятого вдруг передернуло, словно кто-то
плеснул ему за шиворот ледяной воды. Из всех троих он был самым сообразительным,
и поза Тюхи с каждой секундой нравилась ему все меньше. Он уже начал понимать,
что произошло что-то непредвиденное.
Тюха вдруг начал пятиться, спиной вперед возвращаясь на тропинку. Примерно
на полпути он зацепился ногой за какую-то деревяшку, которая сломалась с гнилым
треском. Пантюхин покачнулся и взмахнул руками, удерживая равновесие.
- Ты чего, Тюха? - повторил Малахов. На этот раз Пантюхин обернулся.
Пятому показалось, что широкое лицо Тюхи сделалось непривычно вытянутым и
острым, а цвет его почти не отличался от цвета ноздреватых мартовских сугробов.
На этом грязно-белом фоне расширенные глаза Тюхи выглядели ненормально большими
и темными.
- Блин, - выдохнул Тюха, с трудом разлепив синевато-белые губы.
Остановившись на приятелях, его глаза приобрели более или менее
осмысленное выражение. Повернувшись спиной к тому, что лежало в сугробе, Тюха с
треском и пыхтением устремился к тропинке, разгребая ногами рыхлый снег и
отмахиваясь руками от хлещущих со всех сторон мокрых ветвей. Он торопился так,
словно боялся, что его вот-вот схватят сзади за ногу - точь-в-точь как он
схватил Малахова пару минут назад. Он даже рот разинул от напряжения, и, глядя
на его перекошенную физиономию, Пятый окончательно понял, что их сегодняшняя
прогулка не задалась с самого начала.
Выбравшись на тропу, Тюха первым делом протянул к Пятому трясущуюся руку,
и тот безропотно отдал ему свою сигарету. Пантюхин одной могучей затяжкой
выкурил её почти до фильтра, обжег пальцы, зашипел и бросил окурок под ноги.
- Б-блин, - повторил он, избегая смотреть в сторону кустов. Пятый заметил,
что Тюха так и вернулся без шапки.
- Ты чего, братан? - пристал к нему недалекий Малахов.
Тюха перевел на него немигающий взгляд и энергично потряс головой, словно
пытаясь таким образом поставить на место перепутавшиеся извилины.
- Чего, чего, - сказал он неожиданно нормальным голосом. Краски начали
понемногу возвращаться на его лицо. - Жмурик там, вот чего. Подснежник, елыпалы...
- Обалдел, что ли? - по инерции спросил Малахов.
Но Пятый уже понял, что шутки кончились.
- Какой жмурик? - спросил он, хватая Тюху за рукав кожанки. - Где?
- Б-баба, - с трудом выговорил Тюха. Его снова начало трясти. - Голая.
Синяя, блин... Там. Т-ты в неё моей шапкой почти попал. Чуток не хватило, а то бы
прямо в рожу...
- Аида посмотрим, - решительно скомандовал Пятый.
- Ты что, с дуба рухнул? - возразил Малахов. - Надо когти рвать, а то ещё
скажут, что это мы её.., того.
- Найдут - хуже будет, - ответил на это Пятый. - Тогда уж точно не
отмажешься. Пошли, говорю. Ты что, Жека, в штаны навалил?
- Шапку мою захвати, - попросил Тюха, непослушными пальцами выковыривая из
мятой пачки сигарету.
- А ты? - удивился Пятнов, но, бросив на приятеля ещё один взгляд, махнул
рукой. - Ладно, стой тут, калека... Пошли, Жека. Посмотрим, что он там надыбал...
Решительно раздвигая кусты, он сошел с тропинки и двинулся туда, где
минуту назад столбом стоял Пантюхин. Малахов беспомощно оглянулся на Тюху, пожал
плечами и без всякой охоты последовал за Пятым. Продираясь через кусты, он все
время оглядывался, словно ждал, что Тюха вот-вот окликнет его и позовет обратно,
так что, когда Пятый вдруг остановился, Малахов наткнулся на него, как на
дерево.
Пятый стоял в разрытом ногами Тюхи мокром снегу и молча смотрел на что-то
прямо перед собой. Малахов проследил за направлением его взгляда и едва успел
отвернуться в сторону. Если бы он этого не сделал, его стошнило бы прямо на
спину Пятнову. Все время, пока он кашлял, тужился и отплевывался, Пятый молча
стоял на месте, глядя в одну точку, а потом, медленно наклонившись, поднял
валявшуюся на снегу шапку Пантюхина и начал пятиться к тропинке.
Милиция прибыла через полчаса, а уже к вечеру микрорайон гудел от слухов и
домыслов, как осиное гнездо, в котором кто-то энергично пошуровал палкой.
Полковник устало прикрыл глаза и немного помассировал веки пальцами. Он
знал, что заниматься этим при подчиненных не стоило, но в последнее время с
глазами творилось черт знает что: к концу дня они напрочь отказывались смотреть
на белый свет. У него было такое ощущение, словно в глаза сыпанули песка. Раньше
так бывало после двух, а то и трех проведенных без сна ночей, теперь же для
возникновения подобного эффекта достаточно было просто отработать полный рабочий
день.
"Старею, наверное, - подумал полковник, усилием воли заставляя себя
открыть глаза. - Податься, что ли, на пенсию?"
Чтобы немного потянуть время, он вынул из кармана сигареты, вытряхнул одну
из пачки и принялся задумчиво постукивать фильтром по краю стола, словно в руке
у него была "беломорина" с нуждавшимся в прочистке мундштуком. Кто-то торопливо
чиркнул зажигалкой, и полковник погрузил кончик сигареты в ровное оранжевоголубое
пламя, одновременно окинув своего предупредительного подчиненного
строгим взглядом: подхалимов он не любил. Впрочем, зажигалка принадлежала
капитану Резникову, которого, насколько знал полковник, можно было обвинить в
чем угодно, кроме подхалимажа. Поэтому полковник лишь благодарно кивнул и
откинулся на спинку кресла, окутавшись облаком серого табачного дыма.
- Хорошо, - негромко сказал он, - давайте продолжим.
Горло у него все ещё немного саднило от крика, а правая ладонь онемела от
недавнего удара по столу. В кабинете стояла нехорошая настороженная тишина.
"Старею, - снова подумал полковник. - Вот и орать на подчиненных начал, как
какой-то фельдфебель..."
Сигарета, казалось, была набита конским волосом пополам с навозом.
Полковник недовольно поморщился и, щурясь, всмотрелся в сделанную мелким шрифтом
надпись повыше фильтра. ""Мальборо", - подумал он. - Надо же! А воняет, как
какая-нибудь "Лайка" или "Дымок"..."
Дело, разумеется, было не в качестве сигарет, а в их количестве, и
полковник Сорокин прекрасно об этом знал. Знал он также, что по возвращении
домой супруга непременно проинспектирует выданную ему утром пачку и обязательно
выскажет свое нелицеприятное мнение по этому поводу. Естественно, мадам Сорокина
будет совершенно права, утверждая, что он губит себя собственными руками и
притом за собственные деньги, но ему-то, стареющему милицейскому полковнику,
вряд ли станет легче от сознания её правоты...
Сорокин с отвращением раздавил только что закуренную сигарету в
переполненной пепельнице, отлично зная, что скоро полезет за новой. "Ну и ладно,
- снова раздражаясь, подумал он. - Некогда мне сейчас заниматься психоанализом и
копаться в ерунде. У меня собственных дел по горло". "Ишь, притихли, - подумал
он о подчиненных. - Наверняка приготовили ещё какую-нибудь гадость и ждут, пока
я вытяну её из них клещами. И ведь придется тянуть, никуда не денешься. Такая у
нас работа..."
- Ну, - глуховато сказал он, поднимая глаза и обводя знакомые лица, - что
притихли? Чья очередь? Докладывай, Жуков, что там у тебя.
Черноволосый приземистый крепыш Жуков, действительно похожий на жука,
нехотя встал со своего места, скрежетнув по паркету ножками стула. Он по
обыкновению был в штатском. Серый пиджак в мелкую черную клетку, казалось, вотвот
лопнет на его каменных плечах, высокий ворот черного свитера плотно облегал
короткую шею. Жуков вздохнул, почесал кончик носа коротким и толстым
указательным пальцем с квадратным ногтем и отступил на шаг от стола.
- У нас, товарищ полковник, как всегда, - сказал он. - Свеженький труп.
Если кто хочет, могу поделиться...
- Пошути, пошути, - сказал ему Сорокин. - Шутник, трах-тарарах... Филармония
по тебе плачет.
Жуков снова вздохнул, подошел к висевшей на стене кабинета подробной карте
Москвы и ткнул пальцем куда-то в самый её краешек, указав на окраинный
микрорайон, далеко за границей Кольцевой автодороги.
- Вот здесь, - сказал он, - в лесочке. Трое учащихся ПТУ обнаружили труп
молодой женщины...
- Погоди, - перебил его Сорокин. - А что эти пэтэушники делали в лесу в
марте месяце?
- Там, товарищ полковник, есть тропинка. Они, местные то есть, по ней к
автобусной станции напрямик бегают. По асфальту чуть ли не километр крюка
получается, а тут раз - и ты уже на месте. Минут за десять, не больше. В общем,
шли они на занятия и наткнулись... Насчет этих ребят все чисто, товарищ полковник,
я лично проверил. И потом, труп пролежал там не меньше двух недель. То есть за
две недели эксперт головой ручается. На самом деле могло быть и больше, потому
что, сами понимаете, зима.
Он опять вздохнул и некоторое время молча разглядывал карту, словно силясь
разобрать набранный мелким шрифтом текст подсказки.
- Труп лежал в стороне от тропы, - продолжал он, - на расстоянии примерно
восьми метров, л, был засыпан снегом. В последние несколько дней было тепло,
снег стаял, и вот...
- Подснежник, - со вздохом произнес кто-то.
- Так точно, - уныло подтвердил Жуков. - Так что раскрыть преступление по
горячим следам не представляется возможным.
- Несчастный случай исключен? - уточнил Сорокин, хотя и без того понимал:
если бы речь шла о несчастном случае, Жуков не стал бы докладывать об этом на
совещании.
- На двести процентов, - ответил Жуков. - Труп раздет, имеются следы
насилия... - он замялся. - Откровенно говоря, товарищ полковник, эксперт
подозревает, что мы имеем дело со случаем каннибализма.
По кабинету пробежала волна негромкого ропота, в которой полковник без
труда различил чей-то приглушенный возглас: "Ни хрена себе!" "Господи, - подумал
Сорокин. - Он что, с ума сошел? Какой, к чертям собачьим, может быть у нас на
Москве-реке каннибализм? И ведь что интересно: года не проходит, чтобы не
прокатился по городу слух, что где-то кого-то съели под водку и соленые
огурчики... К счастью, на поверку эти слухи всегда оказываются пустыми. Вот только
эксперт..."
- Поподробнее, пожалуйста, - попросил он и незаметно для себя полез в
пачку за очередной сигаретой.
- Результаты вскрытия будут только завтра, - сказал Жуков. - Пока что мы
имеем только данные поверхностного осмотра, но и они, я бы сказал, впечатляют. У
трупа удалены внутренние органы - сердце, печень, почки, - а также срезаны
мясистые участки бедер, икроножных мышц, рук и спины...
- Да какое там, на спине, мясо? - негромко пробормотал кто-то.
- Балык, - так же негромко, но довольно резко ответил сидевший рядом с
Сорокиным капитан Резников.
- Причина смерти пока не установлена, - продолжал Жуков, - но эксперт
говорит, что можно почти не сомневаться в её насильственном характере. Далее.
Час назад поступило сообщение, что труп удалось опознать. Ольга Белоконь,
студентка, уроженка и жительница Москвы. Проживала в этом самом микрорайоне.
Каждое утро ездила в институт на автобусе. Пропала около трех недель назад, о
чем в местном отделении милиции имеется поданное родственниками заявление.
- Нашлась, значит, студентка, - устало констатировал Сорокин.
- Так точно, товарищ полковник.
- Еще что-нибудь есть?
- Не очень много. Эксперт утверждает, что.., ну, что её.., черт.., в
общем, что разделали её очень аккуратно. Он сказал, профессионально. Работали
каким-то очень острым инструментом, возможно, даже хирургическим скальпелем.
- Вряд ли это сделали бомжи, - заметил кто-то.
- Экспертиза покажет, - сказал Жуков. - У меня есть предварительная
версия... Вы позволите, товарищ полковник?
- Докладывай, - сказал Сорокин.
"Вот так, - грустно подумал он. - Теперь у нас завелся каннибал. Или
просто псих, считающий себя каннибалом. Если честно, не ощущаю разницы. М почему
мы не можем их просто убивать? Террористов, маньяков, грабителей, способных
размозжить женщине голову кирпичом, чтобы завладеть сумочкой с тощим кошельком,
насильников, извергов, садистов... Мораторий на смертную казнь - ах, как это
гуманно! Как это соответствует духу времени!.. Человек подкладывает взрывчатку в
подвал жилого дома и плевать хотел на нас, на суд и вообще на всех на свете,
потому что максимум, что ему грозит, - это пожизненное заключение. А там, в
перспективе, за большие деньги хороший адвокат добьется пересмотра дела, срок
скостят, а потом амнистия, или условно-досрочное освобождение, или просто побег,
подготовленный оставшимися на воле друзьями... Каннибал... Хотел бы я посмотреть на
психиатра, который отважится назвать вменяемым парня, жрущего на ужин филе
своего соседа. Одно утешение: наши психушки в большинстве своем хуже любой
тюрьмы..."
- Тот факт, что преступник удалил внутренние органы, - говорил между тем
Жуков, - наводит на мысль о ритуальном характере убийства. Возможно, мы имеем
дело с проявлением какого-то тайного религиозного или мистического культа,
связанного с принесением человеческих жертв...
- А как насчет мясистых частей? - перебил его Резников. - Странная какаято
получается жертва.
- Ничего странного, - подал голос сидевший на дальнем краю стола майор
Ребров. - Ритуальный каннибализм известен с древнейших времен. Ты что, в детстве
книжек не читал? Съевший тело врага автоматически наследует все его
положительные качества...
Сорокин сломал в кулаке незакуренную сигарету и бросил её в стоявшую под
столом корзину для бумаг. "Вот так сюрприз, - подумал он. - Как нарочно,
приберегли для пятницы. Плакали мои выходные..." Ему было тошно - не то от
усталости, не то от чрезмерного количества выкуренных за день сигарет, не то от
зрелища выпотрошенного, мастерски разделанного трупа, которого он никогда не
видел, но который тем не менее неотступно маячил у него перед глазами.
- Прошу внимания, - негромко сказал он, и разговоры за столом смолкли. -
Давайте все-таки не отвлекаться на исторические исследования. История и
теоретические обоснования ритуального каннибализма - это, конечно, интересно, но
мы к сожалению, имеем дело с практикой. Я согласен с Жуковым: это можно принять
в качестве рабочей версии. Одной из версий, скажем так. Нужно прощупать всех
сектантов, всех знахарей, колдунов и гуру, которые орудуют в том районе.
Свяжитесь с местными, пусть напрягут свою агентуру. Может оказаться, что мы
имеем дело с обыкновенным маньяком... Это, на мой взгляд, хуже всего. Проработайте
все связи этой Белоконь. Вдруг её зарезал дружок, какой-нибудь студент-медик.
Зарезал из ревности, а потом разделал, чтобы пустить нас по ложному следу. В
общем, надо работать... Кстати, мне помнится, у нас было что-то такое, связанное
именно с этим районом...
- Так точно, - торопливо сказал Жуков. - Я как раз собирался вам
напомнить. Исчезновения. За два месяца - три заявления от граждан, у которых
пропали родственники. Белоконь - одна из этих пропавших.
- Значит, - медленно произнес Сорокин, - у нас есть основания полагать,
что остальные тоже найдутся.
- Да, - негромко согласился капитан Резников. - И находок может оказаться
больше, чем заявлений о пропаже. Бомжи, одинокие люди, иногородние...
- Фу, - снова подал голос Ребров. - Бомж - это же невкусно!
"А, чтоб тебя! - подумал Сорокин, сдерживая желание снова грохнуть кулаком
по столу. - Кругом остряки! Только одни орудуют языком, а другие - медицинским
скальпелем или чем-то в этом роде..."
- А может быть, это чеченцы? - предположил кто-то. - Нет, погодите, не
смейтесь! Если бы я хотел создать в городе атмосферу террора и нездоровых
слухов, я не стал бы пользоваться взрывчаткой.
Тем более что со взрывчаткой сложно. А так - разделал десяток человек, и
готово: весь город стоит на ушах, во всех газетах сплошные людоеды, и все
косятся друг на друга - не торчит ли у кого-нибудь из-за пазухи окорок Марьи
Ивановны...
Сорокин припомнил прочитанную давным-давно статью какого-то американца,
который на полном серьезе утверждал, что каннибализма как такового никогда не
существовало. Автор с цифрами и фактами в руках доказывал, что слухи о
каннибализме создавались искусственно и возникали в разных частях света именно
тогда, когда государство вело или собиралось начать колониальную войну. По
мнению исследователя, такие слухи были призваны оправдать массовое уничтожение
врага: дескать, это не люди, потому что они едят друг друга и пьют кровь
христианских младенцев. "Да, - подумал полковник, - это очень удобно. Многие
были бы рады узнать, что зажатые в угол боевики начали от бессилия ловить и
жрать прохожих на московских улицах. И кто-то дальновидный мог решить, что если
такой ситуации нет на самом деле, то недурно было бы её выдумать".
"Следовательно, - с ядовитым сарказмом мысленно подытожил Сорокин, - мы тут
имеем дело с политической провокацией, организованной ФСБ с целью создания
образа врага. Осталось только поймать на Арбате лицо кавказской национальности,
до ушей перемазанное кровью и с куском человеческого мяса в зубах. Вот уже много
лет я шагу не могу ступить без оглядки на этих уродов из ФСБ. Потому что никогда
нельзя с уверенностью сказать, разыскиваешь ты уголовника или офицера
контрразведки, возомнившего себя первым заместителем Господа Бога на грешной
земле. А, пропадите вы все пропадом!"
Кабинет опустел. Сорокин ещё немного посидел за столом, время от времени
косясь на дверцу замаскированного деревянной панелью стального сейфа, где у него
хранилась бутылка армянского коньяка. С одной стороны, немного расширить сосуды
не мешало бы, а с другой - ну какое удовольствие хлестать дорогой коньяк в
одиночку, без компании, как лекарство? Сплошной перевод продукта...
В животе у полковника неприлично заурчало. "Вот именно, - подумал он. - Да
ещё без закуски... Хотя закуска - дело наживное. Позвонить дежурному, вызвать его
в кабинет, завалить, разделать и схарчить под коньячок. Елки-палки, неужели у
нас в Москве завелся людоед? Быть этого не может! Людоед - это персонаж страшной
сказки или, к примеру, какого-нибудь старинного приключенческого романа о
дикарях. "Робинзон Крузо" или что-нибудь в этом роде. Даниель Дефо, Жюль Берн
или, скажем, Фенимор Купер. А в наше время, в благополучной и сытой, в общем-то,
Москве... Да что им, в самом деле, колбасы не хватает?"
"Конечно, дело не в колбасе, - подумал он, вставая и подходя к карте. -
Пожалуй, Жуков прав: это какой-то ритуал, и отправляет его явный маньяк,
доморощенный жрец какого-нибудь Маниту или Мумбо-Юмбо... А ловить маньяка -
занятие не из приятных. Маньяки - ребята хитрые и непредсказуемые. Предугадать
их следующий ход практически невозможно по одной простой причине: они действуют
бескорыстно, из любви к искусству..."
"А Ребров-то прав, - решил полковник, задумчиво разглядывая тупой клин
микрорайона, расчерченный на неровные четырехугольники тонкими линиями улиц. -
Молоденькая студентка действительно вкуснее старого пропитого бомжа. Ну, и что
это нам дает? Какие будут практические соображения, товарищ полковник? Есть,
например, предложение собрать по Управлению всех симпатичных сотрудниц моложе
сорока лет, нарядить их в штатское и наводнить ими район. Впервой нам, что ли,
удить рыбку на живца? Вот только что ты станешь делать, полковник, когда когонибудь
из этих девчонок ненароком съедят? А? То-то, дружок... И как ты объяснишь
этот свой план начальству? А объяснять придется - и здесь, в Управлении, и в
мэрии..."
На столе затренькал городской телефон. Полковник недовольно покосился на
него, бросил взгляд на часы и снял трубку, уверенный, что звонит жена.
Он не ошибся. Супруга интересовалась, почему он до сих пор на работе и как
зовут его новую секретаршу. Сорокин, мысли которого были заняты совсем другими
вещами, не сразу понял намек, а когда понял, то даже не разозлился, а лишь
тоскливо вздохнул в трубку. Услышав этот вздох, жена сразу изменила тон и
спросила, стоит ли ждать его к ужину.
- Конечно, - сказал Сорокин. - Сейчас еду.
Положив трубку, он взял со стола пачку сигарет и заглянул вовнутрь. В
картонной пачке сиротливо болталась одна-единственная сигарета. Сорокин снова
вздохнул, сунул сигарету в зубы и чиркнул зажигалкой.
По дороге домой он велел шоферу остановиться у табачного киоска, вышел и
купил пачку "Мальборо". Здесь же, у киоска, он содрал с пачки целлофановую
обертку, вынул сразу шесть сигарет и спрятал их в карман пальто. Пачку он
положил в другой карман и вернулся в машину, несколько успокоившись по поводу
того, что скажет госпоже полковнице. Наблюдавший за этими маневрами водитель
сдержал понимающую улыбку. В другое время он непременно отпустил бы шутливое
замечание, но сейчас, судя по выражению лица полковника, момент для шуток был
самый неподходящий.
На светофоре включился желтый сигнал, и машина с Сорокиным рванулась с
места и растворилась в городских огнях, с плеском разбрызгивая колесами талую
коричневую жижу.
Черная полковничья "Волга" с торчавшей на крыше длинной гибкой антенной
радиотелефона плавно затормозила у тротуара. Водитель давил на педаль тормоза
так нежно, словно между ней и его подошвой лежало сырое куриное яйцо, но машина
все равно прошла юзом не меньше метра, с неприятным мокрым шорохом скользя по
бурой снеговой каше. Сидевший сзади полковник недовольно поморщился, но
промолчал: ничего страшного не произошло, а манеру срывать свое дурное
настроение на подчиненных он считал хамской и недостойной цивилизованного
человека затеей.
- Вас подождать? - спросил водитель, обращаясь к зеркальцу заднего вида.
- Даже не знаю, - после короткой паузы, во время которой он недовольно
жевал губами, медленно ответил полковник. - Ну, подожди минут десять... А в общемто,
не стоит, наверное. Отправляйся в гараж. Если что - доберусь домой на такси.
Этот расплывчатый, не слишком уверенный ответ был настолько не в духе
полковника, что водитель даже не отважился ещё на одну реплику. А уж о том,
чтобы спорить или вылезать с какими-то своими инициативами, не могло быть и
речи: водитель знал своего патрона не первый год и отлично видел, что любое
неосторожное слово может тронуть с места лавину полковничьего раздражения.
Конечно, потом успокоившийся и устыдившийся полковник непременно выкопает
похороненного под этой лавиной подчиненного, отряхнет ему одежду, похлопает по
плечу и даже извинится, но кому от этого станет легче? Пусть уж лучше чудит по
своему усмотрению...
Водитель полковничьей "Волги" хорошо знал дом, возле которого ему
приказали остановить машину. Это да ещё предательское позвякивание, периодически
доносившееся из лежавшего рядом с полковником кейса, позволяло предположить,
каким именно образом намерен сегодня отдыхать полковник. "Что ж, - решил
водитель, - все мы люди, все мы человеки - от генерала до рядового. Ничто
человеческое нам не чуждо - по крайней мере, до тех пор, пока здоровье
позволяет. И разве есть лучший способ снятия стресса, чем выпитая в хорошей
компании бутылочка?"
Его так и подмывало поделиться с полковником своими соображениями по этому
поводу, но он молчал, твердо зная, что слово - серебро, а молчание - золото. Тем
более что некстати оброненное слово в данном случае могло обернуться вовсе не
серебром.
Полковник распахнул дверцу и, прихватив кейс, выбрался из машины. Пола его
длинного черного плаща при этом проехалась по густо забрызганному дорожной
грязью крылу автомобиля.
- Черт подери, - проворчал полковник, безуспешно пытаясь стереть грязное
пятно тонкой кожаной перчаткой. - Что за свинство, в самом деле? Неужели нельзя
было помыть машину?
- Утром, - лаконично отозвался водитель, решив выбрать из двух зол
наименьшее и все-таки подать голос.
- Что - утром?
- Утром мыл, - со вздохом сказал шофер, отлично зная, что последует
дальше. - В восемь ноль-ноль.
- А сейчас сколько времени? - как по-писаному, спросил полковник.
Водитель, которому оставалось только покориться жестокой судьбе, бросил
короткий взгляд на вмонтированные в приборную панель часы и отрапортовал:
- Шестнадцать сорок три.
- Вот именно, - ещё злее сказал полковник, окончательно раздражаясь из-за
собственной не правоты.
- Так погода какая, - плачущим голосом заныл водитель. - Сколько ни мой,
все равно через два метра то же самое...
- Естественно, - саркастически проворчал полковник, - погода... У нас всегда
и во всем виновата погода. Просто не страна, а сборище климатических аномалий.
- А я тут при чем? - обиделся водитель.
- А тут все ни при чем, - сказал полковник. - Все сидят по уши в дерьме и
разводят руками: что это, дескать, за напасть такая?
- Точно, - пошел в контратаку водитель. - Вот и я думаю: и что это за
напасть?
Полковник немного помолчал, стоя над открытой дверцей и переваривая это
заявление.
- Поговори у меня! - выдавил он наконец. - Я смотрю, наш гараж пора
переименовывать в филармонию. Сплошные артисты разговорного жанра, а машину
помыть некому.
Оставив таким образом за собой последнее слово, он с лязгом захлопнул
дверцу и, повернувшись к машине спиной, решительно зашагал к узкой арке, которая
вела во двор старого дома на Малой Грузинской. Снежная каша разлеталась из-под
ног серыми брызгами, сырой промозглый ветер шевелил короткие, уже начавшие
заметно седеть волосы на гордо вскинутой голове. Полковник чувствовал себя
далеко не лучшим образом, и глупая пере-г палка с водителем не способствовала
улучшению самочувствия.
"Погода и в самом деле дерьмо, - думал он, сворачивая в арку. - Не стоило
набрасываться на водителя... А, к черту! Кто на него набрасывался? Если бы я на
него действительно набросился, он бы костей не собрал. Подумаешь, слегка намылил
шею... Настоящий начальник должен быть как орел из легенды о Прометее, то есть
регулярно налетать на подчиненного и клевать его печень... А, будь проклят этот
Забродов с его дурацкими афоризмами! Еще один клоун на мою голову. Сейчас
непременно начнет приставать со своими подколками..."
Знакомого оливково-зеленого "Лендровера" на привычном месте почему-то не
оказалось. Полковник Мещеряков удивленно приподнял бровь и недовольно
нахмурился. Илларион по телефону сказал, что будет дома. Но где же в таком
случае его машина? Неужели уехал?
"Ну и денек, - подумал полковник. - А я свою машину отпустил... Собственно,
может, это и к лучшему. Нашел, кому жаловаться на жизнь - Забродову! Илларион
таких вещей не признает в принципе. Если он решит, что кто-то из его друзей
нуждается в помощи, то он её, эту помощь, обязательно окажет - советом, или
деньгами, или более радикальными методами... Но плакаться ему в жилетку
бесполезно. Не поймет. Да ещё и на смех поднимет. И, что самое неприятное, будет
при этом прав на сто процентов. Сам он никогда и никому не жалуется, просто не
умеет. Конечно, спецназ ГРУ - не институт благородных девиц, там слабонервных не
держат. А Илларион - не просто спецназовец. Он - инструктор спецназа, пускай
себе и бывший. В нашем деле, как верно заметил какой-то безымянный гений, бывших
не бывает".
Размышляя подобным образом, полковник по инерции продолжал твердо шагать
вперед. Уже в подъезде он вспомнил про мобильный телефон, но махнул рукой: ему
оставалось всего-навсего несколько лестничных маршей - плевое дело для зрелого
мужчины в приличной физической форме. "А для кабинетного работника, - вдруг
ехидно произнес у него в мозгу посторонний голос, подозрительно похожий на голос
Забродова, - такой подъем может послужить неплохой зарядкой. Просто для
профилактики, чтобы седалище ненароком не сделалось шире плеч..."
- Мерзавец, - выругался полковник, сам не понимая, кого конкретно имел в
виду - себя или Забродова, без спроса поселившегося у него в голове.
Он поднялся на пятый этаж и по привычке забарабанил в дверь кулаком, хотя
Илларион давным-давно установил звонок - по его, Андрея Мещерякова, настоянию,
между прочим. Спохватившись, полковник перестал стучать и ткнул пальцем в
кнопку.
Из-за двери донеслось противное электрическое дребезжание, от которого
Мещеряков, как всегда, поморщился. "Господи, - привычно подумал он, - где
Илларион раздобыл этот звонок? Таких ведь давно не выпускают! Или он сам его
смастерил?"
Нервы у полковника все ещё были на взводе, фантазия разгулялась, и он
против собственной воли представил, что при желании могли смастерить умелые руки
инструктора учебного центра спецназа ГРУ Иллариона Забродова из стандартного
электрического дверного звонка и кое-каких дополнительных деталей - тоже, в
общем-то, стандартных, но гораздо менее доступных массовому потребителю.
Разумеется, это была чепуха: даже Забродову вряд ли пришла бы в голову фантазия
минировать собственную дверь, - но Мещеряков поймал себя на том, что снял палец
с кнопки звонка с излишней поспешностью.
- Иду, иду, - донеслось из-за двери. - Только взрывать не надо!
Полковник вздрогнул и с подозрением покосился на кнопку звонка. Только
после этого до него дошел смысл произнесенной Илларионом фразы: неугомонный
Забродов, конечно же, имел в виду, что после стука и звонка нетерпеливому гостю
осталось воспользоваться разве что взрывчаткой, и, как всегда, не потрудился не
только оставить свою сомнительную шуточку при себе, но даже облечь её в маломальски
доступную форму-Дверь открылась, и Мещеряков увидел Забродова.
- Ты что, в запое? - спросил он после долгой паузы, на протяжении которой
внимательно и с легким чувством брезгливости разглядывал своего старинного
приятеля и бывшего подчиненного.
"Конечно, - подумал он. - Рано или поздно это случается с большинством из
нас. Особенно с теми, чья жизнь внезапно и нелепо потеряла смысл: ослепшие
художники, оглохшие музыканты, спортсмены, прикованные к инвалидному креслу,
любящие мужья и отцы, в одночасье потерявшие семью... А также офицеры элитных
подразделений, по тем или иным причинам ушедшие из армии в расцвете сил и
карьеры. Такие либо идут в наемники, либо спиваются к чертовой матери и, сидя у
себя на заставленной пустыми бутылками кухне, пьяным голосом орут маршевые песни
в половине второго ночи..."
- В запое? - удивленно повторил Забродов и вдруг словно сломался. Плечи у
него обвисли, он неприятно ссутулился, со скрипом потер пегую недельную щетину,
которой густо заросли его впалые щеки, и пьяно причмокнул безвольно распущенными
губами. - Какой может быть запой, Андрюха? А если бы даже и так, так кто ты
такой, чтобы задавать такие вопросы? Ты мне больше не начальник, понял? И пью я,
между прочим, на свои кровные... Кровные, понял? Заработанные кровью - своей и
чужой. Да что я тебе рассказываю! Ты ведь лучше меня знаешь, сколько на мне
крови...
Мещеряков быстро оглянулся на пустую лестничную площадку у себя за спиной,
уперся ладонью в грудь Забродову и толкнул его в глубину прихожей. Делая это,
полковник испытывал сильнейшие опасения: Илларион, похоже, был совершенно
невменяем, а сошедший с катушек специалист его профиля и квалификации
представлял собой очень серьезную опасность - смертельную опасность, если уж
называть вещи своими именами.
Забродов, впрочем, послушно подался назад, дав полковнику возможность
переступить порог и закрыть за собой дверь. При этом он - Забродов, разумеется,
а не полковник, - запутался в собственных ногах и непременно грохнулся бы на
пол, если бы не успел схватиться рукой за висевший на стене пятнистый армейский
бушлат. Вешалка затрещала, но выдержала.
- А?! - с гордостью воскликнул Забродов. - Р-р-реакция! Ни у кого такой
нет, только у нас, офицеров спецподр-р-разделений... А ну давай теперь я тебя
толкну. Посмотрим, наш ты человек или агент Ант... Антанты. Если не свалишься -
значит, наш.
"Ну и денек, - подумал Мещеряков. - Единственное, чего мне теперь не
хватает для полного счастья, так это вернуться домой и поссориться с женой из-за
какой-нибудь ерунды".
- Я не упаду, - сказал он, стараясь не морщиться.
- М-да? - с пьяным удивлением произнес Забродов. - А почему?
- Потому что позади меня дверь, - сказал полковник. - Ладно, Илларион. Я,
пожалуй, пойду. Позвони мне, когда проспишься.
- Погоди, Андрюха, - взмолился Забродов. Он, казалось, пьянел прямо на
глазах. - Слышь, ты, того... Ты понимаешь, какая история... В общем, рубликов сто не
найдешь? До пенсии, а?
Мещеряков торопливо полез за пазуху, вынул бумажник и, борясь с нервной
дрожью, протянул приятелю требуемую сумму. Ему казалось, что он спит и видит
страшный сон: наяву такое не могло происходить.
Забродов подался вперед, чтобы взять деньги, в очередной раз потерял
равновесие и вцепился в воротник полковничьего плаща, чтобы не упасть.
- Р-реакция, - заплетающимся языком повторил он, возя ногами по полу в
безуспешных попытках принять вертикальное положение. - Нас с ног не собьешь...
Нам, Андрюха, нет преград ни в море, ни, сам понимаешь, на суше...
Мещеряков вдруг насторожился и повел носом., Спиртным от Забродова не
пахло. "Неужели наркотики?" - ужаснулся полковник, а в следующий миг с глаз его
словно упала пелена.
- С-скотина, - прошипел он, отрывая пальцы Забродова от лацканов своего
плаща. - Пусти, недоумок, ведь помнешь же! Что за идиотские шутки?
- Ну вот, - разглаживая на полковничьей груди плащ, совершенно трезвым
голосом сказал Забродов, - уже и обиделся. У меня, видите ли, идиотские шутки. А
вопрос, который ты задал вместо приветствия, не был идиотским? С чего это ты
взял, что у меня запой?
Мещеряков сердито дал ему по рукам и самостоятельно привел лацканы плаща в
окончательный порядок.
- А ты себя в зеркало видел? - проворчал он. - Папуас ты хренов! У тебя
что, лезвия кончились?
- А, ты про это! - Илларион снова потер подбородок со скрипом, от которого
Мещерякова передернуло. - А что, по-твоему, все бородатые мужчины - алкоголики?
- Нет, не все, - буркнул Мещеряков, - но очень многие. Особенно это
касается таких, как ты, бородатых внезапно и скоропостижно. К тому же борода
тебе совсем не идет.
- Да где ты видишь бороду?! - возмутился Забродов. - Так, немного щетины...
Тоже мне, армейская жилка! Устроил тут утренний осмотр! Может, тебе ещё
подворотничок показать? Я что, не имею права немного расслабиться?
- Имеешь, - согласился Мещеряков. - Черт с тобой, зарастай хоть до
самой.., гм.., поясницы. У меня только один вопрос, прежде чем мы оставим эту
тему. Вот ты решил расслабиться... Ну и как, получается?
- Да как тебе сказать... - Забродов снова со скрежетом почесал щеку. -
Весьма относительно. Понимаешь, эта дрянь все время чешется, и спать на ней
невозможно - колко. Так что эксперимент можно считать окончательно
провалившимся. И потом, ты прав, эта свиная щетина мне не идет. Как увижу себя в
зеркале - не поверишь, пугаюсь. Кто это, думаю, ко мне в дом забрался? Да ладно,
хватит об этом. Давай раздевайся, проходи. Сто лет тебя не видел. Кстати, ты
очень вовремя. Я тут собрался в некотором роде попутешествовать, побродить...
- И где же ты собрался бродить? - снимая плащ, спросил давно привыкший к
частым отлучкам Забродова полковник. Он уже перестал сердиться: шутки и
розыгрыши Забродова были сродни атмосферным явлениям, а кто же злится на погоду?
- Да я ещё и сам толком не решил, - признался Илларион, принимая у него
плащ и с подчеркнутой аккуратностью вешая его на плечики. - Россия большая, и в
ней сколько угодно мест поинтереснее Подмосковья.
- Да уж, - с легкой завистью сказал Мещеряков. - Подмосковье в марте -
это.., гм, да. Выходит, я действительно вовремя. И надолго ты решил исчезнуть?
- Да как получится. На день, на год - ну откуда мне знать? Как карта
ляжет, в общем.
- Цыганское отродье, - пробормотал Мещеряков. Ему вдруг сделалось
тоскливо. "Что за сучья жизнь, - подумал он. - Все время приходится выбирать,
отказываясь от одного во имя другого. И почему-то в самом конце очень часто
оказывается, что ты выбрал не то, что следовало выбрать, и отказался от того,
что было тебе действительно нужно... Вот Забродов, к примеру, легко и
непринужденно - во всяком случае, если смотреть со стороны, - отказался от
карьеры кадрового военного. Генералом ему теперь уже не стать, да и полковником,
пожалуй, тоже. Зато он волен жить, как ему вздумается, идти куда глаза глядят и
отвечать при этом только за себя".
Полковнику вдруг представилась бесконечно длинная вереница одинаковых
дней, которые ему предстояло прожить до ближайшего отпуска.., а потом до
пенсии.., а, черт! Горячие дела уже позади, теперь ими занимаются другие - те,
которых он, полковник Мещеряков, будет посылать на смертельный риск, сидя в
своем уютном, просторном, хорошо освещенном и отменно проветриваемом кабинете.
Однообразие, тоска, серость... А теперь ещё и Забродов собрался исчезнуть - то ли
на день, то ли на год... За год при его способностях можно дважды обогнуть земной
шар без денег и документов. Вряд ли он станет это делать, но главное-то не в
этом. Главное, что он располагает такой возможностью, а вот полковник Мещеряков
- увы... Да и не в этом суть. Суть в том, что не к кому будет заскочить на огонек,
некому пожаловаться на служебные неприятности - без подробностей, конечно, очень
аккуратно, но все-таки...
- Не вешай нос, полковник, - принимаясь скрести подбородок, весело сказал
Илларион. - Что ты, как красна девица, закручинился? Аида на кухню, займемся
твоим чемоданчиком.
- Нюх у тебя, Илларион, как у служебной собаки, - проворчал Мещеряков,
вслед за хозяином входя в комнату.
- Так дрессировочка! - откликнулся Забродов. - На таможне псов натаскивают
на героин, а вы с Сорокиным меня уже который год на коньяк дрессируете. Я его
теперь через любую стену чую, если хочешь знать.
В комнате царил страшный кавардак - вещь в этом доме, в общем-то, довольно
редкая. Мещеряков видел подобный разгром всего пару раз, когда нелегкая заносила
его сюда во время затеянной Забродовым генеральной уборки. Повсюду в беспорядке
разбросаны книги и какие-то антикварные штуковины, многие из которых Мещеряков
не смог бы даже назвать, не говоря уже о том, чтобы догадаться об их назначении.
Впрочем, он никогда не ломал над этим голову - для него все эти вещи были просто
более или менее забавными безделушками, которыми падкий до всего красивого и,
главное, старого Забродов набивал свой дом.
Многие книги были открыты на разных страницах, словно Илларион рылся в
своей богатой библиотеке в поисках какой-то информации. Полковник не стал
задумываться, что искал в этих пыльных книженциях его приятель. Наверняка это
был какой-нибудь пустяк наподобие забытой строчки стихотворения никому не
известного арабского поэта или даты выхода в свет какого-нибудь богословского
трактата. "Видимо, опять поспорил со своим Пигулевским, - подумал полковник. -
И, как всегда, по поводу какой-нибудь ерунды... Зато теперь у этих двух маньяков
есть занятие. Не будут ни спать, ни есть, пока не разберутся, кто из них прав, а
кто, как они выражаются, невежда и выскочка. Перелопатят тонны старой бумаги,
наглотаются пыли, накричатся до хрипоты, сто раз обзовут друг друга ослами и
неучами, а потом сядут пить чай среди собственноручно учиненного разгрома. И
оба, черт бы их побрал, будут полностью довольны собой и друг другом, поскольку
с их точки зрения во всем этом есть какой-то смысл, совершенно недоступный
пониманию окружающих.
"Странно, - подумал он. - Ну, ладно, Пигулевский - антиквар, букинист,
человек не от мира сего - изначально, по определению. С ним все ясно, он таким
родился и таким умрет. Но Забродов!.. Ведь что такое офицер спецназа? Гора мышц,
два километра шрамов, краповый берет набекрень, каменная морда с волчьими
глазами и голос, от которого стекла в окнах дрожат... Нет, шрамов у Иллариона
хватает, и с мышцами у него тоже полный порядок, хотя по виду этого не скажешь.
А бойцов таких ещё поискать, да и найдешь ли ещё - вот вопрос... Но! Краповых
беретов он сроду не носил и не признавал - ему это, видите ли, смешно. Он,
видите ли, полагает, что кичиться своим умением убивать людей неэтично. Никто и
никогда не слышал, чтобы капитан спецназа ГРУ Забродов повысил голос, хотя, надо
признать, не было случая, чтобы тот, к кому он обращался, его не услышал. Не
говоря уже о том, чтобы не выполнить отданный этим негромким, неуместно
интеллигентным голосом приказ. И книги! Ведь он же их не просто коллекционирует,
как другие значки или монеты. Ничего подобного! Он же все их прочел, и не по
одному разу! Он же специалист в этом деле, это даже его Пигулевский признает.
Вот и спрашивается: как он ухитряется совмещать несовместимое? Ведь если бы тот
же Пигулевский вдруг ни с того ни с сего начал ломать ребром ладони кирпичи и
снайперски стрелять в полной темноте на голос, у всех бы крыша поехала от
удивления. А к Забродову привыкли, хотя профессиональный солдат с его замашками
- явление ничуть не менее, а может быть, и более уникальное, чем годный к
строевой службе букинист.
- Эй, полковник! - донесся из кухни голос Забродова в сопровождении
музыкального позвякиванья коньячных рюмок. - Ты там, часом, не заснул?
Мещеряков напоследок огляделся ещё раз. Ему показалось, что вычурных
антикварных безделушек в квартире Забродова как будто прибавилось. Впрочем,
виной тому вполне мог оказаться царивший в комнате кавардак. Пожав плечами,
полковник двинулся на кухню, по дороге едва не свалив громоздившуюся на краю
стола шаткую пирамиду из книг.
Забродов уже поджидал его за наскоро накрытым столом, потирая ладони от
нетерпения. Побриться по случаю прибытия своего бывшего начальника он,
разумеется, даже не подумал. Запутавшись взглядом в его наполовину седой щетине,
Мещеряков невольно поморщился: ну что это такое, в самом деле? Не офицер, а
какой-то бродяга, разбойник с большой дороги...
- Не кривись, не кривись, господин полковник, - заметив его гримасу,
сказал Забродов. - Ты знаешь, как звали одного из сыновей Ноя? Того самого,
который отвернулся от своего отца, когда тот лежал на земле нагой и пьяный?
- Понятия не имел, что у Ноя были сыновья, - присаживаясь к столу, сказал
полковник. - И как же его звали, этого брезгливого древлянина?
- Его звали Хамом, - самым невинным тоном сообщил Забродов. - Ты что,
правда этого не знал? Хамом, Хамом, не сомневайся. Интересно, верно?
- Да пошел ты, - отмахнулся полковник. - Давай, наливай, а то и без тебя
тошно.
- Его звали Хамом, - повторил Забродов и, рассмеявшись своим беззвучным
смехом, наполнил рюмки.
После третьей Мещерякову немного полегчало. Оттаяв, он поведал Забродову о
своих неприятностях - разумеется, в самых общих чертах, не вдаваясь в
подробности, которых Иллариону, как человеку штатскому, знать теперь не
полагалось. Впрочем, бывший инструктор учебного центра без труда сложил два и
два и додумал то, о чем умолчал полковник.
- Что ж, - сказал он, - потомки Ноя расплодились по этой грешной земле, и
среди них, увы, было немало сыновей Хама. Чем ты, собственно, недоволен, Андрей?
Всю жизнь мы только и делаем, что жалуемся друг другу на дураков, а их почему-то
никак не становится меньше.
- Живучие, сволочи, - кровожадно заметил Мещеряков, сосредоточенно
выковыривая из своей пустой рюмки ненароком упавшую туда хлебную крошку. - Прямо
как тараканы.
- У меня была бабка, - сказал Забродов.
- Ну да?! - оживился полковник. - Никогда бы не подумал!
- Не перебивай, а то твои звезды тебя не спасут. Просто вспомнилось вдруг...
Мы ей говорим: ба, у тебя в щах тараканы! А она их ложкой оттуда выбирает и
говорит: "Сами вы три дня не умывались. Никакие это не тараканы, а угольки".
Мещеряков глубокомысленно потер пальцами подбородок.
- Ну и что? - спросил он, не дождавшись продолжения.
- Да ничего! Я же говорю, вспомнилось. Мещеряков брезгливо вытер палец с
прилипшей к нему размокшей хлебной крошкой о бумажную салфетку, между делом
подумав о том, что Илларион, видимо, все-таки начинает стареть. Вот уже и о
бабке своей заговорил, хотя раньше узнать что-либо о прошлом капитана Забродова
можно было только из его личного дела. Надо же, у Забродова - бабка! И бриться
перестал, черт седой...
- Гадость какая, - сказал он.
- Это ты о чем?
- Да о тараканах же. Ну, и вообще... О жизни, короче говоря. Ты Сорокина
давно видел?
Илларион, который в это время закуривал сигарету, искоса посмотрел на
приятеля поверх привычно сложенных лодочкой ладоней.
- Давно, - сказал он, запрокидывая голову и выдувая в потолок толстую
струю дыма. - А что? Опять вы вдвоем что-то затеваете?
- Ни боже мой, - поспешно ответил Мещеряков. - Просто, как ты говоришь,
вспомнилось. По ассоциации с тараканами в щах.
- По-моему, Сорокин не похож на таракана, - задумчиво сказал Илларион. -
Хотя его коллеги в массе способны навести на подобную мысль. Особенно те,
которые из ГИБДД.
- Эти, скорее уж, клопы, - хмыкнул Мещеряков. - Кровососы придорожные. Но
я тебе про другое толкую... Налей-ка, а то всухомятку как-то.., не так, в общем.
Илларион налил. Полковник взял рюмку, зачем-то понюхал и снова поставил на
стол, не притронувшись к коньяку.
- У Сорокина на работе скандал, - сказал он.
- Прямо как у тебя, - вставил Забродов.
- Не совсем. Знаешь, не хотел бы я сейчас оказаться в его шкуре.
Представляешь, в городе завелся людоед.
- В нашем городе? - уточнил Илларион, не проявляя при этом никаких эмоций,
словно каннибализм в средней полосе России был явлением привычным и даже
обыденным.
Мещеряков назвал район.
- А, - сказал Илларион, - припоминаю. Там, по слухам, раньше какие-то
сектанты кучковались. Чуть ли не сатанисты, кажется. В общем, место с историей.
Хотя история в данном случае, скорее всего, ни при чем. Я всегда говорил, что в
этих бетонных муравейниках кто угодно может сойти с нарезки.
- Но людоедство! - гадливо морщась, воскликнул Мещеряков. - Вот ты,
например, смог бы съесть человека?
- Запросто, - не задумываясь, ответил Забродов. - Естественно, если мне
придется выбирать между каннибализмом и поеданием, скажем, дождевых червей, то я
предпочту последних. Но в безвыходной ситуации... В общем, смог бы. Разумеется,
такого близкого друга, как ты, я бы есть не стал. Нашел бы кого-нибудь менее
симпатичного и более упитанного.
- М-да, - сказал Мещеряков.
В словах Иллариона не было ни тени шутки, ни намека на пьяную браваду. В
безвыходной ситуации он действительно был способен поддерживать в себе жизнь
любыми средствами и употреблять в пищу невообразимую дрянь - от лебеды до
кузнечиков и дождевых червей включительно. И оказавшись, скажем, заваленным в
каком-нибудь подвале вместе со свежим трупом, он без колебаний съел бы своего
невольного соседа, не дожидаясь, пока мясо испортится. "Впрочем, - тут же
подумал полковник, - я опять не прав. Будучи заваленным, Илларион бы все-таки
подождал с трапезой: а вдруг откопают и застукают во время приема пищи?
Некрасиво может получиться..."
Он невольно представил себе исхудавшего до предела, грязного и небритого -
прямо как сейчас! - Забродова, который в кромешной темноте зубами рвет
человечину. Его передернуло. "Свят, свят, свят, - подумал полковник. - Боже
сохрани! Что-то у меня сегодня воображение расшалилось... К дождю, что ли?"
- Опять ты кривляешься, как макака в обезьяннике, - сказал невежливый и
нечуткий Забродов. - Выпей вот лучше. И закусывай, закусывай! Не бойся, котлеты
не из соседа, а из гастронома.
- Болван, - вместе с парами коньяка выдохнул полковник, тыча вилкой в
котлету. Аппетит у него вдруг начисто пропал, и он раздраженно бросил вилку. -
Язык у тебя, Илларион, без костей. Ты же отлично понимаешь, что я имею в виду.
- Понимаю, - сказал Илларион, - но чувств твоих, увы, не разделяю. Табу на
каннибализм, которое кажется тебе всосанным с молоком матери, на самом деле
постоянно нарушалось. Оно нарушалось бы ещё чаще, если бы мы, как встарь, жили
натуральным хозяйством. Тебе приходилось когда-нибудь забивать или разделывать
свинью? А корову? Могу поспорить, ты даже курицу никогда не потрошил. Поверь,
когда занимаешься этим впервые, аппетит отшибает так основательно, что вообще
перестаешь понимать, зачем ты это делаешь. Возникает сильнейшее искушение
сделаться вегетарианцем, ей-богу. Так что многих наших современников сдерживает
не столько цивилизованное воспитание, сколько страх, неумение и элементарная
брезгливость. Насколько мне известно, никто ни разу не потрудился
поинтересоваться мнением самих свиней по этому поводу. Думаешь, под ножом они
визжат от радости? Да что там свиньи! Возьмем лошадь. Старый, проверенный,
красивый и общепризнанно умный друг человека. Даже сейчас есть люди, готовые
жизнь отдать за своего коня, а раньше их было ещё больше. И что же, это комунибудь
мешало за обе щеки уминать сервелат?
- Чепуха и банальщина, - сказал Мещеряков, воспользовавшись паузой в
рассуждениях Забродова. - Ах, курочку жалко! Человек все-таки не курочка. Ты
что, согласен, чтобы тебя съели?
- Я не согласен, чтобы меня закололи, как кабана, - ответил Илларион. - А
что будет с моим телом после смерти, мне безразлично. Сам посуди, Андрей: какая
разница, кто тебя съест - черви, какие-нибудь шакалы в горах или сосед по
лестничной площадке? Некоторые, например, завещают свои тела анатомическим
театрам, и после смерти их тупыми скальпелями режут на куски неумелые студенты,
двоечники и лоботрясы. Это, по-твоему, лучше? Помню, у нас в полевом госпитале
медбратом служил один такой... Окончил медучилище, получил диплом фельдшера и - в
военкомат! Так вот, он рассказывал, как подрабатывал в анатомичке. Он там,
видишь ли, головы вываривал.
- Что? - несколько сдавленным голосом переспросил Мещеряков.
- Головы, - повторил Илларион. - Вываривал. Положит в бак и варит до
полного обалдения, пока, значит, мясо само отставать не начнет. Я так понимаю,
им зачем-то были нужны черепа... Так вот, включил он как-то ночью плитку, открыл
учебник и, ясное дело, закемарил. Ну, вода у него, конечно, выкипела, и пошло
это дело гореть. Сгорело основательно - так, что и спасать нечего. Проснулся он
от смрада. Кругом дым, вонь - в общем, полный апокалипсис. Заглянул он в свою
кастрюльку, выматерился, открыл окошко и шварк туда эту самую голову вместе с
кастрюлей! Благо под окошком сугроб без малого в человеческий рост. А наутро шла
мимо бабулька, бутылки собирала. Видит - кастрюля... В общем, насилу откачали. А
ведь тоже человек был.
- Врешь ты все, Забродов, - сказал полковник. Ему вдруг почудилось, что в
кухне пахнет паленым. - Врешь и не краснеешь. Причем уже не в первый раз. Мне
кажется, эту историю я от тебя уже слышал.
- За что купил, за то и продаю, - ответил Илларион. - А знаешь, к чему я
это тебе рассказываю? Я считаю так: то, что какой-то маньяк предпочитает
человечину другим сортам мяса - его личное дело. Страшно другое: он убивает
людей - живых, здоровых, почти наверняка молодых и красивых...
- Почему молодых и красивых?
- Да потому что кому охота копаться в стариковском сале и счищать с
морщинистой шкуры бородавки?
- Какая гадость, - с отвращением повторил Мещеряков. - А ты циник,
Илларион.
- Я прагматик, - ничуть не обидевшись, парировал Забродов. - Причем
исключительно в тех случаях, когда мне это выгодно.
Мещерякову показалось, что это опять была цитата, вот только он не знал,
откуда именно, и потому не стал рисковать, уличая Иллариона в плагиате.
- Наше время - время прагматиков, - продолжал Забродов, подливая коньяку
себе и полковнику и закуривая новую сигарету. - Я не знаю, хорошо это или плохо,
но таково положение вещей. А этот ваш каннибал... Он романтик. На свой извращенный
лад, конечно, но романтик - безумный и безнадежный. Вероятно, ему кажется, что
он действует во имя каких-то высших целей, приносит жертвы какому-то мрачному
божеству, которое в знак благодарности подарит ему вечную жизнь или что-нибудь
ещё столь же скучное и бесполезное, сколь и вожделенное для этого несчастного
психа. И как бы он ни хитрил, как бы ни путал следы, наш прагматичный Сорокин
непременно наступит ему на хвост своим тяжелым милицейским сапогом.
- Ты так говоришь, словно тебе его жалко, - заметил Мещеряков.
- Жалко, жалко, не сомневайся. Мне всех жалко, поскольку все мы - части
единого целого. Другое дело, что этот ваш маньяк - больная часть, объективно
приносящая вред и потому подлежащая скорейшему удалению. Встретившись с ним на
улице, я бы отвел его в укромный уголок и там пришиб не задумываясь, как комара.
Если твоя конечность поражена гангреной, ты предпочтешь расстаться с ней, а не с
жизнью, но это ведь не означает, что тебе её не будет жалко, правда?
- Опять ты полез в кухонную философию, - проворчал Мещеряков. - Неужели
нельзя выпить спокойно и поговорить о чем-нибудь более аппетитном, чем
каннибализм?
- С удовольствием, - сказал Илларион. - Хочу лишь напомнить тебе, что ты
первый затронул эту тему.
- Ну, так я ведь просто пересказал свежую сплетню, - стал оправдываться
Мещеряков. - А ты развел тут.., тьфу ты, черт! Развел какую-то прозекторскую,
честное слово. Даже блевать потянуло.
- В туалете лампочка перегорела, - быстро предупредил Илларион. - Учти,
полковник: запачкаешь пол - заставлю убирать.
- Прагматик, - пробормотал Мещеряков. Это прозвучало как ругательство. -
Слушай, а капусты у тебя нет? Что-то я после всех этих разговоров на мясо
смотреть не могу.
- Есть огурцы, - сказал Илларион. - Бочковые, соленые. Дать?
- Коньяк с солеными огурцами... Как-то... Мещеряков с сомнением покрутил в
воздухе вилкой.
- Коньяк с капустой, конечно, лучше, - иронически заметил Илларион. -
Особенно с квашеной. Очень утонченное сочетание. Так дать тебе огурец?
- Не огурец, а огурцы, - строго поправил его полковник. - Давай, жлоб,
открывай свои закрома.
Забродов рассмеялся и полез в холодильник, где на нижней полке у него
стояла трехлитровая кастрюля с купленными накануне солеными огурцами.
О каннибале они больше не говорили, и, когда в одиннадцатом часу вечера
подвыпивший полковник Мещеряков погрузился в такси и отправился к себе домой,
настроение у него уже было не такое поганое, как в начале вечера. Общение с
Забродовым, как всегда, помогло, и оставалось лишь сожалеть о том, что Илларион
опять уезжает на неопределенный срок.
Уже подъезжая к дому, полковник спохватился, что так и не спросил у
Иллариона, куда подевался его автомобиль, но потом расслабился и махнул рукой:
какая, в сущности, разница?
После работы Сиваков ненадолго заскочил домой, чтобы перекусить и
переодеться. Войдя в свой подъезд, он повел носом, и его лицо расплылось в
довольной улыбке: на лестнице пахло свежими пирогами, да так, что рот у него,
как у собаки профессора Павлова, мгновенно наполнился слюной. Этот запах мог
означать только одно: из деревни приехала теща, и они с женой по своему
обыкновению весь день провели на кухне, стряпая и сплетничая почем зря. Сиваков
ничего не имел против: с тещей у него сложились распрекрасные отношения, не
говоря уже о жене. Что же касается стряпни, то в этом искусстве теща Сивакова не
знала себе равных, и её дочь в полной мере унаследовала это полезное качество.
Теща была дамой старомодной, о феминизме и эмансипации ничего не знала и знать
не хотела, и порядок, который она установила в доме своей дочери, вполне
устраивал Сивакова. Частью этого порядка, между прочим, была сытная и очень
вкусная еда, к которой в будние дни по вечерам, а в выходные к обеду непременно
прилагалось умеренное количество ледяного и чистого как слеза тещиного самогона.
Подумав о самогоне, Сиваков запустил пятерню под фуражку и огорченно
поскреб затылок. Эх, жизнь! Сейчас бы, в самом деле, опрокинуть стопочку
холодненького, со слезой, первача, да закусить хрустким огурчиком прямо из
бочки, да потом ещё пирогом - большим, сдобным, душистым, с пылу, с жару, с
лучком и яйцом... Поинтересоваться деревенскими новостями, рассказать теще свежий
анекдот - она их просто обожает, - похвалить её стряпню, пожаловаться на
начальство и в утешение получить ещё одну ледяную стопочку... Эх!
Жена и теща давно стали для Сивакова единственными родственниками. Отца он
не помнил, а мать-алкоголичку уже к шестнадцати годам возненавидел до такой
степени, что, выпорхнув из родного гнезда, не захотел иметь с ней ничего общего.
Он даже взял себе фамилию жены, поскольку в первые годы учебы в школе милиции
мать частенько доставала его, появляясь в совершенно непотребном виде под окнами
общежития, пьяным голосом вызывая любимого сыночка. Случалось это, как правило,
когда у неё кончались деньги. Через две недели после его свадьбы мать сгорела по
пьяному делу вместе со своим полуразвалившимся домом. Сиваков не любил говорить
об этом. Его жизнь была четко поделена на две половины: до женитьбы и после.
Возможно, с точки зрения строгой морали позиция лейтенанта Сивакова могла
показаться довольно уязвимой, но он жил, как умел, и такое положение вещей его
более или менее устраивало.
Сиваков строго откашлялся, поправил сползшую на нос фуражку и пробежал
пальцами по пуговицам форменной куртки, приводя в порядок не столько одежду,
сколько собственные мысли. Он работал участковым инспектором всего второй год и
ещё не успел махнуть рукой на свои обязанности. Разумеется, по всем законам он
имел полное право провести этот вечер в кругу семьи, попивая самогоночку под
пироги и соленые огурчики, болтая о пустяках и поглаживая жену по коленке перед
экраном телевизора. Но разве может настоящий участковый инспектор позволить себе
такое, когда по его участку шастает настоящий маньяк, высматривая очередную
жертву? Да что там маньяк! На участке Сивакова вовсю орудовал людоед, и мириться
с таким положением вещей лейтенант не собирался. И дело тут было вовсе не в
нагоняях, которые он регулярно получал от начальства начиная с марта месяца. В
отличие от многих своих коллег, лейтенант Сиваков работал не за страх и даже не
за деньги, а за совесть, и нагоняи тут были ни при чем. Да и начальство
Сивакова, по правде говоря, отлично понимало, что криком и угрозами тут ничего
не добьешься: задача, с которой вот уже три месяца не могли справиться матерые
сыскари с Петровки, вряд ли была по плечу рядовому участковому инспектору.
Так считало начальство. Сиваков, как дисциплинированный сотрудник органов
внутренних дел, с начальством не спорил, но при этом имел на сей счет свое
собственное мнение. У него и в мыслях не было сомневаться в высоких
профессиональных качествах оперативников с Петровки, но он не без оснований
полагал, что знает свой участок как-нибудь получше этих заносчивых капитанов и
майоров в штатском. Они приходили и уходили ни с чем, а он, лейтенант Сиваков,
жил здесь, ежедневно с головой окунаясь в водоворот слухов и предположений,
которые строило взбудораженное и насмерть перепуганное население микрорайона.
"Да, - подумал Сиваков, медленно поднимаясь по лестнице. - Уж чего-чего, а
слухов и предположений за эти три месяца накопилось столько, что хоть сейчас
садись и пиши толстенную энциклопедию. Если каждой версии, выдвинутой старухами
в очередях или на скамейках у подъездов, посвятить по коротенькому, строчки на
три-четыре, абзацу, по-"лучившийся том все равно потянет килограммов на пять, а
то и на все восемь... И очень может быть, что в этом нагромождении пустопорожней
болтовни, как жемчужина в навозной куче, скрывается зерно истины. А для того,
чтобы отыскать его, это крохотное зерно, необходимо запастись терпением и,
главное, не бояться замарать руки".
Укрепив таким образом свой боевой дух, Сиваков легко преодолел последний
лестничный марш и позвонил в обитую рыжим дерматином дверь своей однокомнатной
квартиры. Ему открыла жена, румяная и разгоряченная - сразу видно, что только
что от плиты. На кухне громыхала посуда, а сытный дух пирогов, как только
открылась дверь, сделался таким плотным, что его, казалось, можно было резать
ножом.
Сиваков чмокнул жену в горячую щеку, а потом, не удержавшись, нащупал ртом
её губы, одновременно пустив правую руку прогуляться от тонкой беззащитной шеи
через мягкую набухшую грудь к округлой тугой выпуклости живота. Раньше он часто
слышал, что беременная женщина, если она любима, становится особенно желанной,
но никак не мог в это поверить. Ну как, в самом деле, можно хотеть заняться
любовью с чем-то, что больше всего напоминает страдающий круглосуточной тошнотой
колобок? На поверку, однако же, оказалось, что молва не лгала, и, проведя
ладонью по прикрытому шелковой тканью халата тугому полушарию, Сиваков против
собственной воли почувствовал растущее возбуждение.
Жена со смехом дала ему по рукам и высвободилась, поправляя растрепавшиеся
волосы. Сиваков крякнул с притворным огорчением, снял фуражку и закрыл за собой
дверь.
Сидя за столом в кухне и уплетая пироги с обжигающим чаем под добродушную
тещину воркотню, Сиваков снова думал о работе - вернее, о том, что не давало ему
покоя в последние три месяца. Как бы он ни старался хотя бы на время забыть о
маньяке-людоеде, его грязная тень постоянно маячила где-то на заднем плане,
сделавшись привычным фоном для всех мыслей и повседневных дел лейтенанта
Сивакова. Больше всего на свете Сиваков хотел изловить этого мерзавца - не ради
премий, очередного звания или благодарности от начальства, а просто потому, что
это была его работа. Сиваков был молод и хотел прямо смотреть людям в глаза -
тем самым людям, с которыми ему ежедневно приходилось встречаться по долгу
службы.
Когда неделю назад ему пришлось урезонивать разбушевавшегося алкаша в доме
напротив, тот без обиняков заявил: "Ты, начальник, сначала маньяка посади, а
потом уж приходи меня сутками пугать. Может, я хочу, чтоб ты меня на десять
суток упрятал. Может, мне на улицу выйти боязно, оттого и пью..." Это, конечно,
был обыкновенный пьяный бред, но, с другой стороны, что он, Сиваков, мог на это
возразить?
Страшнее всего, по мнению Сивакова, было то, что внешне маньяк, скорее
всего, ничем не отличался от окружающих. Если бы он расхаживал по микрорайону,
непринужденно помахивая обглоданной берцовой костью, изловить его было бы
гораздо легче. Но людоедом мог оказаться кто угодно, и в последнее время Сиваков
ловил себя на том, что избегает поворачиваться к окружающим спиной, словно ктото
в самом деле мог в любой момент прыгнуть ему на загривок и впиться клыками в
шею.
Поужинав, Сиваков вышел в лоджию и закурил сигарету, наблюдая за тем, как
между домами микрорайона сгущаются вечерние тени. С прудов тянуло мягкой
прохладой, воздух был по-деревенски чист. Пахло сосновой хвоей, молодой листвой,
сеном и - совсем чуть-чуть - разогретым за долгий и жаркий майский день
асфальтом. Где-то звонко бухал о бетонную стенку резиновый мячик, звенели
детские голоса. Потом, словно по команде, в этот пискливый хор пароходными
сиренами начали один за другим вклиниваться зычные голоса мамаш, которые
зазывали своих детишек по домам. Сиваков посмотрел на часы и вздохнул: было
двадцать ноль-ноль. В голосах, которые окликали заигравшихся на улице детей, не
было ничего, кроме родительской тревоги, но участковому инспектору упорно
чудился горький упрек, обращенный непосредственно к нему, лейтенанту милиции
Павлу Сивакову. Чувство вины стало совершенно нестерпимым после того, как две
недели назад в кустах за ручьем был обнаружен разделанный, словно мясная туша,
труп двенадцатилетней девочки. Убийца даже не потрудился как следует спрятать
тело. Он просто срезал с него самые мясистые куски, а остальное бросил в кусты,
как ненужный мусор.
Сиваков глубоко затянулся сигаретой, обжег губы и выбросил окурок в
сгущающиеся сумерки. Тлеющий красный огонек прочертил в синеющем воздухе
стремительную дугу, ударился об асфальт пятью этажами ниже, подпрыгнул и
покатился, рассыпаясь на десятки гаснущих искр. По дороге прямо под лоджией, в
которой стоял лейтенант, медленно прокатилась патрульная машина, слепо шаря по
стенам бледными пятнами включенных фар. Сиваков проводил взглядом тлеющие
рубиновые точки габаритных огней и вздохнул: нужно было собираться, а это
означало очередной спор с женой.., а сегодня, черт подери, ещё и с тещей.
Как ни странно, на сей раз теща решительно приняла его сторону, снова
доказав Сивакову, что была и осталась мировой женщиной, и даже не просто
женщиной, а человеком. Собственно, если разобраться, этого можно было ожидать.
Теща всю жизнь проработала директором сельской школы, и котелок у неё варил как
следует. Во всяком случае, узнав, что зять на ночь глядя собрался уходить из
дому, она не стала кудахтать и хватать его за одежду, а спокойно и твердо
сказала своей дочери:
- Помолчи. Он мужик, и это его работа. А с тобой тут ничего не сделается.
Тем более что я здесь. Ступай, Паша. Я тебя подожду. Вернешься - пропустим по
пять капель для расширения сосудов.
Ободренный подобным образом, Сиваков рассовал по карманам служебное
удостоверение, старенький плоский фонарик в облупившемся черном корпусе,
сигареты, спички и табельный пистолет - вычищенный, смазанный и заряженный, с
восемью патронами в обойме и одним в стволе. Кладя оружие в карман, лейтенант
твердо знал, что, если придется, рука у него не дрогнет. Конечно, потом придется
написать тонну рапортов и объяснительных записок, но эта перспектива его не
пугала. "Только попадись мне, - одними губами шептал Сиваков, спускаясь по
лестнице. - Только попадись!.."
Воздух на улице был теплым, как парное молоко. Внизу запах горячего
асфальта ощущался сильнее, чем на балконе пятого этажа, но и он был приятным,
напоминая Сивакову о том, что за спиной у него раскинулся огромный мегаполис,
гражданином которого он мечтал стать всю свою сознательную жизнь. "К черту
Америку! Зачем она русскому человеку, если на свете есть Москва? Там, в Америке,
все искусственное - еда, питье, обычаи, человеческие отношения и даже сами люди.
Это там впервые снимали фильмы, насмотревшись которых можно вообразить, что
насилие - единственный способ решения всех проблем. Тупой и самодовольный культ
силы - вот что такое Америка... А забросить сюда десяток-другой ихних хваленых
гангстеров - через неделю ковырялись бы в помойке, дрались с собаками за объедки
и просили милостыню возле каждого гастронома, а наши доходяги-бомжи, проходя
мимо, от нечего делать пинали бы их, как пустые пакетики из-под чипсов.."
Лейтенант остановился под фонарем, закуривая сигарету. Взгляд его при этом
привычно блуждал по сторонам, пока не остановился на белом бумажном
четырехугольнике какого-то объявления, кривовато налепленного на фонарный столб.
Несколько бумажных язычков с номером телефона уже были оборваны, хотя с виду
объявление казалось совсем свежим. Пряча в карман спички, Сиваков подошел к
столбу. Он уже начал понемногу присматривать приданое для своего будущего
наследника или наследницы, что при его доходах было делом нелегким, поэтому
чтение объявлений в последнее время стало для него такой же привычной и
обязательной операцией, как чистка зубов.
Распечатанное на современном принтере объявление гласило следующее:
"Избавлю от страданий, открою путь к духовному и физическому совершенству. Тайны
черной и белой магии, диагностика кармы, составление астрологических прогнозов,
коррекция осанки, гимнастика йогов и др.".
- Гм, - с сомнением произнес Сиваков, которому больше всего понравилось
многообещающее "др.", заключавшее текст.
Он присмотрелся к номеру телефона и с удивлением обнаружил, что автор
объявления рискнул помимо всего прочего оставить на столбе свой домашний адрес.
Для шарлатана, зарабатывающего себе на жизнь обманом легковерных простаков и
просто несчастных людей, не знающих, к кому обратиться со своими бедами, это
было довольно нетипично. Сиваков потянул за бумажный язычок и спрятал
отделившуюся бумажку с телефоном и адресом в нагрудный карман. Сделал он это
вовсе не из любопытства и не потому, что хотел найти путь к духовному
совершенству через коррекцию осанки с уклоном в астрологию и черно-белую магию.
Причина, по которой лейтенант обратил внимание на объявление, была проще: автор
этой многообещающей листовки проживал на участке Сивакова.
Застегивая клапан кармана, Сиваков слегка хмурился: не было печали! Ему
была отлично известна версия, которой придерживались ребята с Петровки: согласно
ей происходившие в районе серийные убийства носили ритуальный характер. В ходе
разработки этой версии МУРовские опера перетрясли всех сектантов, астрологов и
колдунов, которые не только жили в микрорайоне, но и имели несчастье хотя бы раз
здесь появиться. Тогда же удалось разогнать компанию сопляков, которые именовали
себя сатанистами и на этом основании цистернами хлестали пиво, дымили как
паровозы и время от времени при свечах мучили кошек. В течение нескольких недель
с этими "сатанистами" активно работали, но это не дало результатов: они были
именно теми, кем были, то есть кучкой одуревших от сытости и безделья, насмерть
перепуганных таким повышенным вниманием со стороны милиции сопляков. Весь этот
шум, однако, имел и положительный эффект: в период с конца марта по начало мая в
районе прекратили свою деятельность двое астрологов, одна гадалка и
дипломированный колдун по фамилии Кандыба, оказавшийся при ближайшем
рассмотрении злостным алиментщиком. За этого колдуна Сивакову, помнится,
основательно нагорело: проглядел, недоработал, пустил на самотек...
И вот теперь извольте полюбоваться: черная и белая магия, астрология, йога
и еще, видите ли, какое-то "др."! Как будто того, что было перечислено, автору
объявления показалось мало...
"Завтра первым делом надо навестить этого умника, - решил Сиваков. - Я
тебе покажу белую магию! Ты у меня живо посинеешь..."
В то, что автор объявления может оказаться тем самым маньяком-людоедом,
Сивакову не верилось. Такие люди - в смысле, маньяки, - как правило, не тратят
время на саморекламу. Впрочем, чем черт не шутит... В юности Сиваков прочел тонны
полторы детективов и хорошо усвоил, что лист проще всего спрятать в лесу, а
каплю - в океане. Иногда то, что ты безуспешно ищешь неделями и месяцами,
преспокойно лежит на самом видном месте, примелькавшись настолько, что его уже
никто не замечает. Возможно, каннибал рассчитывал именно на такой ход мыслей:
дескать, кто же станет сам на себя стучать? Другое дело, что наши родные
российские преступники редко так мудрено запутывают след. Так ведь наши
преступники и людей, как правило, не едят...
Попыхивая сигаретой, Сиваков ленивой походкой двинулся наискосок через
дворы, по дороге с грустью отметив, что район выглядит вымершим. Правда,
большинство окон все ещё светилось, а кое-где за темными стеклами угадывалось
голубоватое мерцание включенных телевизоров, но вот на улицах не было ни души.
Несмотря на теплую погоду, на детских площадках не толпилась молодежь и даже
древние старухи, которых при любых обстоятельствах вряд ли кто-то отважился бы
употребить в пищу, не сидели на скамейках у подъездов, перемывая кости соседям.
Окна первых этажей были задраены наглухо, как иллюминаторы идущих в штормовом
море кораблей, и вообще вид у микрорайона был такой, будто по нему с
наступлением темноты стадами бродили самые настоящие вампиры.
Проходя мимо ряда припаркованных на освещенной площадке машин, Сиваков
словно невзначай поднял руку, коснувшись пальцем виска. Со стороны могло
показаться, что он просто почесался или поправил волосы, в то время как на самом
деле лейтенант поприветствовал экипаж наружного наблюдения, скучавший в салоне
одного из автомобилей - какого именно, он не знал. Поначалу почти каждая
вечерняя прогулка Сивакова заканчивалась проверкой документов. Так продолжалось
до тех пор, пока все наружники с Петровки не запомнили участкового в лицо, после
чего недоразумения прекратились и Сиваков с МУРовцами больше не мешали друг
другу заниматься делом. Оперативники при этом были уверены, что участковый
просто валяет дурака, разыгрывая из себя великого сыщика, а Сиваков, в свою
очередь, считал, что они сами попусту тратят время и государственные деньги,
которые можно было бы потратить на что-нибудь гораздо более полезное.
Проторенная через весь микрорайон, хорошо утоптанная тропинка вывела
Сивакова на окраину в двух шагах от универмага, который уже закрылся и был похож
на пустой, тускло освещенный аквариум. Лейтенант нисколько не удивился бы,
увидев, как из глубины пустого магазина выплывает и бесшумно скользит вдоль
стекла огромная белая акула. Впрочем, если акула-людоед и была где-то
поблизости, то находилась она вовсе не по ту сторону стекла, а по эту - кружила
где-то в теплой душистой темноте майской ночи, высматривая добычу.
Сивакова передернуло, по спине холодной волной пробежали мурашки. Он не
боялся, но это повторялось каждый вечер именно на этом самом месте: его вдруг
начинали одолевать сомнения в том, что он, Паша Сиваков, годится на роль
истребителя акул. Возможно, это объяснялось тем, что отсюда было хорошо видно
начало тропинки, отчетливо белевшей в черной гуще кустарника. В мертвенном свете
ртутных фонарей утоптанная земля была похожа на выбеленную солнцем и дождями
кость какого-то доисторического животного. Ветра не было, но по кустам волнами
пробегал едва слышный шелест, словно там кто-то шептался, поджидая неосторожного
путника и между делом обсуждая способы разделки туш.
Привычным волевым усилием подавив в себе атавистический страх перед
темнотой, Сиваков решительно пересек пустую асфальтированную дорогу и ступил на
тропинку, нащупывая в одном кармане фонарик, а в другом пистолет. Его сюда никто
не гнал, но, поверни он сейчас назад, его вечерняя прогулка сразу потеряла бы
всякий смысл. Что толку патрулировать у пятачка освещенного асфальта перед
универмагом? Это как у Ершова в "Коньке-горбунке": "...и всю ночь ходил дозором у
соседки под забором"... Если существует шанс встретить убийцу, то произойдет это
именно здесь, среди темных кустов, на берегах молчаливых прудов или в зарослях
лозняка над ручьем. И лейтенант Сиваков считал такое положение вещей правильным,
более того - единственно приемлемым: он не собирался церемониться с людоедом и
не нуждался в свидетелях. Он так решил для себя в один из вечеров, когда ему
вдруг представилось, что очередной жертвой маньяка может стать его жена. Именно
тогда Сиваков понял, что, если это окажется в его силах, никакого суда над
маньяком, никакой психиатрической экспертизы не будет: он, лейтенант Сиваков,
сам вынесет приговор и сам приведет его в исполнение - не как сотрудник милиции,
а как человек. Как мужчина, если уж на то пошло...
Круг света от карманного фонаря прыгал у него под ногами, послушно
повторяя изгибы и неровности почвы. Дорога была знакомой до тошноты: круглый
булыжник с прожилками кварца, торчащий из глины посреди тропы; обломанный
высохший сук без коры, призрачно белеющий в желтоватом электрическом свете;
сосновый выворотень, в темноте похожий на сказочное чудище... Сиваков проходил
этой дорогой десятки раз и всякий раз старательно делал зарубки в памяти: валун,
поворот, сухой сук, канавка справа, старая ель, сосновый выворотень, ещё один
поворот... А вот и расколотый фаянсовый бачок от унитаза, происхождение которого
по сей день оставалось для лейтенанта тайной за семью печатями: казалось бы,
микрорайон был далеко не так стар, чтобы кому-то из его жителей пришло в голову
менять сантехнику, а вот поди ж ты...
Он ещё раз свернул направо, следуя прихотливым изгибам тропинки, и тут его
ушей коснулся какой-то подозрительный звук. Сиваков замер на месте и затаил
дыхание, вслушиваясь в ночные шорохи. Спустя две или три секунды звук
повторился, и на сей раз лейтенант не сомневался в его природе: это был
придушенный женский визг.
С третьего раза Сивакову удалось более или менее точно засечь направление.
Он выхватил из кармана тяжелый пистолет, большим пальцем взвел курок и бросился
на крик, светя под ноги фонариком, чтобы не расшибить лоб, споткнувшись в
темноте о какую-нибудь корягу.
Он ураганом вырвался на небольшую поляну, поросшую редкой вытоптанной
травой и со всех сторон окруженную чахлым малинником. Когда малинник, неприятно
напоминавший густые заросли сухих рыбьих костей, перестал трещать у него под
ногами, лейтенант отчетливо услышал хриплый мученический стон, закончившийся
тонким беспомощным вскриком.
Времени на размышления не оставалось, да это и не требовалось: лейтенант
сотни раз во всех подробностях представлял себе эту ситуацию и точно знал, что
нужно делать. Прыгающий круг электрического света вырвал из темноты что-то
белое, двигающееся вверх-вниз в размеренном и жутковатом механическом ритме.
- Не двигаться! Милиция! Буду стрелять! - надсаживая глотку, выкрикнул
Сиваков и отработанным резким движением выставил перед собой пистолет, обеими
руками изо всех сил стиснув теплую ребристую рукоять.
Фонарик при этом оставался в его левой руке, и, ещё не успев до конца
прокричать свое грозное предостережение, Сиваков осознал увиденное. В круге
тусклого рассеянного электрического света посреди поляны ритмично двигалась
вверх-вниз пара гладких, напрочь лишенных растительности, тугих и довольно
симпатичных ягодиц - не мужских ягодиц, женских.
Пронзительный женский визг рассек тишину майской ночи, как любовно
отточенный скальпель рассекает дряблую старческую плоть. Два белых полушария
стремительно метнулись вверх и в сторону, мгновенно покинув границы освещенного
пространства. Взгляду Сивакова на краткий миг открылось нечто бледное, косматое
и гораздо менее аппетитное, чем то, что он наблюдал до сих пор, а потом на
противоположном конце поляны громко затрещал малинник, и поляна опустела, если
не считать совершенно обескураженного лейтенанта и некой белой тряпицы, которая
при ближайшем рассмотрении оказалась дамскими трусиками приблизительно сорок
четвертого размера.
На несколько секунд на поляне воцарилась мертвая тишина. По прошествии
этого краткого отрезка времени полностью осознавший конфузность своего положения
лейтенант Сиваков спрятал в карман пистолет, откашлялся в кулак и громко,
раздельно произнес:
- Мать твою за ногу и об колено, деда медного по чайнику! Чтоб вас,
уродов, вошь лобковая заела! Ф-фу ты, черт!
- Да, - раздался позади него негромкий интеллигентный голос, заставивший
лейтенанта непроизвольно подпрыгнуть и схватиться за карман, где лежал пистолет,
- неловко получилось. Но, с другой стороны, вы не виноваты. Нынешняя молодежь -
это что-то особенное. Я имею в виду, конечно же, их половую распущенность.
Сиваков резко обернулся. На поляне было темно, но он успел разглядеть
длинные волосы и тусклый блеск массивных, на пол-лица, очков. В следующее
мгновение раздался короткий треск, и лейтенант ощутил болезненный удар,
сотрясший буквально каждую клетку его тела. Парализованные электрическим
разрядом нервы онемели, лишив разом одеревеневшее тело подвижности и отрезав
мозг от органов восприятия. Потеряв сознание, участковый инспектор Сиваков без
единого звука упал на землю.
Ущербная луна выглянула из-за деревьев в тот самый момент, когда обутые в
поношенные кроссовки ноги участкового, бороздя пятками утоптанную землю,
скрылись в малиннике. На какое-то время на поляне воцарилась тишина, а потом
кусты раздвинулись, и из них показалась темноволосая девица в сопровождении
бритоголового увальня лет восемнадцати. Оглядевшись, девица заметила белевшие на
темном фоне травы трусики, вороватым движением подхватила их и вместе со своим
приятелем скрылась в лесу. Когда шум их шагов затих в отдалении, в кустах
раздался едва слышный шорох, и над похожими на рыбьи скелеты стеблями малинника,
тускло блестя в лунном свете, взметнулось узкое стальное лезвие.
- Перестань скулить! - жестко сказала Анна Александровна. - Слушать
противно, честное слово! Не хочешь думать о себе - подумай о ребенке. Прекрати
вести себя, как последняя корова, иначе я просто уйду.
Смотрела она при этом почему-то не на дочь, а в окно, но молодая женщина,
сидевшая на диване, уткнувшись лицом в ладони, естественно, не могла этого
видеть.
Слова Анны Александровны подействовали на нее, как внезапный удар хлыста.
Она подняла к матери распухшее от слез лицо, которое при иных обстоятельствах
могло показаться довольно милым и даже красивым, и с недоумением уставилась на
неё расширившимися от незаслуженной обиды глазами. Руки её при этом неосознанным
движением бережно обхватили сильно выпирающий вперед живот, словно она
стремилась защитить своего ещё не родившегося ребенка от всех невзгод, которые
сулил ему холодный и жестокий мир, в котором даже матери способны говорить такие
слова своим беременным и к тому же только что овдовевшим дочерям.
- Ты... Как ты сказала? - не веря собственным ушам, переспросила Марина
Сивакова, на миг позабыв о своей невосполнимой утрате.
- Я сказала: перестань скулить, - раздельно и четко повторила Анна
Александровна. Глаза у неё были красными и припухшими, точь-в-точь как у дочери,
но в голосе звенел металл, и держалась она на удивление прямо и уверенно. - Все,
чего ты можешь добиться, рыдая и наматывая сопли на кулак, - это выкидыш.
- Что?.. - пролепетала окончательно растерявшаяся Марина.
- Выкидыш, - все так же жестко и холодно повторила Анна Александровна. -
Если это именно то, к чему ты стремишься, можешь продолжать в свое удовольствие,
но, извини, без меня.
Марина ещё раз непроизвольно всхлипнула, но тут же поджала губы,
сделавшись неуловимо похожей на мать. Да, что и говорить, порой Анна
Александровна могла удивить кого угодно, внезапно продемонстрировав свой
знаменитый директорский характер. Вот только Марине казалось, что момент для
этого был выбран неудачно. И вообще, на ближайшие сто лет сюрпризов с неё было
довольно.
- Я тебя не держу, - ломким от подступающих слез голосом сказала она,
глядя в угол. - Ты и так сделала все, что могла, отправив Пашу.., туда.
Она хотела сказать "на смерть", но эти страшные слова почему-то не шли с
языка, осев тяжким грузом на душе. Если бы не мать, она постаралась бы удержать
мужа, не пустить его на улицу в тот роковой вечер." как пыталась удержать его
уже много, много раз до того самого последнего дня. И плевать, что он ушел бы
все равно. Сейчас Марине требовался хоть какой-нибудь виновник, а мать вела себя
так, словно сама напрашивалась на эту роль.
- Не притворяйся большей дурой, чем ты есть на самом деле, - холодно
парировала Анна Александровна. Удивительно, но из её речи напрочь исчез напевный
провинциальный акцент, который Марина помнила с раннего детства и считала
неотделимым от образа матери. Теперь Анна Александровна Сивакова говорила чистым
литературным языком, как телевизионная дикторша, зачитывающая сводку новостей с
места стихийного бедствия. Марине ни к селу ни к городу вспомнилось, что в роду
у неё по материнской линии, кажется, были какие-то дворяне - не то белые
офицеры, не то польские шляхтичи. Но тут она почувствовала весьма ощутимый
толчок в живот - не снаружи, а изнутри, - и все генеалогические тонкости разом
вылетели у неё из головы. Она опять вспомнила о том, что её ребенок родится
сиротой, и тихо заплакала от бессильной жалости к нему, к себе, а больше всего -
к мужу, которого несколько часов назад похоронили в закрытом гробу.
- Ты отлично понимаешь, - продолжала Анна Александровна, - что слезами
горю не поможешь. Говорят, в таких случаях надо выплакаться. Ну, так я тебе
скажу, что ты уже выполнила три годовых нормы. Может быть, хватит? Тебе не
кажется, что пора что-то делать?
- Делать? - дочь снова подняла на Анну Александровну заплаканные глаза. -
Делать?! Что я могу сделать? Паша попытался что-то сделать. Ты видишь, что из
этого получилось?
- Для начала ты можешь перестать гробить ребенка своими истериками, - уже
немного мягче сказала Анна Александровна. - А что касается Павла, то он как раз
и был одним из тех, кто обязан был что-то делать. Ты должна гордиться им, а не
жалеть себя. Теперь у тебя совершенно не останется времени на жалость к себе, и
чем раньше до тебя это дойдет, тем лучше. Я помогу, чем смогу, но могу я не так
уж много, да и жить я буду не вечно. Тебе придется научиться быть сильной.
- Хватит, - проведя по заплаканному лицу рукой, зло сказала Марина. - Ты
могла бы выбрать другое время для нотаций. Иногда мне кажется, что ты.., что ты
вообще ничего не чувствуешь.
- Хватит так хватит, - устало сказала теща лейтенанта Сивакова. - Ложись,
тебе надо поспать. Ребенку это просто необходимо. Еда в холодильнике и на плите.
Разогреешь сама. И не вздумай морить себя голодом! Не имеешь права, ясно?
Она почти силой уложила дочь на диван и набросила на неё клетчатый плед.
Подойдя к окну, она задернула желтые шторы, отчего в комнате сразу стало
сумрачно, как в забытом мавзолее. Это впечатление усиливалось все ещё витавшим в
воздухе слабым запахом ладана и восковых свечек. Стоя спиной к дивану, на
котором лежала дочь, Анна Александровна едва заметно поморщилась - этот запах
был ей ненавистен с тех самых пор, как она похоронила мужа. Ей до смерти
хотелось закурить, чтобы перебить эту тошнотворную приторную вонь, но она
сдерживалась, помня о ребенке.
Когда она окончательно овладела собой и повернулась к дочери, та уже
спала. Ее опухшее от слез лицо выглядело несчастным и беззащитным. Анна
Александровна едва слышно вздохнула. Любовь и жалость боролись в её душе с
сильнейшим раздражением. За что ей это на старости лет? Тридцать лет в школе -
тяжкий крест, даже если не считать того, что довелось увидеть и пережить за
стенами школьного здания. И вот теперь, когда, казалось бы, все более или менее
наладилось и настало время отдохнуть, надо же было случиться такому!
Анна Александровна не стыдилась этих мыслей, потому что знала: между тем,
о чем ты думаешь в минуту слабости, и тем, что ты делаешь и как живешь на самом
деле, - пропасть. Она напоминала самой себе солдата, который после долгого и
полного опасностей перехода едва успел устроиться на привал, как услышал команду
на построение. Естественно, солдат станет в строй и пойдет дальше, но кто
сказал, что он должен этому радоваться?!
Неслышно ступая по собственноручно отмытому и натертому до матового блеска
паркету, она вышла из комнаты, заглянула на кухню и, убедившись, что там все в
порядке, осторожно, чтобы не разбудить дочь, открыла входную дверь.
Она не знала, куда пойдет и что станет делать, но сидеть сложа руки в
пропахшей смертью однокомнатной квартирке за плотно задернутыми желтыми шторами
было выше её сил. Анна Александровна была неглупой женщиной и понимала, что идти
в милицию, стучать кулаком по столу и требовать немедленно, сию минуту изловить
преступника совершенно бесполезно. Маньяк был хитер, как все маньяки, а среди
тех, кто пытался его искать, судя по всему, не было ни Шерлоков Холмсов, ни
эркюлей пуаро. Да если бы и были, им вряд ли удалось бы справиться с этим делом.
Что толку от самых хитроумных умозаключений, дедукции и тончайшей логики, когда
имеешь дело с хитрым и кровожадным сумасшедшим, укрывшимся в многомиллионном
городе и действующим вопреки здравому смыслу? Все, на что могла рассчитывать
милиция, - это случайно поймать маньяка на месте преступления, схватить его из
засады, запугать и заставить признаться в своих преступлениях. Это была
единственно возможная тактика в сложившейся ситуации, но она, насколько могла
судить Анна Александровна, до сих пор не дала никаких результатов. Если,
конечно, не считать результатом того, что зверь выследил и сожрал одного из
охотников...
Она бесцельно шла по улице, обсаженной тоненькими прутиками, которым через
много лет предстояло превратиться в березы, липы и рябины, и снова, в который
уже раз, пыталась понять, почему такое несчастье случилось именно с ней, с её
семьей.
Неужели все-таки правы те, кто талдычит о переселении душ, карме и прочей
чепухе, которую невозможно ни доказать, ни опровергнуть и которую ни один
здравомыслящий человек не станет воспринимать всерьез? Неужто в нынешнем своем
существовании каждый из нас расплачивается за грехи, совершенные в прошлых
жизнях, причем вовсе не обязательно за свои собственные? Тогда у места, где мы
живем, есть название, решила Анна Александровна. Это название - ад. Нас всю
жизнь пугают адом, а мы, глупцы, послушно пугаемся, не зная, что мы уже в аду,
что мы родились здесь, выросли и умрем в свое время, чтобы перейти в следующий
круг. Котлы, сковородки и вилы - чепуха. Если ад существует, то он должен
выглядеть точь-в-точь как этот микрорайон. Или как наша деревня после того, как
в сорок третьем году она восемь раз переходила от наших к немцам и обратно... А те
редкие минуты радости, любви и счастья, что выпадают нам иногда, тоже имеют свой
смысл и свое предназначение в этом пекле. Человек привыкает ко всему, в том
числе и к страданиям. Вот для этого нам и дается радость - чтобы не привыкали,
чтобы каждый новый удар ощущался в полном объеме, со всей остротой...
Она огляделась, ища скамейку, на которую можно было бы присесть, чтобы
спокойно выкурить сигаретку. Но вокруг был только серый асфальт, вытоптанные
газоны с чахлыми прутиками деревьев да огромные бетонные махины многоэтажных
жилых корпусов. Ближайшая скамейка виднелась в паре сотен метров от того места,
где стояла Анна Александровна, на троллейбусной остановке, где уже топталось
человек пятнадцать. Сивакова махнула рукой, щелкнула замком сумочки и вынула
пачку "Мальборо-лайт". В конце концов, здесь была Москва, а не родная деревня,
где её знала любая собака и где, случись ей закурить на улице, пересудов хватило
бы на полгода.
Умело, по-солдатски закуривая от спички, она невесело усмехнулась краешком
твердо очерченного, немного жестковатого рта. "Родная деревня"... Господи, кто бы
знал, как она всю жизнь ненавидела эту дыру, в которой ей пришлось прожить
большую часть своей жизни! Ах, если бы, если бы у неё был выбор! Но выбора у
нее, увы, не было. В сороковом году отца арестовали, припомнив ему и дворянское
происхождение, и то, что его отец, штабс-капитан Леваневский, воевал на стороне
Врангеля, и даже то, что его мать была дочерью приходского священника. Через
месяц после отца забрали маму. Они так и не вернулись из лагеря, а если
вернулись, то не смогли разыскать дочь. Потом был детский дом с его вечной
голодовкой и звериными порядками, потом педучилище, институт... Вышла замуж за
директора сельской школы, в которой работала по распределению, а потом, когда
муж умер от рака, сама стала директором. Вот так и осела навечно в "родной"
деревне...
"Карма", - подумала она, мысленно катая на языке полузнакомое слово,
взвешивая, примериваясь, пробуя его на вкус.
Ноги сами собой вывели её на окраинную улицу, где за широкой полосой
асфальта зеленел вытоптанный пригородный лес. Кроны деревьев застыли в мертвой
неподвижности, источая густые запахи нагретой солнцем листвы, древесной коры и
сосновой хвои. Буйство молодой, ярко освещенной зелени показалось Анне
Александровне зловещим и кощунственным, более того, абсолютно неуместным, как
присутствие на поминках подвыпившего гармониста, с пьяных глаз перепутавшего
похороны со свадьбой.
В двери расположенного поблизости универмага по одному, по двое входили и
выходили люди. До Анны Александровны доносились их голоса, шарканье подошв по
бетону и стук дверей, но ощущение пустоты и какой-то нехорошей предгрозовой
тишины от этих звуков только усиливалось. Сивакова видела, как двое молодых
людей, перевалив через невысокий глинистый вал, оставленный на противоположной
стороне дороги строителями, скрылись в лесу, шагая в сторону автостанции по той
самой тропинке. Они о чем-то оживленно разговаривали. Перед тем как исчезнуть из
виду, один из них засмеялся, поправляя на плече ремень спортивной сумки.
Анна Александровна огляделась, ища, куда бы бросить окурок. Легкий ветерок
катал по асфальту россыпи бычков и конфетных бумажек, хотя урна для мусора
поблизости имелась. Она стояла возле осветительной опоры и была набита доверху.
Обертки от мороженого, какие-то скомканные газеты и банановая кожура буйно
выпирали из неё во все стороны, свешиваясь через край и грозя вывалиться на
асфальт. На светло-сером бетоне столба белело какое-то объявление, и Анна
Александровна, подойдя к урне, механически пробежала его глазами.
"Избавлю от страданий, открою путь к духовному и физическому совершенству.
Тайны черной и белой магии, диагностика кармы, составление астрологических
прогнозов, коррекция осанки, гимнастика йогов и др.", - гласило объявление.
Анна Александровна горько улыбнулась и покачала головой. Эту бумажку
словно нарочно прилепили здесь к её приходу. Диагностика кармы - это было как
раз то, что ей сейчас требовалось. По крайней мере, будет повод размазать хоть
кого-то по стенке, этого шарлатана-диагноста например. Или шарлатанку,
безразлично. Подобные тонкости волнуют, как правило, только мужчин, да и то лишь
тех, которые безнадежно испорчены интеллигентным воспитанием. А таких в наше
время - раз, два и обчелся. Остальным же глубоко плевать, кого вколачивать в
землю по самые ноздри - мужчину, женщину или ребенка...
Анна Александровна аккуратно отделила от объявления бумажку с номером
телефона и домашним адресом шарлатана, даже не подозревая, что трое с небольшим
суток назад её покойный зять стоял на этом самом месте и занимался тем же, чем
занималась сейчас она. Даже мысли Анны Александровны в какой-то степени
повторяли мысли лейтенанта Сивакова, но она об этом, конечно же, не
догадывалась.
Спрятав листок с адресом в сумочку, которая, честно говоря, больше
напоминала хозяйственную сумку, чем дамский ридикюль, Анна Александровна
неторопливо двинулась дальше, почти бессознательно держа путь по указанному в
объявлении адресу.
Ее мысли вдруг сделали неожиданный поворот и свободно потекли по новому
руслу. Анна Александровна не прилагала к этому никаких усилий, да это, в общемто,
и не требовалось: русло было готово заранее и только и дожидалось, чтобы
кто-нибудь поднял шлюзы, пустив в него мутную воду подозрений.
Директор сельской школы Анна Александровна Сивакова, в девичестве
Леваневская, всю жизнь терпеть не могла шарлатанов, к числу которых, по её
мнению, поголовно принадлежали служители всех без исключения известных и
неизвестных науке религий и культов, от деревенского попа-бабника, каждый вечер
напивающегося до поросячьего визга и гоняющего по дому попадью, до какого-нибудь
перемазанного тюленьим жиром шамана с Чукотки, предсказывающего погоду по рыбьим
внутренностям. Вывешенное на столбе объявление дало очередной толчок дремавшей в
ней неприязни. Если раньше эта неприязнь была сродни легкой брезгливости, то
теперь в ней появился определенный смысл.
Участковый инспектор Сиваков уважал свою тещу. Жену он любил без памяти, а
вот тещу именно уважал, причем настолько, что иногда делился с ней служебными
секретами, чего никогда не позволял себе в разговорах с женой. Недели две назад,
попивая ледяной самогон, он вскользь обмолвился о том, что сотрудники уголовного
розыска упорно придерживаются версии о ритуальном характере происходящих в
районе убийств. Сам он в эту версию, судя по всему, не очень-то верил, и,
похоже, именно это неверие стало для него роковым. Во всяком случае, то, что от
него осталось, напоминало отходы какого-то языческого ритуала. В отличие от
Марины, Анна Александровна успела очень хорошо разглядеть то, что сегодня утром
отправилось под землю в закрытом гробу. Воспоминание об этом зрелище не вызвало
у неё содрогания: ей приходилось видеть и не такое. В конце концов, отец одной
из её учениц, по пьяному делу угодивший под гусеницы собственного трактора,
выглядел ничуть не лучше. А ведь тот раздавленный, как попавшая под грузовик
лягушка, алкоголик был далеко не самым страшным зрелищем из тех, что довелось
наблюдать Анне Александровне. Вот и говори после этого, что мы живем не в аду...
"Мы живем в аду, - мысленно повторила Анна Александровна. - И один из
местных чертей угнездился неподалеку. Даже если он не настоящий черт, то
наверняка возомнил себя им. Путь к духовному и физическому совершенству...
Интересно было бы узнать, что это за путь такой. Может быть, для того, чтобы
достичь совершенства, необходимо живьем есть людей? По слухам, африканские и
австралийские каннибалы верили, что можно унаследовать ум, физическую силу и
отвагу поверженного врага, если в торжественной обстановке подкрепиться его
телом. Так, может быть, весь секрет в этом?" Вряд ли, конечно, автор объявления
станет в открытую пропагандировать каннибализм, но Анне Александровне почему-то
казалось, что она узнает людоеда, как только увидит. Она вовсе не думала, что он
одет в звериные шкуры и имеет клыки, которые не помещаются у него во рту. Но
тридцать лет педагогической деятельности - это такая школа прикладной
психологии, которой позавидует любой профессор. Если, конечно, ты педагог, а не
просто фельдфебель с указкой... Анна Александровна была настоящим педагогом и не
без оснований считала, что умеет разбираться в людях.
Она на ходу расстегнула сумочку, проверила, на месте ли бумажка с адресом,
и ускорила шаг, впервые за эти страшные три дня чувствуя, что может сделать чтото
полезное.
Он проснулся после полудня из-за того, что солнце, описав дугу на
небосклоне, нащупало щель в портьерах и уперлось ему в лицо, своим горячим
пальцем.
Некоторое время он неподвижно лежал на спине, слушая удары собственного
пульса и вглядываясь в красный полумрак под зажмуренными веками. Постепенно
бешеное сердцебиение улеглось, и остатки отвратительного кошмара, приснившегося
ему перед самым пробуждением, окончательно растворились в умиротворяющем покое
пустой квартиры. Тогда он повернул голову, так что горячая полоса солнечного
света сместилась с лица на шею, и открыл глаза.
Несмотря на кошмар и преждевременное пробуждение, он чувствовал себя
выспавшимся и отдохнувшим. Признаться, так он не чувствовал себя уже давно. "Все
верно, - сказал он себе. - Так и должно быть. Здоровый образ жизни, правильное
питание, полноценный отдых..."
Он не глядя протянул руку и нащупал на тумбочке часы. Было начало второго
пополудни - в самый раз для человека, который заснул в шестом часу утра. "Ночная
смена, - с ухмылкой подумал он. - Ночной образ жизни. Так жили наши волосатые
предки, и так живут сейчас те, у кого хватает ума понять, что ночь - самое
хорошее время для того, чтобы жить полной жизнью..."
Он рывком сел на постели и спустил босые ноги на нагретый солнцем, уже
успевший слегка запылиться паркет. В косом солнечном луче кружились пылинки,
исполняя свой вечный танец, замысловатые "па" которого оставались неизменными в
течение тысячелетий и в то же время никогда не повторялись. Человек, который
сидел на постели и наблюдал за танцем пылинок, не видел в таком утверждении
ничего парадоксального: да, никогда не менялись и в то же время никогда не
повторялись! Нет никакой нужды в том, чтобы менять фигуры этого солнечного
танца, и в то же время их существует бесчисленное множество, настолько огромное,
что перебрать все возможные варианты нельзя за время существования Земли. Скорее
всего, именно этим и обусловлено отсутствие необходимости перемен, решил он.
Бессмысленно пытаться изменить то, что существует в бесконечном множестве
вариантов, - все равно придумаешь нечто, что и без тебя давным-давно придумано.
В этом рассуждении ему почудилась какая-то предопределенность. Это
напоминало попытку измерить бесконечность или понять, как у ленты Мебиуса может
быть одновременно и две стороны, и одна. Такая неуловимость того, что поначалу
казалось столь простым и определенным, слегка раздражала его, и он, отбросив
рассуждения, потянулся за брюками: портить себе настроение в самом начале дня не
хотелось.
Он натянул тренировочные брюки и встал, во весь рост отразившись в
зеркальной двери платяного шкафа. Тело у него, несмотря на далеко не юный
возраст, все ещё оставалось крепким и мускулистым. Его можно было бы с чистой
совестью назвать красивым, но так его никто никогда не называл: отношения с
женщинами у обладателя этого крепко сбитого, стройного тела складывались, мягко
говоря, довольно своеобразно.
Он взял в углу за кроватью десятикилограммовые гантели и в течение
получаса истово махал ими в воздухе, пока каждый мускул его тела не загудел от
приятной усталости. Тогда он вернул гантели на место, постаравшись сделать это
как можно аккуратнее, чтобы стук не потревожил соседей снизу. При этом в нос ему
ударил запах собственного пота - густой, терпкий, необъяснимо приятный и
одновременно отталкивающий. Он слегка поморщился, но тут же сунул ладонь под
мышку и поднес её к носу, втянув ноздрями опьяняющий аромат своего
разгоряченного тела.
Приняв контрастный душ, он вышел на кухню, приглаживая мокрые после
купания волосы, в которых местами уже поблескивала седина. Волосы все ещё были
длинными и густыми, только вот это непрошеное, незваное серебро... Впрочем, с этим
ничего поделать было нельзя, разве что начать краситься в подражание какойнибудь
стареющей кокетке.
Он отыскал свои очки и бережно водрузил их на переносицу, все ещё
продолжая улыбаться: сравнение с кокеткой его искренне позабавило. Стекла в
очках были слегка притемненными, и мир сквозь них выглядел удивительно четким и
контрастным, хотя и не таким ярким, как без очков. Это тоже было хорошо и
правильно: излишек цветов сбивал с толку, отвлекая от главного и мешая
распознать истинную суть предметов.
Он вышел в лоджию, намеренно оттягивая момент, когда можно будет закурить
первую в этот день сигарету, и, как обычно, получая удовольствие от своей власти
над собственными привычками и потребностями. Конечно, с точки зрения здорового
образа жизни от курения было бы лучше отказаться вовсе, но он ограничился тем,
что сократил количество выкуриваемых сигарет до минимума. Это было невинное
удовольствие, маленькая уступка давно покоренному и закованному в стальные цепи
несгибаемой воли демону саморазрушения; кроме того, он твердо знал, что при
желании может бросить курить в любой момент - сейчас, сегодня, завтра.., да хоть
вчера!
Окно в застекленной лоджии было приоткрыто, и сквозняк слегка шевелил
висевшие на бельевом шнуре узкие линялые джинсы и простую серую рубашку из
тонкой хлопчатобумажной ткани. Здесь же, укрепленные с помощью двух архаичных
деревянных прищепок, висели изрядно поношенные матерчатые туфли на стоптанной
резиновой подошве. Вынутые из них потрепанные шнурки висели отдельно, как два
мертвых дождевых червя.
Он пощупал одежду. Джинсы и туфли все ещё были слегка влажноватыми, зато
рубашка уже высохла - хоть сейчас надевай. Придирчивый осмотр показал, что на
вещах не осталось ни одного постороннего пятнышка: автоматическая стиральная
машина и новый порошок с биодобавками отлично справились со стиркой. Раньше,
когда он ещё не купил себе стиральную машину, стирать приходилось вручную, а это
было довольно утомительно. А ещё зима и осень! Да и весна, коли уж на то пошло...
В холод и в дождливую погоду выстиранная одежда никак не просыхала, и её
приходилось уносить в кухню и развешивать над включенной плитой. Плита у него
стояла электрическая и жрала просто сумасшедшее количество энергии, заставляя
его нести дополнительные расходы. Это было накладно, но необходимо: не мог же он
появиться на людях в грязной одежде!
Стоя в лоджии, он прикрыл глаза и прислушался к едва слышному шороху и
звону в ушах. Это был неустанный ток крови, питавшей кислородом клетки его
организма. "Шумит, - с неожиданным умилением подумал он. - А странная получается
штука, если разобраться: пока кровь циркулирует внутри твоего тела, это то, что
дает тебе жизнь; но стоит ей попасть на одежду, на пол и вообще пролиться, как
она тут же автоматически превращается в грязь, да ещё в такую, которую не сразу
и отмоешь..."
Он открыл глаза. Отсюда, сверху, открывался отличный вид. По широкому
тротуару внизу, болтая и смеясь, прошли три молоденькие девушки. Впрочем,
подумал он, при ближайшем рассмотрении девушки могли оказаться не такими уж
молоденькими: расстояние и ракурс мешали разглядеть их как следует. "Интересно,
- подумал он, - почему же я решил, что они молоденькие, совсем юные? Наверное,
потому, что они уж очень громко и непринужденно болтали - так, что их голоса
были слышны даже здесь, хотя и неразборчиво".
"Самый возраст, - подумал он. - Организм цветет, и материнство ещё не
успело выпить из него все соки. Материнство, работа, муж-алкоголик, кровососначальник...
Кофе, сигареты, спиртное, болезни, усталость - все это откладывается
в клетках организма, накапливается и разлагается, превращая цветущее молодое
тело в рассадник инфекции".
Его передернуло от отвращения. Какая гадость!
Он вернулся на кухню и открыл дверцу холодильника. Полуторалитровая
бутылка темного пива поджидала его на нижней полке, и он решил, что она ждала
уже достаточно долго. После трех или четырех глотков пиво начало потихоньку
туманить мозг, окончательно прогоняя неприятные мысли и воспоминания. Например,
о том, как однажды ему повстречалась внешне вполне здоровая, с виду крепкая и
чистая женщина, все тело которой под одеждой оказалось покрытым какими-то
отвратительными гнойными язвами. Он бежал от неё как от чумы, а она... Ей было все
равно. Им всем было все равно - молодым и старым, здоровым и больным. Всегда.
После нескольких минут знакомства они теряли к нему всяческий интерес -
разумеется, кроме тех, с которыми ему приходилось контактировать на работе. Ну,
те - разговор особый. Интересно, почему все его коллеги женского пола вечно
думали только о том, как затащить его в постель? Их что, специально отбирали по
этому признаку или такое единодушие явилось результатом случайного стечения
обстоятельств?
Обдумывая этот немаловажный вопрос, он глотнул ещё пива и решил, что
настало время перекусить. Черт с ними, с этими похотливыми кошками. Все равно с
работы он уволился и возвращаться туда не намерен. У него есть сбережения, он
здоров и уж как-нибудь сумеет раздобыть кусок мяса на обед. Сумеет ли? Конечно,
сумеет! Если кто-нибудь в этом сомневается, можно заглянуть в морозильник и
убедиться собственными глазами. Кстати, заодно можно и поесть - кажется, как раз
подошло время обеда.
Он разморозил в микроволновой печке кусок вырезки, положил его на
разделочную доску и окинул оценивающим взглядом. Мясо выглядело просто отменно:
без костей и прожилок и жировая прослойка совсем тоненькая... "Ну-ну, - с легким
скептицизмом подумал он. - Посмотрим, каково оно на вкус".
Ножи лежали в выдвижном ящике буфета, и он минуты две, а то и все три
выбирал подходящий. Все они были хороши - сверкающие, любовно отполированные,
острые как бритвы, с удобными деревянными рукоятками - боже сохрани, никакого
пластика! Конечно, пластик прочнее, но он всего-навсего заменитель доброго
старого дерева, а от всех заменителей за версту тянет подделкой. А что может
быть хуже подделки, особенно когда имеешь возможность пользоваться оригиналом?
Его пальцы любовно пробежались по отполированному прикосновениями темному
дереву рукоятей, осторожно трогая медные заклепки, словно это были глаза любимой
женщины. Наконец он остановил свой выбор на одном из ножей, аккуратно вынул его
из ящика, чтобы не повредить режущую кромку, и бедром задвинул ящик на место.
Размороженное мясо резалось легко. Он отделил от большого куска два ломтя
величиной с ладонь, вынул из другого ящика шипастый кухонный молоток и тщательно
отбил оба куска. Вскоре на сковороде заскворчал кипящий жир и по квартире поплыл
вкусный аромат жарящихся отбивных. Сдабривая мясо специями, он насвистывал
сквозь зубы что-то веселое, стараясь не обращать внимания на тот факт, что его
слюнные железы превратились в настоящие фонтаны. "Условный рефлекс, - думал он,
одну за другой переворачивая отбивные. - Вся деятельность большинства из нас -
просто непрерывная цепь условных и безусловных рефлексов, как у кроликов или
лабораторных крыс. Думать - это так утомительно! Наверное, поэтому подавляющее
большинство представителей homo sapiens предпочитают кумекать, соображать,
прикидывать или шурупить - что угодно, но только не думать. Сплошная
инстинктивная деятельность, и главный инстинкт - стадный. Он отодвигает на
второй план даже инстинкт размножения. Да что там размножение! Когда речь идет о
необходимости отбиться от стада ради спасения собственной никчемной жизни,
стадный инстинкт сплошь и рядом оказывается сильнее инстинкта самосохранения.
Отсюда то, что газеты и телевидение называют героизмом и самопожертвованием. Для
бедного барана осуждение собратьев оказывается страшнее смерти, и он безропотно
дает себя убить ради каких-то высосанных из пальца идей и понятий, от которых
ему, если разобраться, ни жарко, ни холодно".
"Взять хотя бы нашего участкового, - подумал он, аккуратно выкладывая мясо
на тарелку и без стука опуская тарелку на стол. - Взять участкового, да..."
"Да, - подумал он, встрепенувшись, и положил рядом с тарелкой столовый нож
и вилку. - О чем это я? Да о нашем участковом, которого хоронили сегодня утром.
Черт, мясо жестковато... Впрочем, этого и следовало ожидать. Когда нет выбора,
приходится брать что под руку подвернется. Итак, участковый. В газете про него
написали, что он погиб на боевом посту и, как это.., при исполнении служебного
долга. Какая чушь! Его боевой пост - за столом в опорном пункте охраны
правопорядка, а его служебный долг - растаскивать дерущихся супругов и искать
украденное с веревок белье. За каким дьяволом он сунулся в этот лес? Знал ведь,
что рискует жизнью, и все равно полез. Зачем, спрашивается? А затем, чтобы
благодарные бараны промемекали ему хвалебную песнь и могли спокойно продолжать
жрать и размножаться, не опасаясь угодить под нож мясника. Выходит, он
добровольно пошел на смерть только для того, чтобы услужить стаду и, боже упаси,
не удостоиться его, стада, порицания... И это вы называете героизмом и исполнением
служебного долга? Смешно, ей-богу... Н-да, а мясо действительно жестковато.
Пельменей, что ли, накрутить? С лучком, с перчиком... А? Решено, - подумал он. -
Будем лепить пельмени. Не выбрасывать же добро, в самом-то деле. Кстати, мясо
кончается, надо бы выйти, пополнить запасы, то да се..."
Он с некоторым усилием прожевал последний кусок, подобрал жир хлебной
коркой, тщательно вымыл посуду и принялся, насвистывая, собирать и устанавливать
архаичную мясорубку. Пока он чистил лук, перекручивал мясо на фарш и замешивал
тесто, короткая стрелка на его часах перевалила через цифру четыре и начала свое
неумолимое и незаметное для глаза движение к пяти. Он бросил короткий взгляд на
циферблат, усмехнулся и стал не торопясь раскатывать тесто: до наступления
темноты было ещё очень много времени, а пельмени из участкового инспектора
Сивакова были уже почти готовы - их оставалось только слепить.
Дом был такой же, как и все остальные в этом ряду, - шестнадцатиэтажный,
бежевый с серым, издалека казавшийся стройным и красивым, а вблизи громоздкий и
уродливый, как все вещи, утилитарное назначение которых было трудно
замаскировать из-за их огромных размеров. Все эти крупнопанельные дома
напоминали Анне Александровне кучи склеенных между собой обувных коробок,
которые можно было лишь с очень большой натяжкой назвать жильем.
Вокруг дома энтузиасты из местного населения уже разбили палисадник. По
краям палисадника росли какие-то цветы, но основная площадь его представляла
собой голую, без единой травинки, тщательно разрыхленную граблями землю. У Анны
Александровны при виде этого знакомого зрелища возникло сильнейшее подозрение,
что какой-то трудолюбивый абориген от большого ума перепутал цветочную клумбу с
картофельным полем.
"Москва, - подумала она с горькой иронией. - Столица! Третий Рим... Можно
подумать, что город в блокаде, и они тут умирают от голода. Картошки им не
хватает, видите ли. Неужели эта страсть к ковырянию земли действительно сидит в
генах? Одному не хватает картошки, и он разводит огород в палисаднике вокруг
шестнадцатиэтажного дома, причем ясно же, что урожая он не дождется, поскольку
сообразительные соседи не упустят возможности поживиться на дармовщинку; другой
не в состоянии выйти в магазин и купить себе мяса, и по этой причине он охотится
на людей... Тоже правильно, - ядовито подумала она. - Картошка на клумбе - это ещё
куда ни шло, но вот свиноферма в лоджии - это уже будет посложнее. И потом, у
кого-то в генах намертво засела привычка к землепашеству, а у кого-то -
выработанный столетиями охотничий инстинкт. Вечный конфликт земледельцев и
кочевников, изуродованный, извращенный и видоизмененный огромным городом - вот
что это такое".
Установленная перед подъездом скамейка, как ни странно, была пуста. У Анны
Александровны немедленно возникло почти непреодолимое желание воспользоваться
этим, присесть и не спеша выкурить ещё одну сигарету, а заодно в последний раз
все как следует обдумать. Хотя, с другой стороны, что ей было обдумывать?
Желание потянуть время было признаком слабости, а Анна Александровна всю жизнь
не давала спуску ни себе, ни другим.
Внезапно налетевший из-за угла порыв теплого ветра швырнул ей в лицо
горсть пыли. Несколько песчинок иголками вонзились в щеку. Застигнутая врасплох,
Анна Александровна закашлялась, прикрывая лицо ладонью, и решительно двинулась к
подъезду.
На двери подъезда красовался новенький кодовый замок. К такому сюрпризу
Анна Александровна оказалась не готова. До деревни, где она жила, подобные
новшества ещё не добрались, да если бы даже и добрались, что толку: кода-то она
не знала!
Это было, по сути дела, непреодолимое препятствие, и, осознав этот
неутешительный факт, Анна Александровна неожиданно испытала огромное облегчение.
Разумеется, в объявлении не случайно был указан номер телефона. Нужно было
позвонить, заранее договориться о встрече... Попытка застать адепта черной и белой
магии врасплох провалилась в самом начале, и, проанализировав собственные
ощущения, Анна Александровна убедилась в том, что действительно этому рада.
Она немедленно устыдилась такого приступа непозволительной слабости, а
устыдившись, преисполнилась решимости войти внутрь любой ценой - вплоть до
вульгарного взлома.
Мимо, глухо рокоча по асфальту роликами коньков, прокатился парнишка лет
двенадцати, одетый как американский подросток из рекламного фильма: бейсболка
козырьком назад, просторная фуфайка, обрезанные чуть выше колена джинсы, кожаные
наколенники и такие же нашлепки на локтях, легкий свитер, рукава которого были
завязаны узлом на талии, и, конечно же, неизменная жевательная резинка за щекой.
- Молодой человек! - окликнула его Анна Александровна своим чистым и
твердым "педагогическим" голосом. - Вы не могли бы мне помочь?
Парнишка плавно развернулся на пустой парковочной площадке, лихо
затормозил напротив подъезда, выдул изо рта чудовищный резиновый пузырь и с
выжидательным видом уставился на Анну Александровну. Его тощие загорелые ноги
при этом едва заметно елозили взад-вперед, словно ему не терпелось поскорее
возобновить движение.
- Я пришла к знакомым, - сказала Анна Александровна, - а кода не знаю. Как
быть?
Резиновый пузырь, заслонявший половину мальчишечьей физиономии, ещё
немного увеличился в размерах и неожиданно лопнул с громким хлопком, от которого
Анна Александровна непроизвольно вздрогнула. Парнишка отработанным движением
языка убрал жвачку за щеку и с легким пренебрежением сообщил:
- Это же домофон, тетя.
Обронив эту загадочную фразу, он хотел было укатить восвояси, но Анна
Александровна остановила его очередным вопросом.
- Ну и что? - спросила она, чувствуя, что выглядит в глазах этого
подростка серой деревенской клушей. Впрочем, ей было на это наплевать.
Парнишка, который уже успел повернуться к ней спиной, снова крутнулся на
месте.
- Из деревни, что ли? - с великолепной непосредственностью поинтересовался
он. - Домофон, понимаете? Набираете номер квартиры, нажимаете большую кнопку и
ждете ответа. А потом говорите, как по телефону. Если ваши знакомые дома, они
вас впустят.
- Надо же, как просто, - сказала Анна Александровна. - Большое спасибо.
Парнишка ничего не ответил - он уже был далеко.
Сивакова снова открыла сумочку и сверилась с адресом, чтобы не перепутать
номер квартиры. Пользоваться домофоном действительно оказалось совсем просто,
тем более что вытравленная на металле инструкция, оказывается, висела здесь же,
намертво привинченная к двери железными болтами. Анна Александровна мысленно
обозвала себя бестолочью и с преувеличенной тщательностью новичка произвела все
необходимые манипуляции с простенькой кнопочной клавиатурой домофона.
Из встроенного в светлую алюминиевую панель динамика послышалось негромкое
гудение работающей линии, потом там что-то хрюкнуло, и приятный мужской - всетаки
мужской! - голос сказал:
- Слушаю вас.
То, что астролог и хиромант оказался мужчиной, укрепило Анну Александровну
в её подозрениях. Это обстоятельство немного увеличивало мизерную, в общем-то,
вероятность того, что ей удалось совершенно случайно найти человека, которого
уже три месяца безуспешно искала столичная милиция. "Впрочем, - подумала Анна
Александровна, - знаем мы, как они ищут, если их не заинтересовать материально..."
- Добрый день, - сказала она. - Я по вашему объявлению. Извините, что без
звонка, но так сложилось, что...
- Входите, пожалуйста, - перебил её голос из динамика. - Седьмой этаж.
Замок отчетливо щелкнул, и, потянув на себя дверную ручку, Анна
Александровна обнаружила, что путь свободен.
Она вошла в сумрачную прохладу подъезда, гадая, почему голос из динамика
поначалу показался ей приятным. Он хотел казаться приятным, бесспорно, но у него
это плоховато получалось. Этот голос напоминал ей квартиру, торопливо прибранную
неряшливой хозяйкой к приходу гостей: пол посреди комнаты натерт до блеска, на
ковре ни соринки, но в углах под мебелью прячутся мохнатые комки пыли, под
ковром ступня без труда нащупывает наспех заметенный туда мусор, а зеркало и
экран телевизора испещрены следами жирных пальцев. Так было и с голосом: хорошо
поставленный, предельно вежливый и интеллигентный баритон, но с каким-то едва
различимым подголоском, с этаким нехорошим пришепетыванием, словно у обладателя
голоса был мелкий дефект дикции...
"Словно ему мешают клыки", - подумала Анна Александровна. Мысль была
скорее ироническая, но вот эффект она произвела нешуточный: по спине Анны
Александровны холодной волной пробежали мурашки, а живот невольно поджался, как
будто в ожидании удара. Сивакова вдруг очень своевременно вспомнила, что никому
не сказала, куда отправилась. Правда, существовал парнишка, который помог ей
справиться с дверью, но надежды на него, откровенно говоря, было маловато.
"Ба, - насмешливо подумала она, - какие мы впечатлительные! Пришепетывание
нам не понравилось! Вот и прививай после этого детям любовь к чтению. А они
начитаются Брема, Толстого и Булгакова, а потом будут шарахаться от каждой тени
только потому, что она, видите ли, пришепетывает".
Она вошла в лифт, борясь с неприятным ощущением, что по собственной воле
поднимается в покои графа Дракулы, и твердой рукой нажала кнопку седьмого этажа.
Снаружи, за тонкими бетонными стенами, был ясный майский день, шумела Москва, с
воплями носилась по вытоптанным газонам и дворам детвора, одуревшая от тепла,
света и предвкушения скорых летних каникул. Кругом, в тесных коробках квартир,
жили люди - справа, слева, сверху, снизу, буквально со всех сторон. Положим, на
крик они не прибегут, но в милицию позвонят почти наверняка. И кто же станет в
такой ситуации нападать на женщину у себя в квартире? Правильно, никто не
станет. Для этого нужно быть маньяком...
Спокойнее от этих рассуждений почему-то не стало. В конце концов, тот,
кого она рассчитывала отыскать, и был самым настоящим, полновесным маньяком.
Конечно, он вряд ли убивал всех, до кого был в состоянии дотянуться, но кто
знает, что может взбрести в голову сумасшедшему? Возьмет и пырнет ножом прямо на
пороге, а у неё с собой нет даже пилочки для ногтей. Впрочем, у зятя был
заряженный пистолет, и что с того?
Лифт остановился мягко, без толчка. Створки двери разошлись в стороны с
негромким стуком. Рука Анны Александровны сама собой потянулась к кнопке первого
этажа, но замерла на полпути, потому что, как выяснилось, Сивакову уже
поджидали.
Одна из выходивших на площадку седьмого этажа дверей была распахнута
настежь. Хозяин квартиры стоял в дверном проеме, радушно улыбаясь Анне
Александровне. Заметив её колебания, он поспешно шагнул на площадку, протянув
вперед правую руку, словно собирался помочь гостье сойти с подножки автомобиля
или, скорее уж, кареты. Его плавные, отточенные, как у танцора, движения
показались Анне Александровне слегка жеманными, почти женственными.
Отступать, однако, было поздно, и Анна Александровна храбро шагнула
вперед, проигнорировав, разумеется, протянутую хозяином руку.
- Я по объявлению, - повторила она, не зная, с чего начать разговор.
- Я вижу, - сказал хозяин. - Да вы не волнуйтесь так, пожалуйста.
Проходите в дом. Не станем же мы с вами беседовать на лестничной площадке!
"С чего это вы взяли, что я волнуюсь? - хотела спросить Анна
Александровна. - И почему бы нам с вами не побеседовать на лестничной площадке?"
Но полные холодного сарказма слова застыли у неё на губах. Конечно же, хозяин
был прав: она таки волновалась, и лестничная площадка была не самым удобным
местом для разговора - если, конечно, Анна Александровна действительно хотела о
чем-то поговорить. "А ну перестань быть дурой", - мысленно прикрикнула она на
себя и пошла к раскрытой двери квартиры, со стыдом ощущая противную слабость в
коленях.
Створки лифта сошлись у неё за спиной с мягким стуком, и Анне
Александровне стоило огромных усилий не подскочить до потолка от этого
неожиданного звука. Хозяин стоял у дверей и с улыбкой совершал руками некие
приглашающие жесты. Теперь Анна Александровна поняла, чем был вызван тот
странный и неприятный дефект речи, который послышался ей в голосе хозяина.
Причиной тому был длинный и извилистый, явно не правильно сросшийся шрам,
который пересекал левую щеку стоявшего перед ней мужчины от брови до подбородка.
Верхний его конец прятался под большими темными очками в массивной оправе, а
нижний скрывался в довольно опрятной, местами тронутой сединой бороде. Шрам
заметно оттягивал кверху уголок рта и наверняка мешал хозяину не только
разговаривать, но и вообще двигать мышцами щеки. Он был рельефным, бугристым,
как миниатюрная модель горного хребта, и выделялся на бледной незагорелой коже
неприятным розовато-фиолетовым пятном. Зрелище было отталкивающее и в то же
время притягательное, и Анна Александровна с некоторым трудом заставила себя
отвести от него глаза. Раньше она даже не подозревала, что способна, забыв о
вежливости, пялиться на чье-то физическое уродство, как одуревшая от сенсорного
голодания торговка семечками с местечкового рынка. Вспыхнувшее в ней смущение
пополам с легким чувством вины было абсолютно неуместным, и Анна Александровна,
сердито поджав губы, шагнула в темноватую прихожую.
Хозяин вошел следом и запер дверь. Анна Александровна снова вздрогнула -
впрочем, незаметно, внутри собственной кожи. Ей вдруг почудилось, что
захлопнувшаяся дверь квартиры навсегда отрезала её от внешнего мира. Она
заметила, что дверь обита изнутри непривычно толстым слоем какого-то
звукоизолирующего материала, поверх которого красовалась блестящая ярко-красная
кожа - похоже, натуральная.
Обстановка прихожей была под стать двери - сплошные ковры, портьеры,
тяжелые драпировки, выдержанные в мрачноватых багровых тонах и призванные, как
показалось Сиваковой, не столько украшать интерьер, сколько заглушать звуки.
Тяжелые литые бра - не то бронзовые, не то декорированные под бронзу - висели по
бокам большого овального зеркала в массивной резной раме. Лампочки, прикрытые
шарами матового стекла, то ли были совсем слабенькими, то ли горели вполнакала -
во всяком случае, света они давали маловато. Хозяин запустил руку куда-то в
недра винно-красной бархатной драпировки и что-то такое сделал, отчего лампы
засияли ярче.
Анна Александровна увидела свое отражение в зеркале и опять, в который уже
раз, вздрогнула, когда хозяин совершенно неслышно возник у неё за спиной. Роста
он был среднего, сложен очень даже неплохо - видимо, привык следить за собой.
Довольно длинные русые с проседью волосы тщательно расчесаны на прямой пробор,
борода и усы аккуратно подстрижены... Остальное скрывалось под темными очками и
просторным махровым халатом в неуместную красно-белую полоску. Снизу из-под
халата торчали ноги в спортивных шароварах и мягких шлепанцах, в вырезе
виднелась голая незагорелая грудь. На этой груди Анна Александровна заметила две
цепочки - простенькую золотую с небольшим, похожим на маленькую монетку, тоже
золотым амулетом и ещё одну - гораздо более массивную, не то серебряную, не то
просто стальную, на которой болталась черненая подвеска в виде человеческого
черепа. "Мещанство какое! - подумала она с отвращением. - Если это людоед, то
какой-то очень уж неосторожный. Впрочем, чудить никому не возбраняется и за
ношение безвкусных украшений у нас, слава богу, больше не сажают. Зато какая
маскировка! Кто станет обращать внимание на дурака? А выглядит он полным
дураком, да ещё и с голубоватым оттенком вдобавок..."
- Так-так, - сказал хозяин, по-прежнему стоя за спиной у Анны
Александровны. - Давайте посмотрим, что тут у нас...
Сивакова снова вздрогнула, потому что на плечи ей вдруг опустились две
небольшие крепкие ладони с длинными, очень чистыми, любовно ухоженными ногтями.
Ей даже показалось, что эти ногти подпилены и заострены по форме звериных когтей
- если, конечно, бывают такие аккуратные, красивые, тщательно обработанные
когти. На безымянном пальце левой руки поблескивал массивный золотой перстень с
крупным рубином. Перстень был выполнен в виде свернувшейся спиралью змеи, а
рубин сидел на том месте, где у рептилии должен был располагаться глаз. Для
глаза он был, пожалуй, крупноват, словно змея страдала хроническим запором и все
время вынуждена была тужиться изо всех сил.
- Спокойно, - сказал хозяин своим пришепетывающим интеллигентным голосом.
- Это быстро и совсем не страшно.
Эти слова вовсе не успокоили Анну Александровну, а, напротив, окончательно
напугали, тем более что она вдруг почувствовала, как пальцы хозяина вцепились в
её плечи мертвой хваткой, отгибая их назад так, что лопатки сошлись вместе, а
спина прогнулась. Она увидела в зеркале над своим правым плечом сосредоточенное
бородатое лицо, наполовину скрытое темными очками, и ощутила, как что-то твердое
уперлось ей в поясницу. Поскольку руки у хозяина были заняты, оставалось лишь
предположить, что это его колено. Анна Александровна с ужасом поняла, что ей
вот-вот сломают хребет. "Боже, как нелепо", - подумала она и попыталась
вырваться, но хозяин сжимал её плечи мертвой хваткой. Она хотела закричать, но в
это самое мгновение хозяин резко потянул её плечи на себя, одновременно сильно
надавив коленом на поясницу. Сивакова услышала, как в спине у неё что-то
отчетливо хрустнуло, и тут же почувствовала, что её больше не держат.
- Ну вот, - сказал хозяин, - готово. Правда, легче?
- Что вы себе позволяете?! - возмущенно воскликнула Анна Александровна и
осеклась на полуслове, поняв, что ей действительно стало легче.
Надоедливая ноющая боль в пояснице, изводившая её уже второй десяток лет и
временами становившаяся нестерпимой, прошла, словно её и не было. Анна
Александровна так привыкла к этой боли, что практически перестала её замечать,
но теперь, когда боль исчезла, облегчение оказалось огромным.
- Мелочь, - небрежно заявил хозяин. - Легкое смещение межпозвонкового
диска и как следствие - ущемление нерва. Если впоследствии снова возникнут
проблемы, вы сможете решить их сами. Я вас научу, это совсем несложно.
- Однако, - не скрывая легкой оторопи, произнесла Анна Александровна. -
Могли бы, кажется, и предупредить. А то хватаете как медведь... Тем не менее
спасибо. Мне действительно стало легче. Сколько я вам должна?
- Полноте, - мягко возразил хозяин. - Не надо меня обижать. Давайте
пройдем в комнату, сядем и поговорим о том, что вас действительно волнует. Ни за
что не поверю, что вас привела ко мне проблема, с которой мог бы справиться
любой мало-мальски грамотный массажист.
- Что ж, - приняв окончательное решение, сказала Анна Александровна, - вы
правы. Сюда?
Хозяин предупредительно отвел в сторону тяжелую бархатную портьеру,
которой был занавешен вход в комнату, и Анна Александровна, слегка наклонив
голову с высокой старомодной прической, вступила в полумрак гостиной, где сильно
пахло какими-то восточными благовониями и - почему-то - жареным мясом.
- Дурацкая планировка, - как-то совсем по-простецки пожаловался хозяин,
вслед за Анной Александровной входя в гостиную. - Как бы я ни ухищрялся,
кухонные ароматы все равно проникают сюда, и не просто проникают, а, я бы
сказал, концентрируются здесь.
Сивакова заметила, что он сильно хромает на правую ногу, словно та была
сантиметров на пять короче левой. Впрочем, несмотря на хромоту, двигался он
легко и плавно.
- А вы не пробовали проветривать? - поинтересовалась она, усаживаясь в
предупредительно пододвинутое хозяином кресло.
- Проветривать? - переспросил он. Эта идея, казалось, застала его
врасплох. - Интересное предложение... Право же, интересное!
Хромая и пританцовывая, он приблизился к окну и отодвинул в сторону
тяжелую штору. За окном оказалась застекленная лоджия, в которой на бельевом
шнуре болталось какое-то тряпье. Вид этого развешанного для просушки барахла
почему-то немного успокоил Анну Александровну, разом лишив хозяина большей части
таинственного ореола, которым он, судя по некоторым признакам, старательно себя
окружал.
- Я не очень-то люблю солнце, - признался хозяин, со стуком открывая
форточку. - Чувствительные глаза, знаете ли. И вообще, на мой взгляд, ночной
образ жизни намного романтичнее и, как бы это выразиться?., осмысленнее, что ли.
По ночам все меняется - природа, люди, мысли, даже время... Вы не находите?
- Не знаю, - сказала Анна Александровна, для которой признание хозяина не
явилось таким уж неожиданным. - Честно говоря, не пробовала.
- А вы попробуйте! Сразу увидите, как все вокруг вас изменится, приобретет
глубинный смысл. Нет, правда, попробуйте! Причина большинства наших болезней и
неприятностей - суета, спешка, стрессы, ненужные контакты с неприятными нам
людьми... Если жить по ночам, все это отпадает само собой. Лично я именно так и
живу и, как видите, счастлив!
Анна Александровна промолчала, с интересом оглядываясь по сторонам. Здесь
действительно было на что посмотреть. По сравнению с гостиной перегруженная
декором и драпировками прихожая выглядела голой. Ковры с развешанным диковинным
холодным оружием; какие-то огромные, топорно вырезанные и аляповато
размалеванные маски самого устрашающего вида; стоящие и лежащие повсюду книги,
среди которых попадались по-настоящему старые, в покоробленных переплетах из
телячьей кожи, с позеленевшими медными застежками; какие-то пики с пышными
волосяными бунчуками и длинными широкими наконечниками; бамбуковые трубки,
шандалы, семисвечники, резные подставки для ароматических палочек - от всего
этого разбегались глаза и шла кругом голова. Люстры не было, а с вбитого в
потолок крюка, слегка покачиваясь на сквозняке и издавая таинственные, не
лишенные приятности звуки, свисала мудреная конструкция из полых бамбуковых
стеблей, между которыми болталась, заставляя их звучать, увесистая деревянная
колотушка. Анна Александровна не была разочарована: ей всегда казалось, что
именно так должна выглядеть берлога астролога, хироманта, колдуна и мага - проще
говоря, шарлатана.
Правда, спину он ей починил мастерски. "Кстати, - подумала Анна
Александровна, - а откуда он узнал, что у меня проблемы с поясницей? И денег не
взял... Впрочем, как раз это ничего не значило: разговор о деньгах наверняка был
впереди".
- Послушайте, - сказала она, когда хозяин, чему-то нервно улыбаясь и с
неприятным сухим шорохом потирая ладони, уселся в кресло напротив, - а как вы
узнали, что у меня непорядок со спиной? Или это, как это?.. Профессиональный
секрет? Белая магия?
- Просто опыт, - переставая улыбаться, ответил хозяин. - Достаточно было
одного взгляда на то, как вы стоите. Магия тут абсолютно ни при чем.
Улыбаться-то он перестал, но вот левый уголок его рта по-прежнему
оставался задранным кверху из-за шрама, и это очень нервировало Анну
Александровну.
- Странные речи для того, кто рекламирует себя как знатока магических
тайн, - не скрывая иронии, сказала она.
- Давайте сразу договоримся, - быстро сказал хозяин, выставляя вперед
ладонь, как будто желая отгородиться от слов, которые собиралась произнести его
гостья. - Я не рекламирую себя, а предлагаю людям бескорыстную помощь. А что
касается магии... Зачем тревожить то, что не до конца понимают даже самые
просвещенные из нас по такому ничтожному поводу, как сместившийся кусочек хряща?
Ведь вы же не станете сводить пятно с блузки концентрированной серной кислотой,
правда?
Сказано это было предельно серьезным и даже доверительным тоном. Тем
неприятнее было Анне Александровне услышать раздавшееся вслед за этой тирадой
мелкое визгливое хихиканье.
- Отличное сравнение, не так ли? - потирая руки и пришепетывая сильнее
обычного, спросил хозяин. - Магия - слишком сильное средство, пригодное лишь для
самых крайних случаев. Кроме того, это всегда палка о двух концах. Я в любой
момент помогу вам, чем смогу, и ничего не попрошу взамен, но силы, которыми
повелевает магия, никогда и ничего не делают даром. И цена, которую они
запросят, может показаться вам непомерной. Понимаете? Я говорю не о деньгах! -
поспешно воскликнул он, предупреждая готовое сорваться с губ Анны Александровны
замечание. - Деньги - грязь, особенно для обитателей иных плоскостей нашего
печального мира. Вы знаете, что они любят? Кровь, кости и плоть - вот обычная
цена за их услуги. Это может быть мизинец, или просто капелька крови, или... Ну,
вы меня понимаете. Мы же с вами, как говорится, интеллигентные люди.
Он снова противно захихикал, сделавшись при этом омерзительным. Этот
человек ежеминутно менялся, как картинка в калейдоскопе, и невозможно было
понять, то ли он слегка чокнутый подвижник, то ли отпетый мерзавец. Он словно
расплывался перед глазами, двоился и троился, и так было до тех пор, пока на ум
Анне Александровне не пришло грубоватое, но очень емкое определение: псих. У
этого парня явно были не все дома, и, придя к такому выводу, Сивакова
успокоилась: хозяин перестал раздваиваться, обретя непротиворечивую целостность
образа. Теперь оставалось только выбраться отсюда целой и невредимой. Анне
Александровне почему-то казалось, что с этой задачей она справится без особого
труда: главное - не перечить сумасшедшему, не заставлять его нервничать и,
конечно же, ни в коем случае не злить.
"А с другой стороны, - подумала она, - я ведь пришла сюда не для того,
чтобы поставить ему диагноз. И потом, псих - это не диагноз, а ругательство. Мне
ведь хотелось понять, имеет ли он отношение к... В общем, не надо кривить душой и
искать обтекаемые определения. Мне хотелось узнать, не людоед ли он. В наше
время тот, кто ест человеческое мясо, наверняка душевнобольной, но это
утверждение не имеет обратной силы: редкий псих отважится по собственной
инициативе отведать человечины".
- Да аллах с ней, с магией, - продолжал между тем хозяин. - Я всей душой
надеюсь, что проблема, которая привела вас ко мне, не потребует вмешательства
сверхъестественных сил, про которые, кстати, никто толком не знает, есть они на
самом деле или их вовсе нет. Между прочим, позвольте представиться: Ярослав
Велемирович Козинцев, ваш покорный слуга. Имечко у меня, как сказал герой одного
литературного произведения, некруглое, поэтому можете называть меня просто
Славой.
Анна Александровна удивленно приподняла правую бровь: Ярослав Велемирович
цитировал "А зори здесь тихие" Бориса Васильева - вещь хотя и широко известную,
но не имеющую ни малейшего отношения к астрологии, хиромантии и магии. Все-таки
он был до оторопи странным типом - странным и страшноватым в своей странности.
Однако элементарная вежливость требовала от Анны Александровны ответного
жеста, и она, слегка наклонив голову, представилась:
- Петрищева. Людмила Сергеевна.
Она понятия не имела, зачем солгала, назвавшись чужим именем. Хорошо еще,
что на язык ей подвернулась фамилия коллеги, с которой они рука об руку
оттрубили двадцать с лишним лет в сельской школе. В противном случае Анна
Александровна запросто могла бы оконфузиться, ненароком забыв, как её зовут.
Впрочем, по зрелом размышлении она решила, что в этой лжи все-таки был
определенный смысл. Если её зятя убил этот странноватый Ярослав Велемирович, он
мог быть в курсе, кого убивал, или просто заглянуть в документы. В таком случае
назваться собственной фамилией означало бы подписать себе смертный приговор.
Анна Александровна похолодела, внезапно осознав, что только что беспечно
провальсировала по самому краю пропасти, думая о чем угодно, но только не о
деле. Лишь теперь до неё окончательно дошло, за какое серьезное дело она
взялась, и она на миг усомнилась в своей способности справиться с поставленной
перед собой задачей.
- Итак, Людмила Сергеевна, - сказал хозяин, сделав перед именем своей
гостьи коротенькую паузу, которая очень не понравилась Анне Александровне, -
может быть, вы скажете, что привело вас в это недостойное жилище?
Он снова непроизвольно хихикнул и поспешно прикрыл ладонью рот,
одновременно каким-то женским движением запахивая на груди халат. Анна
Александровна снова обратила внимание на то, какие длинные и ухоженные у него
ногти. Судя по виду, эти ногти были стопроцентно здоровыми и очень, очень
крепкими...
- Карма, - неожиданно для себя сказала она. - Я хочу понять, что это такое
и как с этим бороться.
- Бороться? - Ярослав Велемирович, казалось, был несказанно удивлен. -
Господь с вами, Людмила Сергеевна, да разве можно бороться с кармой! Это, между
нами, наилучший способ многократно увеличить и без того тяжкое бремя. Что это
вам пришло в голову? - он вдруг уставился в лицо Анне Александровне слепыми
темными линзами очков, на пару секунд застыл, как каменный истукан, а потом
удовлетворенно кивнул. - Ясно, - сказал он. - Черная полоса, несчастья сыплются
одно за другим, вы устали и не можете понять, за что вам такое наказание. А
слово "карма" у всех на слуху. Никто толком не понимает, что оно означает, но
все знают, что это что-то нехорошее, вроде наказания за грехи, которых ты, может
быть, вовсе и не совершал. Что-то наподобие.., гм.., процентных выплат по займу,
который сделал твой пра-пра-прадед триста лет назад на крайне невыгодных
условиях.
Анна Александровна только-только собралась признать, что для психа
Козинцев рассуждает очень уж спокойно и логично, как он опять хихикнул и
принялся с сухим шорохом потирать ладони.
- Надо вам сказать, милейшая Людмила.., э...
- Сергеевна, - подсказала Сивакова, сделав вид, что не заметила этой
маленькой проверки.
- Сергеевна, благодарю вас. Так вот, Людмила Сергеевна. Беда заключается в
том, что все религии... Простите, вы не религиозны?
- Увы.
- Вот и славно. Так вот, все религии, в том числе и индуизм, из которого к
нам пришло понятие кармы, грешат одним недостатком: их утверждения невозможно ни
доказать, ни опровергнуть. Помните, как у Высоцкого: кто верит в Магомета, кто в
Аллаха, кто в Иисуса... А карма - это, если разобраться, совсем просто.
Представьте себе этакое досье, в которое заносится все, что вы сделали и чего не
сделали на протяжении всего своего существования, - я имею в виду все жизни,
которые, по мнению индусов, проживает бессмертная душа. Допущенные ошибки можно
исправлять или, наоборот, усугублять, и в зависимости от этого тяжесть вашей
кармы, то есть количество предстоящих воплощений и степень их.., э-э-э..,
мучительности, соответственно увеличивается или, напротив, уменьшается.
- А, - сказала Анна Александровна, - понятно. Десять заповедей в
расширенном виде. Будь паинькой - и придет царствие небесное.
- Как бы не так! - хихикая и потирая руки, воскликнул Козинцев. - В том-то
и загвоздка, что в этом случае никто не знает, что такое хорошо и что такое
плохо. Пожалев того, кто недостоин жалости, оказав помощь тому, кто на самом
деле в ней не нуждается, или, скажем, подписав смертный приговор отпетому
негодяю, вы рискуете взвалить весь груз его кармы на свои плечи, и груз этот
может оказаться непосильным. Христианство в этом смысле проще и, я бы сказал,
человечнее. Но и примитивнее в то же время. Древние религии и культы не знали
милосердия. Они были величественны и жестоки, и, по-моему, все они врали так же,
как врут наши современные попы. Плюньте вы на эту свою карму, ну её совсем!
Может быть, её и вовсе не существует, а в ваших бедах виноваты нехорошие люди.
Вы об этом не думали?
- А... Э... Гм... Знаете, вы меня озадачили, - сказала Анна Александровна. Она
действительно была озадачена, если не сказать растеряна. - Простите, но разве не
вы написали в своем объявлении, что занимаетесь диагностикой кармы?
- Мало ли что я там написал, - легкомысленно махнул наманикюренной рукой
Козинцев. - Я ведь уже сказал, что просто помогаю людям. Помогаю, понимаете? Это
можно делать по-разному. Большинство из нас, увы, больше нуждается в красивой
лжи, чем в реальной помощи. Если кто-то хочет, чтобы ему рассказали
захватывающую историю о его трехстах двадцати восьми воплощениях во всех частях
света, то я не вижу причин для отказа. А сочинить такую историю ничего не стоит.
Для этого нужны всего лишь кое-какие специальные знания, чуть-чуть
наблюдательности и крупица здравого смысла. Здравого смысла! - повторил он с
какой-то странной торжественностью, словно пытался доказать кому-то - и прежде
всего самому себе, что у него этот здравый смысл имеется, в чем Анна
Александровна сомневалась с каждой минутой все сильнее.
- Не понимаю, зачем вы все это мне рассказываете, - сказала Анна
Александровна, старательно отводя взгляд от страшного рубца на щеке Козинцева.
Ей вдруг до смерти захотелось узнать, откуда у него эта отметина, но она,
разумеется, не стала задавать вопросов по этому поводу. - В самом деле, -
продолжала она, - а вдруг я пришла к вам именно за красивой сказкой? Вы же так
растеряете всех своих клиентов!
- Ну вот! - по-женски всплеснув руками, воскликнул Ярослав Велемирович
(просто Слава, не к месту вспомнила Сивакова). - Опять вы за свое! Клиенты,
деньги, бизнес... Помешались все на этом бизнесе. Помешались, вам ясно? - он
хихикнул. - Я же только что вам сказал: немного наблюдательности! Помните
Шерлока Холмса? Вы умный, жесткий и весьма консервативный человек, Людмила
Сергеевна, и вы сами толком не знаете, зачем сюда явились. Вам нужна помощь, не
спорю, но диагностика кармы интересует вас в самую последнюю очередь. Какая, к
дьяволу, - ах, простите! - карма?! Ведь вы же всю жизнь учили детей
материализму!
Анна Александровна вздрогнула и непроизвольно хватанула ртом воздух, как
выброшенная на берег рыба. Вот так сумасшедший!
- Откуда... Откуда вы знаете? - с трудом выговорила она.
- Что вы педагог? Помилуйте, Людмила Сергеевна! Судя по вашей прическе, вы
ежедневно проводите перед зеркалом как минимум полчаса. Как минимум,
подчеркиваю. Неужели вы до сих пор не заметили, что весь ваш послужной список
отпечатан у вас на лбу крупными буквами? А тому, кто не умеет читать, достаточно
один раз услышать ваш голос, чтобы понять, кто вы. Вы завуч или директор? Я имею
в виду должность, которую вы занимали перед выходом на пенсию.
- Я что, выгляжу такой старой?
- Ни в коем случае. Просто в конце мая в самый разгар рабочего дня
встретить облеченного властью педагога на расстоянии свыше трех метров от здания
ближайшей школы - дело совершенно немыслимое. Так завуч или директор?
- Директор, - призналась Анна Александровна, окончательно запутавшись в
собственных умозаключениях. И это псих?! Да он умнее и проницательнее всех, с
кем ей доводилось встречаться! И хитрее, пожалуй.
Опасное сочетание, подумала она. А главное, до сих пор непонятно, есть ли
смысл во всем этом разговоре. Возможно, она попусту теряет время, болтая с тихим
умалишенным, в то время как её беременная дочь, только что похоронившая мужа,
сидит одна в пустой квартире...
И тут, словно в ответ на её сомнения, в глаза ей бросилась лежавшая на
захламленном журнальном столике книга. Взгляд Анны Александровны все время
блуждал по комнате, беспокойно перебегая с предмета на предмет, и эту книгу она,
конечно же, уже видела, но лишь теперь до неё дошел смысл отпечатанного на
потрепанной коленкоровой обложке названия. "Тайные ритуалы племен Новой Гвинеи"!
Папуа Новая Гвинея. Папуасы! "Ну, почему аборигены съели Кука?" Впрочем, Кука
съели все-таки не папуасы, но дела это, в сущности, не меняет...
Анна Александровна придала своему лицу самое светское выражение, на
которое была способна при сложившихся обстоятельствах, и изящным жестом достала
из сумочки сигареты. Хозяин, который молча наблюдал за ней и то ли улыбался, то
ли нет - из-за шрама понять это было затруднительно, - предупредительно
пододвинул к ней пепельницу в форме дракона и чиркнул украшенной барельефом
черепа зажигалкой.
- Я, с вашего позволения, присоединюсь, - как ни в чем не бывало сказал
он, вынимая из кармана мятую пачку "Парламента". - Знаю, что надо бросать, но в
этой жизни так мало удовольствий!
- Вы правы, - со светской улыбкой согласилась Анна Александровна. - А у
вас широкий круг интересов, - сказала она, указывая на лежавшую на столе книгу.
- Это беллетристика?
- Отнюдь, - сказал Козинцев и любовно погладил ладонью засаленный
переплет. - Это весьма серьезное исследование одного малоизвестного английского
антрополога. Он прожил больше десяти лет среди каннибалов и ухитрился при этом
не только не угодить в котел, но и сделаться доверенным лицом их вождя.
Вернувшись домой, он написал фундаментальное исследование и мог бы стать
знаменитым, если бы не одно печальное обстоятельство.
- Какое же? - заинтересованно спросила Анна Александровна.
- Он закончил свои дни в сумасшедшем доме. Дело в том, что в процессе
наблюдения за каннибалами сей ученый муж незаметно для себя усвоил некоторые их
наклонности и привычки, которые в Англии сочли несколько." гм..,
нетрадиционными. Он успел съесть четырех своих соотечественников, прежде чем его
изловили и заперли в печально знаменитом лондонском Бедламе. Большинство
экземпляров книги, которую он успел издать на собственные средства, было
уничтожено, так что перед вами самый настоящий раритет, библиографическая
редкость, имеющая огромную ценность - как антикварную, так и познавательную.
- Познавательную?
- Разумеется! Они были не так уж глупы, эти самые каннибалы... Их совершенно
напрасно считали дикарями лишь на том основании, что у них не хватило ума
изобрести штаны и огнестрельное оружие. А им это было не нужно, представьте!
Зато они научились жить в гармонии с природой и с собой.
- И есть при этом друг друга и всех, кто подворачивался под руку, - борясь
с легкой тошнотой, добавила Анна Александровна.
- Ну, во-первых, далеко не всех, - обиженно возразил Козинцев, - а вовторых,
это тоже было неотъемлемой частью гармонии, - он опять разразился
своеобразным смехом. - У них было чему поучиться, поверьте, - заключил он, резко
оборвав свое хихиканье. - А кстати, не желаете ли перекусить?
- Человечиной? - не успев поймать себя за язык, спросила Анна
Александровна и мгновенно покрылась холодным потом. "Что я делаю? - панически
подумала она. - Боже, что я натворила! Этот чертов маньяк меня спровоцировал, а
я купилась как последняя дура! Что же теперь будет? Что он со мной сделает?"
Впрочем, ничего страшного не произошло. Хозяин воспринял последнюю реплику
Анны Александровны как шутку и от души рассмеялся - именно рассмеялся, а не
захихикал, на мгновение сделавшись почти симпатичным.
- Да нет, - сказал он, перестав смеяться. - Всего лишь пельменями. Хотя...
Кто их знает, из чего они делают фарш у себя на мясокомбинате? В эти их
мясорубки может угодить что угодно.., вернее, кто угодно. Согласен, то, что я
говорю, звучит не очень аппетитно и даже, я бы сказал, не совсем прилично, но
правда частенько бывает неприглядной, вы согласны? Именно поэтому я стараюсь как
можно реже покупать продукты в магазинах. Ничего не могу с собой поделать -
противно. Так как насчет пельмешек?
- Благодарю вас, - вежливо ответила Анна Александровна, подавив внезапный
рвотный позыв, - я сыта. Мне, пожалуй, пора, я и так засиделась у вас до
неприличия долго. Вы правы, диагностика кармы - это совсем не то, что мне
требуется. Вот поговорила с вами, и на душе полегчало.
- Нехватка нормального общения, - спокойно констатировал Козинцев,
провожая её до дверей. - Звоните или приходите в любое время. Только, если вас
не затруднит, во второй половине дня.
- Непременно, - не покривив душой, сказала Анна Александровна.
В прихожей она остановилась, осененная внезапной идеей. Вопрос, который
она собиралась задать, был дурацким, но удержаться Анна Александровна просто не
могла, тем более что это вдруг показалось ей очень важным.
- Скажите, - спросила она, глядя на хозяина через плечо, - это, случайно,
не вы посадили под окнами картошку?
- Разумеется, я, - без тени замешательства ответил Козинцев и мелко
захихикал, с сухим шорохом потирая ладони.
После занятий Пантюхин заглянул на пруд. Погода в последние две недели
стояла сухая и жаркая, вода в прудах успела прогреться до приемлемой
температуры, так что купальный сезон был в полном разгаре. Тюха собирался
окунуться разок-другой перед обедом, но, уже начав расстегивать джинсы, вспомнил
об одном неприятном обстоятельстве, которое начисто исключало всякую возможность
купания - по крайней мере, здесь и сейчас.
Дело было в том, что накануне мать загнала Тюху в ванну. Это дело Андрей
Пантюхин по присущей ему лености не любил, так что с самого детства и по сей
день купание происходило в приказном порядке: мать просто наполняла ванну,
выкладывала на крышку стиральной машины чистое полотенце и свежее нижнее белье и
железным голосом командовала: "Андрей! Мыться!" Двухметровый Тюха безропотно
шлепал в ванную, поскольку знал, что спорить бесполезно: разозлившись, мать
могла запросто надавать по шее, а мысль о том, чтобы защищаться, используя свое
превосходство в росте, весе и физической силе, как-то не приходила Тюхе в
голову. Все-таки это была его мать, которую Тюха искренне любил и которой
всячески помогал в меру своих сил. Он и в строительное училище пошел только
потому, что при его способностях это был едва ли не единственный реальный шанс
быстро получить пользующуюся повышенным спросом профессию.
Короче говоря, накануне Тюха принимал ванну, после чего, естественно,
надел чистое белье. Из ванной он вышел в одних семейных трусах, босиком
прошлепал на кухню, где возилась у плиты разгоряченная мать, и, обиженно надув
губы, продемонстрировал ей не слишком обширную, но очень заметную прореху сзади.
По правде говоря, трусы - сатиновые, ветхие, с ослабшей от старости
резинкой, давно потерявшие первоначальный цвет, - давно просились на помойку, но
финансовое положение семьи было таково, что каждая сэкономленная копейка
приходилась весьма кстати. Что касалось верхней одежды, то тут мать буквально
ложилась поперек себя, стараясь, чтобы её сын выглядел не хуже других, но вот
белье у Тюхи явно не годилось для того, чтобы демонстрировать его на людях. В
принципе, Тюхе на это было глубоко плевать. Кому какое дело, что у тебя за
трусы, если их все равно не видно?
Увидев дырку, мать огорченно вздохнула, легонько шлепнула сына по тугому
(с дыркой) заду и сказала:
- А до следующей стирки ты потерпеть не можешь? Постираю - зашью. Все
равно все твои тряпки в корзине с грязным бельем. Мог бы, между прочим, сам
постирать, не маленький уже.
- Угу, - недовольно прогудел Тюха, - счас. Ладно, и так сойдет.
В общем, дырка на трусах наличествовала и в данный момент, так что о
купании нужно было забыть. На низком травянистом берегу некуда было ступить -
повсюду лежали, сидели, стояли, играли в карты, ели, пили и беседовали бледные
после долгой зимы москвичи. Тюха отлично понимал, что всем им нет до него
никакого дела, но появиться на людях, среди которых было полно молодых
симпатичных девушек, в дырявых трусах он просто не мог. Не имел права, вот и
все. Девушки, или телки, как называл их Тюха с приятелями, не прощают подобных
вещей. Подойдешь к такой вот на дискотеке, пригласишь подергаться, а она тебе и
выдаст: а, дескать, ты тот самый, который по пляжу в драных "семейниках"
разгуливал! И с подружками - шу-шу-шу, шу-шу-шу... Тьфу, блин!
- Эх, маманя, - без особой, впрочем, горечи вздохнул Тюха и принялся
застегивать наполовину расстегнутые брюки.
Он забросил на плечо ремень сумки с учебниками, без всякого желания
закурил сигарету и ленивой походкой двинулся прочь от пруда.
Выбравшись из прозрачной, пронизанной солнечными лучами тени перелеска на
пышущий нездоровым жаром послеполуденный асфальт, он пошел ещё медленнее. Жара
навалилась на него, как тонна тлеющего угля, вспотевшие ступни скользили внутри
горячих кроссовок, по спине тек пот, скапливаясь под широким кожаным ремнем.
Даже ветер, порывами налетавший неизвестно откуда, не приносил облегчения: он
был горячим и нес с собой тучи колючего песка. Разомлевший Тюха уже начал
подумывать о том, чтобы лечь прямо на газон и не двигаться с места, пока вечер
не принесет с собой хоть немного прохлады, когда вдруг заметил Пятнова, только
что вышедшего из перелеска и как раз переходившего дорогу.
Пятый едва переступал ногами, изнемогая под тяжестью двух здоровенных,
туго набитых чем-то матерчатых сумок. Ручки сумок он повесил себе на плечи, а их
днища при этом колотили его по ногам чуть выше щиколоток. Выглядел он ещё больше
разомлевшим, чем Тюха. Его ехидная физиономия покраснела и лоснилась от пота, а
темные стекла солнцезащитных очков горели, отражая солнце, как фары автомобиля.
При виде приятеля Тюха испытал некоторую неловкость. С одной стороны, он
был рад встрече, а с другой - не знал, чего от неё ожидать. Дело в том, что
неделю назад Пятого с треском выперли из училища. По идее, Тюху должны были
выставить пинком под зад вместе с ним, но Пятый повел себя по-мужски, и о
Тюхином участии в столь плачевно закончившемся мероприятии так никто и не узнал.
История вышла довольно некрасивая и, честно говоря, уголовно наказуемая.
На сухом и корявом языке милицейских протоколов то, что поначалу казалось Тюхе
невинной шалостью, называлось попыткой изнасилования. Дуреха, с которой они
решили немного пошутить после второй бутылки портвейна, подняла визг, как будто
её резали тупым ножом. Тюхе повезло - он держал её сзади, так что она не видела
его лица, и успел вовремя рвануть когти. Замешкавшегося Пятого замели на
горячем. До возбуждения уголовного дела, к счастью, не дошло, поскольку Пятый
только и успел, что забраться этой идиотке под майку (где, кстати, по мнению
Тюхи, не было ничего заслуживающего внимания), но педсовет был единодушен и
непреклонен в своем стремлении избавиться от Пятнова, который давным-давно сидел
у всего педагогического коллектива в печенках, селезенках и прочих внутренних
органах. На историческом заседании педсовета Пятый держался стойко, как
партизан, хотя сохранить Тюхино инкогнито оказалось непросто: потерпевшая уже
успела ляпнуть, что "насильников" было двое, и имя второго из Лехи Пятнова
тянули чуть ли не раскаленными щипцами.
Именно поэтому Тюха испытывал сейчас сильнейшее замешательство: он-то
остался в училище и даже не присутствовал на том знаменитом заседании педсовета,
где из Пятого делали отбивные. Теперь он невольно оказался перед Пятым в
неоплатном долгу, который к тому же нечем было отдавать.
Нерешительно покрутив на пальце перстень с коровьим черепом, Тюха выплюнул
сигарету и двинулся наперерез Пятнову, издалека поднимая руку в ленивом
приветствии. Он решил вести себя как ни в чем не бывало - а что ещё ему
оставалось делать? В конце концов, идея прижать ту дуру в углу за мастерскими
принадлежала Пятому. И потом, окажись сам Тюха на месте Лехи Пятнова, он бы тоже
ни за что не раскололся, хотя, вылетев из училища, потерял бы гораздо больше,
чем Пятый, которому, похоже, все было трын-трава.
Пятый наконец тоже заметил Тюху и остановился на проезжей части у самой
бровки тротуара, с облегчением опустив на землю свои неподъемные баулы. Тюха
обратил внимание на то, что он обращался со своей ношей как-то очень уж бережно,
словно в мешках была электронная аппаратура или хрусталь. У Тюхи мелькнуло
нехорошее подозрение: уж не спер ли Пятый все это барахло из какого-нибудь
киоска или, того хуже, из квартиры?
- Салют, - сказал он, подойдя и нерешительно протянув Пятому руку. - Ты
откуда с таким багажом?
- А, - небрежно отмахнулся Пятый, пожимая Тюхину ладонь и вытирая со лба
обильный трудовой пот, - ерунда. Это я, типа, работаю. Маман, сам понимаешь, уже
неделю в истерике, только что ногами по полу не стучит, а папан сказал: раз ты,
типа, такой здоровенный, что тебе твое здоровье девать некуда, иди, типа,
вкалывай. Бабок, говорит, больше не получишь. Хочешь, говорит, нормальный
прикид, диски там или сигареты, так иди и заработай. На завод к себе устроить
предлагал, типа, учеником токаря.
- А ты? - сочувственно спросил Тюха, вынимая из кармана сигареты.
- А я, типа, разбежался, - небрежно ответил Пятый и отстранил протянутую
Тюхой пачку. - Убери ты это говно. На, закури моих. Настоящие Штаты, не твоя
задрипанная Украина.
- Не хило, - сказал Тюха, осторожно выуживая из предложенной Пятым пачки
непривычно длинную сигарету с тройным золотым ободком. - А откуда тогда такое
курево?
- Тюха ты, Тюха. Я же говорю: работаю! Пристроился к соседу продавцом.
Реализатором, типа.
- Ух ты! - воскликнул простодушный Тюха. - В киоске? Ну, теперь у тебя
курева будет завались! Слушай, а пиво у тебя в киоске есть?
- Да какое пиво, баран?! Какой киоск? Я в Измайлово, на вернисаже, картины
толкаю. Пять процентов от выручки мои. Ну и, ясный хрен, все, что поверх
хозяйской цены смогу накрутить, тоже мое. Сосед у меня, типа, художник, понял?
Так что я теперь тебе не хрен собачий, а деятель искусства!
- Что, в натуре? Картинки, да? Слышишь, Пятый, дай посмотреть!
- Может, тебе ещё пососать дать? - огрызнулся Пятнов. - Я их задолбался
упаковывать, а ты - посмотреть... Буду я тебе корячиться посреди улицы. В общем,
перетопчешься. Хочешь - приезжай в Измайлово и смотри сколько влезет.
- Счас, - лениво обронил Тюха. - Делать мне больше нечего - по такой
жарище в Измайлово пилить. Покупают-то хоть хорошо?
- Мне хватает, - ответил Пятый, - и сосед не жалуется. Он вообще
нормальный дядька. Ну, ты огня дашь? В моей зажигалке бензин кончился. Она его
жрет, как старая "Волга", в натуре. Хрен напасешься.
- Класс, - сказал Тюха, вынимая из кармана газовую зажигалку. - Прикинь,
картина: подкатываешь ты к бензоколонке верхом на "Зиппо" и бакланишь: але,
братва, залейте-ка мне двадцать литров "семьдесят шестого"!
Пятый лениво фыркнул и склонился над сложенными лодочкой ладонями Тюхи,
чтобы прикурить. Тут в глаза ему бросился перстень с коровьим черепом.
- Ого, - сказал он с невольным уважением. - Некислая хреновина!
- Да ну, - почему-то смутившись, ответил Тюха. - Смотрится, правда, клево.
Я от неё тащусь, в натуре.
- Не скажи, - задумчиво проговорил Пятый, разглядывая перстень. - Это тебе
не тот фуфелек, которым на каждом углу с лотков торгуют. Зуб даю, ручная работа.
Серебро?
- Обалдел, что ли? Откуда у меня серебро? Обыкновенная железка. Правда,
если такой в рыло дать, классная дырка получится.
- М-да? - с сомнением произнес Пятый. Он вырос в сравнительно обеспеченной
семье и, хоть и не был специалистом по драгоценным металлам, все-таки мог на
глаз отличить железо от серебра. Сказать, где серебро, а где, например,
мельхиор, он бы уже не взялся, но железо есть железо, как его ни декорируй. - А
ну снимай свою "гайку"! Дай-ка мне на неё поближе посмотреть...
Тюха привычно повиновался. Пятнов поднес перстень к глазам и повертел его
так и этак, разглядывая со всех сторон. Особенное внимание он почему-то обратил
на внутреннюю поверхность кольца. Его поиски очень быстро увенчались успехом. Он
удовлетворенно кивнул и поморгал, давая отдохнуть уставшим от непривычного
напряжения глазам.
- Слушай, - сказал он, не торопясь возвращать перстень Тюхе, - отдай его
мне, а?
Что-то в голосе приятеля насторожило туповатого Тюху. Кроме того, перстень
ему нравился - и чисто внешне, и потому, что действительно был неплохим
заменителем кастета.
- Счас, - лаконично ответил он и, чтобы до Пятого лучше дошел смысл
ответа" добавил:
- Только галоши надену.
- Ну, тогда продай, - настаивал Пятнов. - Пять баксов тебе хватит? Ну
ладно, десять. Десять гринов, Тюха! Соглашайся, пока я добрый!
- Ладно, добрый, - проворчал Тюха. - Давай сюда гайку и кончай гнилой
базар. Дела все равно не будет. Самому надо, понял?
- Да подавись ты своим дерьмом, - сказал Пятый, возвращая перстень. В его
голосе не было злости. - Только на твоем месте я бы эту штуку втюхал за любые
бабки. Ты же баран, тебя же с ней заметут.
- Счас, - повторил Тюха, лексикон которого не поражал богатством и
разнообразием. - С чего это меня вдруг заметут?
- Ас того тебя заметут, - вкрадчиво сообщил ему Пятый, - что гаечка эта
наверняка паленая. Колись, Тюха, где ты её стырил? А если не стырил, то нашел.
Хрен редьки не слаще. Все равно отберут да ещё и кражу пришьют - для отчетности,
типа. Гаечка твоя - серебро высшей пробы. Всосал, дебил?
- Я-то всосал, - проворчал Тюха, с усилием насаживая перстень на распухший
от жары палец. - Десять баксов, говоришь? Что-то ты расщедрился. Гаечка-то
граммов на двадцать потянет, не меньше. И высшая проба... А насчет ментовки не
беспокойся. Мне эту штуку один мужик подарил.
- Какой ещё мужик? - презрительно спросил Пятый, не сомневаясь, что Тюха
пытается навешать ему лапши на уши.
Тюха вдруг снова засмущался, целиком сосредоточив свое внимание на
сигарете, которая и без того вполне исправно дымила, распространяя вокруг аромат
хорошего заграничного табака. Было видно, что Пантюхину до смерти хотелось
поделиться с приятелем какой-то буквально распиравшей его новостью и в то же
время он опасался, что его поднимут на смех.
- Ну, - чутко уловив эту странную перемену в настроении приятеля, надавил
Пятый, - чего жмешься? В голубые, что ли, подался? Гайку, небось, спонсор
подарил?
- А в рыло? - меланхолично поинтересовался Тюха.
Пятый хорошо знал эту меланхолию. Знал он также и то, что слова у Тюхи
обычно не расходятся с делом. Поэтому он поторопился отработать назад, обратив
все в шутку.
- Да ладно тебе, - миролюбиво сказал он. - Чего ты в бутылку лезешь? Я же
о тебе, дураке, забочусь.
- Не дурнее тебя, - огрызнулся Тюха.
- Это как посмотреть. Мне мужики колечек не дарят. Нынче этих извращенцев
развелось, как грязи, в натуре. Ко мне недавно один в метро клеился, пока я его
открытым текстом не послал: ПНХ, МДК.., ну, как положено, в общем.
- Не, - длинно сплюнув на пыльный асфальт, лениво произнес отходчивый
Тюха, - этот не извращенец. Он знаешь кто? Колдун.
- Ну, ты прикололся, - фыркнул Пятый. - Такого я даже от тебя не ожидал.
Или это кликуха такая - Колдун?
- Какая ещё кликуха! Колдун, понял? Реальный. Я, когда понял, чуть в штаны
не навалил. А потом присмотрелся - ничего, клевый мужик. Бакланит так, что
заслушаешься. Гайку вон подарил.
- Слушай, - осененный внезапной идеей, воскликнул он, - а давай к нему
вместе зарулим! У него этого барахла, как грязи. Говорит, это типа амулетов. От
дурного глаза, там, от импотенции, чтоб бабки водились... Пошли, Пятый!
- Чтоб бабки водились? - насмешливо переспросил Пятый. - Не, Тюха, ты всетаки
лох. Давай, рассказывай, как этот козел тебе мозги запарафинил. Только
давай шевелить ногами, а то так и поджариться можно.
Тюха выплюнул окурок, беспрекословно подхватил одну из сумок с картинами,
и они не спеша двинулись в глубь микрорайона. По дороге Тюха поведал Пятому о
своем знакомстве с колдуном.
Началось все с того, что мать Тюхи прочла вывешенное на столбе объявление
какого-то народного целителя. Туманные заявления насчет магии, кармы и прочей
зауми её ничуть не смутили, зато коррекция осанки живо заинтересовала мадам
Пантюхину, которую давно беспокоила привычка её сына сутулиться. Она созвонилась
с целителем, и тот назначил встречу. Время было не совсем удобным: в назначенный
час мать Тюхи должна была находиться на своем рабочем месте. Но она вполне
логично рассудила, что её оболтус уже достаточно вырос для того, чтобы
самостоятельно пройти двести метров и не перепутать номера квартир. Она снабдила
сына энной суммой на оплату медицинских услуг и отбыла на работу, пообещав
своему отпрыску не оставить у него на заднице живого места, если он вздумает
пропустить сеанс.
Таким вот образом Тюха и попал в завешенную портьерами и заваленную
всевозможным экзотическим хламом квартиру Ярослава Велемировича Козинцева. В
квартире ему понравилось, и, пока хозяин мял его и гнул во все стороны почем
зря. Тюха заинтересованно глядел по сторонам.
Перстень с коровьим черепом он заметил сразу. Тот лежал на заваленном
какими-то книгами, курительными трубками, подсвечниками и прочей ерундой
журнальном столике, наполовину скрытый листком пожелтевшей, готовой рассыпаться
от ветхости бумаги - а может быть, и не бумаги вовсе, а самого настоящего
пергамента. "Баран! - решил посмеяться Пятнов, - это же была человеческая кожа!"
"Может, и так", - согласился Тюха, немало удивив этим приятеля.
Короче говоря, когда после сеанса массажа хозяин отлучился в ванную помыть
руки, Тюха дождался, пока он закрыл за собой дверь и пустил воду, и втихаря
приватизировал приглянувшийся перстенек. Вернувшись, хозяин отказался от
предложенных Тюхой денег, а уже в дверях, перед тем как отпереть замок, как бы
между делом заметил, что воровать нехорошо - дескать, кое-где на Востоке до сих
пор сохранился обычай рубить ворам руки. При этом он с улыбкой указал на карман
Тюхиных джинсов, где в это время лежал присвоенный Тюхой перстень. Тюха,
естественно, ушел в глухую несознанку, и тогда хозяин сделал что-то, что Тюха
так и не смог до конца осознать, не говоря уже о том, чтобы описать во всех
подробностях. Козинцев, продолжая улыбаться, шагнул вперед, а в следующее
мгновение рослый, тяжелый, сильный, понаторевший в драках Тюха вдруг
почувствовал, что пол стремительно уходит у него из-под ног. После третьего
кувырка в воздухе он окончательно потерял ориентацию в пространстве и очень
удивился, обнаружив себя стоящим на прежнем месте. Хозяин стоял напротив и с
улыбкой показывал Тюхе раскрытую ладонь, на которой лежал злосчастный перстень.
При этом он даже не запыхался, что, по мнению Тюхи, противоречило всем известным
науке физическим законам. "А главное, - с жаром сказал Тюха, - как он узнал, что
я взял этот чертов перстень?!"
- Подглядывал, - предположил скептичный Пятнов.
- Вот тебе - подглядывал! - Тюха сделал неприличный жест и едва успел
подхватить соскользнувшую с плеча сумку с картинами. - Через портьеры и закрытую
дверь? Я тебе дело молочу, а ты - "подглядывал"...
В общем, перстень Тюхе подарили, сопроводив дар продолжительным чаепитием
и не менее продолжительной беседой, в ходе которой Тюха узнал много интересных
вещей, не имевших отношения ни к коррекции осанки, ни к мелким нарушениям
уголовного кодекса. Напоследок его пригласили заходить и приводить, если будет
желание, с собой друзей или подруг.
- Вот такая, брат, ботва, - закончил свой рассказ слегка осипший Тюха. -
Ну, так как, сходим?
- А фиг ли нам, красивым бабам? - сказал Пятнов, скрывая под развязностью
тона жгучую заинтересованность. - Вечерком смотаемся, если будем живы. А он
точно бабок не берет?
- С меня же не взял, - пожал плечами Тюха. - Спрячь, говорит. Я, говорит,
у людей последнее не забираю. Ну вот скажи, откуда ему знать, "что мамане до
зарплаты ещё две недели корячиться, а бабок в доме - ни хрена?
Пятнов пожал плечами, не став говорить о том, что финансовые проблемы
Тюхиного семейства легко угадать по его не слишком интеллектуальной физиономии и
разбитым кроссовкам. Впрочем, даже это не объясняло странного поведения Тюхиного
нового знакомого: Пятый уже успел как следует усвоить, что в наше время никто не
спрашивает, сколько дней тебе осталось до получки; всех интересует другое -
сколько с тебя можно содрать.
- Ладно, - сказал он, - заметано. Вечерком, часиков в восемь, заскочи за
мной, о'кей?
- Угу, - сказал Тюха, - заскочу.
Восемнадцатого мая компания из трех девушек и четырех парней, среди
которых был и приятель Пантюхина и Пятнова Жека Малахов, отдыхала на берегу
самого дальнего из прилегавших к микрорайону прудов. Пруд этот был небольшой,
тенистый, сильно заросший водяными растениями и с таким илистым, захламленным
всяким мусором дном, что в нем практически никто не купался. На самых подробных
картах Москвы и Подмосковья он выделялся крошечным безымянным пятнышком бледноголубого
цвета; в народе же этот пруд без затей звался Круглым. Ходу до него по
прямой было примерно полчаса, и, как уже было сказано, бывали здесь редко: к
чему тащиться в такую даль, если нельзя даже искупаться? Плоские, заросшие
густым кустарником и смешанным лесом берега пруда посещала в основном молодежь,
искавшая уединения, чтобы без помех выпить вина, пыхнуть раз-другой запретным
косяком и потискаться в свое удовольствие на лоне подмосковной природы.
Так было и в этот раз - с той лишь разницей, что травки никто не принес.
Вина тоже было не слишком много, но это никого особенно не заботило: нет, и не
надо. Когда кончится, можно будет смотаться в город и достать еще, а пока что
нечего забивать себе голову ерундой!
Зато кто-то приволок волейбольный мяч. Парни, в особенности Жека Малахов,
от души поржали над "спортсменом", но девушки неожиданно приняли его сторону, и,
когда вино все-таки закончилось, решено было немного постукать в волейбол.
Играли на относительно ровном, свободном от кустов и деревьев пятачке над самой
водой. Поначалу игра шла вяло, но через некоторое время парни разошлись не на
шутку. Азарт игры не обошел стороной и девушек. Они визжали и неумело
подпрыгивали, чтобы достать пролетающий над головой мяч; их крепкие молодые
груди при этом тоже подпрыгивали, так и норовя выскочить из мизерных чашечек
купальников. Сексуально озабоченный Жека Малахов, часто облизывая губы, думал о
том, что ему скоро придется выйти из игры, чтобы не осрамиться при всем честном
народе. От этих мыслей его возбуждение только увеличилось, а вместе с ним
увеличилось и кое-что еще. Жека невольно опустил глаза, чтобы проверить, не
вырвался ли его одноглазый приятель на волю из-под резинки плавок, и в этот
момент кто-то не слишком умело, но очень сильно срезал высокий пас. Белый
кожаный мяч чувствительно съездил Жеку по макушке, отскочил и плюхнулся в самую
гущу зарослей камыша и аира, которыми была покрыта почти вся поверхность пруда.
Народ встретил происшествие дружным ржанием. Жеке Малахову было не столько
больно, сколько обидно. Всякий раз, когда мишенью для шуток становился он сам, а
не кто-нибудь другой, у него пропадало чувство юмора. Обиженно надув губы, Жека
обозвал приятелей козлами и полез в свои брошенные неподалеку джинсы за
сигаретами. "Эй, Малаха, - крикнули ему, - а мячик?" "А я тут при чем? -
сосредоточенно раскуривая сигарету, буркнул Жека. - Пускай автор сам за своим
произведением лезет. Больно мне охота в дерьме бултыхаться!"
Он на всякий случай проверил валявшиеся в траве пустые бутылки, не столько
надеясь отыскать глоток портвейна, которого, как он знал, не осталось ни капли,
сколько для того, чтобы не видеть, как один из его приятелей под шуточки
остальных лезет в воду, раздвигая камыш и брезгливо поднимая длинные костлявые
ноги. Ему почему-то ни к селу ни к городу вспомнилась аналогичная ситуация,
свидетелем которой он стал недавно. Только тогда был не пруд, а кусты и лежал в
этих кустах не мячик, а Тюхина знаменитая шапка. Микрорайон гудел от слухов о
маньяке-людоеде, и Жека, плевавший на эту болтовню с беспечностью молодости,
сейчас вдруг почувствовал себя очень неуютно: он-то наверняка знал, что трепотня
старух на скамеечках у подъездов и перешептывания домохозяек в общественном
транспорте имели под собой самую что ни на есть реальную основу.
То, что осталось от двадцатилетней Ирины Васнецовой, заявление об
исчезновении которой поступило в милицию полторы недели назад, плавало всего в
трех метрах левее и ближе к середине пруда, чем улетевший от приятелей
волейбольный мяч. Бледное, обескровленное, раздувшееся от воды нечто, ещё совсем
недавно бывшее милой вагоновожатой одного из московских трамвайных парков, тихо
покачивалось на поднятой копошившимся неподалеку подростком мелкой волне,
уставившись в голубое майское небо пустыми провалами глазниц. Над камышом
жужжали мухи, вокруг кишела мелкая водяная живность, спеша угоститься тем, чем
пренебрег убийца. Из-за того что тело целиком находилось в воде, запах был не
очень сильным, однако и его хватило для того, чтобы полезший за мячом подросток
заявил:
- Офигенная вонь на этом Круглом!
- Болотный газ, - авторитетно пояснил кто-то.
- Сероводород, - подхватил другой.
- Говноводород, - заключил Жека Малахов, испытывая огромное облегчение.
Труп пролежал в воде ещё сутки, прежде чем его обнаружил бизнесмен
Самохвалов, который выгуливал в районе Круглого своего ротвейлера Гришку. Гришка
происходил от чемпионов породы и, вероятно, поэтому страдал многочисленными
пороками, присущими представителям благородных, но вырождающихся семейств.
Кормили его как на убой, но благородный Гришка тем не менее никогда не упускал
случая сожрать на улице какую-нибудь дрянь, начиная от конфетной обертки и
кончая чьими-нибудь фекалиями, за что и получил от хозяина подпольную кличку
"Говноед". Обидного смысла этого прозвища Гришка не понимал и потому откликался
на оба своих имени - естественно, только в тех случаях, когда у него вообще была
охота на них откликаться.
Побегав немного вокруг пруда в поисках очередного лакомства, Гришка вдруг
замер на берегу, по-, вернув похожую на черно-коричневый валенок морду в
направлении противоположного берега. Ноздри его чутко затрепетали, а вялые
лопухи ушей тревожно задвигались, временами становясь топориком. Вдруг он
сорвался с места и с шумом и плеском устремился в камыши, не обращая никакого
внимания на окрики удивленного хозяина. Бизнесмен Самохвалов действительно
пребывал в крайнем изумлении: как правило, Гришку невозможно было загнать в воду
никакими силами.
Через некоторое время причина стала ясна: судя по доносившимся из зарослей
камыша звукам, Гришка что-то с аппетитом жрал. Сорвав глотку в попытках
докричаться до этого благородного ублюдка, бизнесмен Самохвалов разулся, снял
брюки и, ругаясь страшными словами, полез в пруд за своим, с позволения сказать,
домашним любимцем. В его действиях был резон: в пруду могла плавать какая угодно
зараза, а тратиться на ветеринара Самохвалову не очень-то хотелось.
Когда он увидел, что именно жрал Гришка, его немедленно вывернуло
наизнанку, да так, что он не удивился бы, заметив в камышах собственные кишки.
Последующие десять или пятнадцать минут превратились в сущий кошмар: в лобастой
Гришкиной голове явно замкнуло какое-то реле, и он вознамерился во что бы то ни
стало защитить свою находку от посягательств хозяина и любой ценой завершить
начатый пир. Задыхаясь от трупной вони, увязая в тине, путаясь ногами в
скользких корнях камыша, наступая на какие-то гнилые коряги и поминутно рискуя
оставить в зубах у своего любимца часть какой-нибудь из конечностей, Самохвалов
пытался отогнать пса от его добычи. В голове у него при этом все время крутилась
мысль о спрятанном в гараже пистолете и о том, что он сам, лично, за свои
собственные - и немалые, черт подери! - деньги натренировал чертова барбоса на
активную защиту. Если у этого крокодила по-настоящему поехала крыша, то
Самохвалов в данный момент рисковал разделить участь того, что плавало в мелкой
воде у него перед глазами.
В конце концов он вернулся на берег, подобрал в кустах брошенный кем-то
здоровенный и кривой березовый кол и двинулся на Гришку, мысленно доводя себя до
яростного исступления. В принципе, сделать это было нетрудно: мало того, что
этот вырожденец жрал человечину, так у него ещё и хватило наглости рычать на
собственного хозяина!
Будь на месте Самохвалова кто-то другой, ему бы наверняка не
поздоровилось. Но, увидев приближающегося с огромной дубиной в руках хозяина и
безошибочно уловив исходившие от него волны ярости, Гришка сплоховал. Поджав
обрубок хвоста и трусливо отвернув в сторону перемазанную морду, поднимая
водопады брызг, огромный пес пустился наутек.
В тот же вечер бледный от пережитого потрясения Самохвалов, нацепив на
Гришку стальной намордник и ошейник с обращенными внутрь шипами, сдал своего пса
приехавшим по его вызову собачникам, а микрорайон получил новую пищу для сплетен
и пересудов.
Двадцатого мая сантехник Петр Андреевич Крылов спустился в теплоузел,
чтобы там, в тишине и уюте, употребить бутылочку вина, перепавшую ему в одной из
квартир в качестве гонорара за ремонт подтекающего сифона в ванной. До теплоузла
он так и не добрался, потому что, спустившись в подвал, чуть было не наступил на
распростертое на земляном полу зверски изуродованное тельце одиннадцатилетней
девочки. Хуже всего было то, что девочка была знакома Крылову: она жила в
соседнем подъезде и иногда играла вместе с его сыном Петькой. Звали её, кажется,
Леной, а вот фамилии новой жертвы местного людоеда Петр Андреевич не знал.
Бутылка выпала из разом онемевших пальцев и с глухим треском разбилась о
выступавший из сырого земляного пола обломок бетона. Дешевое вино брызнуло во
все стороны и стало впитываться в землю, по дороге смешиваясь с кровью. Но Петр
Андреевич не обратил на это внимания: пятясь, спотыкаясь и едва не свалившись со
ступенек, он бросился прочь из подвала.
Двадцать четвертого мая не вернулся с дискотеки пятнадцатилетний Олег
Грязнов. Его аккуратнейшим образом отделенную от тела голову на следующее утро
обнаружили в мусорной урне, все остальное бесследно исчезло. Местное отделение
милиции буквально осаждали разгневанные жители, среди которых было очень много
матерей и отцов, не хотевших, чтобы их дети превратились в чей-то ужин.
Сотрудники милиции, проходя по улицам, прятали глаза - обстановка складывалась
такая, что даже самые толстокожие из них начали ощущать некоторую неловкость.
В тот же день полковника Сорокина вызвали наверх и после непродолжительной
беседы открытым текстом пообещали "семь шкур с него спустить и голым в Африку
пустить". Полковник, который за время своей работы в правоохранительных органах
наслушался таких обещаний более чем достаточно, довольно дерзко ответил, что
такая крутая мера вряд ли будет способствовать скорейшему раскрытию
преступления. Ему посоветовали не умничать, а лучше браться за работу, с чем
полковник и был отпущен восвояси.
Вернувшись к себе, полковник собрал срочное совещание, на котором его
подчиненные в полной мере испытали на себе то, что сам он недавно испытывал в
кабинете у начальства. Меча во все стороны громы и молнии, Сорокин отлично
понимал, что впустую тратит время и нервные клетки: все, что можно было
предпринять, было сделано. Участковые и оперативники не знали покоя; район, в
котором совершались преступления, денно и нощно патрулировался всеми силами,
которые можно было бросить на это дело; ежедневно в местное отделение милиции
доставлялись десятки подозрительных типов, которые при ближайшем рассмотрении
неизменно оказывались не теми, кто был нужен сыщикам. Десятки оперативников
сутками томились в засадах, в результате чего были взяты с поличным четверо
квартирных воров и веселая компания гастролеров из Казани, промышлявших в
столице вульгарным гоп-стопом и знать не знавших, в какое осиное гнездо занесла
их нелегкая; количество квартирных краж, преступлений на бытовой почве, пьяных
дебошей и хулиганских выходок в районе в период с марта по май волшебным образом
снизилось на семьдесят пять процентов по сравнению с таким же периодом прошлого
года. Разумеется, никаким колдовством здесь даже не пахло: просто переодетых в
штатское сотрудников милиции в микрорайоне стало едва ли не больше, чем жителей.
Кто-то из столичных щелкоперов, безумно раздражавших Сорокина своей привычкой
лезть без мыла во все дырки, назвал то, что происходило в микрорайоне, террором.
Несмотря на раздражение, Сорокин вынужден был признать, что журналист прав:
население микрорайона было в самом буквальном смысле терроризировано проделками
маньяка, которые раз от раза становились все более изуверскими. Мерзавец словно
развлекался, водя за нос милицию и попутно удовлетворяя свой аппетит.
А аппетит у него был отменный: количество жертв уже достигло девяти
человек, и Сорокин почти не сомневался, что в скором времени микрорайон
отпразднует печальный юбилей - десятый покойник явно был на подходе. В минуты
слабости полковник мучительно колебался между двумя крайностями: уйти в отставку
или начать посещать церковь, моля Господа Бога помочь ему в этом поганом деле.
В ходе совещания выяснилась одна небезынтересная деталь: в наводненном
милицией микрорайоне, оказывается, объявился какой-то новый гуру, адепт черной и
белой магии и вообще подозрительный тип. По словам оперативника, делавшего
сообщение, гражданин, о котором шла речь, действительно вызывал подозрение у
всех, с кем сталкивался, и подозрения эти были самого неприятного свойства. Были
люди, которые открытым текстом заявляли, что он и есть тот самый людоед. Такого
же мнения, вероятно, придерживался и убитый участковый инспектор лейтенант
Сиваков. Во всяком случае, в нагрудном кармане его пропитанной кровью рубашки
был обнаружен листок, на котором с трудом можно было разобрать номер телефона и
адрес, по которому проживал упомянутый гражданин. Докладчик особо обратил
внимание присутствующих на это обстоятельство. Можно предположить, сказал он,
что Сиваков либо посетил, либо собирался посетить подозреваемого, и тот,
вероятно, почел за благо покончить с чересчур догадливым участковым. Так что,
заключил свою речь докладчик, имеются все основания повнимательнее присмотреться
к этому гражданину. Может быть, сказал он, в этом деле наконец-то появился
просвет-Сорокин в ответ на эту реплику только поморщился: по его мнению, до
просвета в этом деле было ещё очень далеко. Он указал присутствующим на то, что
у следствия нет против упомянутого гражданина ничего конкретного, кроме досужих
домыслов и сплетен. Единственной уликой мог служить обнаруженный в кармане
Сивакова клочок бумаги с адресом, но эту, с позволения сказать, улику можно было
истолковать как угодно , а можно было и вовсе не истолковывать, списав на чистую
случайность. Но, сказал Сорокин, мы с вами не в том положении, чтобы упускать
пусть даже самую мелкую деталь. "Работайте, - сказал полковник Сорокин своим
подчиненным. - Пощупайте этого чародея из микрорайона, присмотритесь к нему...
Можно даже слегка на него надавить - а вдруг ненароком расколется? Но
аккуратно!"
Вид у полковника Сорокина при этом был какой-то совсем уж усталый, и
смотрел он почему-то в стол, так что никто из присутствующих не мог видеть
выражения его глаз. Впрочем, макушка склоненной полковничьей головы тоже
выглядела довольно красноречиво: было совершенно очевидно, что версия о
причастности этого колдуна и чародея к убийствам в микрорайоне не вызывает у
полковника ни малейшего энтузиазма. Понять и разделить мнение полковника
Сорокина было легко: уж слишком настойчиво и неприкрыто этот черно-белый маг лез
в глаза всем подряд и милиции в том числе. Впрочем, понять логику маньяка никому
не дано, а то, что в микрорайоне орудует самый настоящий маньяк, ни у кого не
вызывало сомнений. Возможно, расклеенные по всему району объявления были частью
хитроумной системы маскировки...
Так или иначе, все это следовало тщательнейшим образом проверить. Выходя
из кабинета Сорокина, многие, если не все поголовно, участники совещания
испытывали очень неприятное ощущение: им казалось, что все они находятся в
положении утопающего, который цепляется за проплывающую мимо соломинку.
Утром двадцать пятого мая, где-то в начале двенадцатого, в дверь квартиры,
где проживал Ярослав Велемирович Козинцев, позвонили. Звонок долго заливался
электронными трелями в пустой, сплошь занавешенной пыльными бордовыми портьерами
прихожей, прежде чем в глубине квартиры раздалось недовольное бормотание,
позевывания и шаркающие шаги. Портьеры раздвинулись, и в прихожей появился
Ярослав Велемирович собственной персоной. Его длинные волосы были всклокочены,
обычно идеально ровная бородка торчала во все стороны, а на здоровой щеке
виднелся оставленный подушкой розовый рубец, почти симметричный страшному
рваному шраму, который обезображивал левую половину его лица. Ярослав
Велемирович широко и громко, с прискуливанием, зевал, поправляя на переносице
массивные темные очки. Он был одет в свой краснополосый махровый халат, из-под
которого виднелись голые жилистые ноги в домашних тапочках. Почесывая под
халатом голую грудь, на которой поблескивали золотом и нержавеющей сталью
цепочки, Ярослав Велемирович заглянул в дверной глазок, чему-то криво улыбнулся,
потуже затянул пояс на халате и стал один за другим отпирать замки, утопавшие в
толстой обивке двери.
За дверью стоял высокий и худой как жердь милиционер с пластиковым кейсом
в левой руке. Правую руку страж порядка почему-то держал в кармане брюк, что
придавало ему несколько неуставной вид. Ярослав Велемирович в течение как
минимум двух секунд очень откровенно разглядывал оттопыренный чем-то тяжелым
карман милиционера, после чего приветливо сказал:
- Добрый день.
Не успев до конца произнести приветствие, он снова широко зевнул, вежливо
прикрыв рот наманикюренной ладонью, на которой поблескивал массивный золотой
перстень в виде змеи с единственным рубиновым глазом.
- А почему вы не спрашиваете, кто там? - угрюмо поинтересовался
милиционер, с явной неохотой вынимая руку из кармана.
- Ваши пуговицы и нашивки, капитан, сверкают на всю лестничную площадку, -
любезно пояснил хозяин, кивнув на дверной глазок.
- Старший лейтенант, - сердито поправил его милиционер. - Моя фамилия
Зайцев, Юрий Степанович. Я ваш новый участковый. Разрешите войти?
- Да, конечно.
Хозяин отступил от двери, и старший лейтенант Зайцев шагнул в прихожую.
Как только он освободил дверной проем, его сейчас же заполнили двое серьезных
молодых людей в штатском - гладко выбритых, аккуратно подстриженных и очень
спортивных с виду.
- Простите, - сказал Козинцев, - это у меня с глазами что-то или вас
действительно трое? И все - Юрии Степановичи Зайцевы?
- Это оперативные сотрудники уголовного розыска, - веско сказал
участковый. - С вашего позволения, они хотели бы присутствовать при нашей с вами
беседе.
- А заодно и осмотреть квартиру, - как бы между прочим заметил Козинцев и
хихикнул. - Боже, как это забавно! Нет, я не против, конечно же, но все же мне
хотелось бы узнать, чему я обязан.., э.., таким вниманием. Вы что, обходите всех
и каждого? И ко всем являетесь с эскортом? А, понимаю! Вы, наверное, боитесь
людоеда, про которого в последнее время столько болтают у нас в районе. Но это
же просто сплетня! Очередной нелепый слух и не более того. К тому же лично вам,
на мой взгляд, бояться нечего: вы чересчур костлявый. Не то что ваш
предшественник.
Слегка сбитый с толку этим неожиданным напором, участковый неловко
кашлянул в кулак. Оперативники с Петровки переглянулись у него за спиной, и на
их лицах проступило желание вмешаться в беседу. Козинцев бросил в их сторону
быстрый взгляд и поспешно сменил тон.
- Простите, - сказал он. - Я пошутил и, кажется, как всегда, неудачно.
Чувство юмора у меня довольно своеобразное, вы уж не обессудьте.
- Мы заметили, - проворчал участковый, на костлявых скулах которого
перекатывались каменные желваки. - Вы позволите присесть? Я должен заполнить
кое-какие бумаги, поэтому...
Присесть в прихожей, как нарочно, было не на что. Оперативники снова
переглянулись, уверенные, что хозяин предложит подождать здесь и вынесет из
кухни табуретку, но тот гостеприимным жестом отодвинул портьеру и сделал
приглашающее движение рукой в сторону комнаты.
Милиционеры вошли и остановились на пороге, откровенно озираясь по
сторонам. Участковый неловко примостился на краешке предложенного хозяином
старомодного кресла с резными деревянными ручками и красной плюшевой обивкой. Он
щелкнул замочками кейса и положил перед собой чистый лист бумаги - прямо на
кейс, так как на заваленном книгами, бумагой и безделушками журнальном столике
не оставалось ни миллиметра свободного места. О том, чтобы подвинуть весь этот
хлам, нечего было и думать - он непременно обрушился бы на пол. Оперативники
остались стоять, и, приглядевшись к ним как следует, можно было заметить, что
они очень медленно дрейфуют по комнате, перемещаясь со скоростью часовой
стрелки: один вправо от двери, а другой - влево. При этом глаза их, как
выпущенные из неволи белки, безостановочно перебегали с предмета на предмет.
Записав анкетные данные Козинцева и бегло просмотрев его паспорт,
участковый перешел к делу.
- Скажите, Ярослав Велемирович, на какие средства вы живете?
Хозяин удивленно поднял над оправой очков не затронутую шрамом бровь.
- Это допрос? - осведомился он и зачем-то дотронулся до кончика носа
указательным пальцем с длинным, отполированным и, кажется, даже покрытым
бесцветным лаком ногтем. Сделал он это так, как делают пациенты на приеме у
невропатолога, - ну, может быть, и не совсем так, но похоже.
- Впрочем, - продолжал он, не дождавшись ответа, - секрета тут нет. У меня
есть кое-какие средства, плюс пенсия по инвалидности.., ну, и кое-какие другие
доходы, о которых наша родная налоговая полиция осведомлена в полной мере. Я,
скажем так, свободный художник. Немного здесь, чуть-чуть там...
- А вот ваши соседи, - перебил его участковый, - утверждают, что вы
занимаетесь незаконной медицинской практикой.
- Как интересно! - с неуместным восторгом воскликнул Козинцев. - А что ещё
они утверждают?
- Давайте для начала разберемся с медицинской практикой, - предложил
участковый.
- Давайте, - радостно согласился Козинцев. - С превеликим удовольствием!
Поймите меня правильно: я ничего не имею против своих соседей. Это милейшие
люди, но они впали в какое-то прискорбное заблуждение и вдобавок ввели в
заблуждение вас. Возьмем простой пример... Вы женаты?
- Это к делу не относится.
- Ну, допустим, что женаты. Вы не против? Отлично! Допустим, вы женаты, и
вот ваша жена отправляется на кухню чистить картошку. Вы мужчина серьезный,
хозяйственный, и все ножи у вас дома наточены так, что ими можно бриться...
Тут участковый Зайцев слегка смутился, поскольку его супруга частенько
жаловалась на то, что в доме нет ни одного острого ножа - и не только ножа, но и
мужчины, который мог бы этот нож наточить. Но вида он, разумеется, не подал, а
лишь слегка нахмурился, давая хозяину понять, что ему следует держаться немного
ближе к делу.
- И вот, - продолжал Козинцев, - она порезала палец и прибежала к вам,
держа этот окровавленный палец перед собой. Что вы делаете? Может быть, вы
бросаетесь к телефону и вызываете "скорую"? Нет, конечно. Вы дуете на несчастный
пальчик, говорите ласковые слова, может быть, даже слизываете кровь... - тут он
сделал едва заметное, явно непроизвольное глотательное движение и слегка осипшим
голосом продолжал:
- Потом вы обрабатываете ранку какой-нибудь дрянью - скорее всего,
обыкновенным йодом, - и, как умеете, бинтуете несчастный пострадавший палец. Это
незаконная медицинская практика? Да или нет?
- Это оказание первой медицинской помощи, - парировал участковый, - не
требующее специальной квалификации. А как насчет коррекции осанки?
- Рассмотрим другой пример, - потирая руки, с энтузиазмом предложил
Козинцев. Похоже было на то, что он получает от беседы искреннее удовольствие. -
Кто-то из этих молодых людей - он указал на оперативников, которые, уже не
скрываясь, осторожно шарили по полкам, - занимаясь в спортивном зале, повредил
себе спину. Допустим, вы знаете, что нужно делать в подобных случаях. Заметьте,
не предполагаете, как большинство недоучек, которые сидят в районных
поликлиниках, а точно знаете! Человеку больно, вы можете ему помочь... Неужели же
вы вместо этого заставите его тащиться к черту на кулички и торчать полдня в
очереди, чтобы в результате его искалечили ещё сильнее? А?
Он уже почти кричал, безостановочно потирая ладони, словно они у него
мерзли.
- Не надо так волноваться, - без намека на теплоту сказал участковый. -
Разумеется, если бы я был уверен в своих силах, я бы помог человеку. Но не ради
денег, а вот именно чтобы помочь...
- Стоп, - переставая потирать ладони и выпрямляясь в кресле, остановил его
Козинцев. - Деньги? Ах, вот оно что! А я-то думаю: при чем тут какая-то
медицинская практика? Да господь с вами, майор!
- Старший лейтенант.
- Да хоть ефрейтор или этот, как его.., генералиссимус! Я же вам говорю:
вас ввели в заблуждение. Я не беру денег с людей, которым и без того приходится
туго! Зачем мне лишнее? Кроме того, это противоречит моим принципам, - он
захихикал. - Надо же, деньги! Это вам кто-нибудь сказал или вы сами придумали?
Давайте говорить как интеллигентные люди, свято чтящие уголовный кодекс: вам
этого никогда не доказать, потому что этого на самом деле не было. Найдите тех,
кто ко мне обращался, и пусть хоть один из них скажет, что я взял с него деньги!
Участковый, который знал, что это чистая правда, начал понемногу
раздражаться. Этот тип ему активно не нравился, и он отлично понимал
добропорядочных граждан, которые требовали изолировать его от общества. В этой
квартире все было странным - от хихикающего, причудливо искалеченного хозяина с
его побрякушками на шее и маникюром на ногтях и до последнего вбитого в стенку
гвоздя. Вспомнив о маникюре, участковый машинально опустил глаза, но взгляд его
уперся в меховые тапочки, сквозь которые невозможно было разглядеть, делает ли
Козинцев педикюр.
- Хорошо, - сказал он, стараясь сохранять спокойствие. - Не надо так
нервничать, Ярослав Велемирович. Вас ведь ни в чем не обвиняют...
- Пока, - вставил один из оперативников. Прислонившись плечом к книжной
полке, он рассеянно листал "Тайные ритуалы племен Новой Гвинеи" - печально
известный труд английского антрополога Джеймса Риджвика.
Козинцев не обратил на эту реплику ни малейшего внимания. Или сделал вид,
что не обратил.
- А что это говорят, - продолжал участковый, - будто вы исповедуете какойто
экзотический культ? И не только исповедуете, но и, по слухам, проповедуете?
- Говорят, - повторил Козинцев с таким выражением, словно выплевывал
ненароком забравшуюся к нему в рот жабу. - Говорить можно все, что угодно. Я,
например, могу сказать, что вы это выдумали только что, вот тут, на этом самом
месте. И в суде мое слово будет против вашего. Только я ещё добавлю, что вы
вломились ко мне в дом в сопровождении двоих неизвестных мне людей, произвели
несанкционированный обыск и похитили мое личное имущество.
Привалившийся к книжной полке оперативник торопливо поставил на место
"Тайные ритуалы..." и выпрямился. Второй, который в это время пытался прочесть
выцветшие каракули, покрывавшие небрежно брошенный на подоконнике листок
пергамента, покосился на хозяина и неопределенно усмехнулся. После этого он
снова вернулся к своему занятию, присмотрелся повнимательнее и вздохнул:
закорючки на пергаменте не имели ничего общего ни с кириллицей, ни с латынью.
Судя по форме букв, это был какой-то восточный язык - не то арабский, не то
еврейский, не то и вовсе какой-нибудь санскрит.
- Ну, хорошо, - сказал участковый, преодолевая желание свернуть этому
наглецу шею. - А объявления? Объявления на столбах ваши?
- Объявления мои, - великодушно согласился Козинцев. - Как вам текст?
- А вы знаете, что это запрещено?
- Ах, вот оно что! - казалось, Козинцев был счастлив оттого, что тягостное
недоразумение наконец разрешилось. - Право же, я не думал, что такой пустяк... -
он хихикнул и дернул изуродованной щекой. - Я, наверное, должен заплатить штраф?
Сколько с меня? Подождите, куда же я подевал бумажник? Молодой человек, -
обратился он к оперативнику, - вы не видели там, на полке, моего бумажника?
Он явно издевался, но в такой форме, что придраться было не к чему.
Чувство юмора у гражданина Козинцева, похоже, действительно было весьма
своеобразным.
- Вам придется проехать с нами, - решив идти напролом, объявил участковый.
Один из оперативников бросил на него изумленный взгляд, но тут же согласно
кивнул. Действительно, в отделении с этим гадом можно будет поговорить подругому.
Это, конечно, противозаконно, но победителей не судят. Перед ними сидел
псих, а такие, если на них надавить чуть-чуть сильнее, как правило,
раскалываются подчистую и начинают требовать адвоката, журналистов, телевидение
и расстрельный взвод, причем все это необходимо им одновременно и сию же минуту.
- Проехать так проехать, - покладисто согласился Козинцев. - С детства
мечтал прокатиться на милицейской машине. Вы позволите мне одеться? А то в
халате как-то...
- Одевайтесь, - разрешил участковый. Козинцев встал и скрылся в завешенных
портьерой дверях спальни. Один оперативник двинулся за ним, а второй направился
на кухню.
- Зайцев, - окликнули участкового из спальни, - зайди-ка сюда!
Спальня по контрасту с захламленной гостиной показалась старшему
лейтенанту совершенно голой. Здесь были только самые необходимые предметы:
полуторная кровать со скромным покрывалом, двухстворчатый шкаф и тумбочка. На
тумбочке стояло то, что привлекло внимание оперативника. Это был какой-то грубо
вырезанный из темного дерева идол с тяжелым жестоким лицом, покатыми жирными
плечами и далеко выдающимся вперед животом. Толстые губы идола были густо
вымазаны чем-то темно-бурым, почти черным, а в каменной чаше, стоявшей у него на
коленях, участковый с содроганием увидел лужицу какой-то загустевшей жижи,
цветом более всего напоминавшей полусвернувшуюся кровь.
- Ну, - не скрывая неприязни, обратился он к Козинцеву, - а это как
понимать? Говорите, насчет культа я все выдумал?
- Могли выдумать, - поправил его тот. - Могли, понимаете? Кстати,
юридически вы этого не видели. Свидетелей здесь нет, и я могу сказать, что
этот.., э-э-э.., алтарь соорудили вы сами. Но я не стану этого делать. У нас
свобода вероисповедания, вы помните об этом? Заметьте, алтарь стоит у меня в
спальне, а не в зале, где я принимаю гостей.., э-э-э.., посетителей. Так что это
мое личное дело. Сугубо личное. Я могу верить хоть в бегемота с крыльями, хоть в
инопланетян, и никто не вправе мне это запретить. Разве нет?
- В отделении разберемся, - сказал оперативник. - А в миске что?
- Это не миска, - оскорбился Козинцев, - а жертвенник!
- Хорошо, - терпеливо согласился оперативник. - Так что у вас в этом вашем
жертвеннике?
- Кровь, естественно!
Козинцев неожиданно шагнул к тумбочке и, прежде чем ему успели помешать,
обмакнул в миску указательный палец.
- Видите? - со странным торжеством в голосе сказал он, поднимая палец
кверху. Палец до первого сустава был покрыт густой темно-красной жидкостью. -
Это кровь!
Он внимательно осмотрел собственный палец, а потом непринужденно засунул
его в рот и с удовольствием облизал. Участковый подавил рвотный спазм.
Оперативник поморщился, а потом вдруг окинул внимательным взглядом сначала
хозяина, потом тумбочку с языческим алтарем. Он шагнул вперед, присел на
корточки, принюхался, а затем вдруг в точности повторил действия хозяина:
обмакнул палец в жертвенник, внимательно его осмотрел, ещё раз понюхал и
осторожно лизнул.
- Кровь, говоришь? - медленно разгибаясь и вытирая палец носовым платком,
с угрозой сказал он хозяину.
- Ну, разумеется, символическая, - спокойно ответил тот. - Где же я в наше
время настоящую достану?
- Вишневый сироп, - пояснил оперативник позеленевшему участковому. -
Одевайтесь, - приказал он Козинцеву.
Тот скинул халат и полез в шкаф, за брюками. Увидев его мускулистое, без
единой капли жира, вдоль и поперек исполосованное рубцами и шрамами тело,
оперативник присвистнул. В халате Козинцев выглядел гораздо более безобидным,
чем в своем естественном виде.
- Откуда шрамы? - с профессиональным интересом спросил человек с Петровки.
- Так, - неопределенно откликнулся Ярослав Велемирович, натягивая брюки. -
Знаете, как в жизни бывает: то везет, то не везет. Просто мне не везло чаще, чем
другим.
Он снова разразился своим противным хихиканьем, и участковый подумал, как
это здорово, что руки у него заняты штанами; так он, по крайней мере, не может
потирать ладонями.
На кухне хлопнула дверца холодильника. Через несколько секунд в спальню
заглянул второй оперативник.
- Послушайте, папаша, - сказал он, - зачем вам столько мяса?
- Есть, - лаконично ответил Козинцев, застегивая рубашку. - Обожаю мясо. А
вы?
Он больше не хихикал. Он улыбался отвратительной улыбкой обожравшегося
тигра, и участковый Зайцев почувствовал, как по спине у него поползли мурашки.
Перед тем как выйти из квартиры, милиционерам пришлось минут пять ждать в
прихожей, пока Козинцев тщательно, неторопливо и с большой любовью причесывал
перед зеркалом волосы и бороду. Внимательно оглядев напоследок свое отражение и
удовлетворенно кивнув, Козинцев взял стоявшую в углу прихожей массивную черную
трость с затейливой резной рукояткой, снял с крючка бренчащую связку ключей и
сделал милиционерам приглашающий жест в сторону выхода.
Все время, пока его везли в отделение, пока тянулась утомительная
процедура оформления бумаг и снятия первичных показаний, гражданин Козинцев
вежливо и слегка иронично улыбался. Улыбался он и во время допроса. Впрочем,
вполне возможно, что это только казалось из-за шрама, который оттягивал кверху
левый уголок его рта.
Полковник Сорокин оказался прав: взять гражданина Козинцева голыми руками
не удалось. Он был готов сотрудничать, он шутил, хихикал и потирал руки, он был
несказанно удивлен своим задержанием и тем, что сотрудники милиции, оказывается,
верили досужим сплетням о людоеде, который якобы завелся в микрорайоне, и он ни
в какую не желал впадать в истерику и раскалываться. Он был неуязвим, и утром
двадцать шестого мая, после проведенной на жестких нарах ночи, гражданин
Козинцев был неохотно отпущен на свободу. Он вежливо попрощался с дежурным по
отделению и удалился, опираясь на свою трость и сильно припадая на правую ногу.
А сутки спустя, ранним утром двадцать седьмого мая, в микрорайоне был
обнаружен очередной труп - десятый по счету из тех, что удалось обнаружить. На
сей раз убийство произошло не в лесу и не в подвале, а прямо в лифте одного из
стоявших ближе к центру микрорайона шестнадцатиэтажных домов. Но почерк был тот
же, и несчастная женщина, первой попытавшаяся войти в лифт в то утро, неделю
отлеживалась дома, включив в квартире весь мыслимый свет и не принимая внутрь
ничего, кроме лошадиных доз валерьянки и корвалола.
Когда полковнику Сорокину доложили об этой находке, он сквозь зубы
выругался нехорошими словами и после минутного размышления сказал:
- Хорошо. Этим вашим Козинцевым я займусь сам. Лично.
В устах полковника Сорокина это было не такое уж частое заявление. Оно
означало, что над гражданином Козинцевым неумолимо сгущались тучи.
Домой он возвращался в подавленном настроении. Суточный ритм был нарушен,
и биологические часы, стрелки которых грубо передвинули немытым пальцем, тикали
как попало, ежеминутно сбиваясь с такта. Трясясь сначала в метро, а потом в
набитом до отказа, раскаленном и душном автобусе, он то впадал в тяжелую
полудрему, то снова просыпался, обводя обступивших его плотным частоколом
пассажиров ненавидящим взглядом сквозь темные стекла очков.
Ему было дурно от близости такого количества разгоряченных, затянутых в
пыльную ткань, сочащихся потом и испускающих чудовищный букет самых
разнообразных запахов тел. Бледная, загорелая, поросшая волосами или, напротив,
совершенно безволосая, дряблая и тугая, молодая и старая плоть обступала его со
всех сторон, прижималась, наваливалась и дышала нездоровым теплом. Он всей душой
ненавидел эти редкие моменты, когда обстоятельства вынуждали его оказываться в
самой гуще человеческого стада; в такие минуты абстрактная любовь к ближнему
бессильно опускала руки и отступала, уступая место нарастающему раздражению. О
боги, как же трудно было любить этих людей!
Хуже всего было то, что в такие моменты, когда они собирались вместе, он
ничем, абсолютно ничем не мог им помочь. Толпа самодовольна и самодостаточна, и
одиночка, пытающийся открыто противопоставить себя этому тысячеглавому монстру,
заранее обречен на гонения и мучительную смерть. А толпу ничем не проймешь. Иное
дело - отдельно взятый человек. Большим усилием воли он заставил себя преодолеть
отвращение и стал вглядываться в заполнявшую салон "Икаруса" толпу, стараясь
выделить из неё человека, который не только нуждался в помощи, но и был её
достоин. Это было сложно и даже мучительно, но, в конце концов, ему всякий раз
приходилось проходить через это, когда он хотел сделать кого-то счастливым и
разделить это счастье со своим избранником.
Процесс выбора действительно был сложным. Кто? В самом деле, кто? Вот эта
толстуха с огромным, круглым, как глобус в планетарии, туго обтянутым шелковым
сарафаном брюхом? Огромная обвисшая грудь, изуродованные варикозом ноги,
широкое, лоснящееся от пота, густо подмалеванное глупое лицо и небритые
подмышки, из которых со страшной силой разит потом пополам с дезодорантом... Нет,
ей уже ничем не поможешь. Она не примет помощи; более того, она её недостойна.
Ей всего хватает, она всем довольна и не ищет никаких новых радостей, кроме тех,
что привычны и доступны: очередной бразильский сериал по телевизору, возможность
пожаловаться кому-нибудь на жизнь и выслушать встречную жалобу, сочувственно
кивая и тряся всеми своими подбородками. Ну и, конечно же, жратва - насквозь
пропитанное канцерогенными веществами, жирами и ядовитыми пищевыми добавками
тухлое месиво промышленного производства, которым завалены прилавки магазинов и
торговые ряды рынков."
Или, может быть, вот этот - тощий, лысый, с огромным унылым носом на
загорелом дочерна лице? В руке потертый портфель из натуральной кожи, на потной
морщинистой шее строгий однотонный галстук - интеллигент... Интересно, где это он
успел так загореть? У себя в конторе? Да нет, вряд ли. Наверняка на даче, с
лопатой и граблями в руках, под присмотром фундаментальной, как пирамида Хеопса,
горластой и непоколебимой супруги. Зачем ему помощь? Это давным-давно не
человек, а обыкновенная рабочая скотина, которой суждено подохнуть лет через
десять от разрыва не выдержавшего нагрузок сердца. Произойдет это почти
наверняка все на той же даче - скорее всего, при попытке взвалить на плечо мешок
картошки или стронуть с места до отказа нагруженную вонючим навозом тачку...
Бойкая старушенция в очках и с полным ртом железных зубов, навьюченная
авоськами, из которых во все стороны выпирает какая-то вялая зелень... Этой можно
было помочь лет пятьдесят, а то и все семьдесят назад.
Или этот - крепкий, широкий, квадратный, чуть ли не кубический, с гладко
выбритым, похожим на крупный булыжник, непроницаемо надменным лицом и сверкающей
лысиной? Сидит у окна и смотрит прямо перед собой ничего не выражающим взглядом,
положив короткопалые, поросшие жестким черным волосом ладони на стоящий на
коленях старомодный пластиковый кейс Пахнет от него дорогим одеколоном и хорошим
табаком. И даже не вспотел... Этот все знает, все понимает и ничего не хочет. У
него все схвачено и расписано до мелочей, все просчитано на двадцать пять ходов
вперед. Не человек, а ходячий калькулятор с вакуумным насосом вместо сердца и
парой микросхем в черепной коробке. Если ему и понадобится какая-нибудь помощь,
то оказать её сможет разве что хороший механик.
Он устало смежил горящие веки за темными стеклами очков. Подумать только,
полный автобус народу, и ни одного человеческого лица! Рожи, морды, кабаньи
рыла, потные куски несвежего мяса с мутными стекляшками лишенных выражения глаз...
"Не нужно было мне сегодня ехать в город, - подумал он. - Зачем я это
сделал? Помнится, в тот момент мне казалось, что существует какая-то причина для
этой поездки, но вот какая? Если бы вспомнить! Может быть, тогда сделалось бы
хоть немного легче..." Что же это - начинаются провалы в памяти? Плохо. Это очень
плохо - провалы в памяти. Он сейчас не в том положении, чтобы позволить себе
роскошь не помнить, где был и что делал.
Это была правда. Он всей кожей, каждым нервным окончанием, каждой
клеточкой своего тела ощущал приближение опасности. Охотники шли за ним по
пятам, смерть летала над ним, сужая круги, и за каждым углом, за каждым деревом
его подстерегала засада. До сих пор ему удавалось уходить от опасности, путая
следы, но это не могло продолжаться бесконечно. Это было дьявольски тяжело:
думать о вечном, помогать людям обрести покой и гармонию со Вселенной и при этом
все время помнить о голодных псах, рыщущих в темноте у него за спиной.
Что ж, подумал он, тут ничего не поделаешь. Такова участь всех, кто несет
свет в этот несчастный, погрязший в пороке и заблуждениях мир. Каждый, у кого
хватает смелости выпрямиться во весь рост, каждый, кто рискует иметь собственное
мнение, собственный взгляд на вещи, обречен. Это нужно принимать как данность,
потому что рано или поздно псы настигнут тебя и самый быстрый и свирепый из них
прыгнет тебе на плечи, повалит и вонзит клыки в беззащитную шею. И надо приучить
себя к мысли, что это будет не боль и ужас, а наивысшее блаженство, доступное
человеческому существу...
Ближе к конечной остановке автобус стал постепенно пустеть. Солнце уже
скрылось за крышами домов, в салоне стало немного прохладнее. Под потолком
загорелись пыльные плафоны, наполнив дребезжащую стеклянную коробку автобуса
тусклым грязно-желтым светом. Свежий воздух врывался в открытые форточки, справа
за пыльным оконным стеклом все чаще мелькали пятна темной зелени, пока не
слились в сплошную полосу пригородного леса - того самого, с которым у него было
связано столько приятных, хотя и несколько смутных воспоминаний.
Автобус проехал мимо милицейского "УАЗа", кособоко стоявшего на обочине
дороги. Наступал вечер, и псы вышли на охоту - множество дрессированных псов со
стальными клыками и когтями, с яркими бляхами на форменных ошейниках и с
привычным сознанием своей вечной и неизменной правоты в микроскопических мозгах.
Эти были неопасны: со всеми своими пуговицами, лычками, бронежилетами и
спецавтомобилями, они были видны за версту, как новогодняя елка на Красной
площади. Гораздо опаснее были другие - те, что рядились в овечьи шкуры и,
затесавшись в самую гущу тупо мемекающего стада, зорко оглядывались по сторонам,
подстерегая добычу.
Он отвел взгляд от окна, запустил пальцы под очки и немного помассировал
набрякшие веки. Стало чуть-чуть легче. Казалось, врывавшийся в открытые окна,
напоенный ароматами близкого леса воздух - воздух микрорайона, в котором он жил
и по собственному разумению творил добро, - придавал ему сил, наполняя усталое
тело бодростью, а душу - железной решимостью следовать по избранному пути до
самого конца.
Он огляделся. В опустевшем салоне автобуса оставалось человек пятнадцать,
не больше. Чтобы окончательно взять себя в руки, он пересчитал их по головам.
Получилось ровно пятнадцать, и он обрадовался тому, что его первоначальное
предположение оказалось верным. Все-таки он был на голову выше их всех.
Интересно, подумал он, кто из них с такой скрупулезной точностью смог бы с
первого взгляда определить количество пассажиров, разбросанных по полупустому
салону автобуса? Да никто, ответил он сам себе. Для этого нужно перестать быть
бараном и сделаться человеком, а на это они не способны - во всяком случае, без
посторонней помощи. Без его помощи. Он свято верил в то, что в краткий миг,
предшествующий мученической смерти, каждый человек испытывает нечто вроде
озарения, во время которого ему открываются все сокровенные тайны бытия. Все то,
чего человек не сумел или не захотел увидеть и понять при жизни, в его последний
миг предстает перед ним в одной краткой и ослепительной вспышке. Это мгновенное
и всеобъемлющее познание проникает в каждую молекулу умирающей плоти,
пропитывает её насквозь и становится неотделимым от нее.
Размышляя таким образом, он продолжал рассматривать пассажиров. И тогда он
заметил её.
У неё были русые волосы того оттенка, которого невозможно добиться
никакими ухищрениями, никакой, самой дорогой и современной косметикой, и
глубокие серо-голубые глаза. Еще у неё были очень свежие, по-детски припухлые
губы, гладкие округлые щеки и крепкая высокая грудь, вызывающе приподнимавшая
тонкую ткань простенькой блузки. Круглые, великолепной формы колени были
целомудренно сведены вместе, а молочно-белые точеные ноги были стройны и длинны
как у топ-модели. Лет ей было что-то от восемнадцати до двадцати одного, и она
напоминала готовый вот-вот распуститься розовый бутон - свежий, полный сил, но
от рождения обреченный на неминуемое увядание и смерть.
Она была хороша - настолько хороша, что он зажмурил глаза за темными
линзами, давая её образу немного отстояться в мозгу.
Пока он укрощал беспокойного демона своей фантазии, автобус вдруг замедлил
ход и остановился. Зашипел, вырываясь на волю, сжатый воздух, двери протяжно
заскрипели и лязгнули. Потом эта какофония повторилась в обратном порядке,
автобус зарычал разбитым дизельным движком и медленно возобновил движение.
"Остановка, - подумал он, не открывая глаз. - Дьявол, как я мог забыть?!
Это же не скорый поезд, а всего-навсего рейсовый городской автобус, делающий
остановки возле каждого столба. Что ж, - решил он, - так тому и быть. Значит, не
судьба. Мы ещё встретимся. Обязательно встретимся, потому что мир тесен, а наш
уютный микрорайон ещё теснее. Главное, что я её увидел и запомнил. Ее нужно
разыскать. Ей просто необходимо помочь, потому что позволить этому совершенному
во всех отношениях, прекрасному и чистому созданию превратиться в тупо жующую,
заморенную бесконечными родами корову с отвисшим выменем было бы настоящим
кощунством".
Он осторожно открыл глаза и едва не задохнулся от прихлынувшего теплой
волной счастья: она по-прежнему сидела на своем месте, глядя в черное окно на
проплывающие мимо огни микрорайона с таким видом, словно там, за темным стеклом,
происходило что-то крайне значительное и важное. Ее узкие ладони мирно лежали на
обтянутых короткой юбкой стройных бедрах, как две присевшие отдохнуть пугливые
белые птицы. В маленьких, плотно прилегающих к красивому черепу ушах острыми
искорками поблескивали сережки с прозрачными камешками. Тонкие брови были
красиво изогнуты, а хрупкие плечи вызывали острое желание защитить это словно
сотканное из вечернего воздуха создание от житейских невзгод и целых морей
грязи, которые поджидали её в ближайшем будущем.
Он перевел дыхание. Муторное дремотное состояние вдруг прошло, словно его
и вовсе не было. Он был бодр и свеж и отлично понимал, чем вызвана эта волшебная
перемена. Он принял решение и знал, что теперь все будет хорошо - по крайней
мере, на сегодняшний вечер. В обдумывании деталей не было нужды - он целиком
полагался на свой инстинкт, который его ещё ни разу не подводил. В такие моменты
он всегда ощущал себя не совсем самостоятельным, словно кто-то огромный,
невидимый и обладающий высшим разумом уверенно управлял его мыслями и
поступками, положив ему на плечо бесплотную, но невероятно сильную ладонь. До
тех пор, пока эта ладонь покоилась у него на плече, с ним просто не могло
случиться ничего плохого. Он был надежно защищен; он был избран.
Автобус, погромыхивая, скрипя и устало клокоча двигателем, вкатился на
широкую асфальтированную площадку автостанции и замер, напоследок вздохнув
пневматическим приводом дверей. В этом вздохе чудилось облегчение.
В открытые настежь дверные проемы тянуло вечерней прохладой и запахами
разогретого за день асфальта и близкого леса. Откуда-то - скорее всего, с
ближайшего пруда - доносились заливистые трели лягушачьего концерта. Последний
красноватый отблеск заката догорал за шестнадцатиэтажными пластинами
микрорайона. Доехавшие до конечной остановки пассажиры вытекли из открытых
дверей, словно вода из поднятого со дна моря корпуса затонувшего корабля через
пробоины в бортах, и растворились в наступающей ночи. Выходя из автобуса, он
подумал, что раньше до конечной доезжало гораздо больше народа. Времена
изменились, и теперь многие предпочитали покидать автобус на одну-две остановки
раньше, чтобы не идти в темноте по лесной тропинке, которая пользовалась дурной
славой. Это было забавно, поскольку большинству из них ничто не угрожало: он
просто не стал бы об них мараться.
"Да, - подумал он, - времена изменились, и, как всегда, не в лучшую
сторону". Теперь его в любой момент могли остановить и обыскать. Впрочем,
электрошоке? - это все-таки средство защиты. Помилуйте, господа, как же без
этого?! По району бродит маньяк, которого вы никак не можете поймать, а у меня
нет ни малейшего желания попадать в желудок каннибалу. А перочинный нож - он и
есть перочинный нож. Даже у обозленного постоянными неудачами, сто раз
одураченного мента вряд ли повернется язык назвать эту игрушку холодным оружием.
Конечно, орудовать остро отточенным кухонным ножом или охотничьим тесаком не в
пример приятнее и намного удобнее, но жизнь не стоит на месте, и тому, кто хочет
выжить, приходится приспосабливаться к переменам.
На теплом, слегка пружинящем под ногами асфальте автобусной стоянки он
ненадолго остановился, чтобы закурить сигарету и дать своим попутчикам
окончательно определиться с выбором дороги. Трое или четверо решили рискнуть,
избрав короткий путь через лес; остальные, в том числе и его избранница,
предпочли более продолжительную, но менее рискованную прогулку по асфальту в
обход злосчастной рощи. Он проводил долгим насмешливым взглядом смутно белевшее
в темноте пятно рубашки последнего из отважных покорителей лесных недр и не
спеша двинулся по теплому пыльному тротуару, освещенному мертвенным голубоватым
светом ртутных ламп.
Вечер был тихим и теплым. Под фонарями толклась мошкара, по шоссе
проносились редкие автомобили. Потом мимо, приглушенно клокоча движком и чем-то
ритмично позвякивая, прокатился милицейский "уазик" с бортовым номером 33 - тот
самый, что давеча стоял на обочине. Изнутри через открытое окно послышался
обрывок какого-то сообщения, переданного по рации. Из форточки со стороны
водителя вылетел окурок, ударился об асфальт, подпрыгнул, рассыпая искры, и
откатился к бордюру. "Уазик" рыкнул двигателем, скрежетнул шестернями коробки
передач, нехотя набрал скорость и вскоре исчез за поворотом.
Он немного ускорил шаг, боясь упустить свою избранницу. Пассажиры автобуса
один за другим сворачивали налево, исчезая в темноте плохо освещенных дворов.
Встречных прохожих почти не было: все сидели по домам, опасаясь маньяка. Только
один раз навстречу ему попался плечистый парень с бритой макушкой, который вел
на поводке лохматую кавказскую овчарку. Эта парочка живо напомнила ему недавнюю
историю с ротвейлером Гришкой, который решил полакомиться остатками его
собственного пира и поплатился за это своей собачьей жизнью. То, что случилось с
псом, было закономерно, ибо что позволено Юпитеру, то не позволено быку.., а тем
более кобелю с родословной длиной в полтора метра.
Проходя мимо, парень с овчаркой окинул его долгим внимательным взглядом.
Возможно, общение с собаками было для него не хобби, а основной профессией, и
его кавказская овчарка жила вовсе не в благоустроенной квартире, а в клетке
милицейского питомника. Вполне возможно... Ну и что? Сейчас, когда он шел по
следу, они не могли причинить ему вреда.
Светлая блузка, молочно-белые, будто светящиеся собственным светом
стройные ноги и заметная даже в темноте русая прическа по-прежнему мелькали
впереди. Девушка торопилась, нервно поправляла на плече ремешок сумочки и
поминутно бросала пугливые взгляды в сторону рощи, из которой все так же волнами
накатывали раскатистые самозабвенные лягушачьи рулады. Впереди уже показался
тускло освещенный дежурными лампами стеклянный параллелепипед универмага.
Выходит, девчонка действительно сделала порядочный крюк только из страха перед
ночным лесом.
Он с грустной улыбкой подумал о том, какое это безнадежное занятие -
пытаться обмануть собственную судьбу. Судьба все равно хитрее, от неё не
спрячешься...
Она наконец свернула, и он свернул вслед за ней, на всякий случай сойдя с
освещенного тротуара в темноту, на газон, который к тому же заглушил его шаги. В
это самое мгновение девушка, словно что-то почуяв, обернулась и бросила через
плечо испуганный взгляд назад. Но там, позади, никого не было.
Она все-таки увидела его - в самый последний момент, когда оглянулась
перед тем, как войти в лифт. Это тоже было правильно: чтобы эффект получился
полным, она должна была понимать, что происходит. И она поняла, в этом не было
сомнений. Глаза у неё расширились, рот округлился, но крикнуть она уже не
успела. Электрошоке? прыгнул ей прямо в лицо, как рассерженная гадюка, и
контакты впились в нежную кожу под челюстью, как два ядовитых зуба. Ее тело
содрогнулось и безвольно опустилось на пол кабины.
Он убрал шокер в карман, шагнул в кабину и вынул из другого кармана
перочинный нож с коротким, но очень острым лезвием.
Двери лифта сомкнулись с негромким лязгом, и кабина тронулась вверх -
прямиком в рай.
Возле самого дома его внезапно окликнули и, светя прямо в лицо мощным
карманным фонарем, потребовали предъявить документы. Сказано это было тем
особенным тоном, каким часто разговаривают с добропорядочными гражданами низшие
милицейские чины - этакая натужная, через силу, предписанная уставом, неумелая и
непривычная вежливость, готовая в любой момент уступить место начальственному
окрику и обыкновенному хамству, столь милому сердцу не обремененного излишним
воспитанием русского человека.
Он был вынужден сунуть под мышку свою тяжелую трость и, прикрывая лицо
ладонью от режущего света, свободной рукой вынул из внутреннего кармана и
протянул человеку с фонарем свой паспорт.
Слепящий круг света немного сместился, осветив паспорт, и теперь стали
видны светлые пуговицы и нашивки, смутно маячившие позади фонаря. Милиционер
быстро перелистал паспорт, вглядываясь в записи и печати. Второй сопел в темноте
рядом, переступая с ноги на ногу и тихо позвякивая амуницией.
- Козинцев Ярослав Велемирович, - сказал сержант, не торопясь возвращать
паспорт. - Куда путь держите?
- Мой паспорт у вас в руках, - с издевательской вежливостью ответил
Козинцев. Он безумно устал от людей в погонах и не видел никакой необходимости
церемониться с этим плечистым сопляком из глубинки, возомнившим себя
полновластным представителем Великого и Ужасного Закона. - Там указан мой
домашний адрес. Мой дом находится прямо у вас за спиной, и, если вы позволите
мне пройти, я буду в своей квартире буквально через пару минут.
Сержант ничуть не смутился.
- Поздновато гуляете, - заметил он, снова принимаясь листать паспорт. -
Или вы по делу?
- Да нет, - спокойно отозвался Козинцев, - какие могут быть дела в такое
время?
- Вот и я говорю: какие? - гнул свое подозрительный сержант.
- Да никаких. Я действительно гуляю. Люблю, знаете ли, перед сном подышать
свежим воздухом. И, насколько мне известно, у нас за это не сажают.
- За это - нет, не сажают, - многообещающе произнес сержант. - Сожалею, но
мы должны вас осмотреть.
- Смотрите, - благодушно позволил Козинцев и предупредительно повернулся в
профиль.
- Гм, - сказал сержант. - Ваши карманы...
- Ага, - неизвестно чему обрадовался Козинцев. - Так бы и сказали:
обыскать. А то пудрите мозги... Я слышал, что для обыска необходим ордер...
- Обыск и осмотр - разные вещи, - невозмутимо парировал сержант. -
Покажите, что у вас в карманах.
- Прошу вас.
Козинцев отдал свою трость второму милиционеру и вынул из карманов пачку
сигарет, зажигалку, бумажник и связку ключей с увесистым затейливым брелоком.
После этого он жестом делающего зарядку дошкольника вскинул руки вверх, давая
милиционерам возможность себя обыскать, что и было сделано со всей возможной
тщательностью.
- Чисто, - с ноткой разочарования в голосе сказал сержант, возвращая
Козинцеву содержимое его карманов.
Второй милиционер подергал ручку трости, словно рассчитывая обнаружить
спрятанный внутри клинок, и отдал трость хозяину.
- Я могу идти? - с ледяной вежливостью осведомился Козинцев.
- Да, - утратив к нему всякий интерес, сказал сержант. - Можете.., пока. И
я бы советовал вам пока что воздержаться от ночных прогулок.
Козинцев, который уже успел удалиться метра на три, внезапно остановился и
обернулся, всем телом опираясь на трость.
- У меня тоже есть для вас совет, - сказал он. - В следующий раз не
забудьте проверить мои зубы: а вдруг там застрял кусок человеческого мяса?
С этими словами он повернулся к патрульным спиной и, хромая, двинулся в
сторону освещенного ртутной лампой подъезда.
- Козел, - пробормотал сержант, когда Козинцев удалился на приличное
расстояние.
- Думаешь, это все-таки он? - спросил его напарник, глядя вслед
удаляющемуся Козинцеву.
- Все так думают, - с ненавистью процедил сквозь зубы сержант. - А
доказать никто ничего не может. Хитрый, падло, как хорек. Помню, у нас в деревне
повадился один хорь курей душить. Чего мы только не делали! И ловушки ставили, и
мясо отравленное разбрасывали, а ему хоть бы хны. Мясом тем батин кобель
насмерть отравился, кошке крысоловкой лапу перебило... Батя прямо озверел. Ночей
пять в курятнике с ружьем просидел, а потом все-таки подкараулил этого сучонка...
Как дал картечью из обоих стволов - только мокрое место осталось. Так и этот гад
- походит, покуражится, а потом все равно попадется.
- А может, не он все-таки? - робко предположил напарник.
- А кто тогда - я, что ли? - огрызнулся сержант. - Сам смотри: позавчера
его в отделение забрали. Ночевал он на нарах, и за ночь, заметь, ничего не
произошло - никто не пропал, никого не убили. Вчера его выпустили, а сегодня
утром нашли ту бабу в лифте. Замочить бы его, гада, а то, боюсь, в суде
отмотается. Закосит под дурачка и поедет лечиться... А его не лечить, его мочить
надо!
Он зашуршал в темноте сигаретной пачкой и принялся чиркать колесиком
зажигалки. В это время напарник схватил его за рукав.
- Смотри, смотри! - сдавленно воскликнул он и рванулся было вперед, но
сержант, быстро оценив ситуацию, остановил его, поймав за ремень, и оттащил в
тень.
- Стой спокойно, - сказал он, - не дергайся.
- Так а как же...
- А вот так. Если боишься, можешь отвернуться. Не-е-ет, братан, Бог - не
Тимошка, видит немножко...
Козинцев как раз собирался войти в подъезд, когда откуда-то из темноты за
пределами отбрасываемого фонарем размытого светового круга вдруг выскочил
крупный, немного грузноватый мужчина лет сорока пяти. Одет он был явно впопыхах,
почти по-домашнему. Короткие рукава линялой фуфайки открывали мощные загорелые
руки с внушающими уважение бицепсами и трицепсами, тяжелая нижняя челюсть
почернела от проступившей щетины. Он подскочил к Козинцеву со спины и занес над
головой небольшой топор - один из тех аккуратных, прикладистых топориков, без
которых не может обойтись ни один хороший хозяин даже в таком большом городе,
как Москва.
Участь Козинцева, казалось, была предрешена. Но тут произошло что-то
странное: тяжелая черная трость вдруг полетела в сторону, со стуком запрыгав по
выложенному кафельной плиткой крыльцу, а Козинцев, внезапно развернувшись на сто
восемьдесят градусов, перехватил уже готовую опуститься руку с топором.
По сравнению со своим массивным противником он выглядел довольно щуплым,
так что сомневаться в исходе поединка, пожалуй, не приходилось.
- В чем дело? - неожиданно спокойно спросил Козинцев. - Вам не кажется,
что вы меня с кем-то спутали?
- Сдохни, тварь! - с ненавистью прохрипел неизвестный мужчина и попытался
ударить Козинцева в лицо кулаком свободной руки.
Ярослав Велемирович легко и непринужденно перехватил и этот удар. Теперь
двое мужчин стояли друг против друга, причем Козинцев без видимых усилий
удерживал оба запястья своего противника. Тот рванулся, пытаясь высвободиться,
но тщетно: хватка хромого бородача оказалась неожиданно сильной. Тогда он ударил
коленом, целясь в пах, но Козинцев небрежно блокировал этот удар одним движением
бедра.
- Вам надо успокоиться, - сказал он."
- Ах ты мразь! Успокоиться! Дочку мою, Катеньку... Ах ты людоед! Думаешь, на
тебя управы не найдется? Зубами загрызу! Голыми руками в клочья разорву!
- Сомневаюсь, - холодно сказал Козинцев. - Я же говорю: вам надо
успокоиться, а вы вместо этого теряете силы на пустые угрозы. Кроме того, вы
пьяны.
- Пусти, урод! - почти прорычал мужчина. Козинцев промолчал, продолжая
сжимать его запястья. Темные стекла его очков бесстрастно поблескивали, отражая
холодный свет горевшего над крыльцом ртутного фонаря. Страшный, не правильно
сросшийся рубец на левой щеке оттягивал кверху уголок его рта, и от этого
казалось, что Козинцев насмешливо улыбается.
Борющиеся мужчины замерли на несколько бесконечно долгих секунд, издали
напоминая какую-то уродливую скульптурную группу. Потом пальцы мужчины медленно,
против его воли разжались, и топор выпал из онемевшей ладони, безобидно звякнув
о крыльцо. Козинцев не глядя отфутболил его подальше.
- Ну, все, все, - миролюбиво сказал он. - Все?
- Убью, - прохрипел в ответ мужчина. - Все равно убью гада...
- Значит, ещё не все, - со вздохом констатировал Ярослав Велемирович.
Они снова замерли, но продолжалось это совсем недолго. Рослый и грузный
противник Козинцева внезапно издал хриплый стон и медленно, в три приема,
опустился на колени. Козинцев продолжал сжимать его запястья, сверху вниз глядя
на побежденного противника, который сначала осел задом на пятки, а потом стал
неловко заваливаться на бок.
Стоявший в тени соседнего дома сержант медленно, как во сне, опустил руку
на кобуру, отстегнул клапан и сделал неуверенный шаг вперед. Его напарник
приподнял ствол автомата, готовый следовать за своим товарищем, чтобы
предотвратить очередное убийство. Ситуация была ясна: отец одной из жертв -
скорее всего, той, что была обнаружена утром, - решил сам свершить правосудие
над маньяком. Увы, его постигла неудача, и теперь, судя по всему, он должен был
вот-вот последовать за своей дочерью. То, что в карманах Козинцева не было
обнаружено ничего опаснее связки ключей, в данном случае ничего не значило: он
мог запросто свернуть своему противнику шею голыми руками.
Тут сержанту вдруг вспомнилось кольцо, блестевшее на безымянном пальце
Козинцева, - вернее, не кольцо, а перстень в виде обвивавшей палец змеи с
рубиновым глазом. Когда Козинцев протянул ему паспорт, сержант успел разглядеть
этот перстенек во всех подробностях. Он, правда, не запомнил, имелись ли у этой
золотой змеи зубы, но теперь ему казалось, что имелись, притом весьма острые.
Сержант был человеком простым, деревенским и, в общем-то, не склонным к
всевозможным мистическим умозаключениям, однако то, что случилось с несчастным
отцом убитой девушки, здорово отдавало чертовщиной и наводило на мысли если не о
колдовстве, в которое сержант не верил, то о каком-то специфическом яде, которым
наверняка были щедро смазаны предполагаемые зубы золотой змеи. В самом деле, не
мог же этот бородатый, волосатый и хромой мозгляк обладать такой силищей, чтобы
играючи поставить на колени здоровенного мужика с топором! И никакого бокса,
никаких восточных единоборств - просто взял человека за запястья, подержал
немного, и тот тихо спекся...
Сержант сделал ещё один шаг вперед, нащупывая под кожаным клапаном кобуры
холодную рубчатую рукоятку пистолета, но тут Козинцев выпустил наконец запястья
своего противника. Тот мягко повалился на крыльцо, а потом медленно, с трудом
сел, засунул под мышки пострадавшие кисти рук и принялся раскачиваться из
стороны в сторону, всхлипывая и что-то невнятно бормоча. Козинцев огляделся,
легко наклонился, поднял свою трость и, тяжело опираясь на нее, скрылся в
подъезде.
- Пошли, - со вздохом сказал сержант, застегивая кобуру, - отвезем парня
домой. Еще простудится. Ему, бедняге, и так не позавидуешь...
Козинцев аккуратно, без стука закрыл за собой тяжелую дверь подъезда и
двинулся к лифту, постукивая тростью и хромая сильнее обычного. Он выглядел как
всегда, но его брови находились в непрестанном движении, то прячась под
массивной оправой темных очков, то выныривая оттуда, как два мохнатых дельфина.
Уродливый шрам непристойно багровел на бледной коже лица - пожалуй, намного
более бледной, чем обычно. Похоже, нападение вооруженного топором мстителя всетаки
затронуло Ярослава Велемировича гораздо глубже, чем он хотел бы показать.
Возможно, он даже был слегка напуган.., а может быть, и не слегка.
Выйдя из лифта на седьмом этаже, Козинцев быстро подошел к своей двери и
один за другим отпер все три замка. Руки у него не дрожали, но движения могли
показаться стороннему наблюдателю чересчур порывистыми, словно Ярослава
Велемировича одолевало сильнейшее раздражение. По-прежнему тихо и аккуратно,
сдерживая эмоции, он вошел в квартиру, запер за собой дверь, секунды три или
четыре постоял, привалившись к ней спиной, а потом вдруг от души, с силой
запустил тростью в противоположную стену. Трость отскочила и запрыгала по
паркетному полу. Снизу немедленно откликнулся сосед - застучал, забарабанил чемто
в потолок, как в бубен, словно весь вечер ничего не делал, а сидел в прихожей
и ждал, когда же наконец Козинцев вернется домой и даст ему повод как следует
вдарить по перекрытию.
"Конечно, - подумал он, - сосед с гораздо большим удовольствием врезал бы
своей палкой не в перекрытие, а мне по черепу. И не он один... Боятся. Ненавидят и
боятся. Шипят по углам, строчат доносы, сверлят спину ненавидящими взглядами, а
в лицо либо улыбаются, либо просто отводят глаза. Но здороваются все. Да оно и
понятно: а вдруг съем? Ненависть и страх - что может быть отвратительнее? Но это
- неотъемлемая часть создаваемого образа, часть моей маскировки. Если они не
будут ненавидеть меня, если перестанут бояться, вся моя защитная окраска слезет,
как побелка под дождем, и тогда мне конец. Конец моей миссии в этом грустном
местечке... А кое-кто уже устал бояться. Взять хотя бы того мужика с топором. Еще
бы доля секунды, и..." Впрочем, Козинцев прекрасно знал, что как раз этой самой
доли секунды у напавшего на него человека не было - просто не могло быть.
Он снял и с раздражением швырнул на подзеркальную полку очки с темными
стеклами. Глаза у него чертовски устали, и он некоторое время массировал их
пальцами. Ну что за жизнь! Хотя, конечно, помогать людям всегда тяжело. Они,
люди, с негодованием отвергают любую непрошеную помощь, кроме, разумеется,
финансовой. В чем-то они, наверное, правы, но как быть ему, если он тоже посвоему
прав?
Он глубоко вздохнул и двинулся прямиком на кухню. Его хромота при этом
волшебным образом исчезла, словно её и не было. Козинцев двигался легко и
непринужденно. По дороге он заглянул в ванную и тщательно вымыл руки. Свой
золотой перстень с рубином он при этом положил на полочку рядом с безопасной
бритвой и тюбиком зубной пасты. Никаких ядовитых зубов у золотой змеи,
естественно, не было.
На кухне он вынул из холодильника и поставил на плиту разогреваться
сковороду с холодным жареным мясом. Когда на сковороде начало шипеть и
потрескивать, Козинцев разбил туда два яйца, посолил, убавил мощность
электрической конфорки и накрыл сковороду крышкой. Пока яичница доходила на
медленном огне, Ярослав Велемирович снова сунулся в холодильник и достал оттуда
початую бутылку армянского коньяка. Настало время ужина, а без коньяка ему
сегодня не обойтись.
Наколов на вилку первый кусочек жаркого, Козинцев огладил ладонью усы и
бороду, поднял рюмку с коньяком и вдруг ни с того ни с сего представил, как это
мясо выглядело при жизни. Он тряхнул головой, отгоняя дурацкое видение, выпил
коньяк и стал с аппетитом закусывать, помогая себе хлебной коркой.
Сорокин уже собирался уходить, когда в дверь кабинета коротко стукнули, и
в неё сразу же, не дожидаясь приглашения, просунулась голова майора Реброва. На
длинной, лошадиной физиономии майора застыло выражение вселенской тоски и
необоримой скуки, появлявшееся всякий раз, когда Ребров бывал чем-нибудь понастоящему
занят Он сонно поморгал на Сорокина глазами, словно пытаясь
припомнить, каким ветром его сюда занесло, немного пожевал губами и наконец
изрек:
- Товарищ полковник, тут к вам посетитель. Вернее, посетительница...
- Ко мне? - удивился Сорокин. - А почему мне никто не доложил?
- Ну так вот я же и докладываю... - Ребров ещё немного помялся, почесал
кончик носа указательным пальцем и продолжал:
- Собственно, она не совсем к вам... Ей, собственно, безразлично, к кому
именно, но я решил, что лучше всего к вам.
- Ага, - с угрозой в голосе произнес Сорокин, - ты, значит, решил. А
почему ты так решил, если не секрет?
Ребров опять вздохнул.
- Ну так ведь вы же в некотором роде сами приказали... Вы же сказали, что
лично займетесь этим самым Козинцевым, а она как раз насчет него... Говорит, у неё
важная информация-Сорокин печально поглядел в окно, за которым сгущались синие
летние сумерки, и со вздохом вернулся за стол.
- Зови, - сказал он.
Посетительница вошла. Это была представительная дама лет пятидесяти,
одетая, несмотря на жару, в черный суконный костюм строгого делового покроя.
Костюм этот ей, в общем-то, шел, и только повязанная поверх волос черная газовая
косынка подсказала полковнику, что черный цвет в данном случае является не данью
моде, а признаком траура. Лицо у дамы было загорелое, почти без косметики,
немного простоватое и вместе с тем в полной мере наделенное тем твердым, даже
жестковатым выражением, которое жена полковника Сорокина в шутку называла
"генеральским". Присмотревшись повнимательнее, Сорокин понял, что придает лицу
посетительницы это выражение. Жесткость и привычка отдавать приказы затаились в
серых, немало повидавших на своем веку глазах и в уголках широкого рта, который
был бы очень красивым, если бы был чуть-чуть помягче.
- Добрый вечер, - сказал полковник, торопливо вставая и делая приглашающий
жест в сторону кресла для посетителей. - Присаживайтесь, пожалуйста. Моя фамилия
Сорокин. А вы...
- Сивакова, - представилась посетительница. - Анна Александровна.
- Очень приятно. Погодите-ка... Анна Александровна Сивакова? Вы родственница
лейтенанта Сивакова? Его мать, наверное?
- Теща.
- Ага... Постойте, как это - теща? Фамилия...
- Он взял фамилию жены. То есть моей дочери.
- Ах, вот оно что! Извините, я не знал. Итак, вы, по всей видимости,
пришли, чтобы узнать о ходе расследования ..
- Ничего подобного, - твердо перебила его Сивакова. - Я и без вас знаю,
что расследование зашло в тупик и топчется на месте. Все эти ваши засады, все
эти оперативники в штатском, которыми вы наводнили район, - детский лепет. Если
бы это могло сработать, оно сработало бы давно. Ваш маньяк умнее вас. Он над
вами смеется, а вы продолжаете сидеть в засадах... Мой зять, пусть земля ему будет
пухом, поступил как настоящий мужчина - храбро, но глупо.
Сорокин, не удержавшись, кивнул, но тут же спохватился, строго откашлялся
и сел прямо, положив локти на подлокотники кресла и сцепив ладони перед животом.
Сивакова была права на все сто процентов, но знать ей об этом было совсем не
обязательно. Впрочем, Анна Александровна и не нуждалась в подтверждении своей
правоты. Она говорила четко, размеренно и сухо, словно доказывала теорему у
классной доски, и в голосе её не было ни тени сомнения, ни намека на
вопросительную интонацию.
- Повторяю, - говорила она, - убийца умнее ваших сотрудников. Ну, пусть не
умнее, а хитрее. Я где-то читала, что преступник просто не может быть хоть в
чем-то выше обыкновенного человека, что склонность к убийству - это всегда
патология, моральное уродство. Может быть, это так, а может быть, и нет.
Конечно, с головой у него не все в порядке, он просто должен быть помешанным,
если ест людей. Но, во-первых, он может не есть их, а просто обставлять убийства
таким образом, что все вокруг говорят о каннибализме; во-вторых...
- Простите, - перебил её Сорокин, - но вы говорите очевидные вещи. Мне
сказали, что у вас есть какая-то информация по Козинцеву.
- Информация? Ну, можно сказать и так, хотя... Видите ли, сумасшедший
неизбежно должен себя проявить. А Козинцев проявляет себя настолько активно, что
я никак не могу понять, почему он до сих пор на свободе. И не я одна, между
прочим. Ведь его, кажется, уже арестовывали?
- Задерживали, - уточнил Сорокин. - Но законных оснований для предъявления
ему обвинения в чем бы то ни было у нас не оказалось, и его пришлось выпустить.
- И он в тот же вечер совершил новое убийство.
- Ну так уж и он... Наши сотрудники, между прочим, не спускают с него глаз,
хотя это порой бывает.., гм.., довольно затруднительно.
- Вот именно! Когда вы ждете его в лесу, он убивает на улице; вы
бросаетесь патрулировать улицы, и находите труп в подвале; а когда ваши люди
начинают прочесывать подвалы, очередное убийство происходит в лифте или снова в
лесу... Вы физически не в состоянии поставить милиционера в каждом подъезде и под
каждым деревом. Кроме того, этот ваш Козинцев не брезгует и милиционерами.
- Да почему вы так уверены, что это именно Козинцев? Только потому что он
странно себя ведет? Так ведь многие из нас в быту ведут себя, мягко говоря, не
совсем так, как на работе.
- Да? А вы сами с ним общались? Не у себя в кабинете и не в допросной
камере, а на улице или, ещё лучше, у него дома? Вы видели, какие книги он
читает, каким богам молится? Вы знаете, что он посадил у себя под окнами
картошку?
- Картошку?!
Сорокин казался ошеломленным, да так оно, в сущности, и было. Картошка под
окнами шестнадцатиэтажного дома - это ли не признак сумасшествия?
- Представьте себе, - сказала Анна Александровна. Она выглядела
удовлетворенной, словно пришла сюда только затем, чтобы удивить полковника
милиции Сорокина. - Причем сделано это не из любви к земледелию, а по идейным,
можно сказать, соображениям: он наотрез отказывается употреблять в пищу покупные
продукты. Говорит, никогда невозможно узнать, что за дрянь тебе там подсунули. И
при этом у него полный холодильник мяса во всех видах: сырого, мороженого,
вяленого, жареного, вареного...
- М-да, - задумчиво сказал Сорокин. - Но ведь это не может служить
доказательством его вины.
- Я говорю не о доказательствах, - отрезала Сивакова, - а о сумасшедшем,
который свободно разгуливает по городу, открыто проповедуя каннибализм.
- Тише, тише, Анна Александровна, - взмолился Сорокин. - Мы с вами
беседуем без свидетелей, и я могу сделать вид, что ничего не слышал, но...
Поймите, такие обвинения могут быть расценены как злостная клевета. Давайте
разберемся по порядку. Чтобы посадить человека в тюрьму, нужно решение суда.
Чтобы человек предстал перед судом, необходимо возбудить уголовное дело по
признакам того или иного преступления и провести предварительное следствие. Я не
могу возбудить против Козинцева уголовное дело. Вот вы говорите: проповедь
каннибализма. Так ведь у нас и статьи-то такой в уголовном кодексе нет! И потом,
вы скажете: проповедовал. А он скажет: вранье. Наймет грамотного адвоката и
сдерет с вас семь шкур в качестве компенсации морального ущерба. Сейчас в
адвокатском корпусе развелось много таких ловкачей. Поэтому, чтобы прищучить
человека по всем правилам, нужны веские, неопровержимые доказательства его вины.
А голословные утверждения ничего не стоят, пусть вы даже точно знаете, что
говорите правду. В последнем я, кстати, склонен усомниться. Может быть, в вас
говорит обида или желание отомстить за смерть зятя? Это в высшей степени
понятные и даже похвальные чувства, но закон смотрит на такие вещи немного
иначе. Вы знаете, что такое презумпция невиновности? Вижу, что знаете. А о
судебных ошибках слышали? Помните Витебское дело, когда пострадали совершенно
невинные люди? Одного даже успели расстрелять за преступления, которых он не
совершал. Вы готовы взять такой грех на душу? Я - нет.
- О каком грехе вы говорите? - устало спросила Анна Александровна. - Я не
сомневаюсь, что убийца - Козинцев. Я это знаю. Достаточно пять минут пообщаться
с ним у него дома...
- А вы общались? - быстро спросил Сорокин.
- Один или два раза, - слегка смутившись, ответила Анна Александровна.
Сорокин вздохнул, наклонился, со стуком открыл нижний ящик стола и вынул
оттуда картонную папку. Нарочито медленно развязав тесемки, он открыл папку,
перебросил несколько страничек, бегло просмотрел какой-то текст и удовлетворенно
кивнул.
- Да нет, Анна Александровна, - сказал он, - не один раз и даже не два.
Четыре раза на прошлой неделе и два на этой. Сегодня у нас среда, так? Когда у
вас следующий сеанс - завтра? А, Людмила Сергеевна?
Теперь настала очередь Анны Александровны хватать ртом воздух и таращить
глаза. Полковник, впрочем, не выказал по этому поводу никакой радости. Окинув
Анну Александровну внимательным и, более того, сочувственным взглядом, он
протяжно вздохнул, поднялся, подошел к стоявшему в углу сейфу, с лязгом отпер
дверцу и извлек из пропахших канцелярщиной стальных недр полбутылки коньяка и
блюдечко с нарезанным, уже слегка подсохшим лимоном. Две микроскопические
коньячные рюмки обнаружились там же. Полковник отлучился к скрытому за портьерой
умывальнику, сполоснул рюмки и выставил их на стол. Уже слегка оправившаяся Анна
Александровна наблюдала за его манипуляциями со странным выражением лица: было
невозможно понять, одобряет она действия Сорокина или, наоборот, строго
порицает.
- Надо выпить, - пояснил полковник, усаживаясь на место. - Расширяет
сосуды, способствует мыслительному процессу и вообще... Помогает преодолевать
мелкие житейские невзгоды, я бы так сказал. Правда, я боюсь, что для вас это
покажется слишком крепко, но выбора, увы, нет. Ничего, мы же по чуть-чуть...
- Крепко, - фыркнула Анна Александровна. - Попробовали бы вы...
Она осеклась, бросив на полковника непонятный косой взгляд. Сорокин мог бы
поклясться, что взгляд этот был испуганным, и он отлично знал почему.
- О вашем самогоне я наслышан, - сказал он, наполняя рюмки, - но вот
пробовать, увы, не приходилось. Впрочем, вы производите впечатление очень
серьезного и основательного человека, так что, надо полагать, продукт у вас
получается первосортный.
Анна Александровна, которая уже взялась было за рюмку, поспешно разжала
пальцы и убрала руку со стола, чтобы не было заметно, как она дрожит. Давно
забытые страхи темной волной поднялись у неё в душе. Что с того, что сейчас не
тридцать седьмой год и даже не пятьдесят первый? Что с того, что здесь не
Лубянка, а Петровка? Та же страна, то же государство, те же люди и те же,
многократно проверенные и отточенные до совершенства, методы работы...
- Кой черт занес меня на эти галеры? - едва слышно пробормотала она.
Сорокин улыбнулся.
- У меня есть приятель, который тоже обожает цитировать Мольера, - сказал
он, - и тоже безбожно его перевирает. Да вы пейте, Анна Александровна! Это,
конечно, не ваш первач, но тоже.., гм.., не дрянь какая-нибудь. Вы только не
подумайте, что сыщики с Петровки много лет шли по вашему следу, чтобы ущучить
вас за самогоноварение. Господь с вами! То, что я знаю про вас, является просто
побочным продуктом нашего расследования. Побочным, а не основным. Мы наблюдаем
за Козинцевым, а заодно и за всеми, с кем он более или менее регулярно вступает
в контакт, отсюда и моя осведомленность в ваших.., гм.., делах и
обстоятельствах.
- Волк, думая попасть в овчарню, попал на псарню, - грустно произнесла
Анна Александровна и решительно взяла со стола рюмку.
- Еще одна любимая цитата Иллариона, - рассмеялся Сорокин.
- Кого?
- Моего приятеля, о котором я вам говорил.
- У вас начитанный приятель.
- Не то слово, Анна Александровна! Не то слово! Честно говоря, тем, кто с
ним общается, периодически становится дурно от его начитанности и
разносторонности. Ну-с, так вернемся же к нашим баранам. Вы совершенно
справедливо заметили, что сумасшедший, а тем более маньяк, неизбежно должен себя
проявить. В вашем районе завелся некий тип, который убивает и ест людей - или
делает вид, что ест. Делается это явно не от недостатка калорийного питания.
Наши специалисты, как и вы, склонны усматривать в действиях маньяка некий
ритуальный акцент. Не знаю, кем уж он там себя мнит - носителем высшего знания,
новым мессией, Антихристом или кем-то еще, - но человек, который только что
приобщился к какому-то культу или сам его изобрел, рано или поздно неизбежно
начнет искать единомышленников. А если единомышленников нет, он постарается их
создать. Насколько я понимаю, вы рассуждали точно так же. Ведь не для того же вы
через день ходите к Козинцеву, чтобы вкусить от секретов высшего знания? Ясно,
что не для того.
- Он очень неплохо отремонтировал мне спину, - заметила Анна
Александровна. - Тут я просто обязана отдать ему должное.
- Ну, ваши проблемы со спиной мог бы решить любой мало-мальски грамотный
массажист, - заявил Сорокин.
- То же самое сказал мне Козинцев. Буквально этими же словами.
- Потому что это очевидно, - без запинки ответил полковник и полез за
сигаретами.
Он предложил сигарету Анне Александровне, закурил сам и откинулся на
спинку кресла.
- Вечереет, - как бы между прочим заметил он, бросив взгляд в окно. - С
вами очень приятно беседовать. Не хватает разве что вашего самогона и хорошей
закуски. Но, увы! Меня ждут дела, а вам ещё нужно добраться домой живой и
невредимой. Это я к тому, что на сегодняшний день наш с вами разговор не может
дать никаких позитивных результатов. Хотя... Мы с вами, по крайней мере, выяснили,
что занимаемся одним и тем же - каждый по своим каналам, но в одном направлении.
Рано или поздно наш клиент потеряет осторожность и проявит себя во всей красе.
Все, что нам остается, - это ждать и наблюдать. Ну, может быть, стоит попытаться
немного подтолкнуть его в интересующем нас направлении. Я этого сделать не могу,
а вот вы... Понимаете? Только очень аккуратно. И я вас умоляю: никаких активных
действий! Никаких попыток собственноручно задержать, уличить, связать... Я уж не
говорю о линчевании. Может быть, достаточно просто проявить заинтересованность в
вопросе, который, как мы предполагаем, больше всего волнует его самого.
Договорились? Ну, давайте ещё по одной на посошок!
Слегка ошеломленная таким напором, Анна Александровна послушно выпила на
посошок, закусила ломтиком лимона, раздавила в пепельнице наполовину выкуренную
сигарету и, провожаемая самыми добрыми напутствиями, покинула кабинет полковника
Сорокина.
Проводив Сивакову, Сорокин вернулся за стол, навел на нем порядок, закурил
ещё одну сигарету, а потом, немного поколебавшись, махнул рукой и тяпнул подряд
две рюмки коньяка. Восстановив таким образом душевное равновесие, полковник
бросил ещё один печальный взгляд на сделавшееся из синего почти черным окно,
снял телефонную трубку, набрал чей-то номер и стал ждать ответа, про себя считая
гудки.
На берегу пруда было людно, хотя солнце уже клонилось к западу, а падавшие
на травянистую, вытоптанную почти до голой земли лужайку тени росших вокруг
деревьев становились с каждой минутой длиннее. Приближался вечер, и наиболее
осторожные отдыхающие начали беспокойно переводить взгляды с неба на свои часы и
обратно. Возвращаться в раскаленные бетонные соты многоэтажных домов никому не
хотелось, но по вечерам в микрорайоне стало неспокойно: после захода солнца
улицы, скверы и особенно рощу с прудами словно накрывала мохнатая тень - тень
каннибала, который неслышно крался сквозь ночь, высматривая очередную жертву.
Сидевший на корточках метрах в трех от воды и вслепую давивший прыщи у
себя на спине Андрей Пантюхин по прозвищу Тюха без всякого интереса наблюдал за
тем, как толстая, вся покрытая трясущимися жировыми складками тетка в черном
открытом купальнике сосредоточенно вытряхивала мусор из подстилки, на которой до
этого загорала. Свисавшее со всех сторон дряблое сало подпрыгивало в такт её
движениям, а здоровенные, как спелые тыквы, груди так и норовили выскочить из
тесноватых чашек купальника. Тюха вспомнил, как ещё до поступления в ПТУ писал в
школе сочинение на тему "Если бы я был президентом". Он тогда написал какую-то
чепуху, за которую ему впаяли единицу и вызвали в школу мать. Дома мать надавала
ему оплеух и на целую неделю оставила без карманных денег, так что курево ему
пришлось стрелять у прижимистого Пятого. А за что? Подумаешь, написал, что
разрешил бы покупать водку с двенадцати лет и открыл бы при каждой школе
стриптиз-клуб со свободным входом... Конечно, теперь Тюха вырос и стал умнее.
Теперь он написал бы так: "Если бы я был президентом, я бы издал закон, чтобы
старые толстомясые коровы не появлялись в общественных местах без верхней
одежды. А нарушителей чтобы отправляли на принудительные занятия аэробикой или
мешки таскать, покуда не похудеют. Потому что, когда такую видишь на пляже,
становишься импотентом, а это плохо влияет на демографическую ситуацию".
Тюха нащупал между лопатками крупный прыщ, сдавил его кончиками пальцев и
зашипел от боли. Придуманная им фраза насчет демографической ситуации
развеселила его. Надо запомнить и рассказать Пятому, подумал он, зная при этом,
что через пару минут наверняка забудет свой шедевр.
Из воды, тряся головой, фыркая и отплевываясь, выбрался Пятнов. Он немного
попрыгал на одной ноге, избавляясь от попавшей в ухо воды, зажал пальцем ноздрю,
высморкался, повторил ту же операцию с другой ноздрей и наконец присел рядом с
Тюхой, подстелив под себя рваный полиэтиленовый пакет, который принесло откудато
ветром.
Довольный Тюха рассказал ему про демографическую ситуацию. Они немного
поржали. Потом острый на язык Пятнов с удовольствием развил тему, украсив
выдвинутый Тюхой законопроект некоторыми художественными деталями и придав ему
совершенный, стилистически законченный вид - хоть сейчас отправляй на
утверждение в Думу. Тюха ему так и сказал:
- Хоть сейчас в Думу на утверждение. Проголосуют единогласно, гадом буду.
Пятый зубами вытянул из пачки сигарету, с залихватским щелчком откинул
крышечку своей латунной, с костяными накладками "Зиппо", но прикуривать не стал.
Вместо этого он вдруг уставился на Тюху с выражением какого-то непривычного
интереса в прищуренных глазах.
- А ты растешь, Тюха, - сказал он. - Медленно, но верно. Словечек
нахватался.., а главное, до сих пор их не забыл. Ты что, головой ударился или
японцы лекарство от тупости изобрели?
- А вот я тебе сейчас как наверну, - глядя мимо него на блестевшую под
лучами вечернего солнца поверхность взбаламученного пруда, лениво проговорил
Тюха, - тогда позырим, кто из нас башкой ударенный.
Пятый мотнул головой, стряхивая повисшую на кончике носа каплю воды.
Сигарета у него в зубах совсем размокла, и он не глядя выплюнул её в траву.
- Навернуть любой дурак может, - сказал он. - Ты лучше скажи, с чего это
ты такой умный заделался?
- Какой был, такой и остался, - проворчал Тюха и зашипел, выдавив
очередной прыщ. - Здоровенный, блин, - сказал он, разглядывая испачканный палец.
- И откуда они берутся? Колдун сказал, это что-то с обменом веществ. Сказал..,
ну, в общем, что это проходит, когда регулярно трахаешься.
- Регулярно, - повторил Пятый с таким выражением, словно это было слово из
марсианского языка. - Я шизею!
Недоуменно покачивая головой, он взял себе новую сигарету и протянул пачку
Тюхе.
- Опять Колдун волну гнать будет, - озабоченно сказал Тюха, прикуривая от
поднесенной Пятым зажигалки.
Пятый убрал со лба мокрые волосы и запрокинул лицо, подставив его лучам
заходящего солнца.
- С чего это? - довольно равнодушно спросил он.
- Так унюхает же, что курили, - ответил Тюха, не вынимая из зубов
сигареты. - Он базарил, что это дело не только на здоровье, но и на ауру влияет.
- Угу, - глядя в небо, насмешливо сказал Пятый, - и на демографическую
ситуацию, блин. Ты его больше слушай, он тебе расскажет, лектор хренов...
- Ты чего на него гонишь-то? - удивился Тюха. - Сам чуть ли не каждый
вечер к нему бегает, а сам гонит... На хрена ты тогда к нему ходишь?
- Хожу, потому что по приколу, - ответил Пятый и длинно сплюнул сквозь
зубы. - Может, мне интересно посмотреть, как один клоун пятерым другим лапшу на
уши вешает. Может, у меня там свой интерес есть.
- Какой ещё интерес? - насторожился Тюха. - Если ты решил его хату
выставить, я тебе не советую. Он тебя в два счета найдет и расколет. Сам потом
пожалеешь, да поздно будет.
- Нужна мне его хата! - Пятый презрительно сплюнул. - Там же взять нечего!
Ни телевизора, ни видака - ничего! А то, что есть, ни в один "комок" не сдашь.
Они там как глянут, так и разговаривать не станут, сразу ментов вызовут. На
хрена мне этот геморрой? У меня и без этого бабок достаточно, а будет ещё
больше. Вот сделаю одно дело и сразу в магазин. Куплю мотоцикл, прикид кожаный,
все дела...
- Мотоцикл? - Тюха на мгновение перестал шарить по собственной спине в
поисках прыщей и насмешливо посмотрел на приятеля. - Размечтался... Скажи еще, что
на свои.
- Так не на твои же, - затягиваясь сигаретой, с таинственным видом
произнес Пятнов. - Ясно, что на свои.
- "Ковровец", что ли? - фыркнул Тюха. - Нет, погоди, дай угадаю! Ты у нас
крутой мэн, тебе импортный байк положен... А, знаю! "Минск"! Это круто, Пятый!
Покататься дашь?
Тюхино остроумие обострилось от зависти: ему не приходилось мечтать даже о
мопеде, не говоря уж о "Ковровце" или "Минске", которые были хоть и плохонькими,
но все-таки мотоциклами.
- На "Харлей" я, конечно, не наскребу, - спокойно ответил Пятый, - это без
базара. Но "Хонду" подниму свободно. Или "Кавасаки". Как два пальца обсморкать.
А тебе, если будешь много пылить, даже выхлопную трубу пососать не дам.
- Кинься, - с трудом подавляя дрожь в голосе, сказал Тюха. Он попытался
сконцентрироваться, как учил его Колдун, и взять себя в руки, но сегодня это
плохо удавалось: уж очень неожиданной и потрясающей была новость. Пятый, который
после Тюхиной хохмы насчет демографической ситуации впервые в жизни заговорил с
ним чуть ли не с уважением, снова одним стремительным рывком удалился на
недосягаемое расстояние, причем сделал это таким способом, в котором Тюха
заведомо не мог с ним состязаться. Ну, разве что написать масляной краской на
ободранной раме своего древнего раздолбанного велосипеда: "Харлей-Дэвидсон"... -
Кинься, Пятый, - повторил он. - Откуда у тебя такие дурные бабки?
- Не дурные, а заработанные, - наставительно поправил его Пятый. - Пока
ты, как пугало, на балконе торчишь, типа, дыхательной гимнастикой занимаешься, -
я бабули заколачиваю. Работать надо, Тюха! Головой работать, а не брюшным
прессом.
- Ни хрена себе работа, - сказал Тюха, прихлопывая на голом плече шального
комара. - Ты мне мозги не керосинь, считать я тоже умею. За какую же это работу
такие бабки отстегивают? Ты что, олигархом устроился, типа, по совместительству?
С утра картинки на горбу таскаешь, а после обеда нефть налево впариваешь. Целыми
танкерами. Тяжело, наверное, да?
- Отвали, - лениво сказал Пятый. - Что ты ко мне пристал, как банный лист
к ж...? Я же тебе сказал: проверну одно дельце и получу капусту. Дельце плевое,
зато оплата клевая. Понял, муфлон?
- Да пошел ты, - внезапно потеряв интерес к предмету разговора, отмахнулся
Тюха. Он возобновил свои изыскания, но прыщи на спине, похоже, кончились - по
крайней мере, до завтра. Ему показалось, что Пятый просто дразнит его. Заело,
наверное, что не он придумал про демографическую ситуацию, вот и достает... -
Гонишь какое-то фуфло, уши вянут тебя слушать. Дельце какое-то придумал,
мотоцикл... Ты бы уж сразу машину купил, что тебе, в натуре, стоит? Красную
"Феррари". Слабо? В детский сад вали, в ясельную группу, там свои сказки
рассказывай.
Пятый не стал спорить с тугодумом Тюхой, ограничившись ещё одним
презрительным плевком. Некоторое время он молча наблюдал за тем, как худая,
похожая на сушеную воблу мамаша пыталась согнать в кучу троих визжащих
карапузов, из которых один щеголял в перепачканных землей и зеленью мокрых
трусах, а потом, не удержавшись, искоса посмотрел на Тюху.
В последнее время Тюха удивлял его неоднократно, но сегодня с ним как
будто произошел какой-то качественный скачок. "Смотри-ка, - подумал Пятый, -
разговорился... Чувство юмора у него прорезалось. Откуда бы это? Раньше, только
заикнись про мотоцикл, месяц бы ходил хвостом, как привязанный, и ныл: ну,
Пятый, ну дай прокатиться... А тут вдруг взял и отбрил, да так, что и ответить
нечего, разве что в морду дать. Так ведь потом, как говорится, отдача замучает...
Неужели это он от Колдуна набрался? В принципе, может быть. Колдун - мужик
крученый, непростой, как начнет языком чесать - заслушаешься... Только Тюха здесь
при чем? У него же мозгов с гулькин хрен, он же, помнится, басню про ворону и
лисицу два месяца вызубрить не мог..."
Пантюхин сидел рядом, глядя куда-то поверх пруда с непривычным выражением
задумчивости на тяжелом, грубо вылепленном лице. Он действительно пытался думать
- не тасовать без всякого смысла беспорядочно мелькающие в затуманенном мозгу
обрывки фраз, старых анекдотов и сцен из телевизионных боевиков, а именно
думать, выстраивать логические цепочки от причины к следствию, делать выводы и
даже что-то прогнозировать - так, как учил его Колдун.
Именно о Колдуне он и пытался думать. Тюха отлично знал, что говорят про
Козинцева в микрорайоне. Тюхина маман, наслушавшись этих разговоров,
категорически запретила сыну приближаться к Колдуну на пушечный выстрел. Ей както
сразу стало плевать на его осанку. Пусть уж лучше сутулится, чем этот хромой
черт со шрамом на пол-лица полакомится её сыночком или, того хуже, научит его
каким-нибудь своим гадостям! Она так и сказала: узнаю, что ты ходишь в этот
вертеп - живого места на заднице не оставлю, месяц будешь на животе спать. Самое
забавное то, что Тюха честно попытался выполнить материнский наказ, но.., не
утерпел. Ему было интересно у Колдуна, а запрет... Что ж, это был не первый
нарушенный Тюхой запрет и, вероятно, далеко не последний.
Тюхе было интересно у Колдуна всегда - и на происходивших через день так
называемых сеансах, где, как справедливо заметил Пятый, Колдун вешал какую-то
лапшу на уши приходившим к нему совершеннолетним придуркам, и в особенности
когда Тюха являлся к Козинцеву в неурочное время. Колдун знал массу
захватывающих историй и умел мастерски их рассказывать. Кроме того, он всерьез
занимался Тюхиной осанкой и даже показал ему несколько приемов какой-то
чрезвычайно экзотической борьбы, сопровождая буквально каждое движение целой
лекцией - как ни странно, тоже очень интересной. Суть этих лекций, насколько
Тюха сумел разобраться, сводилась к следующему: прежде чем дать кому-нибудь в
рыло, следует хорошенько подумать. По мнению Андрея Пантюхина, такой подход
разом сводил к нулю все преимущества от владения хитрыми приемами: пока ты
будешь думать, считал он, тебе как раз успеют пару раз навесить по чавке, и
думать тебе станет не о чем, а может так случиться, что и нечем.
Однажды он отважился поделиться этими соображениями с Колдуном, чем привел
того в необъяснимый восторг. Колдун долго хихикал в своей дурацкой манере,
которую Пятый без обиняков именовал голубоватой, потирал руки и пристукивал по
полу пяткой искалеченной ноги. Нахихикавшись вдоволь, он сказал Тюхе, что фокус
как раз в том, чтобы научиться думать, причем думать быстрее, чем действуют
условные рефлексы.
Тюха имел об условных рефлексах самое общее представление - что-то такое,
связанное с собаками Павлова, электрическими лампочками и выделением слюны. Он
сомневался, что когда-нибудь сможет соображать быстрее, чем у него выделяется
слюна при виде приготовленных матерью котлет, но спорить с Колдуном не стал,
потому что до сих пор его побаивался, а если уж говорить начистоту, то просто
боялся.
Да и как его было не бояться! С этой его хромотой, страшным шрамом,
темными линзами на полфизиономии, из-за которых невозможно было разобрать, куда
он смотрит и что собирается делать, с его кошмарными масками, пялившимися со
стен слепыми дырами глаз, с его туманными, полными смутной угрозы разговорами, с
этим идиотским хихиканьем! А ещё эта его привычка щупать мускулы Тюхи - не так,
как щупает тренер в спортзале, и даже не так, как это делает стареющий педик,
подбивающий клинья к очередному мальчику, а так, как щупает домохозяйка
разложенное на прилавке мясо, выбирая на ужин кусочек посочнее... В сочетании с
ходившими по микрорайону слухами и с привычкой Колдуна каждый вечер после
наступления темноты отправляться на долгую прогулку по окрестностям эта его
манера хвататься за мясистые части повергала Тюху в дрожь. Кроме того, Колдун ни
от кого не скрывал, что обожает мясо, и поглощал его в огромных количествах.
Тюха, например, не съедал за месяц столько свинины, сколько Колдун уминал в один
присест. На работу Колдун не ходил, денег со своих посетителей не брал, и
оставалось только гадать, на какие шиши он так питается. В силу сложившихся в
его семье обстоятельств Тюха знал толк в ценах на продукты, и ему частенько
приходило в голову, что мрачные слухи, обвинявшие Колдуна в людоедстве, могут
оказаться правдой. В самом деле, зачем тратиться на мясо, когда его можно взять
даром?
В общем, Тюха ходил к Колдуну не только исправлять осанку и слушать его
малопонятные, но все равно интересные разговоры, но и бояться. Бояться ведь тоже
можно по-разному. Можно, например, бояться, что мать проведает о том, что ты
украл в мастерской немного белой краски и написал на спине кожаной куртки
мастера производственного обучения короткое матерное ругательство; можно бояться
летать на самолетах или писать контрольную по алгебре; можно трусить перед
началом драки с превосходящим тебя противником. Но этот страх проходит, стоит
только разок получить по зубам и как следует врезать в ответ. И можно, наконец,
бояться, что ржавая осколочная мина, которую ты вот уже полчаса вертишь в руках,
пытаясь разобрать на запчасти, все-таки рванет и разнесет тебя самого. Именно
такой страх Тюха испытывал перед Колдуном - страх, смешанный с бешеным
восторгом. Каждая клеточка его тела звенела от напора адреналина;
Тюха буквально потел адреналином, особенно когда Колдун делал ему массаж
позвоночника и он становился беспомощным в твердых, как тиски, когтистых лапах
этого непонятного и страшного человека.
Вот-вот, вспомнил Тюха, - когти! Точнее, ногти. Такие ногти у мужчины Тюха
видел только один раз, в кинофильме "Сердце Ангела". Там у Роберта де Ниро,
который играл Люцифера, были точно такие же ногти - длинные, холеные,
заостренные на концах, как звериные когти. "С такими ногтями, - подумал Тюха, -
не нужны ни нож, ни вилка - цепляй, что приглянулось, и отправляй прямо в рот. И
даже пальцев не запачкаешь".
В последнее время Андрея Пантюхина все чаще одолевали тягостные раздумья.
Он быстро уставал от этого непривычного для него занятия, раздражался и начинал
испытывать неприятное чувство, похожее на голод. Буквально каждое утро, выслушав
за завтраком от матери очередную порцию нравоучений, сплетен и страшных слухов,
Тюха с тревогой думал о том, что вечно играть ржавой миной нельзя - рано или
поздно обязательно доиграешься. Это все равно что сдуру лезть с отверткой в
работающую, гудящую от высокого напряжения трансформаторную будку: авось не
шарахнет. Так ведь шарахнет же, не может не шарахнуть!
Впрочем, временами Тюхе казалось, что может и не шарахнуть. В конце
концов, Колдун мог уже сто раз приготовить из него мясо по-французски, причем
безо всякого риска. Тюха частенько приходил к нему по вечерам, один и, что самое
главное, тайком, чтобы не узнала мать. Что стоило Колдуну прикончить его в один
из таких вечеров? Ответ был очевиден: да ничего не стоило! Так может быть,
Колдун по какой-то неизвестной причине выделял Тюху из толпы? Может, он хотел
его приблизить?
Тюха родился в самом начале Перестройки, и общий скептицизм, вызванный
повальной голодухой и горькими разочарованиями тех памятных лет, был всосан им,
что называется, с молоком матери. Это заставляло его сомневаться в
сверхъестественных способностях Колдуна и в том, что он, Колдун, решил научить
его своим штучкам-дрючкам. С какой радости-то? За какие такие заслуги? Да и в
то, что Колдун якобы жрет людей почем зря из чисто религиозных соображений, Тюхе
верилось с трудом: он скорее понял бы алкаша, который зарезал собутыльника на
мясо, когда кончилась закуска. Но с другой стороны... С другой стороны, очень
многое в образе жизни и поведении Ярослава Велемировича Козинцева не поддавалось
рациональному объяснению. Именно эти странности, делавшие Козинцева в глазах его
соседей опасным сумасшедшим, казались Тюхе наиболее интригующими и вселяли в
него робкую надежду, а вдруг он не такой, как все? Вдруг он все-таки не хуже, а
в чем-то лучше других? Вдруг Колдун разглядел в туповатом с виду подростке
какие-то скрытые возможности, которых в помине нет, скажем, у того же Пятого?
Тогда как, а? Упустить свой единственный, может быть, шанс стать необыкновенным
человеком? А из-за чего, спрашивается? Из-за того, что болтают старые перечницы
на скамейках у подъездов? Да провались они сквозь землю вместе со своими
скамейками! Жить, как раньше, в тупом полусне, смотреть в рот Пятому, вкалывать
всю жизнь на стройке, а потом выйти на пенсию и сдохнуть как собака? Можно,
конечно, и так. Вот только...
Он осторожно покосился на сидевшего рядом Пятнова. Пятый курил, запрокинув
голову к закатному небу и закрыв глаза. Тюхе вдруг представилось, как он одной
рукой берет приятеля за волосы, отгибает его голову ещё дальше - так, чтобы
затылок почти коснулся лопаток, - и подносит к его беззащитному горлу острыйпреострый
нож. "Пятачок, Пятачок, - говорит он, - я тебя съем. Как ты на это
посмотришь? Может быть, хочешь напоследок ещё разок обозвать меня тупарем или
валенком? Давай, не стесняйся, я подожду".
Перед его мысленным взором стремительным вихрем пронеслась вереница
заманчивых картинок, часть которых пришла из его старых сексуальных фантазий, а
другая, более свежая часть была плодом последних размышлений. Тюху вдруг
осенило:
Колдун предлагал ему то, о чем он никогда не мог даже мечтать, -
неограниченную власть, власть без ответственности, власть без последствий. Тем
способом, о котором подумалось сейчас Тюхе, можно было уговорить любую девчонку.
При этом она позволит тебе делать с ней все, что угодно, и потом, когда все
закончится, не побежит жаловаться маме и писать заявление об изнасиловании. Ха!
Чем бежать-то? А писать чем?
А мясо... Ну, мясо - оно и есть мясо. На нем не написано, чье оно. Колдун
правильно говорит: откуда нам знать, что мы покупаем на рынке под видом свинины?
Может быть, румяные пирожки, которыми торгует на углу симпатичная бабенка в
белом фартуке, начинены старым бомжем, загнувшимся от рака или заживо съеденным
сифилисом в подвале дома, где живет эта самая торговка? Может быть, магазинные
пельмени сделаны из покойников, за которыми никто из родных не явился в морг? А
куда деваются всякие ампутированные руки-ноги, удаленные миндалины, желудки и
прочая требуха? Может, ими кормят собак в питомниках? Так ведь их и говядиной
кормят, и свининой... А от перемены мест слагаемых сумма не меняется: если собаки
могут жрать то же, что и мы, тогда и мы вполне можем питаться тем же, чем
питаются они. А если кому не нравится, может не жрать - никто не заставляет!
"Ну и ну, - подумал Тюха, украдкой переводя дух. - Вот это да! Да ну, -
подумал он, - чепуха это все. Никакой Колдун не людоед, а просто нормальный
мужик, с которым интереснее даже, чем с Пятым. Не подкалывает, не издевается, а
то, что на него бочки катят кому не лень, так это от зависти. У нас же всегда
так: хлебом не корми, а дай найти крайнего, чтобы было на ком оторваться".
"Потому что козлы, - подумал он с внезапным раздражением. - Куда ни глянь,
везде одни козлы. Ну, и ещё коровы". Он честно попытался припомнить хоть одного
нормального человека из тех, кого знал, но так и не сумел. Ну, разве что мать,
да и то...
Сам того не осознавая, Тюха готов был следовать за Колдуном, куда бы тот
его ни повел, в точности как детишки за Гаммельнским крысоловом в жутковатой
истории, которую однажды рассказал ему Ярослав Велемирович.
На голую Тюхину спину спикировал комар, потом ещё один, потом целых три
кровососа вонзили в него свои шпаги по самые глаза и принялись жадно сосать.
Тюха зашипел, выматерился и принялся с треском хлопать себя по спине ладонями.
Только теперь он заметил, что стало смеркаться. Воздух сделался темно-голубым и
прохладным, и в нем тучами звенело вышедшее на охоту голодное комарье. Последние
отдыхающие спешно покидали насиженные места, унося с собой свое барахло.
Тюха торопливо закурил, чтобы отогнать хотя бы часть наглых кровопийц, и
стал натягивать джинсы. Пятый уже зашнуровывал кроссовки, тоже дымя как паровоз.
- Ну что, Тюха, - сказал он, - ты прямо к своему Колдуну? Ты там смотри,
поосторожнее с ним, а то оглянуться не успеешь, как он тебя того.., оприходует.
Он сделал красноречивое движение бедрами, одновременно махнув руками
назад, словно отталкиваясь лыжными палками.
- А потом сожрет, - продолжал он, отмахиваясь от комаров. - С хреном. Или
с кетчупом.
- Пошел ты на..., - сказал ему Тюха. - Ты сам-то идешь?
- К Колдуну или туда, куда ты меня послал? - уточнил Пятый. - Туда не
пойду, не та ориентация. А к Колдуну заскочу чуток попозже, когда все соберутся.
- Только ты не опаздывай, - нахмурился Тюха. - Колдун не любит, когда во
время сеанса кто-нибудь вламывается.
- Ты куда меня послал? - спросил у него Пятый. - Адрес хорошо помнишь? Вот
сам туда и иди вместе со своим трахнутым Колдуном, понял? Он ещё учить меня
будет, валенок сибирский...
Они разошлись весьма недовольные друг другом, - впрочем, как всегда в
последнее время.
Через двадцать минут Тюха уже звонил в знакомую дверь. В глубине квартиры
раздались неровные шаги, защелкали отпираемые замки, забренчали цепочки, и дверь
открылась.
Колдун уже успел переодеться для сеанса. На нем был его дурацкий, в общемто,
длиннополый угольно-черный сюртук с глухим стоячим воротом, который, как ни
странно, сидел как влитой и смотрелся очень торжественно, черные кожаные штаны и
тяжелые ботинки с квадратными носами. Обе цепочки - и золотая, и стальная -
висели поверх сюртука, ярче обычного сверкая на темном фоне.
- Здравствуй, - кривя в жутковатой приветственной улыбке изуродованный
рот, сказал он Тюхе и сделал приглашающий жест рукой, на которой сверкал золотой
перстень-змея. - Ты, как всегда, первый Проходи.
Тюха вошел. Хозяин запер за ним дверь.
- Время ещё есть. Может быть, перекусишь? - как всегда, предложил он.
- Спасибо, я только что поел, - как всегда, соврал вечно голодный Тюха.
Голод голодом, но до того, чтобы угощаться чем бы то ни было в этом доме,
он ещё не дошел.
Минут через пятнадцать после того, как Тюха уселся на свое обычное место
на мягком плюшевом диване, в дверь позвонили. Это означало, что вечернее сборище
начинается. Козинцев вежливо извинился перед Тюхой - он всегда извинялся, -
встал и направился в прихожую, хромая и с сухим шелестом потирая ладони.
Пока его не было, Тюха извернулся на диване винтом и потрогал висевший на
стене длинный кинжал с острым как бритва обоюдоострым лезвием и тяжелой
рукояткой черненого серебра.
- Не порежься, - донеслось из прихожей.
Тюха дернулся, как гальванизированная лягушка, и сел прямо, борясь с
сильнейшим желанием перекреститься. Сердце у него билось где-то в глотке, словно
он только что пробежал километров пять во весь опор. Какого черта?! Дверной
проем был завешен плотной бордовой портьерой, в которой, как бы небрежно её ни
опускали, никогда не оставалось ни единой щелочки. Тюха проверял это
неоднократно и точно знал, что видеть его, находясь в прихожей, Колдун просто не
мог. Так какого черта, в самом деле?! Он что, действительно колдун? Пятого бы
сюда, пускай бы сам убедился, а то ему все шуточки...
В прихожей защелкали замки, звякнула дверная цепочка, и сразу же забубнили
голоса. Тюха посмотрел на часы. Конечно же, это явился Морозов, которого Пятый
очень метко окрестил Отморозовым. Он действительно был какой-то отмороженный,
весь не от мира сего, словно его регулярно били по голове пыльным мешком. Этот
тип таскался на каждый сеанс, жадно ловя каждое слово Козинцева и глядя ему в
рот с таким вниманием, словно ждал, что оттуда вылетит птичка. Пятый считал, что
Отморозов - просто пассивный педераст, без памяти влюбленный в Колдуна. У Пятого
все были педерастами, но в данном случае Тюхе казалось, что его приятель прав.
Что-то такое, голубоватое, в Отморозове, несомненно, было. Впрочем, что-то такое
было и в Колдуне, но Тюха старался этого не замечать, чтобы не наживать себе
лишних проблем, которые впоследствии непременно пришлось бы мучительно
обдумывать и решать. Незаметно для себя Тюха начал понемногу умнеть, но он ещё
не успел поумнеть настолько, чтобы сломя голову бежать подальше от этой
квартиры.
Морозов-Отморозов вошел в комнату и боком, неловко поклонился Тюхе, глядя
при этом куда-то в угол. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что
Отморозов считал Тюху отпетым хулиганом и до смерти его боялся. Очки с
толстенными стеклами криво сидели на его заметно свернутом набок носу, на
безвольных вялых губах блуждала кривая полуулыбка, и весь он был какой-то кривой
и извилистый, бледный, белобрысый, анемичный и словно пылью припорошенный. Лет
ему было не то под тридцать, не то уже за сорок - точнее не скажешь, не заглянув
в паспорт. Клетчатый пиджак поверх серой майки болтался на нем, как на огородном
пугале, а новенькие джинсы в сочетании с сиротскими сандалиями смотрелись
примерно так же, как седло на корове. Неслышно ступая по пушистому ковру, он
пересек комнату и скромненько опустился на самый краешек дивана подальше от
Тюхи, комкая в ладонях какие-то свернутые в трубочку густо исписанные листки.
Увидев эту писанину, Тюха сразу загрустил: сегодня должны были состояться
очередные поэтические чтения. Отморозов был, в общем-то, вполне безобидным
придурком, если бы не его манера изводить всех неимоверно занудными виршами
собственного сочинения. Тюха, например, не понимал и половины слов, которые
Отморозов использовал в своих опусах. Там были какие-то осмосы, девиации, эфиры
и зефиры, повергавшие несчастного Тюху в состояние полного ступора. Читал
Отморозов запинаясь, с трудом разбирая собственный почерк, но при этом с
подвыванием, как настоящий поэт, - в его понимании, разумеется. Пятый, в отличие
от Тюхи, получал от стихов Отморозова огромный кайф. Он говорил, что согласился
бы платить за то, чтобы только посмотреть на такого придурка, а тут смотри
сколько влезет и притом совершенно бесплатно.
Почти сразу же вслед за Отморозовым явилась толстая тетка, имя которой
Тюха никак не мог запомнить. На сеансах она в основном молчала и глупо хлопала
глазами, упорно борясь с одолевавшим её сном. Тюха никак не мог взять в толк,
зачем она сюда таскается, а Пятый полагал, что эта "секс-бомба" надеется
закадрить здесь какого-нибудь лоха - того же, Отморозова, к примеру, - и дуриком
выскочить замуж.
Толстуха величественно приземлилась на диван между Отморозовым и Тюхой.
Тюхе показалось, что диван, как живой, присел под её тяжестью и протяжно
вздохнул. От тетки со страшной силой тянуло духами, потом и нездоровым теплом
разгоряченного тела. Тюха отодвинулся от неё подальше, не слишком стараясь,
чтобы это вышло незаметно.
- Сейчас, друзья мои, - сказал, выныривая из-за портьеры, Козинцев. - Я
думаю, остальные вот-вот подойдут... У меня для вас...
В дверь снова позвонили, и он, извинившись, нырнул обратно за портьеру.
Отморозов развернул свои бумажки и стал, шевеля губами, вчитываться в
кривые строчки. "Репетирует", - с отвращением подумал Тюха, но тут сидевшая
рядом с ним бабища набрала в грудь побольше воздуха и шумно, по-коровьи
вздохнула. Пантюхина обдало волной густого лукового перегара. Он задержал
дыхание. В прихожей бубнили приглушенные голоса. Тюха понял, что если не рванет
когти сейчас, то наверняка застрянет на весь вечер между подлокотником дивана и
этой потной тушей, нашпигованной сырым луком.
Он встал, немного подрыгал ногами, делая вид, что они у него затекли от
долгого сидения, притворно зевнул и, выписав по комнате пару вензелей, плюхнулся
в стоявшее у окна кресло.
Портьера снова отодвинулась, и в комнату в сопровождении Колдуна вошла
Училка. Кем она была на самом деле, ни Тюха, ни Пятый не знали, но, едва увидев
её в первый раз, единогласно решили, что перед ними педагог с большим стажем
работы. Первое время она порывалась, делать Пятому и Тюхе замечания - не так
сидишь, кто так разговаривает и т, п., - пока Колдун мягко, но вполне конкретно
не объяснил ей, что у него в доме каждый волен вести себя, как ему вздумается.
Скованность мешает усваивать знания, заявил он Училке. Не оттого ли, сказал он,
коэффициент полезного действия нашей отечественной педагогики так ничтожно мал,
что мы заставляем своих учеников сохранять тишину и почти полную неподвижность
на протяжении целого учебного дня? Училка проглотила это с крайне недовольной
миной, но молча и с тех пор старалась вообще не замечать Пятого и Тюху. Звали
её, кажется, Людмилой Сергеевной, и Тюхе было начхать на неё с высокой
колокольни.
Толстуха вдруг зашевелилась на диване, заерзала, высвобождая свой огромный
зад из плюшевых объятий, и заявила, что хочет пить. Тут в прихожей опять
раздался звонок, и Колдун похромал открывать, извинившись и сказав толстухе, что
минеральная вода стоит в холодильнике. Толстуха выплыла из комнаты, по дороге,
как всегда, запутавшись в портьере и едва не своротив её на пол. Стало слышно,
как она копается в холодильнике, бренча там бутылками, потом хлопнула дверца,
стукнул поставленный в раковину стакан, и стало тихо.
Тюха надеялся, что пришел Пятый, но это оказался ЯХП - Я-Хочу-Понять. Это
было его любимое словосочетание, которым он начинал чуть ли не каждую фразу.
Желание понять собеседника было, конечно, похвальным, но буквально за пару дней
знакомства даже Тюхе стало ясно, что одного желания порой бывает маловато. ЯХП
был осанистым, когда-то, наверное, очень красивым, неплохо воспитанным человеком
лет пятидесяти. Еще он был полным дураком и пустопорожним болтуном. Работал он,
кажется, каким-то лектором - пудрил кому-то где-то мозги и все время хотел когонибудь
понять.
Поздоровавшись с присутствующими своим хорошо поставленным баритоном, ЯХП
плюхнулся на свой любимый пуфик в углу. Училка занимала второе кресло, и Тюха с
большим трудом сдержал злорадную улыбку: теперь Пятому предстояло занять
единственное оставшееся свободным место на диване рядом с луковой толстухой - то
самое место, с которого он, Тюха, так предусмотрительно слинял пять минут назад.
Так тебе и надо, подумал Тюха. Говорил же дураку: не опаздывай, не любит этого
Колдун...
Ему вдруг подумалось, уж не Колдун ли своей властью рассадил
присутствующих именно так, как они сидели сейчас, но он поспешно отогнал эту
дурацкую мысль. Рассказать такое Пятому - засмеет. И будет прав, между прочим.
Клички кличками, но какие, в самом деле, в наше время могут быть колдуны?
Толстуха вернулась и уселась на место. Отморозов вдруг вскочил и,
пробормотав какие-то извинения, выбежал из комнаты, едва не сшибив в дверях
Колдуна. Через некоторое время в туалете с ревом, хлынула в унитаз вода, а потом
опять забренчало бутылочное стекло в открывшемся холодильнике. Колдун не врал,
когда говорил насчет полной свободы действий в своем доме: каждый из
присутствующих действительно был волен делать что хотел, не спрашивая разрешения
у хозяина. Тюха знал причину такого демократизма: он отлично помнил, как во
время своего первого визита сюда попытался стянуть перстень - тот самый, который
носил теперь на пальце, не снимая даже на ночь.
Колдун появился в комнате, с извинениями прохромал через нее, обогнув по
дороге сначала заваленный книгами и амулетами журнальный столик, а потом кресло,
в котором сидела Училка, и скрылся за другой портьерой, где у него была спальня.
Тюха бывал в спальне Козинцева регулярно - именно там Ярослав Велемирович
делал ему массаж позвоночника и грудной клетки. Когда Колдун снова появился в
гостиной, в руках у него был предмет, при виде которого Тюха удивленно выпучил
глаза. Это был тот самый деревянный истукан со злой жабьей физиономией, который
стоял на специальной подставке в изголовье кровати Колдуна. Колдун кормил его
вишневым сиропом, вареньем и тому подобной ерундой - во всяком случае, так он
говорил. Еду он клал - или наливал, в зависимости от её вида, - в каменную
плошку, которую истукан держал на коленях. Перед тем как наполнить плошку, он
всегда мазал едой губы истукану, а потом, приблизив к уродливой статуэтке ухо, с
совершенно серьезным выражением лица делал вид, будто прислушивается к тому, что
шепчет ему это полено. Получив одобрение истукана, он наполнял плошку, глубоко
кланялся, сложив перед лицом ладони, и удалялся - очевидно, для того, чтобы дать
кукле без свидетелей стрескать то, что ей принесли.
Воспринимать такое дурацкое поведение всерьез не мог даже Тюха, но
высказываться по этому поводу он не рисковал: Колдун относился к своему
истукану, как истинно верующий православный христианин к святым мощам, а
ссориться с ним из-за ерунды Тюхе не хотелось И потом, кто его знает, этого
истукана: а вдруг он все-таки того.., действует? Сегодня ты над ним посмеешься,
а завтра тебе кирпич на голову свалится, а может, целый самолет? И доказывай
потом всем, что это, дескать, чистая случайность.
Обычно Колдун держал своего божка подальше от посторонних глаз. Тюха,
пожалуй, был единственным из гостей Колдуна, кто удостоился чести быть
представленным этому деревянному чучелу с недовольной, вечно по самые гляделки
перемазанной различными продуктами питания рожей. Как-то раз Тюха спросил, как
зовут истукана и что он может делать, на что Колдун в несвойственной ему сухой и
даже сердитой манере ответил, что имя этого могучего божества непосвященным
знать не положено и что может это божество буквально все, что взбредет в его
деревянную голову. "А может он превратить меня, к примеру, в бревно?" - не
подумав, ляпнул тогда Тюха. Колдун посмотрел на него, склонив голову к плечу,
нехорошо улыбнулся и спросил: "А ты действительно этого хочешь?" "Да я так, -
торопливо забормотал похолодевший Тюха, - я спросил только..." "Запомни, - сказал
ему тогда Колдун, - превратить человека в тупую деревяшку - пара пустяков.
Обратный процесс, знаешь ли, гораздо сложнее".
В общем, истукан был как бы личным секретом Колдуна, который он доверил
одному лишь Тюхе, - этакое тайное сокровище наподобие засмотренного до дыр
порнографического журнала, бережно хранимого под матрасом двенадцатилетним
сопляком. И теперь, когда тайное вдруг ни с того ни с сего сделалось явным, Тюха
испытывал острое разочарование, которое было сродни ревности. Он-то, дурак,
думал, что Колдун выделяет его, доверяет ему, а тот взял и не моргнув глазом
поставил его в один ряд с Отморозовым и провонявшей луком жирной коровой. Да и
ЯХП ничуть не лучше этих двоих. Вот разве что Училка... Ну, училка есть училка, им
иметь голову на плечах и железный характер по уставу положено. Те, которые
пожиже, до её возраста в школе просто не доживают. Естественный отбор, прямо как
у Дарвина, который, кстати, по слухам тоже был малость не в себе...
Деревянный болван был тяжелым даже на вид, но Колдун держал его перед
собой как ни в чем не бывало, словно тот вообще ничего не весил. Можно было
подумать, что статуэтка пустотелая, но Тюха знал, что это не так: однажды он
случайно зацепился бедром за постамент, на котором стоял истукан. На бедре потом
неделю красовался здоровенный синяк, а постамент даже не покачнулся. С тех пор
Тюхе приходилось все время гнать от себя очень неприятную мысль: ему все время
чудилось, что деревянный болван его недолюбливает.
Колдун между тем водрузил истукана на краешек журнального столика и
подвинул его ближе к середине, не обращая ни малейшего внимания на градом
посыпавшийся со стола хлам: книги, какие-то разрозненные листы, амулеты,
побрякушки и даже подсвечник с тремя свечами. Тяжелый бронзовый подсвечник глухо
ухнул в покрытый толстым ковром пол, сломанные свечи разлетелись во все стороны.
Тюха инстинктивно подался вперед, но Колдун остановил его движением руки.
- Лучше зажги свечи, - негромко сказал он, пришепетывая сильнее обычного и
таинственно поблескивая темными линзами. - Их у нас достаточно.
Тюха встал, задернул на окне тяжелые бархатные шторы, чиркнул колесиком
зажигалки и пошел обходить комнату по периметру, поднося трепещущий оранжевоголубой
огонек к фитилям. Свечей в комнате действительно было достаточно: и
простых, стеариновых, и восковых, какие продаются в церквах, и ароматических, от
которых по комнате сразу пошел тяжелый сладковатый дух. По мере того как Тюха
двигался вдоль стен, комната наполнялась сумрачным оранжевым светом и пляшущими
угольно-черными тенями. Красноватые отблески живого огня заплясали на лезвиях
кинжалов и наконечниках копий и дротиков, на темной бронзе канделябров и тяжелых
лепных рам. В темных очках Колдуна зажглись два пляшущих оранжевых огонька, а с
дивана, словно в ответ, светил своими бифокальными линзами Отморозов. Тени
шевелились и плясали, то выплескиваясь из впадин и углов, то снова пугливо
уменьшаясь в размерах. Казалось, что стоящий на столе деревянный истукан
гримасничает, корча страшные рожи и перемигиваясь с развешанными по стенам
шаманскими масками, которые тоже кривлялись и гримасничали ему в ответ. Можно
было подумать, что вся эта куча раскрашенного дерева только и ждала появления
истукана, чтобы тот возглавил невиданный и жуткий деревянный бунт. И вот они
дождались и теперь договариваются, без слов обсуждают план кровавой расправы...
Тюха быстрее двинулся вдоль стен, зажигая многочисленные свечи. Зажигалка
нагрелась у него в руке, но он не стал останавливаться, чтобы дать ей остыть.
Ничего, уже немного осталось... Колдун стоял посреди комнаты рядом со своим божком
и, наверное, наблюдал за Тюхой сквозь темные стекла очков. "Черт бы побрал эти
его очки, - подумал Тюха с внезапной и необъяснимой дрожью. - Никогда не
поймешь, куда он смотрит и что у него на уме".
Когда была зажжена последняя свеча, в комнате стало светло почти как при
включенной люстре, которой здесь, кстати, не было. Правда, углы за мебелью попрежнему
тонули во мраке, но освещенные со всех сторон маски перестали
кривляться, а божок, по обе стороны от которого Колдун лично установил две
толстые черные свечки, снова превратился в обыкновенный кусок умело
обработанного дерева, не то тщательно отполированного, не то просто засаленного
и залапанного до матового блеска. Его вечно перемазанная зверская рожа сегодня
была непривычно чистой, и в каменной плошке, к удивлению Тюхи, не оказалось ни
крошки хлеба, ни капли варенья или сиропа. Голодный, черт, подумалось Тюхе, и от
этой невинной, в общем-то, мысли по спине у него снова забегали мурашки. Что-то
будет, понял он, и ему вдруг захотелось уйти.
ЯХП гулко откашлялся в кулак, открыл рот, собираясь, по всей видимости,
заявить, что хочет что-нибудь такое понять, но передумал и захлопнул свое
ротовое отверстие. Вместо него вдруг подал голос Отморозов.
- Ярослав Велемирович, - сказал он, - друзья мои. Минувшей ночью у меня
родилось несколько строк, и я хотел бы...
- Не сейчас, - в совершенно не свойственной ему манере перебил Отморозова
Колдун. - Не сегодня, Альберт Эммануилович, я вас очень прошу.
Отморозов обиженно умолк, совсем завалился в щель между спинкой дивана и
жирным боком толстухи и стал поблескивать оттуда очками, как паук из норки. Тюха
облегченно перевел дух: несколько строк, о которых упомянул Отморозов,
представляли собой четыре густо исписанных с обеих сторон листа писчей бумаги.
- Так вот, друзья мои, - потирая руки, прошелестел Колдун, - сегодня у нас
с вами не совсем обычная и, я бы даже сказал, торжественная встреча. Мы с вами
знакомы уже не первый день, и для вас наконец настало время познакомиться со
мной поближе - и со мной, и с моим, так сказать, покровителем.
Он с совершенно серьезной миной сложил ладони перед лицом и отвесил
почтительный полупоклон в сторону своего истукана, произнеся при этом несколько
негромких слов на каком-то неизвестном наречии. Сейчас он был похож на
референта-переводчика при каком-нибудь африканском царьке, который решил
посетить Москву с дружественным визитом. "Цирк", - подумал Тюха, но смешно
почему-то не было. Сам не зная зачем, он посмотрел на Училку. Училка сидела
напряженно выпрямившись в кресле и сверлила Колдуна каким-то очень странным
взглядом. Тюхе почему-то показалось, что эта пожилая тетка не прочь хоть сию
минуту вцепиться Колдуну в глотку своими все ещё очень неплохими зубами и
сожрать его заживо вместе с его деревянным приятелем..
- Это... - снова заговорил Колдун, но тут его прервал раздавшийся в прихожей
звонок. - Это, наверное, Алексей, - сказал Козинцев, - он вечно опаздывает.
"Это уж точно, - подумал Тюха. - Чтобы Пятый да не опоздал? Вот ведь
козел!"
- Прошу меня простить, - сказал Козинцев. - Я должен вас ненадолго
покинуть - Нужно открыть дверь.
Он снова поклонился своему истукану, пробормотал что-то на тарабарском
языке - видимо, тоже извинился, - и похромал за портьеру.
ЯХП снова гулко откашлялся в кулак, заставив пугливо вздрогнуть пламя
свечей.
- Я только хотел бы понять, - сказал он своим густым жирным голосом, -
что, собственно, нам предстоит. Как вы полагаете, товарищи?
- Ах, да замолчите же вы, наконец! - с неожиданным раздражением
откликнулась Училка. - Что вы заладили как попугай: я хочу понять, я хочу
понять... Не вы один хотите понять.
- Я всего-навсего хотел понять... - сказал ЯХП, но тут же осекся, махнул
рукой и, встав с пуфика, отправился вон из комнаты - тоже на водопой, судя по
доносившимся со стороны кухни звукам.
Как с ума все посходили, подумал Тюха, слушая, как сначала ЯХП, а потом,
кажется, ещё и Пятый шарят в холодильнике. Будто вокруг пустыня и попить негде,
кроме как у Колдуна на кухне. Мне, что ли, тоже сходить? Напиться впрок, как
верблюд. Естественно, он никуда не пошел - во-первых, потому, что совершенно не
хотел пить, а во-вторых, потому, что в следующее мгновение в комнату вернулся
Колдун. За Колдуном явился ЯХП, а немного погодя из-за портьеры вынырнул Пятый.
Он вытирал рукавом мокрые губы, свободной рукой придерживая на плече свой
фасонистый кожаный рюкзак.
- Всем привет, - сказал он без тени смущения. - Как говорится, сорри, ай
эм лейт... Что-то типа этого.
Тюха мстительно ухмыльнулся, видя, как Пятый зашарил глазами по комнате в
поисках свободного места. Впрочем, поставить Пятого в безвыходное положение было
практически невозможно, поскольку он, как барон Мюнхгаузен, в существование
безвыходных ситуаций попросту не верил. Окинув помещение быстрым взглядом, Пятый
непринужденно уселся прямо на ковер, по-турецки скрестив ноги и положив между
ними рюкзак. Вид у него при этом был самый что ни на есть довольный.
"Козел, - снова подумал Тюха, на сей раз с легкой завистью. - Ничем его,
гада, не проймешь, все с него как с гуся вода..."
- Что ж, - сказал Колдун, - если все в сборе, мы, пожалуй, начнем.
Он вдруг нахмурился, помрачнел и даже как будто сделался выше ростом. Тюхе
показалось, что в комнате стало темнее. Колдун вскинул над головой руки, резко
опустил их, вытянув перед собой параллельно полу, и Тюха с замиранием сердца
увидел в его правой руке диковинный кинжал с волнистым, как тело змеи, узким
лезвием.
С работы полковник Сорокин пошел домой пешком. Собственно, пошел он вовсе
не домой, поскольку пешая прогулка с Петровки до полковничьего дома была делом
долгим и утомительным. Просто полковнику вдруг захотелось пройтись, никуда не
спеша, ни с кем не общаясь и никого не задевая локтями. Вечер был хорош, погода
держалась на удивление теплая и ровная, а дома его никто не ждал. Жена
полковника отправилась на дачу заниматься ковырянием земли, весьма недовольная
тем, что Сорокин наотрез отказался составить ей компанию, а волнистый
попугайчик, которого она завела месяцев восемь или девять назад, как раз
накануне умудрился вскрыть свою нехитрую клетку, вылетел в форточку и отбыл в
неизвестном направлении - надо полагать, на юг, в Австралию, на свою
историческую родину. Госпожа полковница об этом ещё не знала, и Сорокин старался
не думать о том, что она скажет ему по возвращении. Попугайчика было, конечно,
жаль, но полковник, как взрослый человек, не мог не испытывать некоторого
облегчения, избавившись от этого носатого крикуна и погромщика.
Темнело. Город зажигал огни. Витрины магазинов сияли, а коммерческие
палатки казались ярко освещенными изнутри стеклянными шкатулками, до отказа
набитыми пестрой дребеденью. По мостовой, сверкая габаритными огнями и отражая
полированными боками многоцветье неоновых реклам, катился сплошной поток
автомобилей. Через опущенные окна до полковника доносились обрывки музыки, в
темных салонах призрачно светились приборные панели и огоньки зажженных сигарет.
Пахло теплым асфальтом, вечерней прохладой, выхлопными газами, табачным дымом и
жевательной резинкой "Орбит" - без сахара, разумеется. Тротуары были заполнены
прохожими, под полосатыми тентами и зонтиками с рекламой сигарет "Уинстон" пили
кофе, пиво и коньяк, смеялись, разговаривали и флиртовали москвичи и гости
столицы. Полковник ослабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу сорочки и
тоже закурил. Он очень любил такие вот одинокие прогулки по вечерней Москве -
наверное, потому, что случались они крайне редко.
На углу он остановился и, задрав голову, попытался разглядеть в темном
небе над Москвой хотя бы одну звезду. Весь день в окна полковничьего кабинета
светило солнце, в небе не было ни единого облачка, а это означало, что звезды
тоже должны были находиться где-то там, прямо над головой. Но звезд не было: их
неверный мерцающий свет напрочь забивало электрическое зарево Москвы.
"Ну а ты как думал, - мысленно сказал себе полковник, возобновляя свое
неторопливое движение в сторону Страстного бульвара. - Надо было ехать с женой
на дачу. Там бы ты насмотрелся и на звезды, и на все, что к ним прилагается. На
сорняки, например".
"Вот оно, - подумал Сорокин с неуместным весельем. - Вот почему я терпеть
не могу все это сельское хозяйство - из-за сорняков! Я ведь всю жизнь занимаюсь
прополкой общества и лучше, чем кто бы то ни было, знаю, какое это безнадежное
занятие - борьба с сорной травой. Особенно когда щиплешь по одной травинке... Да
только иначе не получается и ещё нескоро, наверное, получится. Но полоть все
равно надо, потому что в противном случае твое поле зарастет к дьяволу, и черта
с два ты потом в этот дерн лопату воткнешь".
"Долой философию, - подумал он. - Дадим несчастным ментовским мозгам
немного отдохнуть. А для этого нам требуется что? А требуется нам для этого
сущая чепуха - дать своей единственной извилине, она же след от фуражки, на
какое-то время разгладиться и исчезнуть. Как? Да очень просто! Сесть во-о-он под
тот зонтик и заказать пивка... Или лучше коньячку?"
Полковник мысленно пересчитал имевшуюся в кармане наличность и решил, что
хотя коньяк и лучше, но пиво в данный момент все-таки предпочтительнее. Иначе,
подумал он, придется добираться домой на перекладных, а это чертовски долго и
нудно. Тем более что коньячок и так имеется - дома, в холодильнике.
Уличное кафе было обнесено выкрашенной в белый цвет временной
металлической оградкой, неприятно напоминавшей могильную. Полковник прошел
внутрь и уселся за свободный столик, из центра которого вырастал большой
полотняный зонтик красного цвета с рекламой "Лаки Страйк". Он придвинул к себе
пепельницу и не спеша, с удовольствием, словно совершая некий ритуал, выложил на
столик сигареты, зажигалку и трубку мобильного телефона. "Ну вот, - иронически
подумал он про себя, - московский чиновник готов к культурному отдыху. Все, что
нужно, под рукой, церемониал соблюден, и можно не опасаться, что кто-нибудь
примет тебя за приезжего провинциала. Удивительная штука! Ведь если не все, то
очень многие из нас отлично понимают, что стремление ничем не выделяться на
общем сером фоне - штука не очень хорошая с любой точки зрения. Понимают это
очень многие, а сделать практические выводы отваживаются считанные единицы".
"Ну, хорошо, - подумал Сорокин, заказывая подошедшей официантке пиво. -
Если ты такой гордый и независимый, милости просим. Давай, сделай практические
выводы. Явись на службу в старых галифе, тапочках на босу ногу, в своей любимой
спартаковской футболке и в галстуке. А что вам не нравится? Мне так удобно, я от
себя такого просто торчу... Интересно, вызовут они "скорую" или нет? Во всяком
случае, дискомфорт будет ужасный - и для них, и для меня. А почему? Пустячок
ведь, если разобраться! Подумаешь, нарядился не по правилам. Не голый ведь,
разве не так? Зато Забродов, узнав о такой выходке, был бы доволен. Он у нас
закоренелый индивидуалист - этакий кот, который гуляет сам по себе и не
нуждается в чьем бы то ни было одобрении".
"Между прочим, - подумал Сорокин, - эта зараза у меня в голове именно от
него, от Забродова. Как будто мне подумать больше не о чем! И вообще, мы,
помнится, решили временно ни о чем не думать, а просто сидеть и пить пиво. Где
оно, кстати?"
Пиво ему тут же принесли. Оно было ледяное, пенное, очень свежее и имело
неплохой вкус. Полковник одобрительно хмыкнул и осторожно погрузил в пену
верхнюю губу. Хорошо, подумал он. Все-таки в этом печальном мире ещё остались
кое-какие удовольствия!
Он аккуратно, почти без стука поставил на столик высокий запотевший бокал,
вынул из пачки сигарету и с удовольствием закурил, глядя поверх низенькой
"кладбищенской" оградки на уличную суету. Он решил, что был не прав, посчитав
оградку некрасивой и неуместной. Возможно, снаружи, с улицы, она именно такой и
казалась, но, попав внутрь ярко освещенного, отделенного от внешнего мира
пространства, Сорокин вдруг ощутил себя на удивление покойно и уютно, словно
заботы и неприятности, которыми была наполнена его жизнь, остались там, за
оградой уличного кафе.
"Хорошо, - подумал он снова. - А вот интересно, нет ли у них в меню
вяленой рыбки? Впрочем, даже если и есть, то это не то. Вот Забродов - тот по
этой части мастер. С ним пиво пить - одно удовольствие, особенно когда он грызет
вяленого леща и помалкивает. Эх, Забродов... Где-то ты сейчас, с кем выпиваешь,
какую рыбку удишь, в каком таком водоеме? Кому ты сейчас пудришь мозги своими
теориями?"
За соседним столиком сидела довольно шумная компания молодых людей. Вели
они себя вполне прилично, но разговаривали при этом, никого не стесняясь, так
что их голоса и смех разносились по всему кафе, создавая тот неповторимый
звуковой фон, который присущ по вечерам большинству таких вот забегаловок.
Сорокин не обращал на них внимания: он умел отключать свое внимание от того, что
его в данный момент не интересовало, и в издаваемом веселой компанией гаме для
него сейчас было не больше смысла, чем в шуме телевизионных помех. Однако его
настроенное на определенный уровень звука ухо автоматически насторожилось, когда
голоса беседующих за соседним столиком внезапно понизились до приглушенного
заговорщицкого бормотания.
- Двенадцать, - говорил один голос. - Я точно слышал, что двенадцать.
- Ну, брат, ты отстал от жизни, - перебил его другой. - Гляди-ка, что
вспомнил - двенадцать! Уже позавчера было пятнадцать! У меня сестра в том районе
живет. С апреля дает объявления об обмене, но никто не откликается. Даже не
звонят. Оно и понятно, когда такие дела творятся. Так что, друг мой Саша, не
двенадцать, а пятнадцать.
- Слушайте, но это же кошмар! - воскликнула молоденькая блондинка в
короткой юбке и белоснежной кофточке. - И вы об этом так спокойно говорите:
двенадцать, пятнадцать...
"Чепуха, - подумал Сорокин. - Не двенадцать и не пятнадцать, а ровным
счетом десять. Хотя лично мне от этого почему-то не легче. Черт бы вас побрал,
ребята, не могли вы посплетничать где-нибудь в другом месте..."
- А как мы должны об этом говорить? - возразил блондинке мужской голос. -
Если бы я мог хоть что-то сделать, я бы непременно сделал. Но его вся наша
доблестная милиция уже четвертый месяц не может найти.
- Менты вообще мышей не ловят, - проворчал кто-то еще. - Ясное дело, это
не пьяных в подворотнях обирать! Читали, что в "МК" пишут?
Компания стала горячо обсуждать последнюю публикацию "Московского
комсомольца", посвященную событиям в микрорайоне, где орудовал каннибал, и
Сорокин перестал слушать. Он читал эту статью, и по прочтении ему оставалось
только развести руками. Вся информация по этому делу была строго засекречена, но
блокировать целый микрорайон так, чтобы никто ничего не узнал, было, конечно же,
невозможно. Люди ежедневно ездили оттуда на работу, в гости, многие вообще, взяв
отпуска, бежали из Москвы, надеясь пересидеть события у живущих в провинции
родственников. В такой обстановке ни о какой секретности, разумеется, не могло
быть и речи. Жители микрорайона не видели причин, по которым они должны были
молчать, а так как никто из них толком ничего не знал, в средства массовой
информации поступали самые противоречивые сведения. Некоторые из появлявшихся в
газетах публикаций были похожи на бред, другие отчетливо отдавали провокацией, и
Сорокин, как всегда в подобных случаях, с тоской вспоминал благословенные
застойные времена, когда ни один журналист не смел пикнуть без команды сверху, а
уж о том, чтобы путаться под ногами у ведущих расследование сотрудников МУРа,
никто из этих писак и подумать не мог.
"Но где-то этот парень прав, - подумал полковник о человеке, который
сказал, что милиция не ловит мышей. - Мы опять сели в калошу. Мы действительно
никого не ловим, а только сидим и ждем, когда эта сволочь сделает следующий ход,
в надежде, что он наконец-то ошибется и даст нам шанс. Это тактика слабого,
тактика, заведомо обреченная на провал. Черт бы побрал это дело!"
Что-то ритмично мигало на самом краю поля зрения. Это мигание раздражало
одолеваемого мрачными мыслями полковника. Он сердито повернул голову и
непроизвольно вздрогнул: у края тротуара стояла, мигая аварийной сигнализацией,
черная "Волга". Поначалу Сорокин решил было, что это его машина, и уже начал
лихорадочно соображать, что такое могло случиться, из-за чего его выследили даже
здесь. Потом он увидел длинный ус антенны на багажнике, литые диски колес, о
которых почему-то так мечтал его водитель, разглядел номер и понял, что машина
чужая. "Ну, может быть, не совсем чужая, - подумал он с кривой усмешкой. - Серия
номерного знака уж больно знакомая..."
- Разрешите присесть? - вежливо осведомился чей-то голос у него за спиной.
- Милости прошу, - отворачиваясь от машины и делая приглашающий жест,
сказал Сорокин. - А я думаю, что это за нахал свое корыто в неположенном месте
поставил?
- Фильтруй базар, начальник, - гнусавым "деловым" голосом произнес
полковник Мещеряков, пожимая Сорокину руку и присаживаясь к столику. - Чисто
аварийная остановка, ты понял? У меня радиатор прохудился, трубы горят,
охлаждающая жидкость во как нужна!
Он чиркнул по горлу ребром ладони.
- Охлаждающая жидкость здесь на уровне мировых стандартов, - похвалил
местное пиво Сорокин. - Только не говори, что специально ехал сюда на служебной
машине и совершенно случайно наткнулся на меня.
- Параноик, - обозвал его Мещеряков, жестом подзывая официантку. - Кому ты
нужен, чтобы за тобой охотиться? Ехал мимо, смотрю, сидишь, как на витрине,
сосешь пиво и скучаешь. Давненько, думаю, я пива не пил в приятной компании. А
ты мне с ходу - допрос с пристрастием...
- Да, - сказал Сорокин, - в смысле приятности компании я сейчас того.., не
очень.
- Неприятности? - вскользь поинтересовался Мещеряков, благодарно кивая
официантке, которая поставила перед ним длинный запотевший бокал со светлым
пивом.
- Можно подумать, твоя работа - сплошной праздник, - уклончиво ответил
Сорокин.
- Да, - задумчиво согласился Мещеряков и пригубил пиво. - Работа - это
всегда головная боль. Особенно когда отвечаешь не столько за себя, сколько за
других.
- Вот-вот, - поддакнул ему Сорокин. - А когда в лейтенантах ходил, небось,
думал: погодите, вот стану полковником, вы у меня попляшете! Буду сидеть в
кабинете и указывать: ты туда, ты сюда, а ты, морда, вообще ступай сортиры
драить... Было дело?
- А как же! - улыбнулся Мещеряков. - Но должен тебе сказать, что сортиры в
нашей конторе действительно чистые.
- У вас только сортиры и чистые, - не удержался Сорокин и немедленно
устыдился: вряд ли стоило срывать на полковнике ГРУ свое дурное настроение.
Мещерякова, впрочем, было не так-то легко обидеть: он прошел отличную
выучку, и немалая заслуга в этом, насколько было известно Сорокину, принадлежала
Иллариону Забродову.
- А у вас зато и сортиры не блещут, - спокойно парировал Мещеряков.
Сорокин вздохнул.
- Очко в твою пользу. Был я недавно в одном отделении... А, к черту, не
будем о грустном. Ты извини, я что-то к вечеру стал уставать. На пенсию, что ли,
уйти?
- Ага, давай, - язвительно подхватил Мещеряков. - И я с тобой. Пошлем всех
подальше и будем жить в свое удовольствие. Помнишь, как в армии шутят? Снял
портупею - и рассыпался. Не боишься?
- Забродов же не рассыпался, - зачем-то сказал Сорокин.
- Забродов рассыпаться не может, - наставительно произнес Мещеряков.
Говорил он в бокал с пивом, и голос его звучал глухо, как в бочку. - Забродов -
не человек.
- Интересно, - сказал Сорокин, - а кто он, по-твоему?
- Забродов - беглец из какого-то романа, - сказал Мещеряков. - Фенимор
Купер, Майн Рид... Да нет, даже не так. Не из романа, а из утопии. Идеальный
человек в представлении какого-нибудь кабинетного философа.
- Гм, - сказал Сорокин. - Да... Ну, это ты, брат, загнул. Хорош идеальный
человек! Идеальный солдат - это я ещё понимаю.
- Говори потише, - попросил Мещеряков. - Тоже мне, идеальный солдат... Тебе
бы такого подчиненного, ты бы его лично через неделю расстрелял перед строем.
Потом бы, конечно, посмертно представил к ордену, но сначала все-таки расстрелял
бы.
- Пожалуй, - подумав с минуту, хмыкнул Сорокин. - А все почему? Все
потому, что в нашей грубой жизни ничто идеальное не приживается.
- Этот негодяй прижился очень даже неплохо, - заметил Мещеряков.
- Идеальная приспособляемость, - подсказал Сорокин.
- Очень смешно, - огрызнулся Мещеряков. - Что-то ты сегодня и в самом
деле.., того. Колючий, как дикобраз. В чем дело?
- Сейчас, - проворчал Сорокин, - расскажу... Тебе как: полный доклад
представить или только тезисы?
- Конспективненько, - усмехнулся Мещеряков, - вкратце. Впрочем, можешь не
трудиться. Я, знаешь ли, иногда из чистого любопытства просматриваю газеты.
Сорокин шепотом произнес матерное ругательство.
- Целиком и полностью с тобой согласен, - не слишком сочувственно сказал
Мещеряков. - Журналисты - это вечная заноза в наших с тобой задницах. Ничего не
поделаешь - свобода печати... Слушай, а ты не пробовал их, скажем, расстреливать?
Или сажать, а? Берешь кило героина, заряжаешь им редакционную машину, сажаешь
всех до последнего курьера в кутузку, а потом тихо шлепаешь при попытке к
бегству... Не пробовал? А ты попробуй.
- Смешно тебе, - проворчал Сорокин, с тоской заглянув в бокал с пивом. - А
у меня, между прочим, какая-то сволочь людей ест.
- Ну, у меня людей тоже периодически едят, - сказал Мещеряков. - Приходишь
утром на службу и отдаешь приказ: такого-то ко мне в кабинет, А тебе отвечают:
никак невозможно, потому как такого-то вчера съели. Вызвали наверх и сожрали с
потрохами, а объедки отправили на Чукотку, в театральный бинокль за
американскими разведывательными спутниками следить.
- Ну и что ты тогда делаешь? - с неожиданно вспыхнувшим интересом спросил
Сорокин, - Ну а что в таких случаях делают? - вяло откликнулся Мещеряков. -
Хватаюсь за свою задницу и щупаю: на месте она или половину уже кто-нибудь
отгрыз? Тьфу! Хотел поднять тебе настроение, а получилось, что свое испортил.
Девушка! Организуйте-ка вы нам коньячку... Граммов по пятьдесят для начала,
хорошо?
- А что скажет госпожа полковница? - на всякий случай спросил Сорокин.
- А твоя?
- А моя уже все сказала и укатила на дачу.
- А моя, - со вздохом сказал Мещеряков, - в Париже. Франко-российская
дружба - это тебе не хухры-мухры, понял?
- Понял, - сказал Сорокин. - Да здравствует свобода?
- Что ты называешь свободой? Вот это? - Мещеряков обвел нетерпеливым
жестом уличное кафе. - Или это? - он раздраженно кивнул в сторону своей машины,
которая терпеливо дожидалась его у бровки тротуара, мигая оранжевыми огоньками
аварийной сигнализации, как новогодняя елка. - Слушай, а давай напьемся!
- М-да? - с некоторым сомнением в голосе сказал Сорокин.
- А что? Со старшими по званию пить приходится осторожно - вдруг чтонибудь
не то ляпнешь. С младшими - сам понимаешь, ещё хуже. А с тобой - как раз,
что называется, в уровень. И повод есть...
- Какой повод?
- Свобода, елки-палки!
Принесли коньяк. Сорокин задумчиво повертел рюмку в пальцах и вдруг
спросил:
- Тебе Забродов, случайно, не звонил?
- А что? - быстро откликнулся Мещеряков, бросив на приятеля острый взгляд,
которого тот, похоже, не заметил.
- Да так, вспомнилось почему-то. Наверное, по ассоциации со свободой.
Никогда не видел более свободного человека. Не считая душевнобольных, конечно.
- Вот-вот. Да нет, не звонил, конечно. От него разве дождешься? Понятия не
имею, где его носит. Судя по тому, как долго он отсутствует, занесло его
довольно далеко. Это же Забродов! Он мог, например, отправиться прогуляться в
Непал - поболтать с ламой и вообще развеяться... Одно слово - чокнутый!
На столе зазвонил мобильник Сорокина.
- Да уж, - беря телефон в руку, согласился Сорокин, - что есть, того не
отнимешь... Вот же чертова штуковина! - воскликнул он, имея в виду телефон. - Я
его когда-нибудь растопчу, ей-богу!
Хоть бы раз сказали что-нибудь приятное, а то все норовят сообщить какуюнибудь
гадость.
- А вдруг? - с философским видом предположил Мещеряков. - Вдруг это, к
примеру, Забродов - легок на помине? Вернулся и горит желанием повидаться... А?
- Сомневаюсь, - буркнул Сорокин, поднося трубку к уху. - Слушаю! - сердито
бросил он в микрофон.
Слушал он совсем недолго. Видимо, ему рассказывали что-то интересное,
потому что, несмотря на железное самообладание полковника, лицо его буквально на
глазах менялось, приобретая, как в калейдоскопе, все новые выражения: от угрюмой
озабоченности к удивлению, затем через недоверие к робкой надежде и наконец к
огромному облегчению.
- Да, - сказал он, дослушав до конца, - конечно. Еду.
- Ну вот, - недовольно проворчал Мещеряков, - называется, напились.
Сорокин торопливо засунул в карман сигареты, зажигалку и телефон и поднял
свою рюмку.
- Напьемся непременно, - пообещал он. - А пока давай просто выпьем. Тем
более что теперь повод действительно есть.
- Да ну? - вяло удивился Мещеряков. - Не секрет?
- Секрет, но тебе я скажу. Наши ребята только что взяли эту сволочь.
- Забродова, что ли?
- Типун тебе на язык! Каннибала.
- Ото, - садясь ровнее, быстро сказал Мещеряков. - Поздравляю. Тебя
подбросить?
- Если тебе не трудно.
- Трудно, но ради такого дела... Девушка! Счет, пожалуйста!
А произошло вот что.
Зачарованно глядя на извилистое лезвие кинжала, Козинцев пробормотал чтото
на неизвестном никому из присутствующих языке и сказал:
- Я намерен с вашей помощью произвести один из самых древних обрядов,
известных человечеству, - обряд жертвоприношения. Приняв участие в этом
таинстве, вы станете сопричастны величайшей из истин, которые доступны людскому
пониманию. Эта сопричастность даст вам то, чего вы были лишены всю вашу жизнь, -
полную свободу без ограничений и понимание того, как этой свободой пользоваться.
Дисциплина ума несет здоровье телу, но лишь покровительство высших сил, высшего
разума по ту сторону добра и зла способно даровать нам настоящее счастье.
- Я хотел бы понять... - вмешался в плавное течение его речи неугомонный
ЯХП.
- Поймете, - коротко пообещал Колдун.
- ..что вы имеете в виду, говоря о жертвоприношении, - закончил ЯХП.
- Не беспокойтесь, - снисходительно пророкотал Колдун. Легкая шепелявость
вдруг исчезла из его голоса, да и сам голос изменился настолько, что казалось,
будто за Колдуна говорит другой человек. Теперь он разговаривал низким
раскатистым голосом, почти басом, даже более глубоким, чем лекторский баритон
ЯХП, и это было не столько удивительно, сколько страшно. Можно было подумать,
что в тишайшего Ярослава Велемировича вселился демон.
- Не беспокойтесь, - повторил Козинцев пугающим, не своим голосом. - Мы не
станем мучить и убивать несчастных животных. Все, что требуется от каждого из
нас, это пожертвовать частичкой собственной жизни, малой толикой бегущего по
нашим жилам животворного огня. Вот так.
Он снова заговорил на незнакомом языке. Продолжая нараспев произносить
какую-то абракадабру, которая больше всего смахивала на колдовское заклинание,
он медленно поднес кинжал к указательному пальцу своей левой руки и легко
коснулся подушечки кончиком лезвия. Сразу же выступила кровь - тяжелая,
казавшаяся при свечах совсем черной капля. Непрерывно бормоча, Козинцев поднес
палец к каменной плошке, что покоилась на коленях деревянного истукана,
перевернул ладонь и подождал, пока увесистая капля, набухнув, не сорвалась вниз.
Свечи, казалось, на миг вспыхнули ярче, и замерший в кресле Андрей Пантюхин мог
бы поклясться, что по комнате пронеслось короткое, но очень холодное дуновение,
этакий сквознячок, отдававший запахом старого склепа. Впрочем, это могло быть
просто игрой воображения.
- Кто следующий? - неожиданно нормальным, неуместно деловитым голосом
спросил Козинцев, обводя публику взглядом темных, сверкавших при свечах линз.
Извилистое лезвие сверкало в его руке. Трепещущее пламя свечей плясало на
блестящей стали, и от этого казалось, что лезвие шевелится, извивается, как
живая змея, силясь вырваться из плена и поразвлечься на свой лад, жаля и полосуя
всех, кто подвернется под руку, то есть не под руку, конечно, а под режущую
кромку.
По комнате вдруг снова прокатилась волна воздуха. Пламя свечей испуганно
дрогнуло и на мгновение вытянулось параллельно полу, а висевшая на месте люстры
конструкция из полых бамбуковых стеблей издала тихий мелодичный перестук. Но это
не было ледяное дыхание демона, просто с дивана поднялась полная дама, так не
полюбившаяся Тюхе.
- Это какое-то безобразие, - громко и обиженно заявила она. - Я не дам
себя резать, даже не мечтайте! Я думала, тут приличные люди, а это какие-то
сектанты! А ну-ка выпустите меня отсюда!
Обстановка мигом перестала быть торжественной и жутковатой. Козинцев от
неожиданности даже слегка приоткрыл рот. ЯХП опять гулко откашлялся в кулак,
Отморозов в углу дивана зашелестел своими листками и зашаркал ногами по полу, а
по-турецки сидевший на пушистом ковре Пятый откровенно заржал. Единственный из
всех присутствующих, он получал от происходящего чистое, ничем не замутненное
удовольствие, поскольку не верил ни в бога, ни в черта, ни в каннибалов, а
Козинцева считал просто тихим психом, по которому давно плачет дурдом.
Пока толстуха медленно и очень неловко, как выбирающийся из слишком узкой
гавани океанский лайнер, продвигалась к выходу и путалась в портьере, погасли
целых четыре свечи. Козинцев поклонился своему идолу, пробормотал слова
извинения и похромал её провожать. Тюха встал и пошел зажигать потухшие свечи,
борясь с ощущением, что занимается бесполезным делом. Он был уверен, что,
вернувшись, Колдун включит свет, извинится и скажет, что теперь из-за чертовой
толстухи у них ничего не выйдет и что пора расходиться по домам. Тюхе казалось,
что он будет огорчен таким поворотом событий; на самом же деле в глубине души он
только об этом и мечтал. Он был напуган, но пока не так сильно, чтобы признаться
в этом даже самому себе.
Училка вдруг полезла в свою сумку, пошуршала там чем-то и, щелкнув газовой
зажигалкой, закурила сигарету. Движения её рук были излишне резкими, и даже не
отличавшийся проницательностью Тюха понял, что она тоже нервничает. Она
нервничала, но не уходила, хотя запросто могла бы последовать примеру толстухи.
Это было неожиданно: заподозрить её в склонности к мистицизму можно было в
последнюю очередь.
Вернулся Козинцев. Он вовсе не казался обескураженным. Нетерпеливым жестом
усадив на место Тюху, он взял со стола кинжал, чуть-чуть побормотал, обращаясь к
истукану, и сказал:
- Ничего страшного. Всякий волен выбирать свой путь по собственному
усмотрению. Некоторые люди не нуждаются в помощи; иные её просто недостойны, и
мы не вправе осуждать их за это.
- Правильно, - поддержал его Пятый. - Меньше народа - больше кислорода! Он
веселился.
- В какой-то мере Алексей прав, - сказал Колдун. - Но поговорим об этом
позже. Это очень серьезный разговор.., разговор посвященных, я бы сказал. На
этой печальной земле действительно слишком много народа. Итак, кто следующий?
Возможно, кто-нибудь ещё желает нас покинуть?
Желающих покинуть сборище больше не оказалось. Продолжающий веселиться
Пятый высказал желание первым, как он выразился, сдать кровь. Теперь вся
компания действительно немного напоминала очередь перед кабинетом, где берут
кровь на анализ. Когда процедура была закончена, Колдун размешал собравшуюся на
дне каменного жертвенника лужицу кончиком кинжала, обмакнул в неё палец и смазал
кровью губы истукана.
- Прими нашу жертву, великий, - сказал он и снова забормотал не по-русски.
Продолжая бормотать, он между делом облизал палец, которым перемешивал
кровь. Тюхе на мгновение сделалось тошно. Пятый скорчил рожу, делая вид, что его
сейчас вырвет, а Училка, вздрогнув, уронила себе на колени столбик пепла с
сигареты. ЯХП опять кашлянул в кулак, а Отморозов, похоже, так ничего и не
заметил, хотя и пялился на Колдуна, разинув в изумлении рот.
- Что ж, - неожиданно сказал Козинцев, прервав свое бормотание, как
показалось присутствующим, на полуслове - вот и все. Наша жертва благосклонно
принята. Теперь для всех нас - для всех вас, я хотел сказать, - начнется
совершенно новая жизнь. Пока что вы этого не чувствуете, но почувствуете очень
скоро. Я полагаю, это нужно отпраздновать. Праздничный обед готов. Если вы
согласны секундочку подождать, я принесу угощение.
- Согласны, согласны, - снисходительно пробормотал Пятый, обсасывая
уколотый кинжалом палец. - Давайте, правда, пожрем чего-нибудь.
Козинцев ушел и очень быстро вернулся, неся обеими руками огромное,
антикварной красоты серебряное блюдо, на котором горкой лежала какая-то снедь.
По комнате, забивая запах ароматических свечей, благовоний и дыма Училкиной
сигареты, поплыл какой-то острый и пряный, совершенно незнакомый, но,
несомненно, мясной дух, от которого у Тюхи мгновенно начала выделяться слюна.
- Есть придется руками, - объявил Колдун. - Это блюдо можно есть только
так, иначе теряется не только смысл, но и значительная часть вкусовых ощущений.
Тоже, знаете ли, своего рода ритуал.
- Не делайте из еды культа, - схохмил Пятый и, протянув руку, цапнул с
блюда первый подвернувшийся кусок. Кусок оказался большим, с косточкой. С него
обильно капал соус, и Пятому пришлось подставить снизу сложенную лодочкой
ладонь. Он впился в мясо зубами, отхватил, сколько поместилось в рот, и
одобрительно затряс головой. - М-м-м, - вещь! - прошамкал он с набитым ртом.
- Ценю твою похвалу, - со странной интонацией сказал Козинцев и протянул
блюдо Училке.
Вот тут-то все и случилось.
Училка вдруг села очень прямо и всем телом подалась назад, словно Козинцев
совал ей в лицо змею или кучу дерьма на лопате.
- Что это? - спросила она металлическим голосом, каким, наверное, привыкла
разговаривать у себя в школе с двоечниками.
- Мясо, как видите, - спокойно ответил Козинцев и тихонечко хихикнул. -
Приготовлено по старинному рецепту одного из ныне вымерших племен, населявших
когда-то Соломоновы острова. Чувствуете, какой запах? Попробуйте, вам должно
понравиться.
- Мясо? - переспросила Училка таким тоном, словно сбылись её самые худшие
ожидания. - А чье, позвольте узнать?
До Тюхи стало мало-помалу доходить, что она имела в виду. Он посмотрел на
Пятого. Пятый жрал, сидя на ковре, на подбородке у него блестел соус. У Тюхи
внезапно пропал аппетит.
- Какая вам разница, в конце концов? - с легким раздражением сказал
Колдун. - Мясо и мясо. Не собачье, не волнуйтесь.
- Простите, - неожиданно поддержал Училку ЯХП, - я все-таки хотел бы
понять. Если я что-то ем, я должен знать, что именно. Мясо? Отлично! Но чье
мясо?
Тюха вынужден был признать, что ЯХП не такой дурак, каким прикидывался все
это время. Он снова посмотрел на Пятого.
Пятый обгладывал кость, с интересом прислушиваясь к спору.
- Ну что вы заладили: чье, чье... - уже откровенно раздраженным тоном сказал
Колдун. - Какая вам разница? Ведь вы же её все равно не знали!
Наступила мгновенная звенящая тишина, в которой было слышно только тихое
потрескивание свечей.
Потом что-то с глухим стуком упало на ковер. Это была выскользнувшая из
жирной ладони Пятого кость.
Училка медленно встала, и одновременно с ней, так же медленно, словно во
сне или под водой, встал Пятый. Училка открыла рот, чтобы что-то произнести, но
Пятый её опередил.
- Это хохма такая, да? - спросил он не своим, каким-то дребезжащим,
надтреснутым голосом. - Типа, по приколу?
Если Козинцев и собирался ответить, то он просто не успел этого сделать.
Пятый вдруг издал грубый утробный звук, выкатил глаза, надул щеки, изо всех сил
прижал обе ладони ко рту и пулей выскочил из комнаты. До туалета он не добежал,
и в гнетущей тишине присутствующие вынуждены были слушать, как его выворачивало
наизнанку в коридоре.
Тюха сидел как обухом ударенный, не зная, как быть, и ровным счетом ничего
не чувствуя. ЯХП опять нерешительно кашлянул в кулак, тоже, видимо, надеясь, что
это просто неудачная шутка. Отморозов глупо хлопал белесыми ресницами за
толстыми линзами очков и явно до сих пор ничего не понимал. Зато Училка, похоже,
все отлично поняла и ни капельки не испугалась. Она стояла прямая, как железный
лом, и непоколебимая, как памятник Минину и Пожарскому.
- Человечина, - сказала она без вопросительной интонации.
- Ну не свинина же, - хихикнув, подтвердил Козинцев. - По ту сторону добра
и зла, вы помните?
В следующую секунду началось столпотворение. Кто-то перевернул столик, на
котором стоял деревянный истукан. Черные свечи упали на пушистый ковер, но, к
счастью, сразу же погасли. Отморозов и ЯХП попытались одновременно проскочить в
дверь, запутались в портьере, застряли, с треском сорвали портьеру и, толкаясь,
вывалились в прихожую. Это выглядело бы довольно комично, если бы не было так
страшно.
Тюха не помнил, как очутился в прихожей.
Здесь горел свет, из открытой настежь входной двери тянуло запахами сырого
цемента и кошек. Сквозняк шевелил бордовые драпировки на стенах. Колдун стоял в
дверях гостиной, по-прежнему держа в руках серебряное блюдо с мясом. Он
улыбался.
Тюха понимал, что надо уходить и чем скорее, тем лучше, но что-то не
пускало его. Он все ещё не мог оправиться от удара. Мечта сделаться умным,
сильным и значительным потускнела и облезла, на глазах превратившись в полную
чепуху. Хуже всего было то, что старухи на скамейках оказались правы: Колдун
все-таки был никаким не колдуном, а сумасшедшим придурком, который убивал и ел
людей и наконец обалдел окончательно и стал угощать человечиной гостей. Это было
все равно, что застать свою мать трахающейся с перемазанным навозной жижей
племенным хряком. Нужно было что-то сказать, или сделать, или...
- Пошел, пошел, - училка, которая, оказывается, тоже ещё не ушла, твердо
схватила Тюху за локоть и с неожиданной силой толкнула его к дверям. - Убирайся
отсюда, нечего тебе здесь делать. Тюха послушно убрался, забыв про лифт. Когда
грохот его каблуков стих внизу, Анна Александровна Сивакова твердо посмотрела
Козинцеву в глаза, но увидела лишь непроницаемые темные линзы и отвратительную
ухмылку сытого тигра.
- Ну вот и все, мразь, - с ненавистью сказала она.
Козинцев хихикнул.
- Да, Анна Александровна, - сказал он, - вот и все.
Сивакова вышла из логова каннибала, сильно хлопнув дверью, и сразу же
позвонила в соседнюю квартиру.
- Простите, - сказала она открывшему дверь мужчине, - вы не позволите мне
воспользоваться вашим телефоном? Необходимо срочно вызвать милицию.
Уже набирая 02, она вдруг сообразила, что Козинцев назвал её настоящим
именем, и её с головы до ног окатила ледяная волна запоздалого ужаса.
Сивакова дозвонилась первой. Через две минуты после её сообщения на пульт
службы "02" поступил звонок Альберта Эммануиловича Морозова, а ещё через десять
минут из уличного автомата позвонил запыхавшийся гражданин, который подтвердил
поступившую информацию, через каждые два слова повторяя: "Я хотел бы понять..."
Непонятливого гражданина звали Игорем Владимировичем Запольским, и он безнадежно
опоздал со своим звонком: в то время, как он разговаривал с оператором,
милицейский наряд уже грохотал сапогами по лестнице дома, в котором жил
Козинцев.
- Он не выходил, - сказала милиционерам стоявшая на лестничной площадке
пожилая женщина в строгом черном костюме и с черной косынкой на пышных крашеных
волосах.
- Не выходил, - подтвердил маячивший за её плечом рослый пузатый мужчина в
тренировочных брюках, застиранной майке и домашних тапочках на босу ногу. В руке
у него милиционеры увидели пятикилограммовую гантель, прихваченную, очевидно, в
качестве оружия на случай, если маньяк вырвется из квартиры, размахивая
мясницким ножом.
- Гантель положите, - сказал ему один из милиционеров, взводя курок
пистолета.
- А? - не понял мужчина.
- Положите гантель, - терпеливо повторил милиционер.
- Зачем? - спросил мужчина, но гантель все-таки положил.
Старший наряда проследил за этой операцией пристальным и довольно-таки
неприязненным взглядом. Ему никогда не приходилось задерживать маньяка, но и
обычные, вполне добропорядочные и психически нормальные граждане при
определенных обстоятельствах порой умели удивить. Этот тип с гантелью, к
примеру, запросто мог оказаться тем самым психом, ухитрившимся захватить
заложницу и теперь притворявшимся соседом, который просто выскочил на шум.
Повернешься к нему спиной, а он треснет тебя своей железкой по затылку и возьмет
ноги в руки...
- Зайдите в квартиру, - приказал он.
- В эту? - удивленно спросил мужчина, указывая на дверь квартиры
Козинцева.
- В свою, - сказал сержант. - В которой живете.
Мужчина с обиженным видом подобрал гантель и скрылся за дверью соседней
квартиры. Сержант подумал, что гантель лучше было бы на время конфисковать, но
тут же мысленно махнул рукой: в квартире наверняка имелась ещё одна.
В дверь квартиры Козинцева позвонили, и, когда после третьего по счету
звонка хозяин не отозвался, сержант принял решение ломать дверь. Прежде чем
приступить к этой ответственной операции, он просто на всякий случай попробовал
покрутить дверную ручку, и дверь неожиданно легко открылась.
В сплошь завешенной пыльными драпировками прихожей ярко горели укрепленные
по обе стороны большого овального зеркала бра. Свет горел и в покинутой
разоренной гостиной, где до сих пор сильно пахло какими-то восточными
благовониями. Деревянный идол валялся на боку среди разбросанных книг, сломанных
свечей и рассыпавшихся безделушек. От удара об пол каменная плошка жертвенника
слетела с его колен и откатилась в угол. Дно её было запачкано красным.
В спальне было темно и пусто, в окно светила поднявшаяся над микрорайоном
луна.
Хозяин квартиры обнаружился на кухне. Там тоже горел свет, мирно, подомашнему
урчал работающий холодильник. Козинцев сидел за кухонным столом в
своем дурацком черном сюртуке и, одним глазом поглядывая в потерянные
Отморозовым во время панического бегства листки, с аппетитом уплетал жаркое,
лежавшее в глубоком серебряном блюде антикварной красоты. При этом он, наплевав
на собственные слова, кощунственно пользовался мельхиоровой вилкой.
Он поднял голову и без всякого удивления уставился на вооруженных
милиционеров слепыми темными линзами.
- Обожаю графоманов, - дружелюбно заявил он, тряхнув зажатыми в левой руке
листками. - У них попадаются просто восхитительные строчки... Вот послушайте.
Он уставился в бумагу, некоторое время водил носом по строчкам и наконец
прочел:
- Свежи прозрения мгновенья, легки, как тополиный пух. Они нам дарят
озаренья, и Космоса прикосновенья ласкают наш усталый дух. Каково это вам?
Он захихикал и отправил в рот очередной кусочек жаркого.
Сержант, которого перед выездом успели более или менее ввести в курс дела,
сразу взял быка за рога.
- Мужчина, - сказал он угрюмо, - что вы едите?
- Мясо, - ответил Козинцев. - Обожаю свинину. Хотите кусочек?
- Свинину? - ещё более угрюмо переспросил сержант. - А вот женщина
утверждает, что человечину.
Козинцев мельком посмотрел на Анну Александровну, чье бледное лицо едва
виднелось из-за плечистых фигур в бронежилетах.
- А у неё не все дома, - равнодушно сказал он. - Она помешанная, наверное.
Все время бредит какими-то каннибалами.
Один из милиционеров - огромный, как шкаф, с непроницаемой круглой
физиономией и бритым затылком, - внезапно выдвинулся вперед.
- Вы не возражаете? - спросил он и, не дожидаясь ответа, протянул руку.
Он взял тяжелое блюдо за краешек одной рукой, легко поднял его на уровень
лица, внимательно осмотрел содержимое, понюхал, а затем аккуратно и без видимых
усилий вернул блюдо на стол.
- Похоже на свинину, - сказал он.
- Человечина, говорят, тоже похожа на свинину, - возразил сержант, глядя
на Козинцева как солдат на вошь. Он видел этого типа в отделении и знал, что
взять его голыми руками непросто.
Колебания сержанта не остались незамеченными.
- Кстати, - с аппетитом жуя, сказал Козинцев, - я что-то не помню, чтобы
приглашал вас или хотя бы открывал вам дверь.
- Мы звонили, - с ненавистью сказал сержант, чувствуя, что хозяин прав.
- Правда? - удивился Козинцев.
- Вы не ответили, - продолжал сержант.
- Значит, либо не слышал, либо не хотел отвечать. У вас часы есть? Вы
умеете определять по ним время? Я собирался поужинать и лечь спать, а
дискутировать с вами по поводу сравнительных характеристик свинины и человечины
я как раз не собирался. А если бы меня не было дома? Вы что же, высадили бы
дверь? Без ордера, без.., ну, я не знаю, без чего еще. Без стыда и совести,
например.
Он раздраженно ткнул вилкой в мясо и отправил в рот очередной кусок.
До сержанта внезапно дошло, что у него на глазах самым наглым образом
уничтожается вещественное доказательство.
- Мужчина, - сказал он, - прекратите есть. Козинцев снова повернул к нему
голову.
- Зачем? Я голоден.
Сержант сделал знак рукой, и круглолицый милиционер молча забрал блюдо с
остатками жаркого.
- К нам поступили жалобы на то, что вы.., гм.., пытались угостить
собравшихся у вас людей человечиной. Нам придется задержать вас до выяснения
обстоятельств.
Козинцев всплеснул руками.
- Но это же была шутка! Как же можно этого не понимать? Да над вами будет
хохотать вся Москва! Вас же со службы выгонят! Что вы, в самом деле, с ума
сошли? Я жаловаться буду, в конце концов! Врываетесь в дом, мешаете отдыхать,
притаскиваете с собой какую-то психопатку... Она меня преследует, если хотите
знать! Вбила себе в голову неизвестно что и прохода мне не дает! Это из-за нее,
между прочим, ко мне второй раз врываются ваши вооруженные варвары и топчутся по
коврам в грязных сапогах. Я выше этих мелочей, но есть же, наконец, предел!
Сержант заколебался.
- В отделении разберемся, - сказал он.
- На здоровье! - без паузы отреагировал Козинцев. Было видно, что он
здорово взбешен. - Разбирайтесь сколько угодно, но без меня. Я с вами не поеду.
У вас нет оснований меня задерживать. Я не пьян, не буяню, даже не шумлю. Сижу
себе дома, принимаю пищу. Вот с ней разбирайтесь, - он сердито ткнул вилкой в
сторону Сиваковой. - А я в вашей конторе уже насиделся. Продержали целые сутки,
как какого-то уголовника, и никто даже не подумал извиниться. Вам это так просто
с рук не сойдет! - неожиданно взвизгнул он. - Лично вам, сержант! Вы у меня живо
сделаетесь рядовым!
- А вы меня не пугайте! - сдерживаясь изо всех сил, сказал сержант. - Меня
не такие пугали. И вообще, мое дело маленькое...
Круглолицый здоровяк снова понюхал стоявшее на холодильнике блюдо.
- Да свинина же, - сказал он. - Что я, свинины не знаю?
- Ты вообще много знаешь, - зарычал на него сержант. Он чувствовал себя
глупо, не знал, что делать, и от этого злился все сильнее с каждой минутой. -
Мужчина, положите вилку!
Козинцев удивленно поднял брови, но потом понял, насмешливо улыбнулся,
тщательно облизал вилку и с подчеркнутой аккуратностью положил её на самый
дальний от себя угол стола.
- Удовлетворены? - спросил он с холодной улыбкой.
- Минуточку, - сказал сержант и по рации связался с отделением.
Он вкратце, не вдаваясь в ненужные подробности, описал ситуацию и спросил,
что ему теперь делать.
- Как что? - удивились в отделении. - Задерживать.
- Да? А за что?
- За задницу, - посоветовал хриплый голос из микрофона.
Козинцев отчетливо хихикнул и принялся с сухим шелестом потирать ладони.
- Очень смешно, - угрюмо ответил сержант, неодобрительно косясь на
Козинцева. - А незаконное задержание вы опять на меня повесите?
- А то на кого же, - жизнерадостно отозвался безликий голос из рации. -
Погоди-ка, тут по твоему клиенту что-то такое было. Сейчас... А! Оставайтесь там,
ничего не делайте. К вам выехала бригада с Петровки.
Оперативники с Петровки прибыли через четверть часа. Это были старые
знакомые - те самые, что не так давно навещали Козинцева вместе с новым
участковым.
- Ну что, Ярослав Велемирович, опять у вас неприятности? - спросил один из
них.
- Представьте себе да, - сказал Козинцев. - Ну скажите хоть вы им! Это же
просто невыносимо!
- Непременно скажу, - пообещал оперативник. - Только сначала нам придется
осмотреть вашу квартиру.
- Опять?!
- Да. Только более тщательно, чем в прошлый раз. Сержант, зови понятых.
- Как угодно, - обиженно сказал Козинцев и непроизвольно хихикнул.
Пока длился обыск, он под присмотром двух милиционеров сидел на диване в
гостиной, развлекая присутствующих чтением избранных мест из поэтического
наследия позорно бежавшего Отморозова. Сонные понятые ничего не понимали и
испуганно озирались по сторонам. Милиционеры боролись с острым желанием надавать
Козинцеву по шее.
Шутки кончились приблизительно через полчаса, когда вся компания -
милиционеры, оперативники с Петровки, понятые и продолжавший хихикать и нести
белиберду Козинцев - вернулась на кухню и приступила к осмотру забитого мясными
продуктами холодильника.
Один из оперативников вынимал из морозных недр пакеты и свертки,
разворачивал их и демонстрировал присутствующим. Второй в это время составлял
опись изъятого. Это была очень странная опись: вместо огнестрельного оружия и
ценностей в ней фигурировали такие непривычные вещи, как вырезка, ветчина,
мороженые котлеты, балык и прочие мясопродукты. Судя по виду, все они при жизни
были коровами и свиньями, но никто не хотел делать выводы до заключения
экспертизы. Впрочем, экспертиза экспертизой, но среди понятых были две опытные
домохозяйки, да и сами оперативники не относили себя к вегетарианцам: все они
видели, что никакой человечиной в холодильнике даже не пахнет. Однако дело
следовало довести до конца. Даже если трюк с жертвоприношением и приготовленным
из человеческого мяса ритуальным угощением был обыкновенной, хотя и несколько
дикой, шуткой, шутника следовало наказать.
Шутник сидел на кухонном табурете, хихикал, читал стихи, потирал ладони и
все чаще демонстративно поглядывал на часы. В небольшой кухне было тесно.
Развернутые заиндевелые пакеты с мясом уже загромоздили все свободные плоскости
вплоть до подоконника, но в объемистом морозильнике их ещё оставалось более чем
достаточно. Иней таял, собираясь в лужицы. Понятые зевали.
Из холодильника извлекли очередной пакет. Оперативник, составлявший
список, достал из папки чистый лист бумаги, чувствуя себя при этом донельзя
глупо. Он положил лист перед собой, поместил руку с шариковой ручкой в его левом
верхнем углу и поднял скучающее лицо к своему товарищу, готовясь писать дальше.
Извлеченный из холодильника сверток был небольшим и, в отличие от
большинства других кульков и свертков, непрозрачным. Верхний его слой
представлял собой черный полиэтиленовый пакет, который был удален под
невнимательным наблюдением обалдевших от этой тягомотины понятых. Под
полиэтиленом оказалась перехваченная шпагатом вощеная бумага. Оперативник
развязал шпагат и стал разворачивать бумагу.
Козинцев декламировал стихи, читая их по оставленной Морозовым-Отморозовым
бумажке. Один из милиционеров, деликатно отвернувшись в сторонку, устало ковырял
в носу.
- Так, - сказал оперативник, развернув бумагу. - Понятые, прошу взглянуть.
Понятые взглянули. Один из них, тот самый мужчина, из квартиры которого
Сивакова звонила в милицию, позеленел и зашатался. Его от греха подальше вывели
из кухни и прислонили к стене рядом с дверью туалета.
В пакете обнаружилась кисть руки - судя по некоторым признакам, женской,
даже девичьей. На указательном пальце поблескивало колечко - то самое, которое,
судя по описанию, было на руке последней жертвы маньяка в день её гибели.
- Козинцев, - тихим, но многообещающим голосом сказал оперативник, -
посмотрите сюда. Это ваше?
В лице Ярослава Велемировича что-то едва заметно дрогнуло. Он молчал целых
четыре секунды.
- Мое при мне, - с оскорбительной вежливостью заявил он и
продемонстрировал присутствующим свои ладони с длинными холеными ногтями.
Воспользовавшись этим, второй оперативник на время оставил свой список и
защелкнул на запястьях Козинцева стальные браслеты наручников.
- Это произвол, - сказал Козинцев.
- Это не произвол, - с улыбкой, которая не сулила плененному Ярославу
Велемировичу ничего хорошего, сказал оперативник. - Произвол начнется потом,
когда мы тебя, козла, доставим на место. Вставай, морда, поехали. Нас там уже
заждались.
- До свидания, Анна Александровна, - сказал Козинцев Сиваковой, проходя
мимо неё в коридоре.
Садясь в милицейскую машину и позже, по дороге в отделение, он нараспев
декламировал стихи Отморозова, хихикал и потирал руки, звеня цепочкой
наручников.
Полковник Сорокин лично прибыл в отделение милиции, чтобы препроводить
задержанного на Петровку, 38. С Козинцева уже сняли первичный допрос, протокол
которого полковнику передал дежурный, выглядевший одновременно сонным и
взбудораженным. Полковник наискосок пробежал протокол глазами, стараясь дышать
через нос, неопределенно хмыкнул и кивнул сержанту, который ждал, чтобы
проводить задержанного в камеру.
Задержанный Козинцев сидел на нарах, по-прежнему одетый в длиннополый
сюртук, кожаные брюки и тупоносые ботинки, но уже без цепей, перстня, очков,
брючного ремня и даже без шнурков. Судя по его виду, настроение у него было
бодрое. Когда полковник Сорокин вошел в камеру, задержанный копался у себя в
бороде длинными, как у манекенщицы, ногтями и вполголоса картаво напевал: "Мы
красные кавалеристы, трам-трам-трам, и нету лучше конника, чем наш Абрам..." Перед
полковником сидел самый настоящий псих, и Сорокин даже засомневался: тот ли это
человек, за которым он приехал?
Увидев полковника, задержанный страшно обрадовался.
- Здравствуйте, - живо вскакивая с нар и протягивая Сорокину когтистую
пятерню, сказал он. - Слава богу, будет с кем поговорить. Я же вижу, вы
интеллигентный человек. Вас за что сцапали? Меня, представьте, совершенно ни за
что. Шьют, вы не поверите, какой-то каннибализм. Не отделение милиции, а
сумасшедший дом! Знаете, у кого-то из западных писателей был такой рассказ, где
сумасшедшие вырвались на свободу, захватили лечебницу, посадили весь персонал на
свои места, а сами прикинулись врачами и санитарами. И, представьте, никто не
заметил подмены! Это наводит на некоторые размышления, правда? Каннибализм,
подумать только! Надеюсь, вы не станете бояться меня из-за этого вздора?
Сорокин недовольно пожевал губами. Все-таки это был именно тот человек,
ошибка исключалась.
- Успокойтесь, Козинцев, - сказал он сердито и непроизвольно вздохнул. -
Хватит ломать комедию.
- А я не Козинцев, - сказал Козинцев. - Действительно, хватит ломать
комедию. Знаете, кто я?
- Знаю, - устало сказал Сорокин.
- Врете, не знаете! Я - несчастный Робинзон Крузо. Видите, какая борода?
Кстати, а вы кто такой? От вас пахнет коньяком и - ну-ка, ну-ка, позвольте! -
да! - пивом! Да вы псих! Опасный маньяк! Вы мешаете коньяк с пивом и после
такого коктейля вламываетесь в камеру к одинокому мужчине! Охрана! Охрана!!!
Уберите алкоголика!
В камеру заглянул угрюмый сержант.
- Вам помочь? - спросил он у Сорокина.
- Спасибо, сержант, - сказал полковник, - я как-нибудь справлюсь.
- А вы уверены? - лукаво улыбнулся Козинцев. - Учтите, живым я не дамся. А
хотите, я вам стихи почитаю?
- Не хочу, - сказал Сорокин.
- Зря. А почему, собственно? Хорошие стихи. Один чокнутый сочинил.
- Один сочинил, другой читает... Я-то не чокнутый, чтобы слушать! В общем,
собирайтесь, поедем на Петровку. Концерт окончен, Козинцев.
- Да, - внезапно перестав кривляться, сказал Ярослав Велемирович, - похоже
на то. Вы не поверите, но я рад этому гораздо больше вашего.
- Ничего удивительного, - буркнул Сорокин и кликнул охрану.
Они вышли на крыльцо вчетвером: усталый и раздраженный Сорокин, притихший
наконец Козинцев и двое оперативников. Оперативники были довольны сегодняшним
уловом и никак не могли взять в толк, что грызет их начальника. Один из них
тащил на буксире прикованного к своему запястью наручниками Козинцева, другой
подстраховывал Ярослава Велемировича слева на тот случай, если бы ему вдруг
вздумалось побуянить, воспользовавшись в качестве оружия своими великолепными
ногтями.
Козинцев не буянил. Он молча хромал между двумя оперативниками. Без темных
очков его лицо выглядело постаревшим и усталым, а оттянутый кверху страшным
шрамом левый уголок рта больше не улыбался, застыв в страдальческой гримасе.
Милиционеры тоже молчали. У каждого из них было что сказать пойманному с
поличным маньяку, но все они работали в уголовном розыске не первый год и давно
убедились в полной бесперспективности подобных разговоров.
На крыльце Сорокин остановился и полной грудью вдохнул теплый ночной
воздух, наполненный ароматами близкого леса, которые после захода солнца немного
потеснили привычные запахи большого города. Над крыльцом ярко горел фонарь,
оснащенный подарком всемирно известной фирмы "Филипс" - лампой повышенной
интенсивности. Свет был розовато-желтым и действительно очень интенсивным.
Мельтешившая вокруг фонаря мошкара при таком освещении напоминала стайку оживших
драгоценных камней.
Полковник посмотрел на задержанного. Козинцев щурил глаза, словно не
отфильтрованный темными линзами свет резал ему сетчатку. "Сволочь, - подумал
Сорокин. - Ну, я тебе..."
Оперативники молча потащили притормозившего было Козинцева вниз, к
стоявшему на асфальтированной площадке перед отделением микроавтобусу.
- Стойте, - сказал им Сорокин. Оперативники остановились.
- Я сам его отвезу, - сказал полковник. - А вы давайте по домам, ребята.
Время позднее, жены, небось, заждались. Тем более что с утра у вас будет куча
работы.
- Так, товарищ полковник... Как-то оно.., гм...
- Не волнуйтесь, все будет в порядке. Никуда он не денется.
- Я же хромой, - подал голос Козинцев. - И зачем мне бежать? Это же
недоразумение. Оно уладится, и меня отпустят. Зачем мне бежать?
- Помолчите, задержанный, - раздраженно сказал оперативник и вынул из
кармана ключ от наручников.
Второй оперативник синхронно с ним вынул из наплечной кобуры пистолет.
- Не стреляйте, - сказал Козинцев. - Я несчастный Робин Крузо.
Полковник Мещеряков наблюдал за происходящим с заднего сиденья своей
"Волги", стоявшей поодаль от милицейского микроавтобуса. Он уже начинал
испытывать раздражение. Добрые дела наказуемы, думал он, поглядывая на часы.
Нельзя позволять эмоциям брать верх над разумом, думал полковник. Не мальчик
уже, чтобы на радостях следовать первому же благородному порыву. Теперь вот сиди
тут как дурак вместо того, чтобы спокойно отдыхать дома перед телевизором, с
рюмочкой коньяка и с бутербродом...
Когда компания на крыльце разделилась и двое рослых ребят в штатском,
оставив хромого бородача на попечение Сорокина, двинулись к микроавтобусу,
Мещеряков все понял и мысленно застонал. "Свинья Сорокин, - подумал он. - Мент
поганый. Вот уж действительно: дай палец - всю руку откусит... А вот возьму сейчас
и уеду, а он пускай со своим маньяком на такси добирается. Старая сволочь! Нет,
это ж надо было такое придумать! Что я ему - извозчик?"
- Добрые дела наказуемы, - сообщил он водителю.
Водитель в ответ только вздохнул. Он знал об этом не хуже полковника, а
может быть, даже лучше.
Маньяк приближался, сопровождаемый сердитым Сорокиным. Он сильно хромал на
правую ногу и что-то говорил на ходу Сорокину, отчего тот досадливо морщился.
Его бородатое лицо было обезображено жутким шрамом, похожим на след ожога. Одет
он был дорого и нелепо и вдобавок ухитрялся, несмотря на хромоту, заметно вилять
бедрами при ходьбе.
- Вот это кадр, - не удержавшись, произнес водитель.
- Да уж, - согласился Мещеряков. Осененный внезапной мыслью, он торопливо
выбрался из машины и пересел на переднее сиденье.
- Вот это правильно, - одобрил его действия водитель. - Не хватало вам ещё
рядом с этим сидеть... Еще зубами вцепится.
О цели поездки водителя никто не информировал, но он, конечно же, обо всем
догадался сам - Москва полнилась слухами, а водитель, как ни крути, работал не в
таксопарке, а в ГРУ.
Задняя дверца открылась.
- Залезайте, - приказал маньяку Сорокин и вслед за ним забрался в салон. -
Ты извини, - обратился он к Мещерякову. - Я решил, что так будет лучше.
- Естественно, - не оборачиваясь, саркастически ответил Мещеряков. - Ну,
раз уж ТЫ так решил, поехали.
Водитель перекрутился на своем сиденье, чтобы получше разглядеть
Козинцева, - он никогда не видел настоящего живого каннибала.
- Здравствуйте, - вежливо поздоровался каннибал и хихикнул. - Какое
общество! Вы не поверите, но я так устал от общества грубых, неотесанных людей в
погонах и без! Так приятно видеть умные, интеллигентные лица! Впрочем, вот этот,
на переднем сиденье, - он, по-моему, военный, - озабоченно сказал каннибал,
обращаясь персонально к Сорокину. - Я бы сказал, что полковник. Такой, знаете
ли, кабинетный стратег. Это же сразу бросается в глаза, разве нет?
Водитель хрюкнул, сел прямо и включил зажигание.
- Куда поедем? - спросил он, ни к кому персонально не обращаясь.
- В номера, - сказал маньяк, опередив обоих полковников.
- На Петровку, - угрюмо буркнул Мещеряков, который с первой же минуты
почувствовал, что сыт подопечным полковника Сорокина по горло и даже выше. "Надо
же, - подумал он, - какая проницательная сволочь! Неужели по мне действительно
все видно?"
- На Петровку? - почему-то переспросил водитель.
- Более или менее, - как-то странно ответил с заднего сиденья Сорокин. - В
общем, приблизительно в том направлении. Слушай, - пожаловался он Мещерякову, -
я так от него устал!
- Только постарайся обойтись без этих ментовских штучек, - не
оборачиваясь, попросил Мещеряков. - Убит при попытке к бегству и все такое
прочее... Не в моей машине, ладно?
- Обижаешь, - сказал Сорокин.
- В самом деле, - поддержал его арестованный, - какое ещё бегство? Я же
инвалид, вы что, не видите?
Машина тронулась.
- Обратите внимание, - снова заговорил Козинцев, - какой чудесный вечер!
Я, знаете ли, обожаю гулять после наступления темноты. Обычно я прогуливаюсь
пешком, но на машине тоже неплохо, учитывая мою хромоту. Посмотрите, какое небо!
Здесь, вдали от шумного центра, можно даже увидеть звезды! Вы замечали, что в
центре звезды не видны?
- Да, - неожиданно для Мещерякова согласился Сорокин. - Я как раз сегодня
обратил внимание.
- Вы делаете успехи, полковник, - похвалил его Козинцев. - Кстати, я не
представился присутствующим. Козинцев Ярослав Велемирович, можно просто Слава. А
кто эта угрюмая личность на переднем сиденье? Вы не знаете, как его зовут?
Впрочем, молчите. Я ведь могу и сам догадаться. Возможности белой магии не так
велики, как черной, - сами понимаете, слишком много ограничений, устаревших
этических норм и так далее, - но кое-что сделать можно. Хотите, я попробую?
- Лучше не надо, - сказал Сорокин.
- А жаль. Мне кажется, ваш сердитый приятель - очень любопытная фигура.
Такой молчаливый, скрытный, прямо как профессиональный разведчик.
Водитель снова хрюкнул.
- Ладно, - сказал Козинцев, - белой магии вы не хотите, черной не хочу я
сам, разговор у нас не клеится... Тогда стихи!
- Опять? - уныло спросил Сорокин.
- Да! Слушайте. "Мы побочные дети судьбы, мы росли на задворках казармы.
Мы рабы неискупленной кармы, мы чужих прегрешений рабы". Класс, правда?
Безграмотный бред, полная белиберда, зато сколько чувства!
- О господи! - воскликнул Сорокин. Козинцев хихикнул.
- Не сердитесь, - попросил он. - Может быть, это моя последняя возможность
пообщаться с культурными людьми. Может быть, завтра мне на голову наденут мешок,
выведут в тюремный двор и дадут команду "пли!"...
- В наше время все происходит немного иначе, - возразил Сорокин. - И
вообще, вряд ли вас расстреляют. Хотя, на мой взгляд, стоило бы.
- Но за что?! - искренне возмутился Козинцев. - Ведь вы же умный человек,
вы должны понимать, что я невиновен!
- Бросьте, - глядя в окно, устало сказал Сорокин. - Вас же взяли буквально
с поличным.
- С каким ещё поличным! Ведь ясно же, что эту гадость ко мне в холодильник
просто подбросили!
- Кому ясно? - спросил Сорокин, и Козинцев увял.
- Да, - сказал он после минутного раздумья, - действительно... Все улики
указывают на меня. Послушайте, неужели это действительно я убил всех этих людей?
Какой кошмар! Какой ужас!
Он охватил косматую голову когтистыми ладонями и начал раскачиваться из
стороны в сторону, как человек, одолеваемый нестерпимой зубной болью.
- Хватит, - с отвращением в голосе сказал ему Сорокин, и Козинцев послушно
угомонился.
"С ума сойти, - подумал Мещеряков, закуривая сигарету и опуская оконное
стекло. - Ну и работа у этого Сорокина! А ведь он получает меньше, чем я. Да ему
надо платить золотыми слитками! Каждый день общаться с подонками, с мразью, с
откровенными психами и при этом внешне оставаться нормальным человеком - да это
же черт знает какой подвиг! Это тебе не потенциальный противник, с которым
приходится иметь дело нашей конторе..."
Задумавшись, он перестал следить за дорогой и очнулся только тогда, когда
машина свернула в какую-то арку и остановилась.
- Мерси, - сказал водителю Сорокин. - Выходим, задержанный. Ты с нами или
как? - обратился он к Мещерякову.
Мещеряков недоуменно огляделся по сторонам. Вокруг было темно, и в темноте
горели редкие окна.
Фары "Волги" освещали щербатый асфальт, край тротуара и какие-то лохматые
кусты.
- Что за черт? - спросил он. - Это же не Петровка. Куда это мы приехали?
- Темно, как у негра в ухе. Опять лампочка перегорела, - недовольно
проворчал Козинцев, выбираясь из машины. - И выпить наверняка нечего...
- Я слетаю, - с готовностью предложил водитель.
- Стоп, - сказал Мещеряков. - Куда это ты слетаешь? Что тут происходит?
- Ну хватит, Андрей, - не своим, каким-то подозрительно знакомым голосом
сказал задержанный Козинцев. - Это уже не смешно.
- Почему же, - с непонятной грустью возразил Сорокин, вынимая из кармана и
отдавая задержанному какие-то ключи, - по-моему, очень даже смешно.
Обхохочешься.
- Так я слетаю? - повторил свое предложение водитель и протяжно хрюкнул.
Мещеряков медленно открыл дверцу, медленно выбрался из машины и медленно
выпрямился во весь рост.
- Кр-р-ретины, - с чувством сказал он. - Маньяки. Каннибалы, так вас!
Большего идиотизма я просто не видел. Я даже представить себе не мог, что такое
возможно. Ослы, онагры, лошади Пржевальского...
Водитель больше не хрюкал. Ржать во весь голос ему не позволяла
субординация, и поэтому он молча трясся, вцепившись обеими руками в руль,
намертво стиснув челюсти, выкатив глаза и заставляя "Волгу" заметно покачиваться
на амортизаторах.
Сорокин с тоской в глазах наблюдал за тем, как бушует, последовательно
перебирая представителей животного мира планеты, в очередной раз выведенный из
себя полковник ГРУ Мещеряков. Илларион Забродов стоял в позе распекаемого
двоечника и с виноватым видом копался в бороде. Его кожаные штаны глупо блестели
в свете фар, долгополый сюртук после пребывания, в камере был испачкан побелкой.
- Ну, извини, - сказал он, когда Мещеряков наконец иссяк. - Кто же мог
подумать, что ты не узнаешь меня в этом клоунском костюме? Мы не собирались тебя
разыгрывать. Ты нас сам спровоцировал, между прочим.
- Да, - авторитетно подтвердил Сорокин. Водитель от полноты чувств два
раза ударился лбом о руль. Мещеряков свирепо покосился на него, и водитель мигом
сделал серьезное лицо.
- Так я слетаю, товарищ полковник? - сдавленным голосом спросил он, утирая
кулаком выступившие на глазах слезы.
- Слетай, - вздохнул Мещеряков. - Ну, чего ждешь?
- Денег, - кротко ответил водитель. Мещеряков посмотрел на Сорокина. Тот
развел руками и сделал выразительный жест, как будто выворачивая пустые карманы.
Смотреть на Забродова полковник Мещеряков не стал - что возьмешь с маньяка,
только что по знакомству выпущенного из кутузки?
- Уроды, - сказал он, доставая бумажник. - Нищие мерзавцы, клоуны!
- Мы все вернем, - лживым голосом пообещал Сорокин.
Он изо всех сил подыгрывал Забродову, но на самом деле смешно ему не было,
а было, напротив, очень грустно.
- Не переживай, полковник, - сказал он Мещерякову. - Зато ты как в воду
глядел.
- Когда это?
- Когда спросил, не Забродова ли арестовали мои орлы. Я ведь, старый
дурень, надеялся, что это все-таки не он. Хотя мог бы, кажется, догадаться.
- Слушайте, полковники, - сказал Илларион, - я домой хочу. Я три месяца
дома не был, можете вы это понять? Там, в привычной обстановке, я ещё раз
принесу вам обоим свои извинения.
- Помолчите, задержанный, - сказал Сорокин.
- Вас не спрашивают, - подхватил Мещеряков. - Каннибал хренов, - добавил
он, не удержавшись.
Они поднялись на пятый этаж молча и со всей возможной быстротой: Иллариону
вовсе не улыбалось встретиться с кем-нибудь из соседей в столь предосудительном
виде. Однако все их предосторожности пошли прахом: как только Забродов вставил
ключ в замочную скважину, дверь соседней квартиры распахнулась, и на пороге
возник сосед.
- Простите, - сказал он, - вы кого-то ищете? Мещеряков крякнул, но
промолчал. Илларион старательно держался к соседу спиной.
- Здравствуйте, - сказал Сорокин. - Вы меня узнаете? Мы с вами уже
встречались.
- Да, - сосед сразу успокоился, но в то же время явно загрустил. -
Здравствуйте, полковник. Встречались, встречались... Увы, при весьма печальных
обстоятельствах. А Забродова нет дома. Исчез, как сквозь землю провалился.
- Я в курсе, - сказал Сорокин. - Он мне звонил, просил кое-что забрать из
квартиры. А что же вы так неосторожно открываете дверь? А если бы бандиты?
- Плевать, - равнодушно сказал сосед Забродова, и Сорокин знал, что это не
бравада: с некоторых пор ему действительно было на все наплевать.
В это время Илларион наконец отпер дверь и, по-прежнему стараясь держаться
к соседу спиной, нырнул в темную прихожую.
- Конечно, это было глупо, - сказал Сорокин, вертя в пальцах пустую
коньячную рюмку. - Жест отчаяния, который к тому же оказался совершенно
бесполезным. Ну а что я должен был делать? Внедрить туда своего оперативника я
не мог - вернее, мог, конечно, но не хотел. Его могли узнать. Кто-нибудь из
местных ментов, например, да и свои ребята в таком случае были бы в курсе.
Он взял из пачки Мещерякова сигарету и принялся щелкать зажигалкой.
Зажигалка плевалась снопами искр, выпускала тонкие струйки голубого дыма, но ни
в какую не желала гореть. Мещеряков поморщился и толкнул к нему свою зажигалку.
Сорокин благодарно кивнул, прикурил и перебросил зажигалку обратно.
Сквозь открытую форточку в комнату тянуло ночной прохладой. Это было
приятно: простоявшая три месяца запертой квартира насквозь пропиталась мертвым
нежилым духом. На свет настольной лампы залетел одинокий комар, каким-то чудом
оказавшийся в центре Москвы, в царстве камня и горячего асфальта. Он принялся
кружить вокруг Мещерякова, нежно припадая к его лбу и щекам и пискляво жалуясь
на жизнь. Бессердечный Мещеряков дал ему приземлиться и освоиться, а потом
звонко прихлопнул и брезгливо стряхнул невесомый трупик на ковер.
- Не понимаю, - сказал он, - на что вы собственно, надеялись.
- Я и сам не очень-то понимаю, - признался Сорокин. - Ну, представь себя
на месте этого.., гм.., каннибала. Не с голодухи же он, в самом деле, людей ест!
Значит, есть какая-то идеология, какая-то теоретическая база.
- Могу себе представить эту теоретическую базу, - хмыкнул Мещеряков,
подливая себе и Сорокину коньяка. - Этакий сверхчеловек, стоящий над толпой и
использующий эту толпу по собственному усмотрению, в том числе и в пищу... Хотя
возможен и другой вариант: просто грязная тварь, извращенец и негодяй.
- Ну, нет такого извращенца, который не воображал бы себя уникумом, -
возразил Сорокин. - Я имею в виду настоящих извращенцев в клиническом смысле
слова. Вот... А он же человек все-таки! Стадо там или не стадо, но общаться хоть с
кем-то он должен! Хвастаться, поучать, наставлять, выслушивать слова поддержки и
одобрения, доказывать собственную значимость. Вот, мол, я какой: все меня
боятся, и никто поймать не может. А тут появляется наш.., гм.., экстрасенс,
колдун и маг и начинает будоражить почтеннейшую публику разговорами о том, что в
магазинах-де торгуют дрянью и что дикари-людоеды были в чем-то очень даже правы.
Представляешь, он даже картошку в палисаднике посадил.
- Псих, - убежденно сказал Мещеряков.
- Вот и бдительные граждане так же подумали. И пошел слушок, что гражданин
Козинцев, дескать, и есть тот самый каннибал. Тем более что он не очень-то и
отпирался. Представляешь, каково настоящему маньяку было это слушать? Во-первых,
какой-то приезжий фраер захапал себе всю его добытую ценой великих трудов славу,
а во-вторых... Ну, а вдруг единомышленник? В общем, как ни крути, а маньяк наш был
просто обязан выйти на Иллариона. Хотя бы для того, чтобы просто посмотреть,
решить, как с ним быть дальше.
- Ну, и как? - спросил Мещеряков. - Решил? Сорокин помолчал, затягиваясь
сигаретой и нюхая коньяк в рюмке. Было слышно, как в ванной плещется, жужжит
электрической машинкой для стрижки волос и немелодично напевает Забродов.
Струйка сигаретного дыма, истончаясь, вытекала в открытую форточку. Вокруг
настольной лампы кружили три или четыре ночных мотылька, бестолково стукаясь о
стекло, падая на стол и снова поднимаясь в воздух, чтобы через минуту опять
упасть на спину. Мещеряков поставил рюмку, взял с подставки один из метательных
ножей Иллариона, взвесил его на ладони, примериваясь, и метнул в укрепленный на
стене липовый спил. Нож ударился о край мишени рукояткой, отскочил и с глухим
стуком упал на пол.
- Тише ты, краповый берет, - сказал Сорокин. - Ночь на дворе, соседи
милицию вызовут.
- Ты сам милиция, - немного смущенно огрызнулся Мещеряков. - Забыл, что
ли? Так я не понял, что там у вас вышло с этим маньяком? За что Иллариона-то
повязали? Или вы просто решили, что дело это бесперспективное, и разыграли
спектакль?
- Не совсем, - возразил Сорокин. - Илларион немного перегнул палку. Собрал
у себя своих, как он выражается, учеников, разыграл перед ними какой-то ритуал с
кровавым жертвоприношением, а напоследок предложил всем угоститься человечиной.
Естественно, гостей вывернуло наизнанку, и они его сдали сразу же, как только
добежали до ближайшего телефона. Он, наверное, рассчитывал, что после второго
ареста и освобождения каннибал в той или иной форме пойдет с ним на контакт. Вот
только "освободить" его мы теперь не можем.
- Почему?
- Потому что каннибал уже вступил с ним в контакт, но не совсем так, как
мы ожидали. Дело в том, что у Иллариона в холодильнике нашли кисть руки, пару
дней назад отрезанную у убитой и частично съеденной девушки. Вариантов только
два: либо руку подбросил кто-то из гостей, либо Забродов и есть каннибал.
- Узко смотришь, полковник, - сказал Мещеряков и выпил коньяк. - Узко!
Вариантов не два, а как минимум три. Два ты уже назвал, а третий такой: отныне
ты имеешь дело не с одним, а с двумя каннибалами. Сначала он был один, а потом
Илларион так вошел в роль, что действительно стал его коллегой и
единомышленником. Нравится?
- Потрясающе, - сказал Сорокин. - И как это я сам не додумался?
- Дарю, - самодовольно сказал Мещеряков. - Ну, и как мы теперь поступим?
Будем колоть его здесь, повезем к тебе на Петровку или просто шлепнем при
попытке к бегству?
- Кого это вы тут собрались шлепать? - осведомился позади него бодрый
голос.
- О! - сказал Сорокин. - Ты смотри, человек человеком. Поздравляю со
вторым рождением.
- Да, - сказал Илларион, подсаживаясь к столу. - Давайте выпьем за упокой
души гражданина Козинцева. Я с ним как-то сроднился, хотя, скажу вам по секрету,
пакостный он был тип, хотя и не каннибал.
Мещеряков, разумеется, ожидал увидеть именно то, что увидел, но ему все
равно захотелось тряхнуть головой и протереть глаза. Илларион был гладко выбрит
и аккуратно, хотя и без затей, подстрижен под машинку. Короткие, миллиметра с
три длиной, волосы топорщились на голове ровной щеткой, на левой щеке розовела
складка, оставленная фальшивым шрамом, глаза смеялись На Забродове были ветхие
брюки от старого летнего маскировочного комбинезона, пошитые из легкой сетчатой
материи, и застиранная почти до полной потери цвета солдатская фуфайка с
коротким рукавом. Он был босиком, а с шеи на простенькой цепочке свисал
самодельный солдатский медальон, вырезанный из консервной банки. Сорокин почемуто
уставился на этот медальон. Илларион перехватил его взгляд, потрогал медальон
и сказал:
- Пардон. Я попозже сниму, а пока пусть повисит, ладно? Привык за три
месяца, что на шее все время что-то болтается.
- Да, кстати! - спохватился Сорокин и начал выгружать из карманов изъятые
у гражданина Козинцева ценные вещи: часы, перстень в виде золотой змеи с
рубиновым глазом, золотую цепочку с медальоном и ещё одну, серебряную, с
увесистым черненым черепом. - Вот, - сказал он. - Паспорт на имя Козинцева и
прочие липовые бумажки останутся у меня, ты уж извини. А эту дребедень можешь
забирать.
Илларион осторожно дотронулся до перстня кончиком пальца, словно боясь,
что тот его укусит.
- С мылом их, что ли, помыть? - задумчиво сказал он. - Странная вещь -
человеческая психика. Ведь знаю же, что сам все это носил, и самому же противно.
Как будто все это барахло сняли с убитого маньяка. Как будто оно заразное, ейбогу.
Вот я и говорю: с мылом, что ли, помыть?
- Прокипяти, - иронически посоветовал Мещеряков. - В спирту.
- С отбеливателем, - добавил Сорокин.
- Ладно, - сказал Илларион, сгребая побрякушки со стола и небрежно
перекладывая их на подоконник. - Завтра отвезу это барахло Пигулевскому, а то
старик, наверное, уже начал волноваться. Он мне, конечно, доверяет, но три с
половиной месяца - чересчур долгий срок. Тем более что взял я у него очень
много: книги, картины, мебель кое-какую, тряпки, железки... И не только у него. У
его приятелей тоже, а они со мной незнакомы. Плешь, наверное, проели моему
Марату Ивановичу за свои сокровища.
Сорокин нахмурился и строго кашлянул в кулак.
- Ты вот что, - сказал он, - ты эту блажь пока что из головы выбрось.
Никаких Пигулевских! Никаких прогулок по городу, утренних пробежек и посиделок в
ресторанах! И вообще, было бы очень даже неплохо, если бы ты на время исчез из
города. А Пигулевскому мои ребята все доставят в лучшем виде... Ладно, не кривись,
сам доставлю! А ты собирай вещички и катись. Лето на дворе, джунгли зовут... А?
Мещеряков скептически ухмыльнулся: он знал, что ответит Илларион.
- Да? - сказал Забродов. - Так может, ты меня действительно посадишь? Во
избежание ненужной огласки. Что это ты выдумал, полковник? Я не говорю обо всем
остальном, но по отношению к Марату Ивановичу это будет просто некрасиво. Брал
сам, а отдавать прислал каких-то мордатых сержантов. Еще сломают что-нибудь по
дороге или украдут... Да ерунда это! Пигулевский - старый человек, больной. Когда
он увидит твоих ментов со своими вещичками, его запросто может кондрашка
хватить. Решит, что со мной что-то случилось, и помрет раньше, чем ты рот
успеешь раскрыть. Нет, так не пойдет. И вообще, мы живем в свободной стране. Не
хочу я никуда ехать! Я только что вернулся, а ты меня высылаешь, как декабриста.
Сорокин помолчал, опустив голову и раздраженно барабаня пальцами по краю
стола.
- Ты хотя бы понимаешь, - сказал он наконец, - что убийца отлично знает
тебя в лицо? Он тебя знает, а ты его - нет. Интересная получается ситуация,
правда?
- Ничего подобного, - уверенно возразил Илларион. - Все как раз наоборот.
Я отлично знаю всех, с кем контачил под видом Козинцева, а вот меня ни одна
собака без бороды, шрама, очков и деревянной ноги не узнает. Что, не так?
- Воистину так, - сказал Мещеряков. - Уж если я тебя не узнал...
- Зато водитель узнал, - сказал Сорокин. - Причем в потемках и практически
с первого взгляда. Да нет, граждане, об этом и речи быть не может! Это детский
сад какой-то!
- Детский сад - это когда ты заставляешь меня сломя голову бежать из
десятимиллионного города только потому, что в нем есть один - один! - человек,
который может меня узнать и воткнуть мне нож в брюхо. Может узнать, а может,
кстати, и не узнать.
- Не будет он тебя тыкать ножом, не надейся, - угрюмо сказал Сорокин. -
Думаешь, ты такой крутой? Он замахнется, а ты его скрутишь и доставишь прямо ко
мне в кабинет - упакованного и перевязанного ленточкой, да? Вот тебе! - Он
сделал неприличный жест. - Этот тип сначала тычет в человека электрошокером, а
уж потом ножом.
- Подумаешь, - сказал Илларион.
- Нет, Илларион, Сорокин прав. Ты все-таки поосторожнее, - посмеиваясь,
сказал Мещеряков, который, как и Забродов, просто не воспринимал всерьез
исходившую от какого-то районного маньяка угрозу. То есть маньяк, конечно, был
опасен, но не для Забродова же! Нашли, чем пугать боевого капитана спецназа -
электрошокером!
Сорокин свирепо поглядел сначала на него, а потом на Иллариона.
- Ну, вы, - сказал он, - супермены. Вы хотя бы понимаете... Ты хотя бы
понимаешь, - повернулся он к Иллариону, - что можешь его просто спугнуть? Если
он на тебя нападет - это ещё полбеды. Я не сомневаюсь, что ты способен с ним
справиться. А если он увидит тебя издалека, сложит два и два и ляжет на дно? А
потом, когда его перестанут искать, когда мы снимем посты в микрорайоне и
займемся наконец другими делами, снова возьмется за нож. Ты этого хочешь?
- А вот это аргумент, - сказал Забродов. - Шаткий, спорный, но аргумент.
Такую возможность исключать нельзя. Хотелось бы исключить, но нельзя, черт бы её
побрал! Уговорил, полковник. Только из города я никуда не поеду. Да не волнуйся
ты! Буду сидеть в своем районе и выходить только в булочную. Такой расклад тебя
устроит?
- Не так, чтобы очень, - кисло ответил Сорокин, - но это все-таки лучше,
чем ничего. Насколько я понимаю, большего мне от тебя не добиться.
- Не добиться, это факт, - сказал Илларион. - Слушай а что ты намерен
делать дальше? Моя миссия, похоже, провалилась к чертовой бабушке...
- Ты действительно хочешь обсудить это? Именно здесь и именно сейчас?
- А когда? Где? На Петровке, у тебя в кабинете? Или, может быть, в
допросной камере Бутырской тюрьмы?
- В общем-то, - сказал Сорокин, - если честно... Ну, оказал ты посильную
помощь следствию, за что тебе почет и уважение. Я вообще твой должник по гроб
жизни, но... Ты ведь у меня не работаешь, а то, что ты хочешь сейчас узнать, на
бюрократическом сленге называется тайной следствия.
- Э, - надулся Илларион, - я так не играю.
- И я, - сказал Мещеряков. - Ты свинья, Сорокин. Хряк в полковничьих
погонах. Я три месяца был начисто лишен общения со своим лучшим другом, а ты
буквально сегодня строил мне глазки и спрашивал, не звонил ли мне Илларион. И
после этого ты имеешь наглость говорить нам о тайне следствия! Илларион, дай ему
чайный стакан! Сейчас мы его напоим, и он нам все расскажет как миленький!
Забродов встал.
- Но-но! - закричал Сорокин. - Вы что делаете, фашисты! Мне, между прочим,
завтра с утра идти на работу и разгребать всю эту кучу дерьма, которую мы с
тобой, Забродов, вдвоем наворотили.
- А тогда перестань кривляться, - сказал Илларион, садясь на место и
наливая всем коньяка. - Иначе свяжем и будем пытать. Андрюха, ты ещё не забыл,
как это делается?
- Такое разве забудешь? - сказал Мещеряков. Сорокин внимательно посмотрел
сначала на одного, потом на другого, но так и не понял, была это шутка или
спокойная констатация имевшего место в отдаленном прошлом факта. Или фактов. Кто
их, чертей, разберет? На войне как на войне, а эти двое воевали даже тогда,
когда вся страна была уверена, что на планете мир и спокойствие - благодаря
дорогому и любимому Леониду Ильичу, разумеется.
- Черт с вами, - сказал он наконец. - Придется положиться на вашу
скромность. А то еще, чего доброго, и впрямь придется расстаться с ногтями.
Илларион вытянул перед собой левую ладонь и с удовольствием осмотрел
коротко остриженные ногти.
- Да, - сказал он, - с ногтями расставаться жаль. Растишь их, растишь, а
потом чик, и нету. Ну, так рассыпь же перед нами бисер своей мудрости!
- Да какой там бисер! В общем, все, как всегда, вышло совсем не так, как
мы рассчитывали. То есть маньяк, судя по всему, полностью поверил в твой
маскарад, внимательно рассмотрел тебя под увеличительным стеклом и решил, что из
тебя выйдет отменный козел отпущения. От-мен-ный! В общем-то, если честно, тебе
за твой спектакль полагается почетная грамота и именные часы "Полет". Убийцу ты
обманул, публику обманул... Даже местных ментов обманул! Подбросив тебе эту, как
ты выразился, гадость, наш маньяк себя выдал.
- Действительно, - вставил Мещеряков, - я об этом как-то не подумал. Круг
подозреваемых сузился до предела. Раньше можно было подозревать буквально кого
угодно, а теперь... Сколько там у тебя было гостей, Забродов?
- Да ерунда это, - отмахнулся Илларион. - Во-первых, у меня там была не
квартира, а проходной двор. Кого там только не было! Да, существовал кружок
постоянных посетителей, но с чего вы взяли, что это кто-то из них? На то, чтобы
засунуть в морозильник пакет с этой конечностью, потребовалось от силы двадцать
секунд, а мяса для поддержания своей репутации я туда напихал столько, что мог
бы не найти руку ещё полгода - Вот! - сказал Сорокин. - Думать надо, товарищи
офицеры! Сегодня у нас какое число? Правильно! Девушку, которой при жизни
принадлежала эта рука, убили чуть больше недели назад. Значит, искать надо среди
тех, кто бывал в доме на протяжении недели. И потом, какой смысл подбрасывать
улику просто так?
- Что значит "просто так"? - спросил Мещеряков.
- Я понял, - сказал Илларион. - Улика только тогда становится уликой,
когда её находят нужные люди. А если бы тот пакет нашел и вскрыл я? Точнее, не
я, а чокнутый гражданин Козинцев. Он либо побежал бы с ним в милицию, либо тихо
выбросил бы это дело в мусоропровод. Да, Сорокин, ты прав. Если бы я не устроил
этот цирк с жертвоприношением, меня бы все равно забрали - не сегодня, так
завтра. Один анонимный звонок, и дело в шляпе.
- Верно! А теперь наш маньяк уверен, что ты такой же чокнутый, как крыса
из уборной, и не сможешь отпереться. На его месте я бы сейчас лег на дно. Лежал
бы и посмеивался, представляя, как тебя на Петровке допрашивают.
- Ну, хорошо, - сказал Илларион. - И кто, по-твоему, сейчас лежит дома и
посмеивается?
- Тебе виднее, - ответил Сорокин. - Всех твоих посетителей мы по мере
возможности фиксировали и проверяли. Подозрений ни один из них как будто не
вызывает, но... Ты общался с ними накоротке, тебе и судить, кто из них больше
остальных подходит на роль маньяка.
Илларион задумчиво оттянул верхнюю губу и щелкнул ею, как резиной. После
этого он почесал затылок и вдруг непроизвольно хихикнул. Мещеряков вздрогнул,
Сорокин нахмурился.
- Виноват, - сказал Забродов. - Вошел в роль. Кстати, у меня в доме мяса
ни грамма. Добровольцы есть?
- Пошел ты, - сказал Мещеряков, а Сорокин протяжно вздохнул.
- Тебя о деле спрашивают, - возмутился он, - а ты как маленький!
- О деле? Понимаешь, полковник, по делу мне тебе сказать нечего. Я бы
сказал, что теоретически - подчеркиваю, только теоретически! - каннибалом мог
оказаться либо ЯХП, либо Отморозов - Кто? - ошарашенно переспросил Сорокин,
хорошо знакомый со списком постоянных гостей гражданина Козинцева и не видевший
там ничего подобного.
- Черт, - рассмеялся Илларион - Я имел в виду Морозова и Запольского. Это
Пятый с Тюхой им клички придумали...
- Кто?! - снова переспросил Сорокин.
- Пятнов и Пантюхин. Ну, эти пэтэушники.
- Кстати, о твоих пэтэушниках, - заметил Сорокин. - Ты в курсе, что самый
первый труп обнаружили именно Пятнов и Пантюхин?
- Ну и что? - сказал Илларион. - Не думаешь же ты, что шестнадцатилетние
мальчишки...
- А почему бы и нет? Жертвы в основном были молодыми женщинами.., как
правило, красивыми. В семи случаях из десяти эксперты уверены, что перед смертью
жертвы подвергались сексуальному насилию. Участковый Сиваков не в счет - судя по
всему, он просто помешал убийце расправиться с намеченной жертвой и вообще
путался под ногами... И потом, то, что с убитых срезали мясо, вовсе не означает,
что это мясо было съедено. Может быть, мальчики развлекались как хотели, а потом
придавали всему вид ритуального убийства. Скажешь, они не могли до этого
додуматься? Тогда включи телевизор и посмотри, что там показывают. Преступления
на любой вкус - тщательно спланированные, разработанные во всех деталях, с
указанием возможных ошибок и путей их устранения. А что до моральной стороны
дела, так сейчас сколько угодно отморозков, которым человека убить - все равно
что плюнуть.
Тут Сорокин слегка смешался и замолчал, с некоторым опозданием сообразив,
что как раз такой "отморозок" в данный момент сидит прямо перед ним.
Илларион, похоже, верно оценил замешательство полковника и рассмеялся
своим беззвучным смехом. Правда, глаза его при этом не смеялись.
- Нет, полковник, - сказал он. - Звучит все это довольно убедительно, но я
в это не верю. Не верю, и все. Я с ними общался, понимаешь? Пятый.., виноват,
Пятнов - порядочное гнильцо, но не до такой же степени. А Пантюхин ничего
подобного сроду бы не сочинил.
- Это все поэзия, - отмахнулся Сорокин. - Но ты прав. Мы проверяли. В
ночь, когда было совершено последнее убийство, оба сидели по домам.
- Это тебе их родители сказали? - ухмыльнулся Мещеряков.
- Соседи, - ответил Сорокин.
- Ну, если соседи... Тогда действительно...
- Кстати, - обратился к Иллариону Сорокин, - а Сивакова?
- Это теща участкового, что ли? Думай, что говоришь, полковник. Она просто
хотела, чтобы убийца её зятя был наказан. По закону, понимаешь? Если бы она
просто жаждала мести, давно бы пырнула меня кухонным ножом.
- Вот именно, - сказал Сорокин. - Но ведь она же не попыталась! Семейные
дела - это такие потемки... Все утверждают, что они с зятем жили душа в душу. Да и
мне она, честно говоря, при личной встрече понравилась. Но при этом дама она
сильная, с характером.
- Сорокину больше не наливать, - заявил Илларион. - Что ты несешь,
полковник?! Ну хорошо, допустим, что она поссорилась с зятем, прикончила его и
свалила все на маньяка. А остальные девять эпизодов - это что, для отвода глаз?
- Я не несу, - обиделся Сорокин, - а продумываю возможные варианты.
Подавитесь вы своим коньяком! Подумаешь, гиганты мысли... Между прочим, у твоих
Морозова и Запольского тоже железное алиби - по крайней мере, на момент
последнего убийства. Съел?
- Съел, - согласился Илларион. - Только не я, а ты. Как ты совершенно
справедливо заметил, я в вашей конторе не работаю, и меня, если разобраться, все
это не касается. Что же это выходит? Выходит, что все мои посетители чисты, аки
голуби, а без алиби остался один я? Так, что ли, получается?
- Вот-вот, - поддакнул Сорокин. - А ты говоришь, не касается. Кое-кто из
моих коллег, между прочим, был бы счастлив поскорее закрыть это дело, повесив
всех десятерых жмуриков на тебя. Ты же идеальный подозреваемый! Заломать можешь
кого угодно, бывший спецназовец... Мозги отшибленные, делать нечего, вот крыша и
поехала. Улики имеются, свидетельские показания тоже... Хоть сейчас оформляй дело
и передавай в суд! Психиатрическая экспертиза, думается, признает тебя полностью
вменяемым. На смертную казнь у нас мораторий, но пожизненное заключение тебе,
можно сказать, гарантировано. Ты рад?
- Безумно.
- Учти, я шучу только наполовину. Я знаю, что ты действовал по моей
просьбе, и сознаю.., гм.., всю меру ответственности. Но я не Господь Бог, так
что неприятности не исключены. Если мы в ближайшее время не вычислим эту
сволочь, нам с тобой придется попотеть, доказывая, что ты не верблюд.
Мещеряков разразился издевательскими аплодисментами. Забродов закатил
глаза к потолку, почесал стриженый затылок и вдруг расплылся в улыбке.
- Нет, Сорокин, - сказал он. - Доказывать придется тебе. Ты забрал из
отделения задержанного Козинцева, так? Так. Это документально оформлено. Ты
посадил его в чужую машину, отпустил своих сотрудников... Ну, и где он теперь,
твой задержанный? Как ты докажешь, что я - это он?
- Разжаловать в рядовые патрульно-постовой службы, - железным голосом
сказал Мещеряков. Он был уже изрядно навеселе и развлекался вовсю.
- Разбежались, - проворчал Сорокин, вынимая из его пачки очередную
сигарету. Мещеряков поморщился, но промолчал. - В квартире Козинцева полно
отпечатков пальцев. Твоих, Забродов, отпечатков. Криминалистика - это наука,
ясно? Наливай по последней, уголовник, и давайте расходиться. Утро вечера
мудренее. А то мы с вами тут черт знает до чего договоримся...
Ночь, наступившая после ареста Козинцева, не принесла новых жертв.
Следующая ночь тоже прошла спокойно, и микрорайон вздохнул свободнее - пока ещё
не полной грудью, с некоторой опаской, но все-таки свободнее. Средства массовой
информации отозвались на арест короткими и довольно невнятными сообщениями,
которые все до единого заканчивались словами "ведется следствие".
Следствие действительно велось. Каждый, кто хотя бы раз переступил порог
квартиры Козинцева, был вызван на Петровку и там подвергнут тщательнейшему
допросу в качестве свидетеля по известному делу. Те, кто посещал "нехорошую
квартиру" постоянно, были допрошены неоднократно и с прежним нулевым
результатом.
Впрочем, результаты все-таки были. Если бы в роли подозреваемого
действительно выступал Козинцев, следствию с избытком хватило бы косвенных улик,
чтобы передать дело в суд. Все свидетели в один голос утверждали, что Ярослав
Велемирович был человеком, мягко говоря, странным, обожал гулять по ночам, о чем
неоднократно без стеснения сообщал всем, кто соглашался его слушать, читал
книги, от которых нормальных людей мороз продирал по коже, и вел ещё более
странные разговоры, сводившиеся в конечном счете к тому, что каждый волен
выбирать себе диету по своему вкусу. Кроме того, в свой последний вечер на
свободе Козинцев докатился до прямого призыва к каннибализму. И хотя экспертиза
установила, что поданное Козинцевым в тот вечер угощение действительно было
приготовлено из свинины, а в холодильнике у него, помимо свинины, хранились
большие запасы говядины и парной телятины, это, по мнению свидетелей, нисколько
не перевешивало найденной в том же холодильнике человеческой кисти. Хуже всего
для Козинцева было то, что многие из сотрудников МУРа склонялись к тому же
мнению, и только авторитет полковника Сорокина вкупе с приводимыми им доводами
до поры сдерживал энтузиазм любителей простых решений.
А микрорайон между тем начал мало-помалу забывать о каннибале. О нем ещё
говорили, но разговоры эти велись уже в прошедшем времени, да и тема, честно
говоря, наскучила. Новых убийств не происходило, усиленные милицейские патрули
перестали мозолить обывателям глаза, и жизнь потекла своим чередом. Насмерть
перепуганные трехмесячным кровавым разгулом мамаши все ещё не рисковали
выпускать своих чад из дому после наступления темноты, но через несколько дней
этот вопрос решился сам собой: зарядили дожди, похолодало, и делать на мокрых
неуютных улицах стало совершенно нечего. Чада - молодые, гладкокожие, неплохо
упитанные - смирно сидели перед телевизорами или собирались друг у друга на
квартирах - послушать музыку, пообщаться и между делом проверить на прочность
пару-тройку презервативов. Ветер и дождь рябили свинцовую поверхность опустевших
прудов, раскачивали камыш и монотонно шумели в мокрой листве деревьев.
Анна Александровна Сивакова на время переехала к дочери, чтобы помочь ей
оправиться после смерти мужа. Кроме того, не могла же она позволить своему
родному ребенку рожать в одиночку, в чужом городе! Возвращаться домой, в
деревню, дочь отказалась наотрез. Анне Александровне пришлось в срочном порядке
распродать свою немногочисленную живность, запереть дом и распрощаться с
соседями. Чем дольше она сидела в Москве, тем сильнее ей казалось, что теперь
это навсегда. Дочь делалась с каждым днем все беспомощнее, словно смерть мужа
надломила в ней какой-то стержень, без которого Марина Сивакова начала малопомалу
рассыпаться, превращаясь в апатичное создание с выпирающим животом и
темными кругами под глазами. Она ничего не знала, ничего не могла и, главное,
ровным счетом ничего не хотела. Глядя на нее, Анна Александровна все чаще
задумывалась о том, что придется все-таки продавать дом и на старости лет
приспосабливаться к столичному ритму жизни.
Стоя по вечерам у темного, забрызганного дождем окна, она подолгу смотрела
на огни микрорайона. В эти минуты ею овладевала непонятная гнетущая тревога:
Анне Александровне почему-то казалось, что ещё ничего не кончилось и черная тень
каннибала по-прежнему бесшумно скользит вдоль стен. Разум протестовал против
такого предположения, но звенящие от напряжения нервы упрямо гнули свое:
Сиваковой все чаще казалось, что милиция взяла не того.
Анна Александровна гнала от себя эту мысль. В конце концов, разве не она
целый месяц ходила домой к этому полоумному Козинцеву, чтобы доказать его вину?
Она была уверена в его виновности; более того, она знала, что он виновен. Он
фактически сам признался во всем и был взят с поличным. Анна Александровна лично
присутствовала при аресте и обыске. Она видела, что нашли оперативники в набитом
мясом холодильнике, и это зрелище, она была уверена, врезалось ей в память на
всю оставшуюся жизнь. Теперь, когда каннибал был арестован при её
непосредственном содействии, казалось, можно успокоиться и начать как-то
налаживать жизнь, но покоя не было. Грязная тень убийцы по-прежнему лежала на
тротуарах и стенах микрорайона, и Анна Александровна всей кожей ощущала его
присутствие где-то поблизости.
Это вовсе не означало, что она днями и ночами простаивала у окна, надеясь
по каким-то никому не известным признакам распознать каннибала среди прохожих.
Она жила - ходила в магазин, готовила еду, прибирала в доме, пыталась как-то
расшевелить дочь и даже смотрела телевизор. Два раза она проходила мимо дома
Козинцева, а однажды даже вошла в подъезд и поднялась в лифте на седьмой этаж.
Ничего интересного она там не увидела. На двери квартиры висела большая красная
печать. Посаженная Козинцевым картошка взошла, зазеленела и уже начала зарастать
сорной травой.
Как-то раз, идя из магазина, она встретила Алексея Пятнова - того самого
подростка, которого рвало во время памятного ужина у Козинцева. Увидев Анну
Александровну, Пятый шарахнулся от неё как от зачумленной. Вид у него был
бледный и измученный - вероятно, вкус съеденного в гостях у Ярослава
Велемировича мяса все ещё не давал ему покоя. Это пройдет, подумала Анна
Александровна. Через недельку-другую парень оклемается и постарается забыть этот
кошмар. Наверное, никто так и не потрудился сообщить ему, что там, на блюде,
была все-таки не человечина, а обыкновенная свинина. Но он в этом и не
нуждается. Он забудет и так, а если не забудет, то уже через месяц возведет свой
ужас и позор в разряд высокой доблести: слышь, ты, урод, а ты человечину жрал?
Не жрал? А я жрал. Вот и заткнись, сявка, а то и тебя с дерьмом сожру...
Пятому действительно никто не сказал о том, что он ел не человечину.
Следователь, который его допрашивал, от великого ума решил, что если парень чтонибудь
знает, то его легче будет расколоть, шантажируя якобы имевшим место
каннибализмом. Полковник Сорокин ничего не знал об инициативе своего
продвинутого в области подростковой психологии подчиненного, что спасло
последнего от больших неприятностей. Впрочем, успеха этот хитрый тактический ход
не принес: Пятый не смог добавить ничего нового к показаниям остальных
участников той памятной вечеринки.
Лехе Пятнову было плохо. Его непрерывно мутило, словно, отведав угощения
Козинцева, он принял медленно действующий яд. Вкус мяса не шел из памяти, в руке
все время ощущалась скользкая от жира мозговая кость. Пятый при каждом удобном
случае запирался в ванной и подолгу с остервенением чистил зубы и тер намыленные
руки жесткой губкой. Это не помогало, поскольку грязь осела не на коже, а в
мозгу.
Родители Пятого, которых все тот же чрезмерно старательный следователь
подробно проинформировал о том, чему конкретно их сын посвящал часть своего
свободного времени, пребывали в тихом шоке. Мать пробовала читать ему нотации,
отец впервые за десять лет запоздало попытался взяться за ремень. Пятый наорал
на них, употребив почти все бранные выражения, какие пришли ему на ум, и снова
заперся в ванной.
Торгуя картинами на Измайловском вернисаже, он ухитрился за один день
проторговаться чуть ли не на сотню долларов. Сосед-художник, узнав об этом,
вздохнул и махнул рукой. "Забудь, - сказал он. - С кем не бывает. Я по глазам
вижу, что не украл, а это, брат, самое главное. Что такое сто долларов в наше
время? Тьфу, и растереть. Забудь".
Пятый был благодарен соседу за понимание, но лучше ему от этого не стало.
Ну, разве что чуть-чуть.
С Пантюхиным он не встречался. Тюха сидел под домашним арестом, выбираясь
из квартиры только в магазин и на допросы. Тюхина маман, узнав о случившемся,
отделала свое чадо ручкой от швабры. Тюха не возражал: он был рад, что дело
кончилось так, а не иначе. В тот памятный вечер по дороге домой он ненадолго
остановился на углу, с усилием содрал с пальца словно приросший к коже тяжелый
перстень с барельефом коровьего черепа и бросил его в сток ливневой канализации.
Перстень глухо звякнул, ударившись о чугунные прутья решетки, и беззвучно канул
в темноту. У Тюхи хватило ума самому рассказать все матери. Мать долго молча
сидела на диване с таблеткой валидола под языком, комкая на груди застиранный
халатик, а уже потом, немного придя в себя, взялась за швабру. Прикрывая руками
голову, Тюха терпеливо дожидался конца экзекуции, думая о том, что было бы, если
бы новость принес матери кто-то другой. Тогда, пожалуй, дело вряд ли обошлось бы
валидолом...
Альберт Эммануилович Морозов, философ без определенных занятий и поэт в
душе, очень скоро забыл о неприятном происшествии - вернее, не столько забыл,
сколько творчески переработал поступившую информацию. В результате этой
переработки события, факты и собственные ощущения Альберта Эммануиловича, как
всегда, смешались в чудовищный, совершенно неудобоваримый коктейль, из которого
несчастному следователю так и не удалось выудить ничего, кроме нескольких
мрачных, одновременно корявых и гротескных, безнадежно далеких от реальности
образов. Находясь под впечатлением своего общения с каннибалом, Альберт
Эммануилович написал несколько стихотворений и отнес их в редакцию заводской
многотиражки - единственного печатного издания, в котором ему порой удавалось
пристроить свои произведения. Происходило это исключительно из-за мягкого
характера главного редактора, в свои сорок два года так и не научившегося
посылать людей подальше открытым текстом.
На сей раз, однако, все вышло за привычные рамки. Пробежав глазами гордо
поднесенные Морозовым рукописи, редактор сначала позеленел, потом покрылся
неприятной голубизной, затем посинел, как удавленник, и наконец налился не
слишком красивой, но все-таки более естественной багровой краской. Посидев так
секунд десять, он вдруг грохнул кулаком по столу и тихо, в своей обычной
интеллигентной манере спросил: "Да вы что, обалдели?!"
Это происшествие так сильно впечатлило Альберта Эммануиловича, что через
два дня он, совершенно забыв о том, что дал подписку о невыезде, в спешном
порядке убыл искать успокоения на остров Валаам. Узнав о его отъезде,
следователь хотел было снарядить за ним погоню, но полковник Сорокин,
переговорив предварительно с Илларионом Забродовым и ознакомившись со стихами,
которые Альберт Эммануилович оставил в редакции многотиражки, отсоветовал ему
это делать.
Лектор общества российско-бельгийской дружбы Игорь Владимирович Запольский
на допросах разводил руками и качал головой с крайне растерянным и даже
обиженным видом. "Я хотел понять, - говорил он следователю, - существует ли на
самом деле так называемая магия или все это сплошной обман и шарлатанство". -
"Ну и как, - спросил присутствовавший при допросе свидетеля полковник Сорокин, -
поняли?" - "Признаться, не совсем, - ответил Запольский, он же ЯХП. - Не успел,
признаться. Господина Козинцева слишком быстро арестовали".
Сорокин рассматривал ЯХП как одного из наиболее вероятных кандидатов на
роль маньяка-каннибала. Он был физически крепок, проживал здесь же, в
микрорайоне, и при этом не то на самом деле являлся, не то умело прикидывался
самодовольным идиотом с высшим образованием. Семьи у Запольского не было, зато у
него, увы, было железное алиби: в ночь последнего убийства он был в гостях на
противоположном конце Москвы. Вечеринка затянулась допоздна, и хозяева оставили
Игоря Владимировича ночевать, аргументировав это тем, что дома его никто не ждет
и что нечего посреди ночи тащиться через всю Москву на свидание с совершенно
пустой квартирой. Кроме того, друзья Игоря Владимировича были наслышаны о
каннибале и волновались за ЯХП. Люди Сорокина посетили их трижды, различными
способами проверяя это алиби на прочность, пока друзья Запольского, наконец, не
задали вполне резонный вопрос: "Вы что, в чем-то его подозреваете?" В ответ
оставалось только махнуть рукой: алиби Запольского было действительно железным.
Припыленный очкарик Морозов тоже был ни при чем: в день последнего
убийства его вообще не - было в городе. В поисках вдохновения он путешествовал
по Москве-реке на теплоходе. Разосланные Сорокиным сотрудники нашли не меньше
десятка пассажиров того самого теплохода, и все они подтвердили алиби Морозова:
неугомонный Альберт Эммануилович основательно подпортил своим попутчикам
впечатление от прогулки, завладев мегафоном и устроив поэтические чтения на
прогулочной палубе.
Сорокадвухлетняя Вероника Васильевна Савченко, та самая крупнокалиберная
дамочка, что покинула сборище на квартире Козинцева, отказавшись пожертвовать
свою кровь какому-то деревянному болвану, как удалось выяснить, тоже была
одинока. Предположения Пятого, Тюхи, а заодно и Иллариона Забродова относительно
причин, которые привели Веронику Васильевну в квартиру Козинцева, оказались
верны: Вероника Васильевна искала спутника жизни, прибегая в этом деле ко всем
мыслимым и немыслимым способам. Подтвержденного свидетелями алиби у неё не было,
но Илларион Забродов утверждал, что в тот вечер она явилась на сеанс с пустыми
руками, даже без сумочки, а значит, подбросить в холодильник ничего не могла. "А
на теле?" - спросил полковник Сорокин. "Что - на теле?" - не понял его Забродов.
"На теле она не могла пронести в дом эту штуковину?" - "Ты её когда-нибудь
видел? - ответил Илларион. - Если она попытается спрятать под своим платьем
спичку или, скажем, банкноту, то всякий, у кого есть глаза, с первого взгляда
скажет: вот идет дама, у которой под платьем лежит спичка. Или банкнота. И
потом, какой из неё людоед? Я могу допустить, что она расправлялась с молодыми
девушками из ревности, - сама-то она, конечно, не красавица. Но участковый! Как
она с ним справилась, ты можешь мне сказать?" - "Электрошокер", - коротко
напомнил Сорокин, но тут же безнадежно махнул рукой: абсурдность подобного
предположения была очевидной.
Поиски убийцы ещё не зашли в тупик, но Сорокин отлично видел, что дела
продвигаются в нежелательном направлении. Он мрачнел и раздражался. Вернувшаяся
с дачи супруга подлила масла в огонь, сообщив, что за время их отсутствия в
дачном домике побывали воры. Взломщики унесли лопату, грабли, топор, счетчик
электроэнергии и две жестяные эмалированные кружки. До крайности раздосадованная
таким хамством супруга в довольно жестких выражениях указала полковнику на то,
что он работает не в НИИ, а в МУРе и что другой бы на его месте... Что сделал бы
на его месте другой полковник милиции, Сорокин не дослушал: он вышел из комнаты,
так громко хлопнув дверью, что супруга замолчала на полуслове. Она была хорошей
женой и умела понимать намеки.
Полковник ГРУ Мещеряков очень скоро выкинул из головы историю с
каннибалом: у него были дела поважнее. На Ближнем Востоке набирал обороты
очередной кризис, в перспективе грозивший распространиться на весь мир;
подбодренный последними американскими инициативами по ПРО, Китай начал пока
ненавязчиво, но вполне отчетливо позвякивать ядерной сбруей; напуганная Индия
верещала на все международное сообщество, а в развороченном минометными
обстрелами Грозном опять начались перестрелки. Жена полковника вернулась из
Парижа и привезла ему в подарок новый галстук. Жизнь била ключом и, как
выразился какой-то шутник, в основном по голове. Мещерякову было не до маньяка,
да и маньяк, честно говоря, совершенно не интересовался полковником ГРУ
Мещеряковым.
Маньяк - настоящий маньяк, а не прекративший свое существование Ярослав
Велемирович Козинцев - перестал вечерами выходить из дому. Он подолгу гулял во
второй половине дня, дышал кислородом пополам с дождем, делал необходимые
покупки и вообще жил как все нормальные люди. Правда, были и отличия: он не был
связан необходимостью ежедневно ходить на работу и потому не должен был ломать
устоявшийся ритм жизни. Он привык ложиться под утро и вставать после полудня и
не видел причины, по которой следовало бы что-то менять в сложившемся распорядке
дня. С прекращением ночных прогулок у него появилось очень много свободного
времени, и он с головой ушел в работу, которая кормила его в течение уже добрых
десяти лет. Такое резкое увеличение производительности труда сулило в
перспективе неплохой заработок, но о деньгах он не думал.
Он думал о том, как шевелятся по ночам тени на освещенной лунным светом
лесной тропинке, как мрачно и таинственно шумят под ветром лохматые черные
кроны; он видел мертвый ртутный блеск стоячей воды в прудах и ощущал запахи
мокрой листвы и близкого болота. Он мысленно был там, на мокрых от дождя улицах,
и ему стоило больших усилий гнать от себя непрошеные мысли: сейчас, когда все
само собой сложилось так хорошо и гладко, он просто не имел права рисковать. Он
вынужден был признать, что в последнее время несколько увлекся. Он оправдывал
себя тем, что был человеком, а человек, как известно, слаб. Хищник убивает
только когда голоден; слабый человек может убить ради удовольствия или же для
того, чтобы доказать себе и другим, что он не так уж и слаб. Голода он не
испытывал: холодильник ломился от отборного мяса. Доказывать что бы то ни было
теперь не стоило: он давно доказал свою силу и значимость, заставив
многомиллионный город содрогнуться от ужаса. Он вышел против города в одиночку и
победил - это ли не доказательство силы? Вооруженные до зубов охотники сцапали
другого - безобидного психа, которого он заботливо им подставил. Их машины
исчезли с улиц. Он часто думал о Козинцеве. Ему было интересно, сознавал ли этот
чокнутый, что его подставили, или он с радостью принял всю вину на себя.
Несчастный недоумок! Наверное, ему казалось, что, приписывая себе чужую славу,
он сможет подняться в глазах окружающих, да и в своих собственных тоже. Что ж,
он получил то, о чем мечтал, а заодно и выручил своего прототипа, дав ему столь
необходимую передышку.
Он думал о том, что было бы, если бы под руку ему так кстати не
подвернулся Козинцев. Думать об этом было тяжело и неприятно, но он заставлял
себя. Теперь, когда с помощью бедного сумасшедшего ему удалось немного взять
себя в руки, он понимал, что чуть не погиб, чересчур сосредоточившись на
процессе, который и в самом деле был очень увлекательным. Это было опасное
увлечение. Он потерял меру; возможно, это было какое-то кратковременное
помешательство. На протяжении нескольких лет он действовал продуманно и
осторожно и вдруг потерял голову. Правда, это оказалось просто восхитительно,
словно с его глаз упала пелена, а с рук - тесные путы. "Ну и хорошо, - твердил
он себе. - Ну, и будет. Будет, будет. Пусть они успокоятся. Пусть они посадят
своего психа за решетку, получат свои звезды, грамоты и медали, напьются на
радостях водки и угомонятся. Пусть займутся делами. Должно пройти какое-то
время, а потом... Потом посмотрим".
Дожди шли ещё две недели, а потом вдруг прекратились, и над мокрым городом
взошло умытое, яркое, как новенький пятак, летнее солнце. Кое-кто из обитателей
микрорайона воспринял это как предзнаменование; остальные просто радовались
возвращению хорошей погоды.
Илларион Забродов свернул на Беговую и, проехав ещё немного, припарковал
"Лендровер" перед входом в антикварную лавку Марата Ивановича Пигулевского.
Прежде чем выйти из машины, он закурил сигарету и выкурил её до конца, борясь с
очень непривычным ощущением: Забродов чувствовал себя как малолетний
правонарушитель, забравшийся в чужой огород за клубникой. Вдыхая и выдыхая
теплый дым, Илларион огорченно покачивал головой: такого он от себя все-таки не
ожидал. Видимо, эта история с маньяком подействовала на него сильнее, чем можно
было предположить. Временами Забродову даже начинало казаться, что он чересчур
вошел в роль и слегка помешался на этой почве. Во всяком случае, некоторые
признаки паранойи были налицо: ему все время чудилось, что за ним неотступно
следят. У встречных прохожих были цепкие и одновременно ускользающие взгляды
профессиональных филеров, попутные автомобили то и дело мертво садились на хвост
потрепанному "Лендроверу" Иллариона, а вид человека, на ходу жующего пирожок с
мясом, вызывал у него тошноту пополам с испугом.
Сидя за рулем своей машины напротив входа в антикварный магазин, Илларион
старался убедить себя в том, что нервничает совершенно напрасно. Даже если
предположить невозможное и допустить, что Сорокин из осторожности пустил за ним
наблюдение, это ничего не меняло. Он не был ни в чем виноват, не находился под
арестом и был волен передвигаться по городу так, как ему вздумается Что с того,
что Сорокин настоятельно не рекомендовал ему этого делать! Маньяка своего
полковник так и не поймал и, похоже, вряд ли поймает. Вопреки высказанному
Илларионом ещё в марте предположению, маньяк тоже оказался прагматиком: после
мнимого ареста Козинцева он моментально прекратил свои вылазки, отлично понимая,
что в противном случае весь спектакль с подброшенной в холодильник уликой
потеряет смысл. "Так что же мне теперь, - думал Илларион, - так и сидеть
взаперти до конца жизни?! Или, может быть, переехать в другой город? Но это, в
конце концов, так же бессмысленно, как и безвылазное сидение дома: Россия,
конечно, больше Москвы, но где гарантия, что в каких-нибудь Чебоксарах он,
Илларион, не столкнется нос к носу с тем, от кого прячется?"
Все это было совершенно справедливо, но Илларион по-прежнему испытывал
легкие угрызения совести, словно, приехав сюда, нарушил какое-то обещание -
обещание, которого он вовсе не давал.
- Стареем, - сообщил он "Лендроверу", поскольку других собеседников у него
в данный момент не было. - Стареем, нервишки шалят, комплексы какие-то
появляются... Ты как, приятель, не испытываешь неприятных ощущений, стоя на
мостовой рядом с каким-нибудь новеньким "Бентли"? Смущение? Зависть? Желание как
следует наподдать этому задаваке бампером? А? Нет? Ну, значит, у тебя очень
уравновешенная психика. Ты у меня британец, истый джентльмен и вообще молодчага.
Кстати, ты знаешь, что завод, на котором тебя собрали, твою, можно сказать,
родину англичане продали немцам? Продали, продали, так и знай. Ну, не переживай,
у нас в Москве тоже, в общем-то, неплохо.
"Лендровер" никак не отреагировал на эту короткую речь. Под капотом у него
тихонечко потрескивало и бурлило, словно машина страдала несварением желудка.
Это остывал разгоряченный двигатель и стекала по трубопроводам обратно в
радиатор охлаждающая жидкость.
Илларион раздавил окурок в пепельнице, ободряюще похлопал ладонью по ободу
руля и выбрался из машины на асфальт Беговой.
В лавке у Пигулевского в этот час почти никого не было. Стеклянная дверь
приветливо позвонила колокольчиком, и в лицо Иллариону дохнуло корицей,
ванилином и ещё чем-то очень вкусным и знакомым - в общем, старой, сухой, как
порох, бумагой. Запах был слабым, но легко различимым, и Забродов с
удовольствием вдохнул его полной грудью, смакуя, как хорошее вино.
В последнее время они с Пигулевским общались в основном по телефону.
Илларион позвонил старику сразу же, как только вернулся из своей не слишком
удачной "командировки". Вещи и книги, которые на время под честное слово одолжил
ему Марат Иванович, были возвращены ему и его друзьям в целости и сохранности.
Илларион даже предлагал выплатить нечто вроде арендной платы, но Пигулевский с
искренним возмущением отверг это предложение. Возмущался он долго, громко и
красноречиво - так, как может возмущаться только поднаторевший в словесных
баталиях ядовитый старикан. Слушать его было одно удовольствие, но Илларион всетаки
предпочитал живого Пигулевского Пигулевскому из телефонной трубки.
Телефонный Пигулевский был просто голосом. С ним было приятно разговаривать, но
при этом терялась половина удовольствия. Не станешь же, в самом деле, распивать
чаи на пару с телефонным аппаратом!
Короче говоря, Илларион Забродов банальнейшим образом соскучился по
сварливому букинисту и теперь, стоя на пороге его магазинчика, испытывал такое
чувство, словно вернулся домой из долгого и полного лишений похода. В какой-то
степени так оно и было: жизнь, которую вел Илларион в течение трех последних
месяцев, была сытой и почти роскошной, но Забродов зверски изголодался по
нормальному человеческому общению.
Девушка за прилавком подняла голову на звук дверного колокольчика, и её
лицо сразу же осветилось улыбкой - дежурной, конечно, но все равно очень милой.
Девушка была новая, Иллариона она не знала, и её улыбка предназначалась,
естественно, не ему лично, а просто потенциальному покупателю. Илларион подумал,
что у старика губа не дура, и приветливо улыбнулся в ответ.
- Здравствуйте, - сказал он. - Должен сразу вам заметить, что вы прекрасно
смотритесь на фоне всего этого старья. Вас выгодно выделяет свежесть и
оригинальность исполнения. К сожалению, во времена Рубенса и Рафаэля
человеческая природа ещё не достигла такого совершенства, как то, что я имею
удовольствие наблюдать сейчас.
Слегка сбитая с толку этим многоэтажным комплиментом, девушка смутилась и
от этого сразу же посуровела. Менее красивой она от этого не стала.
- Вас интересует что-нибудь конкретное? - строго спросила она. - Я с
удовольствием вам помогу.
- Правда?! - обрадовался Забродов. - Это же просто чудесно! Кроме вас,
помочь мне некому на всем белом свете, потому что в данный момент меня конкретно
интересуете вы. Лично.
- Отстань от ребенка, старый негодяй! - раздался позади него сварливый
старческий голос. - И не стыдно в твоем-то возрасте?
- Старый? - Илларион изобразил глубокую обиду. - Кто старый? Кто это
говорит? Кто этот нахальный мальчишка, этот дерзкий юнец? - обратился он к
продавщице, чем окончательно сбил её с толку и даже вогнал в легкую краску. -
Конечно, ему в его цветущем возрасте больше пристало нанимать на работу
молоденьких симпатичных девушек, чем мне - говорить им комплименты. Скажите, -
он понизил голос до заговорщицкого шепота и перегнулся через прилавок, - он уже
делал вам нескромные предложения? Учтите, доверять ему нельзя. У него семья..,
или две? Марат Иванович, - обернулся он к Пигулевскому, - напомни, пожалуйста,
сколько у тебя семей: одна или две?
- Четыре, - угрюмо проворчал Пигулевский, стоя в распахнутых дверях своего
кабинета. - Две в Москве, одна в Твери и одна во Владикавказе. И ещё одна
женщина с тремя детьми в Петропавловске-Камчатском, но с ней мы не расписаны.
Светочка, детка, не обращайте на этого сумасшедшего внимания, он не буйный.
- Это правда, - сказал Илларион. - Я не буйный. Я симпатичный. С первого
взгляда это, может быть, и не заметно, но, если приглядеться поближе, во мне
можно рассмотреть массу достоинств. Массу! - повторил он, подняв кверху
указательный палец.
- Масса нетто четыре миллиграмма, - вставил Пигулевский. - Оставь в покое
ребенка и пойдем пить чай.
- Он тиран и деспот, - сообщил Забродов продавщице. - Не доверяйте ему. Он
пьет кровь из своих подчиненных и вообще из всех, до кого может дотянуться.
- Ой, - начиная оттаивать, довольно игриво сказала продавщица.
- Вот вам и "ой", - отходя от прилавка, ответил Илларион. - Оглянуться не
успеете, как на вашей прелестной шейке мертвой хваткой сомкнутся его вставные
челюсти. Тогда вы прозреете, но будет поздно. Куда, как вы думаете, подевалась
ваша предшественница?
Оставив продавщицу Светочку размышлять над этим вопросом, он бодрым шагом
двинулся навстречу Пигулевскому. Марат Иванович посторонился, пропуская его в
кабинет, послал обескураженной продавщице успокаивающую улыбку и плотно прикрыл
дверь.
- Прекрати пугать мой персонал, - строго сказал он Иллариону. - А вдруг
она поверит?
- Во что, Марат Иванович? - спросил Забродов, осторожно, с должным
почтением опускаясь в глубокое антикварное кресло.
- Ну, в то, что я пью кровь... В чисто фигуральном смысле, разумеется.
- В фигуральном... Марат Иванович, а ты уверен, что ей известно это слово -
фигуральный?
- Перестань, Илларион. Она очень хорошая девочка, из прекрасной семьи,
умненькая... Поступала в университет, но провалилась...
- Гм, - сказал Илларион. - Экзамены как будто ещё не начались.
- Ну, это было в прошлом году. Ну что ты сегодня, как ежик? Вернее, как
репей. Прицепился к ребенку... Расскажи лучше, как живешь.
- Да как живу... Как всегда, в общем. То так, то этак.
- Как всегда?
Марат Иванович перестал возиться с фарфоровым заварочным чайником и
посмотрел на Иллариона через плечо, по-птичьи повернув голову. Его глаза
поблескивали из-под косматых бровей пронзительно и остро. Пигулевский, конечно,
не мог знать, как Илларион провел эти три месяца, но он был умен и наверняка
строил какие-то предположения по этому поводу.
Забродов выдержал этот взгляд, не моргнув глазом. Пигулевский едва заметно
пожал плечами, отвернулся и возобновил свои манипуляции с чайником.
- Признаюсь тебе, - сказал он, - что я буквально сгораю от любопытства. Ты
мечешься, ты небрит и взъерошен, ты совершенно неприличным образом вымогаешь у
меня кучу какого-то ни на что не годного хлама, ты заставляешь меня бегать по
другим антикварам и заниматься тем же... Потом ты исчезаешь на три с лишним
месяца, возвращаешься и почему-то долго прячешься от людей. И при этом
выясняется, что у тебя все как всегда! Прости, конечно, но поверить в
рассказанную тобой сказку о гастролях какого-то никому не известного
любительского театра, для которого тебе понадобился реквизит, я просто не в
состоянии. Во-первых, какое отношение ты имеешь к театру? Во-вторых, где это
видано, чтобы любительский театр добывал реквизит по антикварным магазинам? А втретьих...
- Погоди, Марат Иванович, - вздохнул Илларион. Пигулевский умолк на
полуслове, но видно было, что он сказал далеко не все и продолжает тихо
клокотать, как стоящий на медленном огне чайник. - Погоди. Давай по порядку. Ты
ведь знаешь меня не первый год, правда? Не спорю, я немного солгал, когда просил
тебя одолжить мне весь этот, как ты выразился, хлам. Но я обещал вернуть все в
целости, и я сдержал слово. Я тебе очень благодарен за все, но, видишь ли, я дал
слово ещё одному человеку. Я пообещал ему сохранить в секрете то, чем занимался
на протяжении этих трех месяцев. Как ты думаешь, хватит у меня духу сдержать
слово?
- Ну, конечно, - проворчал Пигулевский, накрывая чайник сложенной вчетверо
салфеткой. - Конечно! Каменные плечи, железные мускулы, стальной характер и
слово тверже алмаза... Аферист.
Илларион громко фыркнул.
- Ну, Марат Иванович! Ну какой же из меня аферист?
- А вот такой! - запальчиво ответил старик и вдруг погрустнел. - Аферист -
это было любимое ругательство моей мамы. Она всегда меня так называла, когда
я.., ну, в общем, шалил. Мама, мама... Ну, ничего, осталось недолго. Скоро мы с
ней встретимся. Так и вижу эту картину: приземляюсь я на облаке и вместо
ангельского хора слышу:
"Явился, аферист! Посмотрите на него, в каком он виде! Подойди и объясни
своей глупой маме, где ты так долго бегал?"
Илларион посмотрел на Пигулевского. Пигулевский выглядел неважно. Надо
что-то делать, подумал Илларион и, вынув из кармана сигарету, самым небрежным
тоном поинтересовался:
- Ну, а ты как, Марат Иванович? По-прежнему толкаешь фальшивки по цене
раритетов?
Старик немедленно вскипел, забыв и о маме, и о предстоящем ему в скором
времени переселении в лучший мир.
- Мальчишка! - скрипучим старческим фальцетом выкрикнул он. -
Самоуверенный неуч, профан! Что ты понимаешь в раритетах? Здесь не курят, мог бы
запомнить за столько лет!
- А я и не курю, - возразил Илларион, демонстрируя незажженную сигарету. -
А в раритетах я понимаю как-нибудь побольше твоего. Ты же по близорукости не
способен отличить тринадцатый век от пятнадцатого. Тебе на пенсию пора, Марат
Иванович.
После этого ему оставалось только расслабленно сидеть в кресле и слушать,
по возможности пропуская мимо ушей оскорбительные эпитеты, которыми
разбушевавшийся антиквар густо пересыпал свою гневную, обличительную речь.
"Самоуверенные ослы" и "полуграмотные сопляки" стаями носились в воздухе,
рикошетируя от стен. Потемневшие портреты и гипсовые бюсты взирали на это
буйство стихий с равнодушной скукой: им приходилось видеть и не такое. Илларион
засек время по наручным часам, спрятал сигарету обратно в пачку и стал
осматриваться. У старика появилась парочка довольно любопытных книг, судя по
виду, действительно очень старых, а стену над его креслом украсил выполненный в
теплых золотистых тонах осенний пейзаж - весьма недурной на непритязательный
вкус Забродова. Знатоком живописи Илларион себя никогда не считал, да и не
очень-то стремился таковым становиться. На этот счет у него было собственное
мнение, с которым тот же Марат Иванович, например, то соглашался, то горячо
спорил - в зависимости от настроения.
Артподготовка длилась ровно пять минут по часам Иллариона, но до штыковой
атаки дело так и не дошло. Накричавшись вдоволь, Марат Иванович замолчал, вынул
из кармана мятый носовой платок и начал, отдуваясь, вытирать лоб, щеки и даже
шею.
- Чай, наверное, уже заварился, - осторожно напомнил Илларион.
- Знаю, знаю, - проворчал Пигулевский. - До склероза мне, слава богу, ещё
далеко...
Они долго и с удовольствием пили чай, заедая его восхитительным
земляничным вареньем. Попутно Марат Иванович похвастался перед Илларионом своими
новыми приобретениями. Приобретения были действительно прекрасны, и Забродов
даже не стал дразнить старика. Правда, они все равно немного поспорили
относительно датировки одной из книг, но довольно быстро пришли к общему мнению,
после чего выпили ещё по чашке изумительно заваренного чая - за консенсус, как
выразился Илларион. От слова "консенсус" Марата Ивановича слегка перекосило, но
он промолчал, понимая, что это была всего лишь шутка.
Потом разговор вскользь коснулся больной для Пигулевского темы, а именно
плачевного состояния московского водо-канализационного хозяйства. Прорыва
канализации Марат Иванович боялся больше, чем конца света, поскольку в подвале у
него находилось книгохранилище. Привычно поддакивая старику, сетовавшему на
городские власти, до сих пор использующие проложенную ещё при царе Горохе
канализацию, Илларион подумал, что пора закругляться. Еще чуть-чуть, и разговор
снова перешел бы на его дела, а этого Забродову не хотелось. Пигулевский до сих
пор сохранил довольно редкую в его возрасте черту - живое детское любопытство.
Он обожал докапываться до сути вещей и явлений, а Иллариону вовсе не хотелось,
чтобы неугомонный старикан ненароком выкопал благополучно похороненного Ярослава
Велемировича Козинцева. Этому хромому типу в темных очках лучше всего покоиться
с миром. Посему, как только в разговоре возникла пауза, Илларион со вздохом
искреннего сожаления, но решительно поднялся из мягких плюшевых глубин
роскошного антикварного кресла.
- Уже? - огорченно спросил Пигулевский.
- Пора и честь знать, - ответил Илларион. - Да и дела ждут. В общем, труба
зовет.
- Какие там у тебя дела, аферист, - проворчал Марат Иванович.
В это время в дверь вежливо постучали. Пигулевский крикнул: "Войдите!", и
дверь распахнулась, пропустив невысокого, но довольно крепкого с виду человека
лет сорока пяти или пятидесяти, одетого и причесанного так, как одеваются и
причесываются люди, стремящиеся подчеркнуть свою принадлежность к творческой
интеллигенции. Его темные с проседью волосы были зачесаны назад и не лишенной
некоторой волнистости гривой ниспадали на воротник старомодного замшевого
пиджака песочного цвета. Спереди эта грива уже начала заметно редеть, образовав
глубокие залысины, которые открывали высокий лоб. У вошедшего был крупный,
красиво вылепленный нос и маленький твердый рот. Впечатление немного портил
мелкий, по-черепашьи скошенный назад подбородок, под которым болтался дряблый
кожаный мешок, какие бывают у некоторых ящериц. Под распахнутым воротом черной
рубашки виднелся мастерски повязанный шелковый шейный платок нейтральной
расцветки. Идеально отутюженные кремовые брюки были стянуты в талии узким
кожаным ремешком и свободно ниспадали на коричневые, несколько старомодные
туфли. Иллариону подумалось, что лет двадцать назад такой наряд был бы уместным
и даже, наверное, роскошным. Теперь же он несколько резал глаз, подчеркивая
консервативность своего хозяина.
- Здравствуйте, Марат Иванович, - тихим интеллигентным голосом произнес
пришелец, протягивая Пигулевскому небольшую аккуратную ладонь. На Иллариона он
при этом почему-то даже не взглянул. Забродов тут же подумал, что визитер Марата
Ивановича либо болезненно застенчив, либо отвратительно воспитан.., либо и то и
другое. - А я снова к вам. Простите, что без звонка. Пробегал мимо и решил
заглянуть, узнать, как дела.
Губы Марата Ивановича раздвинулись в приветливой улыбке, которая, впрочем,
не затронула его глаз. Внешне Пигулевский был само радушие и гостеприимство, но
Забродов знал старика не первый год и отлично видел, что посетитель ему, что
называется, не в жилу.
Илларион очутился в довольно затруднительном положении: уйти не
попрощавшись он не мог, а новый посетитель с ходу завладел вниманием
Пигулевского. Кроме того, обладатель замшевого пиджака и черепашьего подбородка
стоял точнехонько в дверях, загораживая Забродову выход. Илларион немного
подождал, всем своим видом выражая желание выбраться из кабинета, а потом пожал
плечами и снова сел.
Посетитель завел с Пигулевским какой-то деловой разговор. Илларион не
вслушивался в их беседу, целиком уйдя в изучение одной из приобретенных Маратом
Ивановичем книг. Книга была великолепна, и Забродов мысленно уговаривал себя,
что завидовать нехорошо.
Спешить ему было некуда, но бесцеремонность обладателя замшевого пиджака
вызывала раздражение. Тут Илларион очень кстати вспомнил, что у него есть к
Пигулевскому срочное дело, и в мыслях поблагодарил бесцеремонного посетителя за
непредвиденную задержку. Дело было мелкое, но щепетильное: нужно было отдать
Марату Ивановичу деньги за подаренный Пантюхину перстень. Конечно, подарок был
сделан зря. Тогда Иллариону казалось, что Тюха и его приятели могли знать чтото,
что помогло бы ему выйти на каннибала. Они могли сами не придавать значения
ценной информации, которой владели, могли не понимать, что держат в руках
путеводную нить... Теперь Илларион убедился, что напрасно приваживал подростков,
осторожно развращая их неискушенные умы варварски надерганными из священных
писаний и мистических сочинений всех времен и народов цитатами: мальчишки ничего
не знали, и то, что именно Пантюхин и Пятнов в марте нашли самый первый труп,
все-таки было обыкновенным совпадением.
"Вот опять, - с отвращением подумал Илларион. - Сколько можно?! Хватит,
хватит уже! Моя миссия закончена - пусть бесславно, но окончательно и
бесповоротно. Пусть теперь у Сорокина по этому поводу голова болит. Ему, в конце
концов, за это деньги платят, а я кто такой? Я - так, свободный художник, артист
погорелого театра, военный пенсионер..."
- Нет уж, Марат Иванович, - внезапно проник в его сознание подчеркнуто
вежливый, с оттенком превосходства голос посетителя, - это вы меня извините. Я,
несомненно, уважаю ваш вкус, но, как говорится, истина дороже. Этот ваш
ландшафтик - бездарная мазня, буквалистская попытка слепо копировать не
поддающуюся копированию природу. Для этого, в конце концов, существует
фотоаппарат. И потом, обратите внимание на гамму. Это же черт знает что! Знаете,
на что это похоже? На подгорелую яичницу, плавающую в подсолнечном масле. Нет, я
бы ещё понял, если бы это была работа кого-то из старых мастеров, но я же
отлично вижу в углу подпись и дату - девяносто девятый год! Только не пытайтесь
меня убедить, что это тысяча восемьсот девяносто девятый...
- Да нет, зачем же, - подозрительно спокойно сказал Пигулевский. - Тысяча
девятьсот... Не знаю, право, Владимир Эдгарович, чем вы недовольны. На мой взгляд,
автор - очень талантливый молодой человек, подающий большие надежды. В наше
время редко встретишь молодого художника, который не гонится за внешним эффектом
и не спешит, как они теперь выражаются, нашинковать побольше капусты, а пишет
так, как ему подсказывает душа...
- Какая там душа! - отмахнулся посетитель со странным отчеством. - Душа
душой, милейший Марат Иванович, но существуют же какие-то объективные критерии!
- Черта с два, - неожиданно для себя самого вмешался в разговор Илларион
Забродов. - Какие ещё объективные критерии? Откуда в искусстве объективные
критерии? Где вы вообще видели знатока или любителя искусства, который был бы
объективным?
Посетитель не спеша повернул к Иллариону удивленное лицо, бегло осмотрел
его, как водитель осматривает внезапно упавшее поперек проселочной дороги
дерево, и снисходительно заявил:
- Простите, но вы явно не относитесь к категории знатоков.
Выпустив этот уничтожающий залп, он снова повернулся к Марату Ивановичу.
- Простите и вы меня, - сказал ему в спину непотопляемый Забродов, - но
мне кажется, что большинство сегодняшних так называемых знатоков - просто
болтливые дармоеды. Настоящих знатоков единицы. Ну, десятки или даже сотни. Это
те, кто способен с первого взгляда отличить работу старого мастера от подделки и
назвать рыночную стоимость - разумеется, только в том случае, когда вообще может
идти речь о продаже. Вот они объективны. А те, кто с пеной у рта спорят о том,
какой способ наложения мазка лучше, а какой никуда не годится, - просто хорошо
оплачиваемые болтуны, паразитирующие на художниках. Сто раз пытался их слушать и
даже читать, и ничего не выходит. Мне все время мешает один вопрос: откуда этим
умникам известно, что именно хотел сказать художник? А художники не говорят, они
пишут. А если художник начинает болтать, то это уже не художник, а пушкарь, как
справедливо подметил один веселый сын турецко-подданного.
Последнее замечание, похоже, задело Владимира Эдгаровича за живое. Он с
неохотой повернулся к Забродову лицом и сказал:
- Ну, хорошо. Допустим, объективных критериев оценки живописного
произведения не существует. А какие же, по-вашему, существуют?
- Чисто субъективные, - быстро ответил Илларион. - Вам нравится, а мне не
нравится, и наоборот. А окончательную точку в таких спорах может поставить
только время. Халтура недолговечна. В конечном итоге техника живописи мало что
решает в судьбе картины. Если вещь написана от души, она рано или поздно получит
признание. А выполненная на высоком техническом уровне халтура в лучшем случае
принесет своему создателю энную сумму в твердой валюте.
Владимир Эдгарович открыл рот, чтобы ответить, но вдруг захлопнул его и
несколько раз быстро моргнул глазами, словно пытаясь удалить попавшую туда пыль.
- Это все, конечно, довольно банально, - закончил Илларион. - Извините за
непрошеное вмешательство в разговор. Просто эта картина лично мне очень
нравится, - он указал на осенний пейзаж, ставший причиной спора. - Вот нравится,
и все! А то, что мне нравится, я привык защищать. Хотя эта вещь, - он снова
указал на картину, - в моей защите не нуждается. Она попала в хорошие руки, и,
думается мне, ещё послужит доброму имени своего создателя.
Пигулевский за спиной Владимира Эдгаровича отвесил Иллариону иронический,
но тем не менее довольный полупоклон. Обладатель замшевого пиджака и благородной
гривы некоторое время смотрел на Забродова остановившимся взглядом, словно
пытаясь поточнее сформулировать ответ, а потом холодно улыбнулся и пожал
плечами.
- Извините и вы меня, - произнес он. - Мы с вами затеяли самый безнадежный
спор из всех возможных - спор о вкусах. Вопреки распространенному мнению, в
спорах очень редко рождается истина. В спорах об искусстве она не рождается
никогда.
- Согласен, - снова поднимаясь, сказал Илларион. - Это, кстати, к вопросу
о наличии объективных критериев в искусстве. Что ж, не буду мешать. До свидания,
Марат Иванович. До свидания, - кивнул он своему оппоненту и покинул кабинет,
мысленно ругая себя последними словами за несдержанность.
"В самом деле, - думал он, садясь в машину и поспешно открывая все окна,
чтобы проветрить раскалившийся на солнце салон, - какого черта я к нему
привязался? Пигулевский справился бы с ним без моего вмешательства. Что я
понимаю в искусстве? Да ни при чем тут искусство, если честно. Просто мне не
понравился этот тип. Тоже мне искусствовед! Владимир Эдгарович... Интересное
отчество. Скажите, вы не сын Эдгара Алана По? Тьфу!
Литовец, наверное. Или латыш. Хотя на прибалта не очень-то похож. И потом,
Владимир все-таки. Да ну его к дьяволу, нашел о ком думать!"
Уже подъезжая к своему дому, он вспомнил, что так и не расплатился за
подаренный Тюхе перстень, но возвращаться не стал. "Успеется, - решил он. -
Позвоню старику, извинюсь, а в следующий раз отдам деньги".
Несмотря на стычку с Владимиром Эдгаровичем, настроение у Иллариона
впервые за много дней было превосходное - совсем как у несовершеннолетнего
правонарушителя, вернувшегося из удачного набега на соседский огород.
"Хонда" была похожа на воплощенную мечту. Она была компактная и обтекаемая
и, как мокрая галька, поблескивала темно-серой с металлическим отливом краской.
Передний обтекатель напоминал нос реактивного истребителя, толстая
никелированная труба глушителя была залихватски задрана кверху, удобно изогнутое
кожаное седло манило в дорогу. Блок цилиндров сверкал, как зеркало, на высоко
поднятом заднем крыле уже красовалась новенькая табличка с регистрационным
номером. Мотоцикл стоял у края тротуара, свернув набок переднее колесо с литым
титановым диском и глубоким протектором непривычного рисунка.
Тюха в четвертый раз обошел вокруг "Хонды", осторожно трогая её пальцем и
изнывая от черной зависти. Это была вещь настолько роскошная, что для Тюхи она
казалась почти одушевленной. Это был не просто мотоцикл, а оживший идол,
посланец высшего разума, прибывший из неведомых краев, а то и вовсе с другой
планеты.
Пятый стоял поодаль и, прея в кожаном мотоциклетном прикиде, с
удовольствием наблюдал за Тюхой. Его раскрасневшееся от жары лицо в этот момент
было довольно глупым, как у всякого, кто изо всех сил, но без особого успеха
пытается сдержать расползающиеся в торжествующей ухмылке губы. Под мышкой он
держал пластиковый шлем того же цвета, что и мотоцикл, с черной лицевой
пластиной и выдававшейся вперед подбородочной дугой. На руках у него были тонкие
кожаные перчатки с обрезанными пальцами, в зубах дымилась сигарета.
Необмятая кожанка-косоворотка и такие же штаны, заправленные в высокие
мотоциклетные ботинки, стояли колом, придавая Пятому дурацкий вид
провинциального манекена в универмаге. Ни Пятый, ни Тюха этого не замечали:
первый был ослеплен своим триумфом, а второй - завистью.
Мимо них по дороге проезжали редкие автомобили. Многие водители и почти
все пассажиры поворачивали головы направо, с интересом разглядывая новенький
импортный мотоцикл и нелепую фигуру в черной коже, торчавшую на газоне.
Поглощенный своими переживаниями, Тюха этого не замечал, зато Пятый чувствовал,
что вот-вот лопнет от гордости. Его так и подмывало напомнить приятелю тот вечер
на берегу пруда, когда Тюха так неожиданно лихо и непривычно жестоко осмеял его,
но он решил проявить милосердие, дабы не ломать кайф: задетый за живое
несвоевременным напоминанием, Тюха мог не стерпеть очередного унижения и сказать
что-нибудь обидное про мотоцикл. Это, кстати, было вполне возможно: при всех
своих достоинствах "Хонда" все-таки значительно уступала американской легенде -
"Харлею".
Пятый побаивался испытывать терпение Тюхи ещё по одной причине. Этой
причиной был памятный ужин у каннибала, во время которого у туповатого Тюхи
почему-то хватило ума отказаться от угощения, а вот у него, Пятого, - нет. Пятый
до сих пор не понимал, как такое могло случиться. Ведь он сам все время
поддразнивал увальня Тюху, намекая на то, что Колдун - людоед. Более того, он в
этом почти не сомневался, а в тот вечер почему-то без задней мысли цапнул с
блюда самый большой кусок... Словно затмение нашло, честное слово! Тюха, спасибо
ему, до сих пор воздерживался от болтовни, но кто знает, сколько он ещё
продержится? Особенно если его как следует разозлить... Именно поэтому Пятый,
зарегистрировав и всего разок опробовав мотоцикл, сразу же позвонил Тюхе,
отлично понимая при этом, что совершает вульгарный подкуп.
Дело уже шло к вечеру, но Тюха оказался дома и прибежал по первому зову.
Далеко бежать ему не пришлось: Пятый с шиком подкатил прямо к подъезду,
самолично напялил на стриженую Тюхину башку второй шлем с черным забралом,
усадил приятеля за спину и дал газ.
Они остановились на окраинной улице, которая опоясывала микрорайон,
отделяя его от леса, и вот теперь Пятый дал Тюхе возможность в полной мере
оценить свое приобретение.
Тюха был именно тем человеком, который мог оценить его в полной мере.
Глаза у него горели, а руки, которыми он бережно поглаживал стальные бока
мотоцикла и пластиковый обтекатель, заметно дрожали. Тюха был в восторге; он
благоговел. На какое-то время он даже потерял дар речи и только по-коровьи
вздыхал и цокал языком.
Окончательно взопревший в своей кожаной экипировке Пятнов аккуратно
положил на землю шлем и расстегнул куртку. Вжиканье стальной "молнии" вывело
Тюху из ступора.
- Блин, - сказал он и облизал губы. - Блин, Пятый, ну, ты даешь! Я думал,
ты гонишь, а ты в натуре! Вот это зверь! Сколько стоит?
- Сколько надо, - уклонился от ответа Пятый. Он сказал так не потому, что
стоимость мотоцикла представляла собой какую-то тайну за семью печатями, а
потому, что чувствовал: такой сдержанный, уклончивый ответ придаст ему
дополнительный вес в глазах приятеля. - Много стоит. На мороженом столько не
сэкономишь.
- Ну, блин, в натуре, дает! - льстиво засмеялся Тюха. - На мороженом!
Ясный хрен, на мороженом не выйдет ни хрена... Ну, зверюга! Полный атас!
Пятый выплюнул окурок в сорную траву, которой зарос газон, и прищурился на
низкое уже солнце. С того самого момента, как он вывел мотоцикл из фирменного
салона "Хонды", в голове у него роились планы один заманчивее другого. Кое-какие
деньжата ещё остались, новенький мотоцикл манил в дальнюю дорогу и, по идее, не
должен был барахлить. Впереди были ещё два с лишним месяца солнца, тепла и
свободы. Даже три месяца, если считать сентябрь. Работа? Ну, с хозяином можно
договориться. Не зверь же он, в конце концов, чтобы заставлять человека
вкалывать все лето! Ну, пусть не три месяца, а две-три недели он как-нибудь
потерпит!
Пятый мигом вообразил себе картину, словно целиком выдранную из какого-то
голливудского фильма: берег моря, закат, ласковая прозрачная волна с шорохом
лижет галечный пляж, на котором стоит новенький мотоцикл. Вдоль линии прибоя,
держась за руки, идут двое: Пятый, гораздо более стройный, мускулистый и
загорелый, чем в реальной жизни, и длинноногая, с головы до ног покрытая ровным
золотистым загаром сероглазая блондинка с волосами до талии. На блондинке
белоснежный купальник, такой маленький, что его почти не видно. Она смотрит на
Леху Пятнова с обожанием и восторгом, прямо как Тюха на мотоцикл, а он
снисходительно отвечает на её болтовню, обнимая её за горячие, покрытые
крупинками морской соли плечи. С наступлением темноты Пятый разводит небольшой
костерок, а потом они любят друг друга в маленькой красно-желтой палатке...
В этом месте Пятый, как обычно, пришел в себя. Лицо длинноногой блондинки
расплывалось, никак не желая попасть в фокус. Причина такого странного явления
была Пятому хорошо известна: в данный момент у него на примете не было ни одной
длинноногой блондинки, которая согласилась бы ехать за тридевять земель, чтобы
любить его, Леху Пятнова, на красном от заката пляже. На худой конец сошла бы,
пожалуй, и брюнетка, но и с брюнетками сейчас было туго: напуганные людоедом
мамаши сразу же по окончании учебного года разослали своих дочерей в разные
концы страны, а то, что осталось, никак не вписывалось в представления Пятого о
красоте и привлекательности. А что за радость кувыркаться на колючей гальке в
обнимку с толстозадым крокодилом?
- Слышь, Пятый, - заискивающим тоном сказал Тюха, - прокатиться-то дашь?
- А ху-ху не хо-хо? - автоматически отреагировал Пятнов, думая о своем.
- Ну, Пятый, это уже западло! - заявил Тюха. - Крутым заделался, что ли?
Морда клином, пальцы веером, да?
Пятый спохватился.
- А ты заплачь, - насмешливо сказал он и плаксивым детским голоском
продекламировал:
- Забирай свои игрушки и не какай в мой горшок, папа купит мне козу, а я
тебе не показу! Катайся, мне не жалко, - сказал он уже обычным тоном. - Только
сразу подумай, чем расплачиваться будешь, если мотоцикл расковыряешь.
- Да кинься! - радостно воскликнул Тюха, хватая обеими руками свисавший с
рукоятки газа второй шлем. - С чего это я стану его расковыривать? Я осторожно,
гадом буду! Отвечаю, Пятый!
Пятый пожал кожаными плечами, звякнув пряжкой свободно свисавшего пояса
куртки. Он подошел к мотоциклу и кратко проинструктировал Тюху: что крутить,
куда нажимать и как переключать передачи. "Да знаю я, знаю", - нетерпеливо
бормотал во время этой лекции Тюха. Голос его звучал глухо из-за шлема, который
он уже успел напялить на голову. Наконец Пятый махнул рукой и, надеясь больше на
удачу, чем на Тюхино мастерство, отступил на газон.
Тюха запустил двигатель, выжал сцепление, ногой включил передачу и плавно,
как учил Пятый, дал газ. Мотоцикл сорвался с места. Он не ревел и не стрелял
глушителем, как отечественные драндулеты, а мягко урчал. Его было почти не
слышно, но скорчившаяся за обтекателем фигура Тюхи, похожего в старенькой
футболке, линялых джинсах и закрытом черном шлеме на маскарадного космонавта,
скрылась из виду с фантастической скоростью.
Пятый немного потоптался на пыльном газоне, посмотрел по сторонам и
наконец присел на корточки, чувствуя себя довольно глупо в кожаных доспехах и со
шлемом в руке, но без мотоцикла. Он сунул в зубы сигарету, со щелчком откинул
крышечку своей латунной "Зиппо", прикурил, ещё раз щелкнул крышечкой и некоторое
время любовался изображенным на украшавшей зажигалку костяной накладке колючим и
клыкастым китайским драконом. Мимо проехало ещё несколько машин. Тюхи не было.
"Козел, - озабоченно подумал Пятый. - Не дай бог, разобьет мотоцикл - укокошу
идиота".
Пантюхин появился через пять минут совсем не с той стороны, в которую
уехал, а с противоположной. Похоже было на то, что он обогнул микрорайон по
периметру. Пятый прикинул, с какой скоростью ему для этого нужно было ехать, и
решил, что давал Тюхе мотоцикл в последний раз. Впрочем, принимая это решение,
он точно знал, что обязательно его нарушит: все-таки они с Тюхой были
закадычными приятелями, и жадничать или, как они говорили, "жаться", в их
компании было не принято. Кроме того, у Пятого вдруг родилась блестящая по своей
простоте идея. Если уж обстоятельства сложились так, что подходящей блондинки
под рукой не оказалось, то почему бы не пригласить с собой Тюху? Конечно, любить
друг друга под шепот ласковых волн они не станут, не та у них ориентация, но не
ехать же к черту на кулички одному! Вдвоем веселее, да и Тюха, если вдуматься,
во многих отношениях лучше любой блондинки. Он и палатку поставит, и воды
принесет, и защитит в случае необходимости. А главное - никаких проблем! Будет
смотреть снизу вверх, разинув варежку, и ждать распоряжений. И никаких
претензий! Никаких "проблемных дней", никаких "мне скучно", "купи мне мороженое"
и, что самое приятное, никаких "ты знаешь, у меня задержка". Не хватало еще, в
самом деле, после весело проведенных каникул объясняться со своими и её
родителями, платить за аборт, а то и, чего доброго, жениться!
Пятый представил себе свадьбу: он в черном костюме и при галстуке, с
вымученной улыбкой, с шуршащим целлофановым букетом в руках и с дурацким белым
цветком в петлице, и она - белое платье с волочащимся по полу шлейфом, заметно
выпирающий живот, фата - символ невинности, - отлично с этим животом
гармонирующая, великолепные светлые волосы по настоянию мамы завиты в идиотские
бараньи кудряшки, в обтянутых длинными белыми перчатками руках ещё один букет...
Офигеть можно, подумал Пятый и тряхнул головой. Ему почему-то казалось, что это
видение гораздо ближе к реальности, чем предыдущая мечта о страстной любви на
пустынном галечном пляже. Это называлось "залет" и, по наблюдениям Пятого, в
последние годы сделалось едва ли не единственным способом, при помощи которого
девушки выходили замуж. А Тюха - свой парень, хоть и дурак. С ним и водочки
можно будет выпить, а где водочка, там и девочки... В общем, все удовольствия под
рукой и никаких залетов. Красота! Да и не такой уж он дурак, если приглядеться,
этот самый Андрюха-Пантюха...
- Слышь, Тюха, - небрежно сказал он, когда Пантюхин слез с мотоцикла и,
неуверенно держась на ногах, подошел к нему. - У меня тут возникла гениальная
идея. А не махнуть ли нам с тобой верхом на этой зверюге куда-нибудь к морю?
Тюха замер, наполовину стащив с головы шлем. Идея действительно была
гениальная. Это была одна из тех сумасшедших идей, которые способны воспламенить
даже самое вялое воображение. Перед мысленным взором Тюхи со скоростью света
промелькнула вереница заманчивых картин, немногим отличавшихся от тех, которые
уже успел нафантазировать себе Пятый. В самом конце этой пестрой красочной
ленты, как заставка с надписью "Конец фильма", возникло лицо матери. Заманчивые
видения печально испарились, уступив место совсем другим картинкам. Тюха
представил себе, как он объяснит матери, что собирается с приятелем отправиться
к морю верхом на скоростном импортном мотоцикле, и сразу загрустил. Он словно
наяву, во всех малопривлекательных подробностях увидел эту сцену: удивление,
непонимание, парочка иронических замечаний и сразу же громкий скандал, плавно
переходящий в не слишком болезненную, но весьма унизительную операцию, которую
насмешливый Пятый именовал "швабротерапией".
Тюха медленно стащил с головы шлем и так же медленно и неохотно ответил:
- Идея - первый сорт. Ты бы уж сразу взял топор и меня замочил. Мне маманя
такую экскурсию устроит... Стоймя ехать придется.
- Блин, - сказал Пятый. - Про твою маман я как-то не подумал... Да, это
серьезно. Жалко, елы-палы!
- Погоди, - сказал Тюха. - Дай подумать.
Он сел на теплый бордюрный камень, положил на колени мотоциклетный шлем,
обнял его руками, пристроил сверху подбородок и стал думать. Вид у него при этом
сделался сонный и тупой, и Пятый, длинно сплюнув в сторону, решил, что Тюха вотвот
заснет. Пятнов не верил, что его приятель додумается до чего-нибудь
стоящего, и уже начал прикидывать, кем бы его заменить: отказываться от
задуманного путешествия все-таки не хотелось.
Тем не менее Пантюхин думал. Он пытался делать это так, как учил его
Колдун. Людоед он или не людоед, а мозги у этого мужика работали как надо, и
Тюха был почти на сто процентов уверен, что сумеет должным образом решить
внезапно возникшую перед ним проблему.
Рассуждая логически, проблема заключалась в двух вещах: в мотоцикле и в
расстоянии, которое требовалось покрыть верхом на этой прирученной японской
пуле. Тюха почесал затылок и попытался представить себя на месте матери.
Получалось, что сам он наверняка спустил бы собственному ребенку всю шкуру с
задницы, лишь бы в корне пресечь самоубийственную затею. Затея действительно
была довольно самоубийственная, но Тюха с оптимизмом молодости верил, что с ним
лично ничего страшного не произойдет. Однако мать Тюхи давно уже утратила
последние крупицы отпущенного ей природой оптимизма, и её реакция на
запланированное путешествие была предсказуемой и однозначно отрицательной.
"Итак, - сказал себе Тюха, - что мы имеем? Мотоцикл, да? Ну, а если убрать
из этого уравнения мотоцикл? Что останется - дальняя дорога? Дорогу тоже можно
сделать покороче. Скажем, мы отправляемся на электричке куда-нибудь под Покров,
к Лехиной бабке... Отпустит? Должна отпустить. Вот только деньги..."
- А деньги, Пятый? - спросил он, не поворачивая головы.
- Капуста есть, - сказал Пятый.
- У меня нет, - напомнил Тюха.
- Да знаю я, что у тебя нет... Не дрейфь, прокормлю.
Тюха скривился. Он уже успел усвоить старую истину, гласившую, что
бесплатный сыр бывает только в мышеловке.
- Что я тебе, баба? - сердито спросил он. - Ты мне ещё цветочки купи, я
тогда подумаю, ехать с тобой или не ехать...
- Баран, - сказал Пятый. - Мне же тоже в падлу одному ехать! А палатку
поставить? А в рыло дать кому-нибудь?
- Холуя нанимаешь? - окрысился Тюха.
- Баран, - повторил Пятый. - Ну, как знаешь. Мое дело предложить, твое -
отказаться. Позвоню Жеке Малахову, если ты у нас такой гордый, что тебе костер
разжечь в облом.
- Ладно, - сказал Тюха, - с капустой я что-нибудь придумаю. А куда рванем?
Пятый присел рядом с ним на бордюр, сделав тем самым первый шаг к
превращению своих торчавших во все стороны новеньких кожаных штанов в нормальную
человеческую одежду - в меру грязную, в меру потертую и повторяющую все
выпуклости и впадины хозяйского тела. Так, сидя рядышком на бордюре, они
обстоятельно обсудили маршрут предстоящей поездки.
От теплых берегов Черного моря им пришлось с сожалением отказаться:
путешествие через всю Украину могло слишком дорого обойтись, а Черноморское
побережье Кавказа пугало близостью мятежной Чечни. Кроме того, эти
благословенные некогда края находились все-таки чересчур далеко от Москвы. После
бурного обсуждения было решено удовольствоваться Балтикой, точнее, Финским
заливом. Пятый когда-то бывал в тех краях и утверждал, что места там просто
сногсшибательные, никакого Крыма не надо: сосны, дюны, чистое море, микроклимат,
а если забраться подальше, скажем за Выборг, то почти полное безлюдье.
- Кинься, Пятый, там же погранзона! - сказал Тюха, демонстрируя неожиданно
хорошее знакомство с географией.
- Ну и что? - проворчал Пятый, который начисто забыл об этом хорошо
известном ему обстоятельстве. - У нас же не фура с водкой, а мотоцикл! В крайнем
случае, лесом протащим! И вообще, сунем погранцу десять баксов - и дело в шляпе.
Такая уверенность приятеля несколько успокоила осторожного Тюху, хотя
между делом он подумал, что лишние десять баксов не помешали бы ему самому.
После этого обсудили детали: что взять с собой, когда выезжать и, главное,
что соврать родителям, чтобы они не путались под ногами со своими ахами, охами,
запретами и нравоучениями. Врать было просто: их родители принадлежали к разным
социальным группам и не только не водили между собой дружбы, но даже не были
знакомы. Поэтому общую легенду сочинили просто на всякий пожарный случай. В ней
без лишних затей фигурировали электричка и престарелая бабка Пятого, которая
действительно жила в глухой деревушке под Покровом. Телефона у бабки, да и во
всей деревне, не было, так что насчет неожиданной проверки можно было не
беспокоиться.
За этим увлекательным разговором приятели не заметили, как на улице
стемнело. Темнота их не пугала, поскольку вовсе не была той непроглядной
темнотой, которая окружает человека в ночном лесу, в какой-нибудь пещере или в
спальне с задернутыми наглухо шторами. В той темноте бродят рожденные нашим
сознанием призраки; эта темнота, темнота освещенной яркими фонарями широкой
окраинной улицы, настоящей темнотой не являлась.
Они ещё немного погоняли на мотоцикле по опустевшей автостанции, лихо
огибая брошенные здесь на ночь автобусы, а потом поехали домой. Пятый гнал
мотоцикл напрямик через пустые дворы и детские площадки, перепрыгивая бордюры и
выделывая умопомрачительные виражи вокруг песочниц. У Тюхи, который сидел сзади
и не мог оказывать никакого влияния на ход событий, захватывало дух, как на
американских горках. Они пулей проносились через наполненные эхом бетонные арки,
взлетали на срезанные бульдозерами плоские пригорки и скатывались с них, как
горная лавина. Один раз они даже съехали вниз по лестнице. Во время этого спуска
Тюха чуть было не вывалился из седла. Цепляясь за талию Пятого, он с неожиданным
здравомыслием подумал, что так мотоцикл долго не протянет.
Пятый был спокоен, потому что знал дорогу как свои пять пальцев. Он сотни
раз возвращался домой этим путем, крутя педали своего горного велосипеда, и знал
здесь каждый поворот, каждый столб и каждую выбоину в асфальте. Проложенный им
ещё в десятилетнем возрасте маршрут был настолько близок к идеальной прямой,
насколько это вообще было возможно. Чтобы сделать этот маршрут ещё прямее,
пришлось бы снести пару-тройку жилых домов и как минимум один продуктовый
магазин. Мотоцикл идеально слушался руля, тормозил где надо и отзывался
приглушенным бархатистым рычанием на малейший поворот рукоятки акселератора.
Поэтому Леха Пятнов не стеснялся - он отрывался, как мог, все время поддавая
газу и с удовольствием слушая восторженные и одновременно испуганные вопли
Пантюхина у себя за спиной.
Они вихрем ворвались на детскую площадку перед домом, в котором проживало
семейство Пятновых. Проложенная Пятым траектория пролегала через средний проем
тройной арки сваренного из стальных труб разновысокого турника - низенький,
повыше и совсем высокий. Подняв тучу пыли и выбросив из-под заднего колеса
колючую волну мелких камешков, Пятый вышел на финишную прямую ,и поддал газу.
"Хонда" рванулась вперед, рассекая темноту бледным лучом передней фары.
Турник стремительно несся навстречу. Он выглядел как-то непривычно, и только в
последний момент, когда предпринимать что бы то ни было стало поздно, Пятнов
сообразил, в чем дело: между стойками турника была натянута проволока,
казавшаяся в свете фары толстой, как пеньковый канат.
Тюха тоже увидел проволоку. Он закричал, отпустил талию приятеля и вскинул
перед собой руки, защищая лицо. Пятый закричать не успел. Долю секунды он
смотрел расширившимися глазами на стремительно летевшую навстречу смерть,
цепляясь окостеневшими пальцами за резиновые рукоятки.
Туго натянутая стальная проволока ударила его точно под подбородочную дугу
шлема. Скорость была не так велика, как на шоссе, но этого хватило: Пятого со
страшной силой выбросило из седла.
По дороге он сбил сидевшего позади Тюху. Они упали на твердую пыльную
землю детской площадки одновременно: Тюха с глубоко рассеченным все той же
проволокой предплечьем, Пятый с головой, каким-то чудом державшейся на
окровавленном лоскуте кожи, и мотоцикл, вместе с седоками потерявший равновесие.
Его двигатель два раза чихнул и заглох.
Одну или две минуты в пустом дворе было тихо, а потом Хлопнула дверь
подъезда, и тишину разорвал пронзительный женский крик.
Побродив с полчаса по книжному развалу, что несколько месяцев назад возник
в сквере недалеко от Петровки, Илларион заскучал. Смотреть здесь, в сущности,
было не на что. От пестроты ярких и по большей части безвкусных глянцевых
обложек начинала болеть голова. Беллетристика соседствовала с роскошно изданными
энциклопедиями, а иллюстрированные журналы, полные загорелых длинноногих
красоток, лежали рядышком с медицинскими справочниками и тяжелыми, как
надгробные плиты, томами по астрологии и хиромантии. Лотки с букинистической
литературой выглядели бледно: их заполняли в основном потрепанные издания
восьмидесятых годов в захватанных грязными руками коленкоровых переплетах.
Ничего нового Илларион здесь для себя не открыл: все это было читано-перечитано
ещё в детстве и уже успело набить оскомину.
Среди торгующих не было ни одного знакомого лица. Илларион переходил от
лотка к лотку, периодически вступая в беседу с теми из торговцев, кто выглядел
постарше и поинтеллигентнее, но тщетно: все они были распространителями, отлично
ориентирующимися в конъюнктуре книжного рынка, и не более того. Стоило завести с
ними разговор о редких и по-настоящему старых книгах, как они буквально на
глазах скучнели, начинали пожимать плечами и с облегчением поворачивали свои
лица к другим потенциальным покупателям.
Все было ясно. Илларион на всякий случай побродил от лотка к лотку ещё
минут десять, но делать ему здесь было нечего. Собственно, он знал это заранее,
но, как всегда, понадеялся на слепое везение: чем черт не шутит?
Вздохнув, он двинулся к выходу из сквера и вдруг остановился, удивленно
подняв брови. Он даже протер глаза, но странное видение не исчезло: возле одного
из лотков с беллетристикой стоял человек, спина и затылок которого показались
Иллариону подозрительно знакомыми. Пробормотав:
"Странно, странно", Илларион подошел поближе и стал наблюдать. Тут его
брови поднялись ещё выше, потому что он увидел, какая именно литература
интересует его знакомого.
Человек, которому было абсолютно нечего здесь делать, копался в разделе
мистики и романов ужасов, перебирая глянцевые тома с придирчивым и недовольным
видом. Даже со спины было заметно, что это занятие не доставляет ему ни
малейшего удовольствия.
- Черт знает что, - проворчал он и обратился к продавцу - Вы не могли бы
мне помочь?
- Слушаю вас, - с готовностью подался ему навстречу мордатый детина лет
сорока, больше похожий на портового грузчика, чем на букиниста. На голове у него
сидела белая полотняная кепочка, а глаза прятались за солнцезащитными очками с
зелеными стеклами - Что вас интересует? Вот, взгляните, есть новый Стивен Кинг.
Совсем недавно появился в продаже. А вот...
- Мне бы что-нибудь про людоедов, - сказал странный покупатель.
- Про людоедов? Это вам Жюль Верн нужен. "Пятнадцатилетний капитан",
например...
- Да нет, - чувствуя себя не в своей тарелке и от этого начиная сердиться,
нетерпеливо перебил его покупатель - Про современных каннибалов. Ну, знаете,
маньяки всякие...
- А, вот оно что! - продавец ненадолго задумался. - Знаете, это довольно
сложно. Эта тема как-то не пользуется спросом. Даже и не знаю, что вам
посоветовать. Старо, навязло в зубах, никому не интересно...
- Да? - довольно агрессивно переспросил покупатель. - Значит, говорите,
старо?
Илларион ухмыльнулся, подошел к нему сзади и аккуратно взял за рукав.
- Извините, - сказал он продавцу, - товарищ заблудился. Ему надо в
библиотеку, а он по неопытности забрел сюда.
Продавец равнодушно пожал плечами и отвернулся.
Странный покупатель посмотрел на Иллариона, и на его лице отразилось
легкое смущение.
- А ты откуда здесь взялся? - спросил он сердито.
- Это именно тот вопрос, который я собирался задать тебе, - ответил
Илларион, увлекая его прочь от лотков с книгами. - Со мной-то все ясно, я же у
вас чокнутый, книжный червь и так далее. А ты-то какими судьбами? Не приболел
ли, часом? Или жизнь вдруг сделалась пресной, что ты решил пощекотать нервишки
мистическими романчиками? Только учти, что для твоих нервишек нужно что-нибудь
позабористее.
Полковник Сорокин смущенно вырвал из пальцев Иллариона свой рукав и
вздохнул.
- Черт его знает, что меня сюда принесло, - признался он. - Сидел вот так,
думал, думал... Дай, думаю, почитаю что-нибудь этакое... Все-таки грамотные люди
писали, не милицейские полковники. Размышляли, собирали материал, изучали
психологию маньяков... Тех же каннибалов, к примеру.
- Вот оно что! - воскликнул Илларион, заливаясь своим беззвучным смехом. -
Ну, полковник, ну, учудил! Неужели все так плохо? - спросил он, становясь
серьезным.
- Не плохо, а глухо, - морщась, ответил Сорокин. - Топчемся на месте. Этот
гад залег на дно и никак не проявляется. И ни одной ниточки, ни одного следа!
Это не расследование, а какой-то бой с тенью!
Илларион высмотрел неподалеку свободную скамейку и почти силой усадил на
неё Сорокина. Сорокин неохотно уселся и первым делом посмотрел на часы,
прозрачно намекая на свою занятость. Забродов спокойно проигнорировал этот
намек.
- Ну, хорошо, - сказал он. - А зачем ты поперся сюда? Почему ты, в самом
деле, не пошел в библиотеку? Почему не позвонил мне, в конце концов?
- Здравствуйте, - вежливо заговорил Сорокин, изображая, по всей видимости,
свой визит в библиотеку. - Я полковник уголовного розыска. Дайте мне,
пожалуйста, почитать что-нибудь про психологию каннибалов. Нет, что вы, это
просто так, для общего развития...
- Да, - сказал Илларион, - никогда не думал, что ты у нас стеснительный.
Ну, позвонил бы мне.
- Тебе... Знаешь, Забродов, твое дело - сторона. И вообще, напрасно я тебя в
это впутал.
- Ты имеешь в виду, что я все испортил?
- Да нет, я бы так не сказал. Ты его почти нашел, но это такое дело, где
"почти" не считается. В принципе, благодаря тебе круг людей, причастных к этому
делу, предельно сузился, но почему-то толку от этого никакого.
- Совсем никакого?
- Абсолютно. Мы имеем пять человек, каждый из которых может что-то знать,
а может и вовсе оказаться тем, кого мы ищем. И - ничего. Все чисты, как ангелы.
- Все пятеро?
- Уже четверо.
- Не понял, - строго сказал Илларион.
- Ax, да, ты же не в курсе, откуда тебе... Пятнов позавчера разбился на
мотоцикле. Его приятель, этот, как его...
- Пантюхин, - подсказал Илларион.
- Да, Пантюхин. Так вот, он в больнице с сотрясением мозга и травмой руки.
А Пятнова завтра будут хоронить.
- Как это вышло? - спросил Илларион, напряженно о чем-то думая.
Сорокин покосился на него и невесело усмехнулся.
- Не забивай себе голову, - сказал он. - Мы тоже решили было, что его ктото
убрал. Тем более что обстоятельства... В общем, он на большой скорости налетел
на проволоку, протянутую там, где ей совершенно нечего было делать.
- И что? - спросил Илларион.
- А что бывает в таких случаях? Снесло башку к чертовой матери...
- И ты говоришь, что это не убийство?
- Понимаешь, - сказал Сорокин, - это произошло не на дороге, не в арке
какой-нибудь и не в проходном дворе. Проволока была натянута между стойками
турника на детской площадке, то есть там, где мотоциклисту делать совершенно
нечего. Там три турника рядышком, и только один проем из трех перегородили
подобным образом. Это.., я даже не знаю, с чем это сравнить. Это все равно что
сбросить кирпич с десятикилометровой высоты над чистым полем в расчете, что он
упадет на голову совершенно конкретному человеку. Нелепая случайность, вот и
все. Детишки какие-нибудь во что-нибудь играли или ещё что-нибудь... Теперь разве
узнаешь? А этот дурак на своей "Хонде", в темноте... Короче, стопроцентный
несчастный случай. Нелепость, конечно, но факт. Так что один свидетель у нас
выбыл наглухо, а другой отдыхает без сознания. Хорошо еще, что на нем во время
падения был шлем. Он здорово треснулся затылком о край песочницы. Весь угол
разворотил, и шлем раскололся. Плюс потеря крови - он, видишь ли, успел прикрыть
голову руками, и проволока располосовала ему предплечье.
- Черт, - сказал Илларион, - как погано. Да, действительно нелепо.
Сорокин покосился на него, но лицо Забродова не выражало ничего, кроме
искреннего огорчения.
- Обидно, - продолжал он. - Чертовски обидно, когда гибнут такие вот
пацаны, которые ещё ничего в жизни не видели и не успели. А главное, обижаться
не на кого и к ответу никого не призовешь. Был человек - нет человека. И ни
детей после него не осталось, ничего... Один сломанный мотоцикл.
- Да мотоциклу-то хоть бы что, - угрюмо произнес Сорокин. - Что ему
сделается? Даже не поцарапался, пропади он пропадом. Знаешь, будь моя воля, я бы
их запретил к чертовой матери, эти мотоциклы. Года не проходит, чтобы на них
десяток человек не гробанулся. Да как гробятся! На ста километрах в час башкой в
бетонный столб - это, знаешь, зрелище. Или как этот Пятнов - всадник без головы...
- Да, - грустно согласился Илларион, - печально это все. Но поверь,
полковник, у Стивена Кинга ты ответов на свои вопросы не найдешь. Да и ни у кого
не найдешь, если уж на то пошло. Тебе не ответы надо искать, а убийцу. Наплюй на
то, что он каннибал. Ищи мокрушника, а его кулинарные пристрастия пусть остаются
его личным делом - во всяком случае, до тех пор, пока его не приведут к тебе в
кабинет.
- Спасибо за совет, - проворчал Сорокин, мысленно проклиная себя за то,
что вообще пришел в этот сквер.
Когда полковник вернулся на работу, его поджидал очередной сюрприз -
естественно, неприятный. Сюрпризы иного свойства случались у Сорокина на службе
крайне редко, но он до сих пор не мог до конца смириться с таким положением
вещей. Что это такое, в самом деле?! Человеку и без того тяжело, а тут ещё все
окружающие, словно сговорившись, так и норовят окончательно его добить.
У окна в коридоре, прямо напротив двери полковничьего кабинета, скучала
какая-то женщина. Видимо, она стояла здесь уже давно и успела основательно
пресытиться видом этого коридора и, в частности, запертой на ключ двери
кабинета. Поэтому она стояла к коридору спиной и с безучастным видом смотрела в
окно.
У Сорокина при виде её возникло трусливое желание тихонечко повернуться
кругом и стрекануть вдоль по коридору со всей прытью, на которую он ещё был
способен. Пока он убеждал себя, что такое поведение недостойно высокого звания
офицера, посетительница, словно уловив его присутствие каким-то шестым чувством,
повернула голову.
Полковник вздохнул - глубоко, но незаметно, - надел на лицо любезную
улыбку и двинулся к своему кабинету широким шагом чрезвычайно занятого человека,
каковым он и являлся на самом деле.
- Здравствуйте, Анна Александровна, - сказал он, изображая легкое
недоумение. - Вы ко мне?
Анна Александровна Сивакова поздоровалась и молча кивнула в ответ на
вопрос полковника. Сорокин отпер дверь, пропустил посетительницу вперед, вошел
следом и предложил ей присесть.
Анна Александровна села. Полковник поинтересовался, не хочет ли она чаю
или кофе, получил отрицательный ответ и, уже не пряча вздоха, откинулся на
спинку кресла.
- Итак, - сказал он, - что у вас произошло?
- Мне казалось, что кое-что произошло у вас, - сказала Анна Александровна.
- Что вы можете сказать по поводу гибели Пятнова?
Сорокин недовольно пожевал губами. "Это уже переходит всякие границы", -
подумал он.
- Анна Александровна, - как можно мягче сказал он, - поймите, пожалуйста,
меня правильно. И вы, и я - мы оба хотим, чтобы преступник был задержан. Вами
движет горе, но оно.., гм.., не дает вам права требовать у меня отчета о ходе
следствия. Методы, которыми оно производится, и его результаты не подлежат
огласке вплоть до суда. Поверьте, мы делаем все, что в наших силах. Если вы
хотите и можете оказать нам какую-то помощь в рамках закона - милости просим. Но
это все! Вы не можете руководить ходом следствия, так же как я не могу
руководить вашей школой. Мы договорились?
- В целом да, - с неожиданной покладистостью согласилась Анна
Александровна. Полковнику не понравилось это "в целом", но он промолчал. - А
можете вы ответить мне на вопрос, не имеющий непосредственного отношения к ходу
следствия?
"Новое дело? - подумал полковник. - Это ещё что такое?"
- То есть на личный? - осторожно уточнил он.
- В некотором роде.
- Ну, если это будет в моих силах... Постараюсь.
- Скажите, у вас существует программа защиты свидетелей?
"Вот так вопрос, - подумал Сорокин. - Не в бровь, а в глаз. И ведь ничего
не скажешь, вопрос сугубо личный. Узнав о гибели Пятнова, все, кто имел
касательство к этому делу, не могли не задуматься. Интересно, - подумал он, -
что было бы, если бы они узнали, что маньяк, которого мы взяли, такой же
фальшивый, как трехдолларовая купюра? Они все, наверное, переселились бы ко мне
в кабинет и потребовали поставить у дверей двоих автоматчиков. И были бы,
наверное, правы..."
- Ну, - сказал он, осторожно откашлявшись, - конечно, что-то в этом роде у
нас есть. Естественно, не в той форме, в какой эта программа существует в
Соединенных Штатах, но...
- Я почему-то так и думала, - перебила его Анна Александровна, - что у вас
существует именно что-то в этом роде, - она покрутила в воздухе ладонью,
подчеркивая расплывчатость и неопределенность данного полковником ответа. - И
после этого вы приглашаете людей к сотрудничеству!
- Хотелось бы вам напомнить, - начиная понемногу свирепеть, сказал
Сорокин, у которого и без Сиваковой хватало проблем, - что я вас не приглашал.
Насколько я мог заметить, вы пришли сами. И вообще, я не понимаю, при чем тут
защита свидетелей? - соврал он. - Мы же имеем дело не с преступной группировкой,
а с маньяком-одиночкой, который уже арестован. Не пойму, что вас беспокоит.
- А вы уверены, что Козинцев до сих пор сидит в тюрьме, или в следственном
изоляторе, или как это у вас там называется? - спросила Сивакова. - Он не
сбежал, не отпущен под подписку о невыезде, не переведен в какую-нибудь больницу
для обследования?
- Да нет как будто. Я беседовал с ним буквально полчаса назад, - не
покривив душой, заявил Сорокин.
- Странно, - сказала Анна Александровна. - У меня такое ощущение, что он
где-то рядом.
"Золотые твои слова, - подумал Сорокин. - Так оно и есть на самом деле. И
маньяк где-то рядом, и Козинцев твой поблизости - за углом, в скверике... Вот
негодяй, - внезапно распаляясь, подумал он о Забродове. - Ведь было же сказано
русским языком: не высовывайся! А он бродит вокруг МУРа, словно нарочно ищет
встречи со старыми знакомыми..."
- Это нервное, - сказал он после неприлично долгой паузы. - Вам многое
пришлось пережить, вот вам и мерещатся маньяки за каждым углом. Надо хорошенько
отдохнуть, сменить обстановку, и все пройдет. Знаете, как говорят: пуганая
ворона куста боится.
- Но я-то не ворона, - заметила Сивакова.
- Ни в коей мере! - поспешил заверить её Сорокин. - Но наш с вами мозг
посложнее птичьего, и всяких выдумок и беспочвенных страхов в нем помещается
больше. Вот мы и шарахаемся, как та ворона, от каждого куста.
- Благодарю вас, - вставая, сказала Анна Александровна. - Вы меня очень
успокоили своей лекцией по орнитологии.
Она не скрывала горькой иронии, и Сорокину оставалось только огорченно
крякнуть.
- Поймите, - сказал он, - я не могу приставить к вам милицейский эскорт,
основываясь на ваших ощущениях. Да что там - на ваших! Даже мои собственные
ощущения не имеют никакого значения, когда речь идет о таких сугубо официальных
вещах, как расследование убийства.
- А какие у вас ощущения? - с любопытством спросила Сивакова.
- У меня ощущение, что вы вот-вот опять начнете задавать ненужные вопросы,
- ответил полковник. - Давайте ваш пропуск, я подпишу.
- Хорошо, - сказала Сивакова, протягивая ему пропуск. - Тогда последний
вопрос. Как вы объясните тот факт, что Козинцев знал мое настоящее имя?
- Следил, наверное, - глядя на часы и проставляя в пропуске время,
рассеянно ответил Сорокин. - Да успокойтесь же, Анна Александровна! Повторяю,
Козинцев для вас неопасен.
- А Пятнов? - быстро спросила Анна Александровна.
- Выходит, предыдущий вопрос был предпоследним, - вздохнул полковник. - Ну
что Пятнов? Пятнов погиб в результате несчастного случая. Если предположить, что
он был убит, то это.., это... Это какой-то дьявольский расчет! Они катались на
мотоцикле, катались, между прочим, впервые, и вдруг какая-то проволока - на
детской площадке, в полусотне метров от ближайшей дороги... Да нет, чепуха! Я
скажу вам по секрету: в каждой сводке происшествий по городу встречается сколько
угодно смертей, гораздо более нелепых, чем эта. И потом, даже если бы маньяк был
на свободе, какой ему смысл убивать Пятнова? Если бы мальчишка что-то знал, он
мог поделиться с нами своей информацией давным-давно. Значит, и убить его должны
были давным-давно, правда?
- Правда, - согласилась Сивакова. - Поэтому я и спрашиваю, надежно ли
заперт Козинцев.
"Плохо, когда у женщины мужские мозги, - подумал Сорокин. - С ней
становится невозможно разговаривать, а уж спорить и подавно. Логика - страшная
вещь. Ты вооружаешься ею, чтобы, фигурально выражаясь, треснуть своего оппонента
по макушке, а она, эта чертова логика, вдруг со страшной силой дает тебе по
зубам, потому что у нее, как у всякой палки, имеется второй конец". Будь на
месте Сиваковой мужчина, полковник давно выставил бы его за дверь, сославшись на
необходимость работать. И он бы ушел как миленький. Конечно, выйдя в коридор,
мужчина непременно в сердцах помянул бы мента поганого и мусора тротуарного, но
тем бы дело и кончилось. А эта...
- Анна Александровна, - устало сказал Сорокин, - давайте говорить прямо. Я
вам ничего нового сообщить не могу. Вы мне - тоже. Неужели вы думаете, что,
исклевывая мою печень, вы поможете следствию?
Произнося эти слова, Сорокин чувствовал себя отвратительно. До сих пор ему
как-то не приходилось просить пощады у своих посетителей, а то, что он делал в
данный момент, больше всего напоминало именно это.
Как ни странно, ссылка на исклеванную печень помогла. Сивакова хмыкнула,
оценив образность полковничьей речи, попрощалась и ушла. Глядя ей вслед,
полковник повалился обратно в кресло, громко сказал: "Уф!" - и закурил сигарету.
Ему было не по себе. Визит Сиваковой был горстью крупной соли, высыпанной
на свежую рану. Смерть Пятнова очень не понравилась полковнику Сорокину. Логика
настаивала на том, что подстроить такую смерть было практически невозможно, а
интуиция нашептывала, что Пятнов умер как-то уж очень кстати. "Слишком много
совпадений, - подумал полковник, медленно жуя микронитовый патентованный фильтр
сигареты. - Слишком много. Сначала Пятнов, Пантюхин и ещё один подросток находят
в лесу труп, потом те же Пятнов и Пантюхин прибиваются к подозрительному
Козинцеву, а ещё потом эти же двое, катаясь на мотоцикле, налетают на стальную
проволоку, которую кто-то зачем-то натянул между стойками турника... И не надо
забивать мне голову детишками, - строго подумал Сорокин. - Хотя, кажется, это я
сам только и делаю, что забиваю всем голову... Пятнову перерезало шею, как ножом,
Пантюхину чуть было не отрубило руку... Покажите-ка мне детишек, которые способны
так надежно закрепить стальную проволоку, что она осталась на месте после того,
как на неё на полном ходу налетел мотоцикл с двумя седоками!"
Он выкурил три сигареты подряд, размышляя над тем, откуда могла взяться
проволока и как Пятнова угораздило выбрать именно тот маршрут, в конце которого
его поджидала старуха с косой. Он перетасовывал факты так и этак, ища
ускользавшую связь, но у него ничего не выходило: фактов было катастрофически
мало. Ввинчивая в переполненную пепельницу третий окурок, полковник поймал себя
на том, что вопреки логике и против собственной воли рассматривает смерть
Пятнова как результат умышленного убийства. "Черт с ним, - подумал Сорокин. - Уж
лучше перестраховаться, чем пройти мимо хладнокровной мокрухи, приняв её за
банальный, хотя и нелепый, несчастный случай".
Придя к такому выводу, он снял телефонную трубку и распорядился выставить
охрану у больничной палаты, в которой лежал травмированный во время падения с
мотоцикла Андрей Пантюхин.
Илларион Забродов в расслабленной позе сидел на садовой скамейке до тех
пор, пока фигура полковника Сорокина не скрылась за углом. Тогда бывший
инструктор спецназа отшвырнул окурок, вскочил и быстрым шагом направился в
противоположную сторону.
Очутившись за рулем своей машины, он первым делом вынул из кармана телефон
и набрал номер справочной. Прижимая трубку плечом, Илларион отыскал в бардачке
шариковую ручку и старую штрафную квитанцию за стоянку в неположенном месте,
пристроил бумажку на приборной панели и стал быстро записывать телефонные
номера, которые диктовала ему строгая дамочка из справочной.
Это были номера московских больниц, в которых имелись травматологические
отделения. Илларион рассудил, что с сотрясением мозга и порезом, пусть даже
очень глубоким, в реанимации Тюхе делать нечего. Он попытался представить себе,
как все это было, и решил, что в данный момент жизнь Пантюхина вне опасности.
Хорошая все-таки штука - мотоциклетный шлем, подумал он, быстро двигая ручкой по
бумаге. Ему некстати вспомнилась вычитанная где-то мрачная шутка: дескать, пока
не изобрели шлемы, мозги мотоциклистов приходилось отскребать от асфальта, а
теперь они, мозги то есть, аккуратно лежат внутри шлема...
Вежливо поблагодарив оператора справочной, Илларион без промедления начал
обзванивать приемные покои больниц, начиная с той, что была ближе всех к месту
ночного происшествия. Его расчет оказался верным: Андрей Пантюхин значился в
списке поступивших. Илларион осведомился о его состоянии.
- А вы ему кто? - спросил пожилой женский голос на другом конце провода.
Илларион живо представил себе обладательницу этого голоса: хорошо за
пятьдесят, крашенные в рыжий или, наоборот, в черный цвет волосы, густо
подмалеванные ярко-красной помадой губы, высокий крахмальный колпак, шариковая
ручка в нагрудном кармашке халата и полное сознание своей значимости...
- Отец, - нагло солгал он, отлично зная о семейных обстоятельствах Тюхи и
не боясь никаких неожиданных сюрпризов с этой стороны.
- Состояние стабильное, средней тяжести, - немного смягчаясь, произнес
голос в трубке. - Он в сознании. Да вы не волнуйтесь, папаша, все будет в
порядке.
Илларион узнал, в какой палате лежит Тюха, расспросил о времени посещения
больных и, сердечно поблагодарив разговорчивую старушенцию из приемного покоя,
прервал связь.
Бросив телефон на соседнее сиденье, он повернул ключ зажигания. Стартер
немного поквохтал, как курица, собирающаяся снести стальное яйцо, но не успел
Забродов удивленно поднять брови, как двигатель ожил, заставив машину мелко
завибрировать.
Илларион тронул машину с места, чувствуя, что надо действовать очень
быстро. Сорокин упорно отстаивал версию, по которой смерть Пятнова и ранение
Тюхи были результатом несчастного случая, но смотрел он при этом почему-то в
сторону. Полковника явно одолевали смутные сомнения, и Забродов, знавший его не
первый год, торопился: Сорокин привык доверять своей интуиции, и если охраны в
больнице ещё не было, то она должна была появиться там в ближайшее время.
Кроме того, Илларион побаивался за Тюху: кое у кого могло возникнуть
вполне обоснованное желание довести начатое дело до логического конца.
Он гнал машину прочь от Центра, с неудовольствием ощущая, как растет и
начинает ворочаться где-то в районе диафрагмы холодная и скользкая тварь.
Связывать гибель Пятого со своей вчерашней вылазкой в город было глупо, но
отрицать существование этой связи почему-то не получалось. В конце концов, пока
Илларион дисциплинированно прогуливался в радиусе двухсот метров от своего дома,
все было тихо. А стоило ему, что называется, выйти в свет, как произошел этот, с
позволения сказать, несчастный случай. Совпадение? Вообще-то, Илларион верил в
совпадения, но в данном случае их было как-то очень уж много.
"Черт подери, - думал он, - неужели это я убил парня? Пусть не
собственными руками, косвенно, но все-таки... Неужели он погиб из-за меня? Из-за
моего дурацкого упрямства, из-за моей тупой самоуверенности... Поставил на своем,
сделал как захотел - и вот результат. Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от
тебя, Сорокин, и подавно уйду... Дьявол, до чего же это неприятно - отвечать за
других, особенно когда речь идет о жизни и смерти! Как же я, оказывается,
основательно от этого отвык - отвечать за других".
"Стоп, приятель, - мысленно сказал он себе. - Этак можно додуматься черт
знает до каких вещей. Вот поговорю с Тюхой, расспрошу его, что да как, и тогда
уж решу, стоит ли мне волноваться. Может, Сорокин все-таки прав, и эта авария
произошла по чистой случайности. Мотоцикл - это же дорогостоящее и шумное орудие
самоубийства..."
"И все-таки, - подумал он, - кто же мог опознать во мне арестованного
милицией Ярослава Велемировича Козинцева? С кем я виделся-то? И главное, когда?
Может быть, нужно было действительно уехать из города? Где я бывал за эти дни?
Да нигде, кроме ближайшего гастронома да лавки Пигулевского. И я могу
поручиться, что за все это время не видел ни одного знакомого лица, кроме
Сорокина, Мещерякова, Марата Ивановича и, естественно соседей. Ну, плюс парочка
продавщиц из гастронома, которые за много лет примелькались мне и которым,
скорее всего, примелькался я. Но ни соседи, ни продавщицы не знали меня как
Козинцева..."
"Есть, - вдруг осенило Забродова. Он вспомнил соседа по лестничной клетке,
который выглянул на площадку в тот самый момент, когда он, Илларион, в
маскарадном костюме Козинцева возился с замком своей двери. - Вот он, маньяк!"
В таком предположении имелся некоторый резон, поскольку в прошлом соседа
была одна темная история, тянувшаяся несколько лет. Правда, тогда сосед
Иллариона оказался ни в чем не виновным, но кто мог знать, как повлиял на
психику этого заурядного человечка тот мрачный период его жизни? Может, на сей
раз он свихнулся по-настоящему? Может быть, он решил отомстить Забродову за
смерть своей жены и избрал для этого вот такой длинный, запутанный путь?..
"Чушь, - мысленно одернул себя Илларион. - Полный бред и бессмыслица.
Ничего себе, месть! Месть - это либо банальный удар ножом, либо не менее
банальная анонимка, либо что-то сложное, спланированное на много ходов вперед,
безотказное и изуверское - естественно, в том случае, если мститель ещё и эстет.
А тут нелепость громоздится на нелепость. Нет, это не версия. Изложи такую
версию Сорокину, он будет хохотать до сердечного приступа".
Забродов добрался до больницы немного быстрее, чем рассчитывал, и в
течение долгих пятнадцати минут вместе с другими посетителями неприкаянно
мыкался в просторном, прохладном и благоухающем больничной пищей вестибюле.
Поглядывая на часы и от нечего делать разглядывая информационные стенды, он
украдкой косился на заполнявшую вестибюль публику, гадая, нет ли среди пришедших
навестить больных матери Пантюхина. Впрочем, время было рабочее, и Забродов не
видел причины, по которой мадам Пантюхиной стоило брать отгул. Жизнь её сына
была вне опасности, а необходимость зарабатывать на жизнь никуда не пропала.
Прогуливаясь по вестибюлю, Илларион сочинил более или менее убедительную
легенду, которую намеревался рассказать строгой медицинской сестре. Его старания
оказались напрасными: в травматологию пускали всех, кто выражал желание посетить
это печальное место. Ровно в пятнадцать ноль-ноль послышался лязг отодвигаемого
засова, и закрывавшие окно гардероба ставни распахнулись настежь. Сердитая
старушенция с длинной седой щетиной на подбородке и под носом выдала Иллариону
белую накидку, и он уверенно вошел в стеклянную дверь, украшенную сделанной по
трафарету надписью "Травматологическое отделение". Навстречу ему немедленно
попался гражданин в полосатой пижаме, который бережно нес перед собой закованную
в гипсовую броню ногу, опираясь при этом на два облупленных казенных костыля.
Илларион узнал у него, как пройти в нужную палату, свернул согласно полученным
разъяснениям за угол и двинулся по освещенному люминесцентными лампами длинному
коридору с цементным полом и выкрашенными в тоскливый светло-бежевый цвет
стенами.
Огороженный полукруглым барьером пост дежурной сестры оказался пустым. В
коридоре тоже было пусто. Теоретически охрана могла находиться внутри палаты, но
Илларион в этом сомневался. Ему казалось, что он опередил Сорокина, если тот
вообще имел намерение предпринимать какие-то шаги в этом направлении.
Забродов вошел в палату, держа перед собой, как пропуск, полиэтиленовый
пакет с купленными по дороге апельсинами. Он улыбался, хотя поселившееся под
ложечкой мерзкое холодное животное продолжало увеличиваться в размерах и
проявляло растущую активность.
Палата оказалась трехместной, но две койки в ней пустовали, поджидая, по
всей видимости, беспечных граждан, которые должны были в ближайшее время
заработать разнообразные травмы и угодить в эту скорбную обитель. На третьей,
безучастно глядя в потолок ярко-красными от внутреннего кровоизлияния глазами,
лежал Пантюхин. Его левая рука была туго забинтована почти до плеча, голову тоже
украшал марлевый тюрбан. В углу стояла пустая капельница, а под кроватью
Илларион заметил полупрозрачную полиэтиленовую утку. Утка ему не понравилась.
"Какого черта надо было делать эту хреновину прозрачной?" - подумал он, поспешно
отводя взгляд от не полюбившегося ему сосуда.
Прямо над головой Тюхи из кафельной стены торчал кислородный кран с
блестящим хромированным вентилем и какой-то полустертой сопроводительной
надписью, сделанной по трафарету столь любимой во всех отечественных больницах
красной масляной краской. Надпись была совершенно нечитабельной и сильно
смахивала на брызги свежей крови, что тоже не поднимало настроения.
Помимо кроватей и тумбочек, в палате имелось два жестких фанерных стула.
Илларион вспомнил, что они называются гнутоклееными, и подумал, что не смог бы
придумать более смешное название даже за большие деньги.
Впрочем, смешно ему не было.
Он положил пакет с апельсинами на тумбочку, придвинул к постели Тюхи один
из стульев и сел, подобрав под себя полы накидки. Тюха перевел на него
безучастный неузнающий взгляд.
- Ну, привет, симулянт, - сказал Илларион самым веселым тоном, на какой
только был способен. Он понятия не имел, с чего начать разговор и каким образом
вести его дальше, но решил положиться на авось.
- Здравствуйте, - слабо, но вполне отчетливо ответил Тюха. - Вы кто? Из
милиции, что ли? Следователь?
- Да как тебе сказать... Что-то в этом роде. Голова-то как?
- Кружится, - признался Тюха. - Болит. Говорят, сотрясение.
- Подумаешь, сотрясение, - легкомысленно заявил Забродов. - У меня этих
сотрясений знаешь сколько было? И, как видишь, ничего. Но я к тебе по делу.
Апельсин хочешь?
Пантюхин отрицательно качнул головой и тут же скривился - видимо, голова у
него и вправду болела. Илларион испытал укол стыда, но отступать было некуда.
Кроме того, нужно было поторапливаться, пока присланная Сорокиным охрана не
вывела его отсюда.
- Как ты думаешь, - продолжал он, - эта авария, в которую угодили вы с
Алексеем, была случайной?
- А как же, - все тем же слабым голосом отозвался Тюха. - Салажата какието
играли. Пятый.., то есть Пятнов., вовремя не заметил.., ну, и вот...
- Ясно, - сказал Илларион. - А зачем его вообще понесло на эту детскую
площадку, ты не знаешь? Полихачить захотелось, что ли? де - Да при чем тут
полихачить? Просто так короче. Он всегда так ездит.., ездил.
- А что, у него давно мотоцикл? - удивился Илларион.
- Да нет же, мотоцикл он на днях купил. Раньше он на велосипеде гонял. У
него хороший велик был, горный. Пятый на нем все рекорды ставил, типа, по
пересеченной местности. Он дорогу от универмага до дома называл своей трассой. А
тот турник как раз на дороге стоит. Чтобы по прямой к Лехиному подъезду, надо
точненько в средний пролет вписаться. Вот он и "вписался"...
- Так, - сказал Илларион и в очередной раз ощутил, как уверенно, похозяйски
шевельнулось в груди ледяное скользкое животное. Он вдруг словно наяву
увидел перед собой наглую жабью ухмылку этой твари и понял, что дело плохо - понастоящему
плохо. Он начинал бояться - не за себя, конечно, а за тех, с кем ему
приходилось встречаться. Ему казалось, что кровать с лежавшим на ней Тюхой
накрыта серой тенью приближающейся беды. - Значит, говоришь, трасса... А ктонибудь
ещё мог знать про эту его трассу?
Тюха вдруг дернулся, словно из-под кровати его ткнули шилом.
- Это вы про что? - подозрительно спросил он.
- Да ни про что, - ответил Илларион. - Так как насчет трассы? Знал про неё
кто-нибудь?
- Да любая собака во дворе, - сказал Тюха. - Все же видели... Вы что? Вы
думаете, его.., убили?
- Я, брат, ничего не думаю, - соврал Илларион, - а вот ты подумай. Вас
ведь там, на мотоцикле, двое было. Интересно было бы узнать, кому вы так сильно
мешали. У тебя на этот счет никаких мыслей нет?
Тюха закрыл глаза, снова открыл и впервые за весь разговор посмотрел
Иллариону прямо в зрачки. Забродов про себя порадовался тому, что Пантюхин ни
разу не видел глаз своего Колдуна и даже понятия не имел, какого они цвета.
- Нет у меня никаких мыслей, - довольно грубо ответил Тюха. - У меня
сотрясение мозга, какие там ещё мысли?
- Ну, ну, - успокаивающе сказал Илларион. - На нет и суда нет. И вообще,
тебе виднее. Охраны возле твоей палаты, между прочим, тоже нет, да и с соседями
у тебя не густо. В отделение, чтоб ты знал, пускают кого угодно. Так что
постарайся все-таки обзавестись какими-нибудь мыслями по этому поводу. Надо
учиться думать, Андрей, каким бы скучным ни казалось тебе это занятие.
Илларион спохватился, но было поздно: роковые слова уже прозвучали.
Конечно, голос Иллариона Забродова очень мало напоминал пришепетывающую речь
Козинцева, но последняя фраза была Пантюхину хорошо знакома: он сотни раз слышал
её от Колдуна.
Тюха завозился на кровати и поспешно сел, опираясь на здоровую руку.
Вжавшись спиной в угол между стеной и спинкой кровати, он беспокойно зашарил по
лицу Иллариона широко распахнутыми, налитыми ярко-красной кровью глазами. Его
собственная физиономия при этом приобрела цвет сырой побелки, и на этом грязнобелом
фоне открылась черная дыра готового издать панический вопль рта.
- Тихо, - спокойно сказал Илларион. - Чего ты орешь?
- А я и не ору, - немного дрожащим голосом возразил Тюха. - А вы чего?
Тоже мне, следователь. Вы что, сбежали? Как это вы ухитрились?
- Ну, ты ведь сам прозвал меня Колдуном, - ответил Илларион. - Ну, тихо,
тихо. Это была шутка. Никакой я не колдун, и никакой я не людоед, и, если хочешь
знать, никакой я не Козинцев. Только это должно остаться строго между нами,
ладно?
- Не ладно, - огрызнулся Тюха. - Приходит тут какой-то и мозги
компостирует, а я, выходит, молчать должен? Только попробуйте меня тронуть!
Заору так, что вся больница сбежится!
- Во-первых, - сказал Илларион, - я могу тронуть тебя так, что заорать ты
просто не успеешь. Ты об этом прекрасно знаешь, так что давай не будем, как ты
говоришь, компостировать друг другу мозги. Во-вторых, я могу прямо сейчас
встать, повернуться и уйти, а ты лежи тут, ешь апельсины и жди, когда тебя
навестит кто-то другой.
- Какой ещё другой? - все ещё настороженно и угрюмо, но уже гораздо более
спокойно спросил Тюха.
- Тот, кто натянул проволоку поперек трассы Пятого. Тот, кто убил всех
этих людей в вашем микрорайоне. Каннибал. Кто-то из вас - либо ты, либо Пятый -
что-то про него знал, и он решил подстраховаться на всякий случай.
- Ничего такого я ни про кого не знаю, - буркнул Тюха. - Если я про когото
что-то и знал, так это про вас. Вы-то кто такой?
- Это пока что не имеет отношения к делу, - туманно ответил Илларион. - Я,
как говорят в американских боевиках, работал под прикрытием, ясно? Поэтому
насчет меня лучше все-таки помалкивать. Если ты начнешь трепать языком,
рассказывая всем, что Козинцев, дескать, никакой не Козинцев, наш неизвестный
друг может решить, что ты слишком много знаешь.
- Боитесь? - мстительно спросил Тюха.
- Да, боюсь. За тебя и за всех, кто бывал у меня в гостях. Кто-то ведь
подбросил ко мне в холодильник человеческую руку... Ты об этом не знал? Ну, вот
видишь, я уже выболтал тебе тайну следствия. Болтун - находка для шпиона. Так ты
уверен, что тебе нечего сказать?
Тюха молчал целую минуту, переваривая полученную информацию. Он живо
напомнил Иллариону компьютер первого поколения - старательный, надежный, но
очень медлительный и с мизерным объемом памяти. На лице Пантюхина, как на экране
монитора, последовательно сменялись выражения, отображая непосильную работу
мысли. Наконец процесс, похоже, завершился. Тюха принял решение, и Илларион по
его нахмуренным бровям понял, что это за решение, ещё до того, как он открыл
рот.
- Ничего не знаю, - буркнул Тюха.
- Врешь, - сказал Илларион и бросил красноречивый взгляд на часы. - Врать,
друг мой Тюха, тоже надо уметь. Я не твоя мама, чтобы делать вид, будто не
замечаю твоего вранья. Кстати, о твоей маме. Представь себя на месте убийцы. Он
убрал Пятого и пытался убрать тебя. Он уверен, что вы что-то о нем знали. А если
ты что-то знал, то вполне мог поделиться этим с самым близким тебе человеком. Ято
знаю, что ты не делился, но убийца не может рисковать. Ну, и чья, по-твоему,
теперь очередь?
- Сами вы врете, - огрызнулся Тюха, хмурясь сильнее прежнего.
- Мне всегда казалось, что ты любящий сын, - сказал Илларион, вставая. -
Сегодня я в этом убедился. Что ж, выздоравливай. Может быть, ты даже успеешь
поправиться.
- Стойте, - сказал Тюха. - Пятый говорил, что ходит к Кол.., к вам потому,
что у него там есть какой-то свой интерес. Сказал, что ему прикольно смотреть,
как вы кривляетесь. Что может на вас большие деньги заработать. Он сказал; дело
плевое, а бабки клевые.
- Ну, и как? - заинтересованно спросил Илларион. - Заработал?
- Так а откуда мотоцикл? - ответил Тюха. - Ясно, заработал. Предки у него
в порядке, упакованы, но я не думаю, что они бы ему "Хонду" подарили.
- Действительно, клевые бабки, - сказал Илларион. - А кто ему мог эти
бабки отвалить, ты не догадываешься ?
- Не знаю, - сказал Тюха. - Правда, не знаю. Если бы знал, сказал бы
обязательно. Но не знаю.
- Ладно, - сказал Илларион, - верю. Ну а чем вообще Пятый занимался? Я
слышал, он как будто картинами торговал?
- Угу, - подтвердил Тюха. - В Измайлово, на вернисаже. Сосед у него
художник. Пятый говорил, клевый мужик.
- А сам ты его не видел? Как его хоть зовут-то?
- Без понятия. - Тюха пожал здоровым плечом. - Пятый меня с ним не
знакомил.
Илларион понял, что говорить больше не о чем. Ощущение, что нужно спешить,
почему-то усилилось, хотя он и не мог пока что понять, чем это вызвано.
Попрощавшись с Тюхой и взяв с него слово помалкивать, Забродов вышел в коридор.
Прикрыв за собой дверь палаты, он увидел, что по коридору, громко топая
сапогами, идут двое омоновцев и ещё какой-то тип в штатском. Охрана, понял
Илларион и, вздохнув, двинулся им навстречу.
- Минуточку, - остановил его штатский. - Что вы делали в палате?
- Навещал больного, - ответил Илларион тем полным осторожного удивления
тоном, которым трусоватые обыватели разговаривают с милицией, когда та
неожиданно останавливает их на улице. - А что, это противозаконно?
- Все может быть, - заявил штатский. - Документы при вас?
- Нет, - солгал Илларион. - Не имею привычки таскать с собой паспорт. А
вдруг потеряю?
- Резонно. А кем, если не секрет, вы приходитесь Пантюхину?
- Я его тренер по дзюдо. У нас соревнования скоро. Я хотел узнать, успеет
ли он поправиться до их начала. Жаль, не успеет. Перспективный парнишка. Я могу
идти?
- Не торопитесь, - сказал штатский. - Горбунов, проверь, - обратился он к
одному из омоновцев.
Тот кивнул, окинул Иллариона откровенно неприязненным взглядом и просунул
голову в палату, где лежал Пантюхин. Удостоверившись в том, что пациент жив, он
прикрыл дверь и снова кивнул.
- Извините, - уже несколько мягче сказал штатский, - но нам придется
задержать вас на некоторое время для выяснения личности. Горбунов, останься
здесь. Найди какой-нибудь стул и сядь возле двери. Пойдемте, гражданин.
Илларион покорно двинулся к выходу в сопровождении штатского и второго
омоновца. Эта задержка была очень некстати, но он решил, что полчаса вряд ли
что-нибудь изменят. "Интересно, - подумал он, - зачем я ему наврал? Дзюдо какоето
приплел... Надо было ещё сказать, что вместе с Тюхой тренирую президента".
На крыльце он неожиданно столкнулся нос к носу с Анной Александровной
Сиваковой. Теща погибшего участкового выглядела встревоженной и очень спешила.
Она скользнула по лицу Забродова равнодушным взглядом и прошла мимо. Илларион с
облегчением перевел дух, но вдруг у него за спиной послышался негромкий
пораженный возглас, и тут же раздался звенящий от волнения голос Сиваковой:
- Козинцев?! Держите его, это убийца! Он бежал из тюрьмы!
"Ах, как неловко получилось, - подумал Илларион, опрокидывая омоновца
хорошо нацеленным ударом в шею. - Сорокин мне за это голову оторвет". Он нырнул
под кулак оперативника в штатском и толкнул его двумя пальцами в солнечное
сплетение. Под легким пиджаком и белой рубашкой оказался бронежилет, и это едва
не стоило Забродову пальцев. Оперативник, который явно проводил в спортивном
зале гораздо больше времени, чем у себя в кабинете, воспользовавшись возникшей
заминкой, успел чувствительно съездить ему по уху и даже попытался заломать
Забродову руку за спину. Правда, он не знал, с кем имеет дело, и Иллариону
удалось поймать его на вульгарную подсечку. Оперативник грохнулся на выложенный
плиткой бетон крыльца. Илларион прыгнул сверху и ударил его по шее ребром
ладони. Оперативник уснул.
Илларион огляделся. Сивакова исчезла - видимо, побежала за подкреплением.
Омоновец силился принять сидячее положение, но это у него пока что не
получалось.
- Черт бы побрал этих сообразительных дамочек! - в сердцах сказал
Илларион, не зная, что вторит полковнику Сорокину.
Он сбежал с крыльца и прыгнул за руль "Лендровера". Наряду с тревогой и
раздражением Илларион испытывал смущение: ему почему-то казалось, что его
маскарад был гораздо более удачным. Он был уверен, что никто на свете не сумеет
опознать в нем Козинцева, который бесследно исчез вместе с бородой, темными
очками, фальшивым шрамом и притворной хромотой. Тем не менее даже водитель
Мещерякова расколол его буквально с первого взгляда. Его узнал Тюха, его узнала
Сивакова, и, что было хуже всего, его узнал некто невидимый и неуловимый, некто,
привыкший решать все свои проблемы с помощью электрошокера и острого ножа. Его
называли маньяком, говорили, что он псих, сумасшедший, но Илларион в последнее
время начал в этом сомневаться: каннибал-невидимка был чересчур хитер для
сумасшедшего. Когда ему понадобилось убрать Пятнова, он не моргнув глазом
отказался от привычных орудий убийства и воспользовался проволокой, чтобы
придать всему видимость несчастного случая. Он рассчитал все очень тонко и
провел всю операцию так четко, словно перед этим долго репетировал каждое свое
действие. А ведь репетировать ему было некогда: увидев где-то в городе Забродова
и опознав в нем Козинцева, которого считал сидящим либо в тюрьме, либо в
сумасшедшем доме, убийца действовал без колебаний, и тем же вечером Пятнов умер,
так и не успев никому рассказать о том, каким именно образом ему удалось
заработать на мотоцикл...
Илларион загнал машину в какой-то двор в двух кварталах от больницы, запер
дверцу и торопливо зашагал прочь. Даже если ушибленный им омоновец не успел
заметить номер автомобиля, на котором он уехал, задержать беглеца было несложно:
в Москве не так много старых оливково-зеленых "Лендроверов". Между делом
Илларион подумал, что не в первый раз попадает в ситуацию, когда его любимый
автомобиль, вместе с которым он прошел огонь, воду и медные трубы, превращается
в обузу. Виноват в этом, естественно, был не "Лендровер", а его владелец,
которому никак не сиделось на месте и который постоянно втягивался в какие-то
темные истории.
Такси удалось поймать практически сразу - вероятно, в виде компенсации за
непредвиденную встречу с Сиваковой. Илларион назвал адрес Пятнова, откинулся на
спинку сиденья и попытался привести в порядок собственные мысли.
Это оказалось довольно сложно. Он понятия не имел, что скажет родителям
Пятого, более того, он вообще не мог представить, как станет разговаривать с
людьми, чей сын лежит в соседней комнате с наспех пришитой к телу головой.
Видимо, поэтому, вместо того чтобы думать о деле, Забродов занимался в основном
поисками того, как избежать этой встречи.
В голове у него все время вертелся художник, на которого работал Пятый.
Какого черта, спрашивал себя Забродов, при чем тут художник? Да, руку в
холодильник подбросил, скорее всего, именно Пятый, но он, вероятно, понятия не
имел о том, что лежало в пакете. Кто-то попросил его сделать это, пообещал
хорошо заплатить и намекнул, что в пакет лучше не заглядывать и вообще поменьше
совать нос в чужие дела и болтать языком. И Пятый почему-то сделал все именно
так, как ему велели: не заглядывал в пакет и не болтал языком, а пошел и
тихонечко засунул "посылочку" в морозильную камеру холодильника. Правда, перед
Тюхой он все-таки похвастался, но художник-то здесь при чем?
У Иллариона были кое-какие мысли на этот счет, но его версия казалась ему
самому чересчур притянутой за уши. Но, сказал он себе, иногда именно самые дикие
предположения оказываются ближе всего к истине. Кроме того, проверка этого
предположения позволяла хотя бы на время отложить тягостный визит к Пятновым.
- Извините, - сказал Илларион водителю, - я передумал. Поехали в
Измайлово.
На Измайловском вернисаже вовсю кипела жизнь. Побродив десять минут среди
раззолоченных матрешек, резных безделушек, лаковых подносов, балалаек и
берестяных панно, Илларион начал понимать, что узнать что бы то ни было в этом
содоме будет не так-то просто. Кое-как выбравшись из рядов, где торговали
псевдонациональной чепухой, он добрался до живописцев и приступил к расспросам.
Он решил не полагаться на везение и обойти всех художников, реализаторов и
перекупщиков до единого. Это могло затянуться на весь день, но Илларион решил,
что другого выхода у него нет.
Ему снова повезло. Уже седьмой по счету торговец, к которому он обратился
с вопросом, не знает ли тот Леху Пятнова по прозвищу Пятый, спокойно ответил,
что Пятый обычно торговал рядом с ним, но его почему-то не видно уже два дня.
- А кто же торгует вместо него? - спросил Илларион.
- На его месте - вон тот, - собеседник Забродова небрежно махнул рукой в
сторону соседнего лотка, где за прилавком стоял какой-то невзрачный тип с
испуганной кроличьей физиономией. - Приезжий какой-то. Занял место, пока хозяина
нет. Мне-то что, пускай стоит. Все равно торг слабый...
- А хозяин кто? - спросил Илларион. - Пятый?
- Пятый - продавец, - объяснил словоохотливый торговец искусством. - А
хозяин - это тот, кто ему платил. Только он что-то давненько здесь не появлялся.
Такой, знаешь, Володя...
- А! - сказал Илларион. - Это такой длинный, чернявый, в очках и с
золотыми зубами?
Торговец немедленно развеял заблуждение Иллариона, сказав, что хотя Володя
и носит очки, но он вовсе не длинный и совсем не чернявый. Ни фамилии, ни адреса
Володи торговец не знал, а когда Илларион попросил подробно описать Володю, он
подозрительно на него покосился и спросил:
- Мужик, а ты кто, вообще, такой? Чего привязался-то? Если не покупаешь,
отойди и не мешай другим. Ходят тут, вынюхивают...
На Беговую Илларион отправился в метро. Художник Володя по-прежнему не
выходил у него из головы. Забродов совсем недавно познакомился с одним Володей -
знатоком и ценителем живописи, и произошло это знакомство в уютном кабинетике
Марата Ивановича Пигулевского. Да, конечно, высокомерный Владимир Эдгарович не
всплескивал руками, не тыкал в Иллариона пальцем и не кричал:
"Ба! Знакомые все лица!", но буквально через несколько часов после той
мимолетной встречи Пятый на всем скаку налетел на проволоку, предусмотрительно
протянутую кем-то поперек его "трассы"
Тюха сказал, что художник, картинами которого Пятый торговал в Измайлово,
был его, Пятого, соседом. Подстроить тот несчастный случай мог только человек,
знавший о "трассе", кто-то, кто жил по соседству с Пятым и не раз наблюдал за
его рекордными заездами на велосипеде. Этот кто-то был хорошо знаком с Пятым -
настолько хорошо, что доверил ему одно весьма деликатное и высокооплачиваемое
поручение. Этот кто-то имел на Пятого достаточно большое влияние, чтобы
заставить его хранить в тайне подробности упомянутого поручения. Именно он, этот
неуловимый "кто-то", настоял на том, чтобы Пятый за компанию с Тюхой посещал
Колдуна. Пятый был его глазами, ушами и руками и умер, не успев превратиться в
язык.
"Ну, не знаю", - подумал Илларион, глядя на свое отражение в темном
стекле. Поезд метро с воем несся под землей, в открытые форточки врывался тугой,
пахнущий резиной и озоном ветер. Человек, который отражался в оконном стекле,
мало походил на Шерлока Холмса, Эркюля Пуаро или мисс Марпл. Он, этот человек,
больше привык запутывать собственные следы, чем распутывать чужие. Расследование
преступлений не было его специальностью, и сейчас, занимаясь этим непривычным
делом, Илларион Забродов чувствовал себя не в своей тарелке. Собственные
логические построения казались ему шаткими, как карточные домики: ткни пальцем -
и они рассыплются, превратившись в беспорядочную груду пустых разговоров,
дурацких совпадений и ничем не подтвержденных догадок.
Илларион с большим трудом преодолел острое желание показать своему
отражению язык или скорчить зверскую рожу: у, сыщик-одиночка, кустарь от
криминалистики! Больше всего ему хотелось свалить с себя ответственность,
переложить её на осененные полковничьими звездами плечи Сорокина. Вот только
Пятый... Забродов не сомневался, что смерть Пятнова лежит на его совести, и этот
груз не давал ему покоя. Ему хотелось оказаться лицом к лицу с убийцей до того,
как он попадет в руки закона. Ему очень хотелось, чтобы каннибал попытался
проделать с ним один из своих трюков. Илларион понимал, что такое желание не
делает ему чести, но ничего не мог с собой поделать: у него нестерпимо чесались
руки.
Марат Иванович, к счастью, ещё не ушел домой. Он сидел у себя в кабинете
и, вооружившись пинцетом, колдовал над какой-то толстой, предельно ветхой книгой
с пожелтевшими от времени страницами. Увидев Иллариона, он очень обрадовался и
немедленно принялся хвастаться своим очередным приобретением и сетовать по
поводу его плачевного состояния. С трудом сдерживая нетерпение, Илларион уделил
несколько минут восторженным охам и ахам. Книга действительно была хороша и в
другое время наверняка вызвала бы у него неподдельный интерес, но сейчас он с
трудом дождался момента, когда стало возможным повернуть разговор в интересующем
его направлении.
- Кстати, Марат Иванович, - сказал он, - я к тебе по делу. Представляешь,
в прошлый раз совсем из головы вылетело. Я ведь должен тебе какие-то деньги -
ну, ты помнишь, за тот перстень с коровьей головой.
- Пустое, - отмахнулся Пигулевский. - На редкость безвкусная вещица Никак
не возьму в толк, зачем она тебе понадобилась.
- Для антуража, - туманно ответил Илларион. - Пустое не пустое, а быть в
долгу я не привык. Я бы ещё в прошлый раз расплатился, да этот твой, как его...
Владимир Эдгарович помешал Я на него так разозлился, что обо всем забыл Терпеть
не могу всезнаек. Надеюсь, он на меня не очень обиделся?
- Да нет как будто, - пожал стариковскими плечами Пигулевский. - Мне
кажется, ты заставил его задуматься. Во всяком случае, он тобой очень
заинтересовался. Много о тебе расспрашивал, и... Позволь, а разве он до сих пор с
тобой не связался?
- Нет, - не скрывая удивления, ответил Илларион. - А он разве собирался со
мной связаться?
- Ну так мне, во всяком случае, показалось. Между нами, я дал ему твой
адрес и телефон. - Марат Иванович вдруг испугался. - А что, не следовало?
- Да нет, отчего же, - подумав, ответил Илларион. - Дал и дал... А что его
интересовало?
- Ну, он почему-то решил, что ты военный, или милиционер, или что-то в
этом роде. Выправка у тебя действительно военная, да ещё эта твоя страшная
машина... Я ему сказал, что ты историк литературы, но он почему-то не поверил.
Какой же, говорит, он историк, если на нем буквально написано, что он
милиционер? Тут я, признаться, немного разгорячился и ответил, что в милиции ты
никогда не служил, хотя имеешь там некоторые связи...
- Так, - сказал Илларион. - Ну, Марат Иванович, спасибо. Удружил.
- А что, что такое? - всполошился Пигулевский. - Что-нибудь не так?
Поверь, он абсолютно безобиден. У него, конечно, есть свои недостатки, но в
целом это довольно приятный человек. Любит, конечно, порассуждать о живописи, но
это от комплекса неполноценности. Он, видишь ли, самодеятельный художник с
довольно трудной судьбой. Мать у него украинка, отец литовец. У отца вышли
какие-то неприятности с Советской властью, мать, кажется, спилась... В общем,
выучиться не удалось, а способности у него, скажу тебе честно, гораздо выше
средних. Ну, как-то пробился...
- Погоди, Марат Иванович, - сказал Илларион. - Откуда ты все это про него
знаешь?
- Ну, был период, когда он пытался реализовывать свою живопись через мой
магазин. В принципе, продавалась она неплохо, но мне все-таки пришлось ему
отказать. Способности способностями, но недостаток систематического образования
все-таки сказывается. В общем, его картины как-то не очень вписывались в мой
интерьер. Серьезные знатоки начали.., гм.., высказываться по этому поводу, да я
и сам прекрасно видел, что... Ну, ты меня понимаешь. Но он не обиделся. Стал
торговать в Измайлово. Там у него, кажется, дела пошли в гору.
- Любопытно, - сказал Илларион. - Интересный человек. Зря я на него
напустился. Слушай, Марат Иванович, а его адреса у тебя, случайно, нет? Ведь
если он имел с тобой деловые отношения, вы же наверняка составляли какой-то
договор, какое-то соглашение... Не знаю, как это у вас называется.
Марат Иванович снял очки, нахохлился и некоторое время смотрел на
Иллариона исподлобья, поразительно напоминая старую больную ворону. Потом он
тяжело вздохнул и встал, скрежетнув по полу ножками кресла.
- Ты уже немолодой человек, Илларион, - сказал он, - а врать так и не
научился. Надеюсь, ты способен отвечать за свои поступки и знаешь, что делаешь.
Я поищу копию договора. Надеюсь, она не пропала.
- Я тоже, - сказал Илларион.
Копия договора не пропала, хотя на её поиски Марат Иванович потратил
добрых полчаса. Наконец искомая бумажка оказалась в руках у Забродова. Илларион
развернул её, пробежал глазами и медленно встал.
- Что такое? - забеспокоился Марат Иванович. - Что с тобой, Илларион? Ты
бледен.
- Все нормально, Марат Иванович, - ответил Забродов, не слыша собственного
голоса. - Все в порядке. Бледен? Ерунда. Это у тебя здесь такое освещение.
Спасибо. Я, пожалуй, пойду. Ах, да, деньги!
- В следующий раз, - сказал Марат Иванович, с интересом разглядывая его
поверх очков. - По-моему, сейчас тебе не до денег. По-моему, сейчас ты очень
торопишься. Я бы даже сказал, неприлично торопишься. Надеюсь, что в следующий
раз у тебя найдется минутка, чтобы объяснить мне, в чем дело.
- Я тоже на это надеюсь, - искренне ответил Илларион и вышел.
Он действительно очень торопился, потому что в договоре, заключенном между
Маратом Ивановичем Пигулевским и самодеятельным художником Владимиром
Эдгаровичем Коломийцем черным по белому значился очень знакомый адрес. Владимир
Эдгарович жил в том же доме, что и Пятый, и это уже никак не могло быть
случайным совпадением.
Он пошуршал пачкой, вынул оттуда последнюю сигарету - кривую, морщинистую,
как стариковский палец, - сунул её в угол рта и чиркнул зажигалкой, между делом
подумав, что опять стал слишком много курить - пожалуй, даже больше, чем в
незапамятные времена, когда ещё не начал вести здоровый образ жизни. Все его
старые дурные привычки вдруг вернулись, неожиданно властно заполонив организм.
Он снова начал грызть ногти, бормотать себе под нос, ведя нескончаемый спор с
невидимым оппонентом, и мастурбировать в ванной. Что ж, это было вполне
объяснимо: в силу некоторых независящих от него обстоятельств о здоровом образе
жизни на время пришлось забыть.
За окном по-прежнему не было ничего интересного. Пустой, все ещё
выглядевший необжитым двор медленно раскалялся под лучами послеполуденного
солнца. На крышах припаркованных автомобилей дрожали злые солнечные блики;
островки пыльной травы тихо погибали, рассеченные на части сабельными шрамами
протоптанных наискосок тропинок. В покосившейся дощатой песочнице лежало забытое
пластмассовое ведерко, казавшееся с высоты шестого этажа красным пятнышком на
серовато-желтом фоне Угол песочницы, обращенный к тройному разновысокому
турнику, выглядел поврежденным; даже отсюда, сверху, на нем был виден свежий
скол.
Большое кровавое пятно под турником кто-то старательно припорошил сухой
землей, но с высоты его очертания все равно превосходно просматривались. "В
конечном итоге кровь всегда уходит в землю, - подумал он, нервно затягиваясь
сигаретой. - Да, кровь... Кровь, плоть и кости - вот и все, что остается от
человека после того, как его дух покидает тело. Именно дух, а не какие-то
выдуманные яйцеголовыми кандидатами наук электрохимические процессы, делает эту
груду костей и мяса живой. В один прекрасный день дух уходит прочь, ни разу не
оглянувшись на свою медленно разлагающуюся тюрьму. Тогда тело превращается в
пищу для мух и червей, а в конечном итоге - в удобрение для травы и деревьев, то
есть опять же в пищу".
- Почему? - глухо пробормотал он, прикладывая разгоряченный лоб к
прохладному пыльному стеклу. - Почему червям? Почему не мне?
Он понял, что снова разговаривает сам с собой, и скрипнул зубами. Во дворе
по-прежнему было тихо и безлюдно.
Нужно было что-то делать. Вынужденное бездействие томило его и, кроме
того, было очень опасным. Он прекрасно это понимал, но не знал, что именно
следует предпринять в подобной ситуации. Пустая пыльная квартира давила со всех
сторон, как будто это был тесный гроб - казенный гроб, в котором его,
несомненно, скоро похоронят, если он не найдет выход из создавшейся ситуации.
Он замычал от обиды и отвернулся от окна. То, что он увидел, навевало
дикую тоску.
Просторная, оклеенная дешевыми обоями комната была пуста, если не считать
валявшихся на полу окурков, нескольких пластиковых бутылок из-под пива и
стоявшей в углу продавленной раскладушки, накрытой шерстяным солдатским одеялом.
Обои, судя по всему, были те самые, которые наспех налепили строители перед
сдачей дома в эксплуатацию; на синем солдатском одеяле виднелся темно-бурый,
почти черный отпечаток утюга. В пустой кухне натужно гудел и щелкал облупленный,
побитый ржавчиной малогабаритный холодильник. Владимир Эдгарович не знал, как
назывался этот древний агрегат: табличка с названием исчезла с его дверцы
задолго до того, как Коломиец переступил порог этой пыльной однокомнатной норы.
Из-за отсутствия мебели побеленный потолок казался намного ниже
стандартных двух пятидесяти. Временами Коломийцу казалось, что эта штуковина
постепенно, незаметно для глаза опускается, как рабочая пластина гигантского
давильного пресса. Из середины потолка торчали забрызганные побелкой концы
оголенных электрических проводов. Никаких осветительных приборов в квартире не
было, если не считать двух голых лампочек в туалете и в ванной. Посещая эти
помещения в темное время суток, Владимир Эдгарович внимательнейшим образом
следил за тем, чтобы горевший там свет ненароком не был заметен с улицы. По
квартире он передвигался исключительно на цыпочках, чтобы не услышали соседи
снизу.
Владимир Эдгарович скрывался. Он был в бегах, и это непривычное состояние
доводило его до настоящего исступления. Его крепкое, налитое силой тело и
беспокойный ум требовали активных действий, но он понимал, что в сложившейся
ситуации любая активность может в два счета привести его к гибели. Поэтому он
боролся с собой и выжидал, часами простаивая у давно не мытого окна, которое
выходило во двор.
Из этого окна был хорошо виден его подъезд и даже окна его квартиры. В
лоджии на веревке все ещё болтались забытые им в спешке "рабочие" джинсы - те
самые, в которых он выходил из дома по ночам. Пока что все было тихо. Пятнов
числился в мертвых уже два дня, а к подъезду, в котором проживал Владимир
Эдгарович, до сих пор ни разу не подъехала милицейская машина. Коломиец
внимательно наблюдал за дверями, но так и не заметил никого, кто мог бы
оказаться переодетым в штатское сотрудником милиции. Однако покоя почему-то не
было. Владимир Эдгарович был по-настоящему напуган. Он привык считать, что имеет
дело с тупой примитивной машиной наподобие паровоза - огромной, сильной,
самоуверенной, привыкшей двигаться по раз и навсегда определенному маршруту,
неповоротливой и абсолютно безопасной для того, у кого хватает ума не засыпать
на рельсах. Он долгие годы легко и изящно уворачивался от этой стальной
громадины, с иронической усмешкой наблюдая за тем, как она громыхает, лязгает,
вхолостую работает поршнями. Сине-белые машины с мигалками, безостановочно
топающие из подъезда в подъезд участковые с папками, шныряющие по району
переодетые оперативники и вооруженные дубинками и пистолетами патрули были
частью бесконечной корриды, пикантной приправой, без которой главное блюдо его
меню могло со временем показаться пресным. Это были винтики, шестеренки и
подшипники архаичного чугунного монстра, с которым Владимир Эдгарович давно
научился играть, не зная поражений. Правила игры были просты: не хватайся за
оголенные провода, держись подальше от движущихся частей, не спи на рельсах, и
все будет в полном порядке.
И вдруг все изменилось. Кто-то встроил в древнего парового монстра тонкую
микросхему, и железное чудище, впервые в жизни сойдя с рельсов, совершило
внезапный и стремительный тигриный прыжок в сторону. Сверкающие клыки лязгнули в
миллиметре от горла Владимира Эдгаровича, и он ощутил на своем лице
подозрительный ветерок. Противник внезапно и необъяснимо изменил тактику, и
Коломиец с ужасом понял, что к такому повороту событий не готов.
Он на цыпочках прошелся по комнате и резко опустился на раскладушку.
Проклятая раскладушка ответила на это действие настоящей какофонией
разнообразнейших тресков и скрипов, напоминавшей вопли обитателей ночных
джунглей. Коломиец на мгновение замер, а потом злобно выругался. В этой чертовой
норе можно было только торчать у окна или сидеть на раскладушке. Ну, и ещё время
от времени заглядывать в полупустой холодильник. Не слишком большой выбор для
того, кто привык собственноручно управлять собственной судьбой! Да и только ли
собственной?
Он нервным движением надорвал целлофановую обертку на новой пачке сигарет.
Пива, что ли, выпить? Пиво успокаивает, навевая сладкую дремоту и ленивое
безразличие ко всему на свете. Нет, нельзя! Нельзя сидеть взаперти на готовой
развалиться раскладушке, сосать пиво и с блаженной улыбкой клинического дебила
дожидаться своей участи.
К старику антиквару он заглянул, можно сказать, случайно. Случайно ли?
Теперь Коломиец уже начал в этом сомневаться, но в тот день ему просто хотелось
узнать, не согласится ли Марат Иванович снова принять на комиссию несколько его
работ. Дела в Измайлово шли неплохо, но Владимир Эдгарович с некоторых пор
перестал доверять мальчишке, который работал у него реализатором. Тот слишком
много знал, хотя по собственной глупости даже не подозревал о том, что держит
своего работодателя за глотку. Так или иначе, от его услуг пора было отказаться,
тем более что парень в последнее время начал приворовывать. Был даже день, когда
он за один раз украл у Коломийца почти сто долларов, сославшись на какие-то
ошибки в расчетах с покупателями. Ничего себе ошибки! Сопливый негодяй просто
почувствовал вкус к чужим деньгам, и это было его главной ошибкой. Еще немного,
и он сообразит, что за сувенир подложил в холодильник тому психу! В лучшем
случае это грозило Владимиру Эдгаровичу шантажом, в худшем - арестом и смертью.
В мораторий на смертную казнь Коломиец не верил. Какой там ещё мораторий! Пусть
они рассказывают эти сказки Совету Европы. Им так даже проще. Не нужно громких
судебных процессов, адвокатов и прессы. Короткое заседание специальной тройки,
короткий приговор и короткий, очень короткий путь по глухому цементному
коридору. А потом - пуля в затылок и медицинское заключение:
"Подследственный К, скоропостижно скончался от свинки в тюремной
больнице".
Короче говоря, от Пятнова пора было избавляться. Владимир Эдгарович пока
не знал, каким образом он это сделает. Некоторые надежды внушал купленный Пятым
мотоцикл: чертов сопляк мог случайно сломать себе шею без постороннего
вмешательства. Так или иначе, Владимир Эдгарович начал потихонечку готовить
почву для предстоящего расставания и именно с этой целью заглянул в знакомую
антикварную лавку.
Видимо, это был перст судьбы. Если бы не тот визит, Коломиец и дальше
пребывал бы в блаженном неведении относительно зловещих изменений, которые
произошли с его туповатым и неповоротливым противником. Каково же было его
удивление, когда внезапно вылезший со своими безграмотными суждениями о живописи
невежа при ближайшем рассмотрении оказался тем самым хромым психом, который
должен был в это время кормить вшей в следственном изоляторе! Он здорово
изменился. Исчезли хромота, уродливый шрам и густая растительность на лице,
пропали куда-то дурацкие темные очки, даже голос изменился, но фигура, интонации
голоса, форма носа и губ - все это, несомненно, принадлежало Ярославу
Велемировичу Козинцеву. Коломиец был художником и знал, что не ошибается.
Значит, все эти долгие месяцы Козинцев разыгрывал спектакль, провоцируя и
выманивая его! Три месяца он бродил по району, плетя паутину, хромая, хихикая и
болтая языком. Вероятно, он рассчитывал на то, что Владимир Эдгарович придет к
нему сам - может быть, в поисках единомышленника, а может быть, чтобы устранить
конкурента. Это был наивный расчет, достойный железных мозгов доисторического
монстра, но в конце концов он таки оправдался! Ведь Коломиец сам настоял на том,
чтобы Пятый ходил к Козинцеву. Он наблюдал за хромым клоуном, а хромой клоун все
это время наблюдал за ним! По крайней мере, пытался наблюдать... И теперь каждый,
кто вступал в контакт с Козинцевым, наверняка находился под наблюдением милиции.
Их вызывали на допросы, расставляли им ловушки, изнуряли многочасовыми
расспросами, проверяли на детекторе лжи и, может быть, даже пытали...
Коломиец среагировал мгновенно, и тем же вечером Пятый кувырком полетел с
мотоцикла, раз и навсегда утратив способность болтать. Владимир Эдгарович
наблюдал за этим последним сальто-мортале, стоя у окна с незажженной сигаретой в
углу рта. К этому времени он уже перебрался из своей уютной обжитой квартиры в
эту пустую бетонную берлогу, которую когда-то предусмотрительно снял у
полузнакомого инженера, годами пропадавшего в Норильске, где он ковырял вечную
мерзлоту в поисках никеля и других полезных минералов.
Два дня прошли в тревоге и ожидании. Его до сих пор никто не искал, а это
означало, что мальчишка не успел рассказать милицейским следователям о последнем
поручении Владимира Эдгаровича. Пожалуй, об этом ничего не знали даже его
родители. Возможно, об этом не знал никто, и царившие во дворе тишина и покой
старательно убеждали Коломийца в правильности такого предположения. Но история с
фальшивым сумасшедшим напугала его так сильно, что он вздрагивал от каждого
шороха в пустой квартире: ему чудилось, что охотники уже близко и только и ждут,
чтобы он высунулся из своего убежища, чтобы набросить на него прочную сеть.
Поэтому он не спешил возвращаться домой, хотя вернуться следовало бы: впопыхах
он даже не позаботился о том, чтобы навести в квартире порядок, и кое-что из
хранившихся там сувениров и замороженных продуктов могло выдать его с головой.
Но дело было даже не в этом: Коломиец проголодался. Сейчас в его распоряжении
имелись только те продукты, которые он мог купить в ближайшем магазине, куда
выбирался, когда наступала темнота. Пельмени фабричного изготовления и блинчики
с подозрительной начинкой, которую продавцы бесстыдно называли мясом, не могли
заменить ему привычную пищу. Ими можно было набить желудок, но и только;
настоящего удовлетворения эта питательная масса не приносила.
В волнении он вскочил с раскладушки и принялся расхаживать по квартире.
Пепел падал с зажатой в зубах сигареты, оседая на одежде, как крупная перхоть.
Еда! Если быть честным перед самим собой, то и дома, в холодильнике, настоящей
еды осталось не много. Он не выходил на охоту с момента ареста Козинцева, а
аппетит у него всегда был отменный. И потом, нельзя же вечно прятаться! Пока он
сидит здесь, пуская голодные слюни и дрожа от унизительного страха, гончие псы
идут по его следу. В последнее время они как-то неожиданно поумнели, и, если не
принять срочных мер, его убежище скоро будет обнаружено.
Владимир Эдгарович бросил на пол окурок, растер его подошвой и немедленно
полез в пачку за следующей сигаретой. Новая мысль пронзила его воспаленный мозг,
и он замер на месте, глядя в пространство невидящим взглядом.
Ошибка! Он совершил непростительную ошибку, поддавшись панике и
спрятавшись в этой крысиной норе, как улитка в раковине. Нужно было действовать!
Нужно было сразу же, не откладывая в долгий ящик, определить круг лиц, которые
могли знать или хотя бы догадываться о его второй жизни. Надо было заставить их
замолчать. Впрочем, и сейчас ещё не поздно. Пятнов был единственным, кто мог его
выдать, и он благополучно выбыл из игры. Кто еще? Конечно же, этот его туповатый
приятель со странным прозвищем - Тюха, кажется. Он чуть было не погиб вместе с
Пятым, но ему повезло. Дуракам всегда везет, но это не может продолжаться вечно.
Наверное, этот Тюха уже пришел в сознание. Неизвестно, рассказывал ли ему Пятнов
о своей роли в аресте Козинцева, но для пользы дела лучше предположить, что Тюхе
все известно. Он может сам не осознавать важности имеющейся у него информации,
но ловкий следователь выудит её в два счета. Поэтому Тюха должен быть внесен в
черный список под номером первым.
Далее по праву должен идти этот мерзавец, этот фальшивый сумасшедший, этот
плагиатор, шпик, дешевый клоун - Козинцев. Вернее, даже не Козинцев, а.., как же
его?
Он полез в задний карман брюк и вынул оттуда мятую бумажку, на которой
убористым старушечьим почерком были записаны имя, номер телефона и адрес
странного знакомого букиниста Пигулевского. Забродов! Историк литературы,
имеющий знакомства в милицейских кругах... Ха-ха! Видали мы таких историков.
Небось, кроме детективов карманного формата, сроду ничего не читал. Ну, и ещё
уголовный кодекс с комментариями. Историк! Кстати, Пятнов со слов своего
придурковатого приятеля Тюхи рассказывал, что дерется этот историк будь здоров и
что реакция у него как у накачанной адреналином кошки. Значит, привычными
методами с ним не справишься. Придется придумывать что-то новенькое,
предназначенное специально для него, - эксклюзивное, как теперь говорят.
Кстати, добраться до Тюхи тоже будет непросто. Больница, медицинские
сестры, часы для посещения, соседи по палате... Впрочем, как раз все это не так уж
страшно. Можно даже не входить в палату. Можно послать ему передачу, какиенибудь
апельсины или персики, нашпигованные крысиным ядом, а ещё лучше -
мышьяком. Или это одно и то же? Господи, да какая, в сущности, разница! Все
равно взять яд негде. И потом, это все-таки больница. А вдруг откачают?
Ерунда. Нечего выдумывать сложности, нечего запугивать себя опасностями,
которых, вполне возможно, на самом деле не существует. Нужно пойти в больницу,
осмотреться на местности, выбрать подходящий момент и убить. Просто убить, без
затей и ритуальных плясок. Он долго изучал анатомию, долго тренировался на
трупах своих жертв, а потом проверил и отточил удар на нескольких людях, которые
ещё были живы. Он знал, куда и как нужно ударить, чтобы десятисантиметровое
лезвие перочинного ножа в мгновение ока отправило грешную душу в дальний путь.
"Все просто, - сказал он себе. - Нужны всего-навсего решимость, точный
глазомер, твердая рука и стальные нервы. Нужно просто присесть у постели
больного, поинтересоваться его здоровьем и сделать одно-единственное
отработанное движение рукой - легкое, непринужденное движение, каким под головой
больного поправляют подушку. После этого придется посидеть над трупом ещё
несколько минут, непринужденно болтая с ним о пустяках, заботливо прикрыть
расползающееся по простыням кровавое пятно больничным одеялом, весело
попрощаться и спокойно уйти. Это опасно, рискованно, но к риску он привык
настолько, что порой даже переставал понимать, чего именно ему не хватает -
свежего мяса или привычного риска".
Он остановился перед окном и медленно, стараясь успокоиться, докурил
сигарету до самого фильтра. Это была ещё одна из его старых вредных привычек -
высасывать из сигареты всю дрянь до последней капли. Чтобы получить из одной
сигареты больше смол, никотина и канцерогенов, оставалось разве что разжевать и
проглотить фильтр.
После того как очередной окурок был растерт по замусоренному полу,
Коломиец сходил в ванную и привел себя в относительный порядок перед висевшим
там зеркалом - единственным на всю квартиру.
Примерно через полчаса он уже вышел из такси перед входом в больницу, где
лежал Пантюхин. Было пятнадцать двадцать.
Выйдя от Пигулевского и поймав такси, Илларион подумал, что разумнее всего
сейчас было бы позвонить Сорокину. Говоря по совести, дело зашло уже так далеко,
что вмешательство милиции стало по-настоящему необходимым. "В самом деле, -
подумал Забродов, - к чему мне лишние шишки на лбу? Пускай Сорокин твердой рукой
берет бразды и правит дальше по своему усмотрению - неторопливо, планомерно, в
строгом соответствии с законом, неумолимо и, как говорится, на всю катушку.
Пусть он упечет эту сволочь по всем правилам искусства. Пусть он сделает это
так, чтобы комар носа не подточил, чтобы все улики были налицо и чтобы
арестованному не на что было пожаловаться. Пусть..."
Илларион схватился за карман и вспомнил, что мобильник остался в машине.
"Ну и что, - подумал он. - Вернуться на минутку к Пигулевскому и позвонить от
него. Старик все поймет и, если я попрошу его ненадолго выйти, даст мне
возможность сделать этот звонок без свидетелей. Сорокин не дурак, ему хватит
минуты, чтобы во всем разобраться и принять правильное решение. Он будет мне
благодарен за то, что я нашел этого мерзавца и не поставил его, милицейского
полковника Сорокина, в дурацкое положение, собственноручно доведя это дело до
конца. Ведь после меня, боюсь, допрашивать будет некого, а Сорокину опять
придется спасать мою задницу от обвинения в непредумышленном убийстве. Да,
Сорокин наверняка выразит мне свою горячую признательность. Но..."
Такси тем временем причалило к тротуару. Водитель, перегнувшись через
пассажирское сиденье, выжидательно смотрел на Иллариона через открытое окно.
"Но, - мысленно сказал себе Илларион. - Вот именно - но! В смысле, тпру. Не надо
гнать лошадей. Сорокин будет благодарен, это верно. А я? А родственники тех, кто
погиб? Да и сам Сорокин, если разобраться, тоже... Поймать эту тварь только для
того, чтобы его признали невменяемым? А что если он уже успел уничтожить все
улики? Вряд ли суд признает его виновным, основываясь только на расплывчатых
показаниях Тюхи".
"И потом, - подумал он, - кто я такой? Я - пенсионер, не первой молодости
человек. Не так уж много мне осталось, если разобраться. Пришло время потакать
своим желаниям и капризам, пока ещё есть силы получать от этого удовольствие.
Имею я Право на каприз? Имею, - ответил он себе. - Заслужил, черт побери. В
крайнем случае, буду капризничать в тюрьме. Там тоже люди как-то живут, проживу
и я".
Он плюхнулся на сиденье рядом с шофером и назвал адрес. Машина сорвалась с
места.
- Скажите, - спросил через некоторое время Забродов, - вы верите в карму?
- Чего только на свете не бывает, - подумав, осторожно откликнулся
водитель.
- Знаете, если она действительно существует, то мне в моем следующем
воплощении мало не покажется, - пожаловался Илларион.
- Все под богом ходим, - все так же расплывчато ответил таксист. - Что,
обидели кого-нибудь?
- Собираюсь, - сказал Забродов и замолчал. В молчании они добрались до
места. Илларион расплатился и вышел в теплый июньский вечер, золотой от лучей
заходящего солнца. В ущельях между бетонными пластинами домов уже залегли
глубокие синие тени, с каждой минутой делавшиеся все гуще. Небо на западе
горело, как расплавленный металл, и оранжевые отблески этого пламени отражались
в окнах верхних этажей. Из-за этого казалось, будто половина микрорайона
охвачена пожаром. Мимо Иллариона, петляя, как преследуемый вражескими
истребителями бомбардировщик, с сердитым - гулом пронесся крупный жук. На крутом
вираже он не справился с управлением, с отчетливым щелчком ударился о фонарный
столб и свалился на асфальт, беспомощно перебирая в воздухе лапками.
Такси укатило, на прощание обдав Забродова облаком гнусной вони из
выхлопной трубы. Бывший инструктор спецназа чихнул и немного подышал ртом,
очищая легкие. После этого он вынул сигареты и закурил. Воздух был наполнен
вечерними ароматами, но Иллариону он показался отравленным. Над микрорайоном попрежнему
нависала смутная злобная тень, и Забродов чувствовал себя так, словно
за ним сквозь занавески наблюдало множество горящих первобытной злобой глаз.
Он попытался отогнать посторонние мысли. Темная аура, сектанты-сатанисты,
якобы гнездившиеся некогда в здешних местах, - все это было сущей чепухой.
"Впрочем, - подумал Илларион, - возможно, не такая уж это чепуха. Просто все это
не меняет дела. Есть такие двуногие прямоходящие, к которым неприменимы законы
цивилизованного общества;
Высокий европейский гуманизм - вещь, несомненно, хорошая и даже ходовая,
но вот что сказал бы член Европарламента, если бы некий живописец в шелковом
шейном платке, похожем на несвежую салфетку, употребил за ужином его
семнадцатилетнюю дочь? Что сказал бы бритоголовый буддист, понятно. Он сказал
бы, что таков был предначертанный его дочери путь. Правда, не исключено, что
после этих слов бритоголовый буддист удавил бы живописца с кулинарными
отклонениями голыми руками, наплевав при этом на плохую карму... Но буддисты тут
ни при чем, а вот Европарламент наверняка счел бы своим долгом резко осудить
действия, которые намерен предпринять некий отставной вояка, вечно лезущий не в
свое дело".
Размышляя подобным образом, он дошел до подъезда, в котором жил Коломиец.
"Спокойно", - напоследок предупредил себя Илларион и вошел в подъезд.
Ответом на звонок в дверь была гробовая тишина. "Отлично, - подумал
Забродов. - Ну а на что ты надеялся? Что он будет сидеть и дожидаться, пока за
ним придут?"
Он позвонил ещё дважды, а потом на всякий случай постучал по двери кулаком
- не слишком сильно, но так, что по лестничным маршам пошло перекатываться
гулкое эхо.
В квартире Коломийца по-прежнему царила гробовая тишина, зато соседняя
дверь вдруг открылась, явив взгляду Иллариона сморщенную старушенцию лет
семидесяти пяти, одетую в растянутые тренировочные брюки и полосатую вязаную
кофту.
- Чего буянишь-то? - сварливо осведомилась она, сверля Забродова черными
буравчиками глаз. - Чего хулиганишь? Нету его дома. Два дня уже как нету. Уехал
куда-то.
- Уехал? - удивился Илларион. - А куда, не подскажете?
- Мне не доложился, - отрезала старуха и захлопнула дверь.
Илларион немного потоптался на лестничной площадке, а потом позвонил в
квартиру своей неприветливой собеседницы.
- Ну, чего тебе надо, настырный? - донеслось сквозь дверь. - Ступай домой,
покуда я в милицию не позвонила!
- Бабуся, миленькая, - взмолился Забродов, - пустите позвонить! Мне как
раз в милицию и надо. Я не грабитель, ей-богу! Могу паспорт показать!
- А вот как дашь ты мне по голове, - ответила вредная бабка, - что толку
от твоего паспорта! Может, ты и не грабитель. Может, ты людоед? Почем я, старая,
знаю?
Илларион скривился, представив себе жаркое из старухи.
- Ты рожу-то не криви, - строго сказала бабка, которая, по всей видимости,
подглядывала в дверной глазок. - С голодухи и такая старая вобла, как я, лучше
курятины пойдет.
- Я сытый! - ударив себя кулаком в грудь, вскричал Илларион.
Дверь приоткрылась ровно настолько, насколько позволяла цепочка, и в щели
возник хитрый черный глаз в окружении глубоких морщин.
- Паспорт давай, - сказал глаз.
Илларион пожал плечами и просунул в щель свой паспорт. Взамен он получил
ещё хранившую тепло бабкиной ладони трубку радиотелефона. Поблагодарив, он стал
набирать номер Сорокина, слушая, как за приоткрытой дверью шелестит страницами
паспорта и бормочет себе под нос калорийная старуха.
Сорокин ответил сразу, словно весь день сидел у телефона, дожидаясь
звонка.
- Это я, - сказал Илларион.
- Головка от ..! - свирепо прорычал полковник. - Что это за цирк? Что ты
устроил в больнице, черт бы тебя побрал?!
- Не ори, - сказал Илларион. - Я тебе потом все объясню. Тут вот какое
дело, Сорокин. Я нашел твоего человека, но он, похоже, рванул когти. Я сейчас
стою у него под дверью и не знаю, что делать. Теперь настала твоя очередь!
Сорокин сразу перестал орать.
- Это точно? - быстро, без паузы, спросил он.
- Точно бывает в палате мер и весов, - огрызнулся Илларион. - Конечно,
надо проверить, убедиться.., гм.., осмотреться... Ты меня понимаешь?
- А толком объяснить ты не можешь?
- Не могу, - сказал Забродов, покосившись на дверь. - Так продиктовать
тебе адрес?
Сорокин явился через полчаса с какими-то минутами - один, но в полной
полковничьей форме. Он сердито пожал Иллариону руку и негромко предупредил его,
что, если тревога окажется ложной, ему, Иллариону, не поздоровится. После этого
бравый полковник, сверкая орлами, звездами, пуговицами и нашивками, вынул из
кармана связку подозрительных металлических предметов, просунул два из них в
замочную скважину и принялся осторожно двигать ими взад и вперед, нахмурив брови
и даже высунув от усердия кончик языка.
Замок сдался почти сразу, уступив, как показалось Иллариону, не столько
мастерству Сорокина, сколько его полковничьему авторитету. Дверь открылась без
скрипа.
- Смелость города берет, - подбодрил Илларион полковника, указывая на
открытую дверь.
- Смелость и наглость - разные вещи, - огрызнулся Сорокин и ступил в
прихожую.
Илларион вошел следом, закрыл за собой дверь и сразу же остановился, едва
не налетев на широкую спину Сорокина. Полковник стоял посреди прихожей и
откровенно принюхивался. Илларион тоже принюхался и сразу же поморщился: запах
был не сильный, но весьма откровенный. Так иногда пахло в уничтоженных
артиллерийским огнем аулах, где под развалинами домов и дувалов разлагались на
сорокаградусной жаре трупы людей и животных, которые некому было как следует
похоронить. Здесь запах был в десятки раз слабее, но ошибиться в его природе
было невозможно.
Забродов огляделся. Квартира была обставлена довольно богато, хотя и не
так вычурно, как логово Ярослава Велемировича Козинцева. Повсюду висели картины,
принадлежавшие, по всей видимости, кисти хозяина. Видимо, это было то, что он
писал для себя, не выставляя на продажу. Во всяком случае, Илларион сильно
сомневался, что кто бы то ни было смог бы прокормиться, пытаясь сбыть эти унылые
и мрачные абстрактные композиции, сплошь утыканные сочащимися кровью глазами и
костлявыми конечностями неприятного зеленоватого оттенка.
Равнодушный к живописи Сорокин уже вовсю орудовал на кухне и в кладовой.
Он вернулся через две минуты, убирая в карман носовой платок, который, судя по
всему, только что прижимал к лицу. Иллариону показалось, что с возвращением
полковника вонь усилилась, как будто где-то в недрах квартиры Сорокин подобрал
дохлую крысу и не придумал ничего умнее, как положить её в карман.
- Ты прав, - сдавленно сказал он. - Надо вызывать группу и объявлять этого
мерзавца в розыск. Ты знаешь, что у него в кладовой?
- Не знаю и знать не желаю, - ответил Илларион. - Я, пожалуй, пойду.
- Консервация! - с отвращением произнес Сорокин, не обратив на его слова
ни малейшего внимания.
Выговорившись и дав, таким образом, волю своим чувствам, он схватил трубку
стоявшего в прихожей телефона и стал звонить на Петровку.
...Когда Илларион загнал машину во двор и выбрался из-за руля на ещё
хранивший дневное тепло асфальт, уже совсем стемнело. Он с хрустом потянулся, с
лязгом захлопнул дверцу "Лендровера" и двинулся к своему подъезду, чувствуя себя
как никогда усталым и разбитым. "Приму душ и завалюсь спать, - решил он. - Ну,
может быть, сначала немного почитаю. Нужно же, в конце концов, чем-то перебить
впечатление! А то так, пожалуй, до утра не уснешь..."
Он немного лукавил. Перебить нужно было не впечатление, а отвратительный
запах мертвечины, который, казалось, прилип к ноздрям, насквозь пропитал одежду
и покрыл все тело тонкой липкой пленкой. В квартире Коломийца не было спрятанных
в шкафах и под половицами трупов; там просто испортился набитый мясом
холодильник. Другое дело, что мясо в этом холодильнике было не совсем обычным...
Илларион поднялся к себе на пятый этаж. Лестничная площадка была ярко
освещена. Вставляя ключ в замочную скважину, Илларион краем глаза покосился на
чердачный люк. Обитые жестью тяжелые створки были плотно закрыты и заперты на
висячий замок. Забродов невесело усмехнулся, вспомнив пуганую ворону. "Нет, -
подумал он, - это исключено. Он же долго за мной наблюдал и знает, что меня
голыми руками не возьмешь. Жажда мести - сильная штука, но в данном случае
инстинкт самосохранения просто обязан оказаться сильнее. Мой коллега-каннибал,
наверное, уже очень далеко и с каждой секундой становится все дальше. А ведь ему
будет очень непросто, - мстительно подумал Забродов. - Он ведь не урка и не
привык жить в бегах. Он у нас художник, корифей духа, гигант мысли. Ловить таких
- одно удовольствие для железнодорожных ментов. А ещё в пути ему придется
питаться чем попало, ночевать где придется и шарахаться от каждой форменной
фуражки. Человек, впервые в жизни подавшийся в бега, как правило, уверен, что
каждый встречный и поперечный знает его в лицо и мечтает на него донести".
"Так тебе и надо, - подумал Забродов. - Чтоб ты подавился вокзальной
котлетой, на пятьдесят процентов состоящей из хлеба и на пятьдесят - из
панировочных сухарей. Чтоб ты сдох от этой котлеты, срань поганая! Чтоб тебя
прирезали бомжи, польстившись на твой замшевый пиджак. Чтоб тебя сожрал
настоящий каннибал, который разнообразит свое меню человечиной не из идейных
соображений, а просто потому, что хочет есть. Вот это самый логичный конец для
каннибала - быть съеденным другим каннибалом, пусть не таким идейным, но зато
более проворным".
- Ом мани падме хум, - пробормотал Илларион, нырнув в прихожую, и на
всякий случай осенил себя крестным знамением. - Господи, прости меня, грешного,
- добавил он по-русски, - но, если быть до конца откровенным, иногда я тебя не
понимаю. Куда ты смотришь?
Он немного постоял в темной прихожей, словно и впрямь ожидал получить
ответ, ничего не дождался и включил свет.
Первым делом он внимательно осмотрел квартиру, заглянув во все закоулки.
Как и следовало ожидать, квартира была пуста. Маньяк-каннибал трясся где-то в
электричке или в кабине попутного грузовика, удаляясь от Москвы со всей
скоростью, на которую был способен. Илларион попытался разобраться в своих
чувствах, но не смог. Он не понимал, испытывает ли облегчение оттого, что эта
история закончилась, или, наоборот, горькое разочарование. В конце концов он
пришел к философскому выводу, что все делается к лучшему. Коломийцу все равно не
уйти, а он, бывший инструктор спецназа ГРУ Илларион Забродов, и так сделал
больше, чем вся столичная милиция, вместе взятая. Он нашел маньяка, и этого
более чем достаточно. Не хватало ещё руки об него марать...
На ходу стаскивая с себя пропотевшую рубашку, он направился в ванную, и
тут зазвонил телефон. Невнятно выругавшись, Забродов изменил курс и снял трубку.
- Слушаю, - сказал он. - Да, Забродов. После этого он замолчал и довольно
долго вслушивался в то, что бормотала телефонная трубка. Брови его при этом
находились в непрестанном движении, то высоко задираясь, то сходясь к
переносице. В конце концов они утвердились в позиции, выражавшей крайнюю степень
озабоченности и неудовольствия.
- Ну, хорошо, - сказал Забродов. - Не знаю, зачем тебе это понадобилось,
но я приеду. Да, один и без оружия. Но учти, дурак: если с его головы упадет
хотя бы один волосок... Да нет, приятель, я не угрожаю. И оскорблять тебя я не
намерен. Ты обыкновенный дурак. Да еду я, еду... Тут недалеко. Ты же в курсе.
Только помни, о чем я тебя предупредил. Все, отбой.
Он повесил трубку и стал напяливать обратно наполовину снятую рубашку. Как
выяснилось, день ещё не закончился и радость Иллариона по поводу того, что ему
удалось не замарать рук, тоже оказалась преждевременной.
Коломийцу повезло: он подъехал к больнице уже после того, как поднятая
"Лендровером" Забродова пыль осела на асфальт. Изумленному и настороженному
взору Владимира Эдгаровича предстала довольно необычная картина: на широком
больничном крыльце, широко расставив ноги в высоких ботинках, сидел здоровенный
омоновец. Его круглая физиономия имела нездоровый синеватый оттенок, черный
берет свалился с остриженной наголо головы и валялся поодаль. Омоновец одной
рукой держался за шею, морщась при этом от боли, а другой придерживал у рта
увесистый брусок портативной рации. В двух шагах от него люди в белых халатах
суетились вокруг какого-то штатского, который очумело вертел головой во все
стороны, растянувшись во весь рост на рыжих метлахских плитках крыльца.
На заднем плане маячило знакомое лицо. Увидев Анну Александровну Сивакову,
Коломиец шарахнулся было назад, но тут же взял себя в руки: теща участкового,
который закончил свой жизненный путь в кастрюле с пельменями, не знала его в
лицо. Тем не менее присутствие ОМОНа и Сиваковой показалось Коломийцу
заслуживающим самого пристального внимания. В больнице творилось что-то не то, и
умнее всего было бы туда вовсе не соваться.
- Я не виноват, - пробормотал себе под нос Владимир Эдгарович. - Вы меня
сами заставляете, неужели не ясно?
Он опустил руку в карман своего замшевого пиджака и двинулся вперед,
стараясь идти не слишком, быстро. Пальцы в кармане сомкнулись на рукоятке
пружинного ножа, который одно время был украшением его коллекции, пока не
уступил пальму первенства более утонченному и изящному изделию. Коломиец
чувствовал себя разведчиком, ползущим в темноте по минному полю прямиком на
выставленное противником проволочное заграждение. Сердце билось где-то в глотке,
и каждый его удар гулко отдавался в ушах, сотрясая все тело; по всем кровеносным
сосудам циркулировал чистый адреналин. Тело было ледяным и невесомым, глаза
бегали из стороны в сторону, как камеры слежения.
На него никто не обратил внимания. В дверях Коломийцу пришлось
посторониться, чтобы пропустить санитаров, которые с двух сторон поддерживали
штатского, только что отдыхавшего на крыльце. Поддерживаемый выглядел неважно и
тоже потирал шею под нижней челюстью.
"Господи, - подумал Коломиец, входя в прохладный вестибюль, - что я делаю?
Ведь невооруженным глазом видно, что это настоящее осиное гнездо! Бежать, бежать
без оглядки!"
Нечеловеческим усилием воли он взял себя в руки. Тюху было просто
необходимо заставить замолчать. А омоновец... Ну, мало ли в Москве омоновцев? Да
они же, если приглядеться, торчат на каждом углу, в каждой подворотне, возле
каждой коммерческой палатки! Это ведь вовсе не означает, что все они охотятся на
Владимира Эдгаровича Коломийца, правда?
Он отлично осознавал то, о чем думал несколько часов спустя Забродов: имея
привычку прятаться и нападать из засады, он не умел убегать и скрываться.
Вынужденный каждую минуту ожидать нападения и ареста, он нервничал по самым
ничтожным поводам и пугался каждой тени. Неопытным беглецам всегда кажется, что
на них все смотрят и показывают пальцем: вот он, держи вора! На самом-то деле
это далеко не так, и Владимир Эдгарович понимал это - увы, умом, а не сердцем.
"На воре шапка горит", - с горечью думал он, подходя к стоявшему в углу
вестибюля столику, на котором лежали списки больных.
Он быстро отыскал папку с надписью "Травматология", но тут возникло
затруднение: фамилия Тюхи была ему неизвестна. В списках больных не были
обозначены ни диагноз, ни год рождения - только фамилия, инициалы, номер палаты
и короткое описание состояния больного: "ср. тяж.", "тяж.", "норм."... Владимир
Эдгарович мысленно проклял собственную непредусмотрительность и углубился в
пристальное изучение списков. Поначалу он просто пробежал списки глазами,
обращая внимание только на фамилии, которые начинались с буквы "Т". Здесь были
какие-то Татарниковы, Темляковы, Тарасовы и даже один восточный человек по
фамилии Темирбулатов, но ни одна из этих фамилий не сокращалась до Тюхи.
Коломиец вздохнул и начал читать список подряд, подумав между делом, что
прозвище "Тюха" могло не иметь никакого отношения к фамилии своего обладателя.
Он видел Тюху, и ему показалось, что эта кличка подходит ему как нельзя лучше.
В тот самый миг, когда он уже отчаялся найти Тюху в списке и решил пойти
по коридору, заглядывая подряд во все палаты, на глаза ему попалась фамилия
Пантюхин. Судя по списку, этот Пантюхин один занимал целую палату и находился в
состоянии, которое врачи определяли как "ср. тяж.". Владимир Эдгарович почесал
переносицу под дужкой очков и решил, что начать, пожалуй, следует именно с него.
Пантюхин отлично сокращался до Тюхи, и, кроме того, звериное чутье каннибала
подсказывало Владимиру Эдгаровичу, что это именно тот человек, ради которого он
предпринял столь рискованную вылазку.
Он самым законопослушным образом получил в гардеробе белую накидку,
которая не показалась ему ни стерильной, ни даже по-настоящему чистой, и
решительно двинулся к цели, ориентируясь по стрелкам с надписями
"Травматология".
Там, в длинном коридоре, под лампами дневного света, его ждал настоящий
удар: возле палаты, в которую он направлялся, на старомодном фанерном стуле
сидел человек в сером милицейском камуфляже. Второй омоновец - тот самый, что
пару минут назад сидел на крыльце, - стоял рядом с ним, все ещё продолжая
массировать шею. Только теперь Владимир Эдгарович обратил внимание на то, что
оба омоновца вооружены дубинками, наручниками, пистолетами и баллончиками со
слезоточивым газом. Вряд ли они явились сюда в таком виде, чтобы навестить
больного приятеля;, скорее всего, они охраняли мирный сон лежавшего за закрытой
дверью палаты Пантюхина.
Он прошел мимо, не чуя под собой ног, ещё раз повернул за угол и оказался
в тупике, в торце которого было большое, зачем-то забранное снаружи густой
металлической сеткой окно. Здесь было всего две двери: в какую-то палату и в
мужской туалет. Из двери туалета несло хлоркой и табачным дымом.
Дальше дороги не было. Коломиец заставил себя остановиться и подумать. У
него ещё оставалась слабая надежда на то, что Пантюхин и Тюха - разные люди, но
он уже чувствовал, что это не так. Противник с неожиданной и пугающей резвостью
опередил его как минимум на один ход, а может быть, и больше. Ощущения Коломийца
в данный момент были сродни ощущениям оказавшегося под шахом черного короля:
куда ни посмотри, кругом одни белые фигуры, а над головой уже нависла тень
неминуемой гибели. Еще один ход белым ферзем, и партия будет бесславно
проиграна.
"К черту шахматы, - подумал он. - Речь идет не о какой-то там партии, а о
жизни. О моей жизни, черт бы её побрал!"
В туалете с ревом обрушилась выпущенная на волю из смывного бачка вода.
Щелкнула задвижка. Коломиец вздрогнул: он ничуть не удивился бы, если бы из
сортира, на ходу застегивая ширинку и поправляя пояс с тяжелой кобурой, выбрался
ещё один омоновец. Но ему снова повезло: из распахнувшейся двери показалась
сначала закованная в гипсовую броню, торчащая под углом сорок пять градусов к
полу нога, потом два облупленных алюминиевых костыля, а следом за костылями из
сортира выдвинулся некий небритый гражданин в полосатой пижаме, от которого со
страшной силой разило табачищем. У него были живые глуповатые глаза и большой
рот, которому явно не терпелось открыться и поболтать.
- Я извиняюсь, - сказал ему Коломиец, - что это у вас тут милиции столько?
Шишку какую-нибудь привезли?
- Сам не пойму, - охотно отозвался человек на костылях. - Пацана какого-то
караулят. Вроде с мотоцикла он сверзился. Может, переехал кого, вот они его и
пасут, чтоб когти не рванул.
- А-а-а, - умело разыгрывая разочарование, протянул Владимир Эдгарович, -
а я-то думал...
Обладатель костылей и гипсовой ноги был не прочь поговорить еще, но
Коломиец, недолго думая, нырнул в туалет и заперся там на задвижку. В тесном
сортире было сине от табачного дыма, а насыщенный испарениями хлорки воздух
разъедал глаза. Окна здесь не было вовсе, зато на месте дверной ручки имелось
небольшое отверстие с разлохмаченными краями. Коломиец присел на корточки и
приник к отверстию глазом. Через дырку была видна часть противоположной стены и
угол узкого подоконника. Некоторое время на фоне стены нерешительно маячил
краешек полосатой пижамы, но вскоре он исчез, и Коломиец расслышал удаляющееся
постукивание костылей.
Тогда он покинул свое убежище, напустил на себя деловой вид и решительно
двинулся к выходу. Омоновцы, караулившие Пантюхина, окинули его равнодушными
взглядами и отвернулись.
Он выбрался из больницы без приключений, испытав при этом облегчение
человека, благополучно перебежавшего дорогу прямо перед носом у бешено мчащегося
грузовика. Впрочем, облегчение немедленно сменилось разочарованием и испугом:
Пантюхин был недоступен, и оставалось только гадать, по какой причине его решили
взять под охрану.
Уже подняв руку, чтобы проголосовать проезжавшему мимо такси, Коломиец
вдруг вспомнил вычитанное в каком-то детективном романе правило: никогда не
садиться в первую подвернувшуюся машину. Может оказаться, что эта машина
подвернулась тебе совсем не случайно...
Он резко опустил руку и отвернулся, делая вид, что это не он только что
голосовал. Таксист, который уже включил указатель поворота и перестроился в
крайний правый ряд, пожал плечами и, пробормотав: "Чертов придурок!", дал газ.
Владимир Эдгарович добрался до дома пешком. Он понимал, что это глупо и
расточительно в смысле траты драгоценного времени, но ничего не мог с собой
поделать: общественный транспорт пугал его ещё сильнее, чем такси, на которые он
уже не мог смотреть без содрогания. Милиционеры всегда маскируются под
таксистов, когда выслеживают жертву, это аксиома. Сядешь к такому в машину,
назовешь ему адрес, а он отвезет тебя прямиком на Петровку, 38. А по дороге,
естественно, обнаружится, что на дверях изнутри нет ни одной ручки...
По дороге он пытался размышлять, но его отвлекали проносившиеся мимо
машины и пешеходы, которые, как нарочно, все время путались под ногами со своими
сумками, собаками на поводках и детишками, перемазанными мороженым. Троллейбусы
выли, как заблудшие души в чистилище, велосипедные звонки назойливо лезли в уши,
дробя на куски тишину, в которой он так нуждался. Проклятое солнце слепило даже
сквозь темные стекла очков, мир вокруг Владимира Эдгаровича тонул в пестром
хаосе бестолково перемешанных цветов и излишне резких звуков.
Потом стало немного легче, и он понял, что солнце спряталось за крыши
многоэтажных домов. Транспортный поток заметно поредел, да и пешеходов на
тротуаре становилось все меньше. Коломиец почувствовал, как гудят от непривычной
нагрузки ноги, и свернул к автобусной остановке.
В автобусе уже почти не осталось пассажиров, и он проехал две оставшиеся
остановки в покое и уединении. Это дало ему возможность немного собраться с
мыслями.
Игра действительно была проиграна. Белые фигуры стояли стеной, в которой
не осталось ни одной бреши. Пантюхина взяли под охрану неспроста: он что-то знал
и наверняка уже успел поделиться своим знанием с ищейками. Да, Пятнова нужно
было убрать сразу же, как только он выполнил поручение, буквально в тот же
вечер. Ведь это было так просто! Что стоило размозжить ему череп молотком и
бросить труп посреди улицы? Ошибка. Ах, какая это была ошибка - оставить его в
живых! Сопляк, конечно же, проболтался приятелю, и теперь все рушилось буквально
на глазах.
Коломиец едва не застонал, осознав, что погубил себя собственными руками.
Один неверный ход следовал за другим, а он все тешил себя иллюзией, что
противник намного глупее и что все ещё можно исправить. Противник действительно
казался глупым, но за сплошным фронтом круглоголовых пешек все это время
стремительно и бесшумно перемещался белый ферзь - невидимый, грозный, неумолимый
и такой хитрый, что поначалу тоже выглядел обыкновенной пешкой. А он, Коломиец,
самонадеянно и небрежно передвигал свои фигуры, жертвуя одну за другой, пока не
оказался в полном одиночестве перед лицом неотвратимо надвигавшейся гибели.
Теперь он прозрел, но прозрение пришло слишком поздно. Он чересчур долго
действовал так, словно был единственным живым актером в театре теней. Он бежал
из своей квартиры, но при этом даже не потрудился уничтожить или хотя бы
спрятать свои запасы и "сувениры". Для него в них заключался если не весь смысл
жизни, то, по крайней мере, большая его часть; для ищеек они станут
обыкновенными уликами, вещественными доказательствами по делу с многозначным
номером. Ищейки будут просто счастливы найти неопровержимые доказательства его
вины, которые он сам любезно предоставил в их распоряжение. Почему он это
сделал? Ах, если бы знать! Скорее всего, потому, что никогда по-настоящему не
верил в возможность разоблачения. Бегство из дома было обыкновенной мерой
предосторожности, предпринятой скорее для проформы, чем по необходимости.
Почему, ну почему он был таким слепым, самоуверенным болваном?!
Ответ лежал на поверхности. Он ничего не знал о белом ферзе и действовал
так, словно его вовсе не было на доске. Но теперь все изменилось. Теперь он
отлично представлял себе расстановку сил, сам по-прежнему оставаясь в тени.
Белые готовы были поставить ему мат в два хода, но они об этом пока что даже не
подозревали. Они чувствовали за собой силу, как раньше чувствовал свое
превосходство он сам, и это ощущение должно было их погубить, как едва не
погубило его. Осторожно двигаясь в тени, можно будет переместиться на удобную
позицию и оттуда нанести стремительный удар. Когда белый ферзь покинет доску, на
ней останется только растерявшееся стадо глупых деревяшек, не представляющих
никакой опасности и не являющихся реальной силой.
Белым ферзем был Забродов. Возможно, момент для его ликвидации ещё не был
упущен. Но сначала нужно сходить домой - к себе домой, а не в тоскливую берлогу,
служившую ему убежищем в последние два дня, - и тщательнейшим образом уничтожить
все улики. После этого на руках у ищеек не останется ничего, кроме пустопорожней
болтовни, на основании которой ни один прокурор не выдаст санкции на арест.
Конечно, это нужно было сделать сразу же, но лучше поздно, чем никогда!
В последний момент он все-таки решил зайти на квартиру, которую снимал в
соседнем доме. Подъезд здесь выходил на другую сторону, так что Коломиец имел
возможность войти в дом незаметно для своих соседей и тех, кто мог караулить его
во дворе его дома.
Он поднялся на шестой этаж, отпер дверь и первым делом сходил на кухню за
стоявшей в холодильнике бутылкой пива. Он понимал, что пить пиво в жару, да ещё
на голодный желудок - не лучший способ утоления жажды в сложившейся ситуации. Но
внутри у него все пересохло и потрескалось, словно он всухомятку сжевал
килограмм соли, а при мысли о том, чтобы выпить воды из-под крана, его начинало
мутить - он никогда не пил эту отраву, не подвергнув её кипячению и фильтрации.
После первых трех глотков жажда немного отступила. Коломиец закурил
сигарету и, поочередно прикладываясь к бутылке и затягиваясь ароматным дымом,
подошел к окну, выходившему во двор его дома. Под ногами у него похрустывал
мусор, раздавленные окурки прилипали к подошвам. Между оконными рамами жужжала и
билась залетевшая туда крупная муха, обреченная на мучительную смерть в своей
стеклянной тюрьме.
Голова начала приятно кружиться, а все проблемы как-то съежились и
отступили на второй план. Он добрых две минуты разглядывал муху, сравнивая её
незавидную судьбу с тем положением, в котором оказался сам, и лишь после этого
сосредоточился на том, что происходило во дворе.
Адреналиновый взрыв разом вышиб из него весь хмель. Бутылка выскользнула
из внезапно потерявших чувствительность пальцев, ударилась донышком о носок его
ботинка, отскочила и с глухим рокотом покатилась по полу, оставляя за собой
пенную пивную дорожку. Дрожащей рукой он поднес к губам сигарету, но изжеванный
фильтр почему-то ткнулся в щеку. Со второй попытки он попал сигаретой в рот, но
затянуться забыл. Сигарета медленно тлела у него в зубах, дым разъедал глаза, но
он даже не щурился, оцепенело наблюдая за тем, как из его подъезда,
переговариваясь и брезгливо кривя лица, выходят люди в милицейской форме.
На стоянке перед домом стоял зеленый микроавтобус "УАЗ", сине-белая
патрульная машина и черная "Волга" со сверкающими хромированными колпаками.
Вокруг них, покуривая, бродили водители в форме. Какие-то люди грузили в
микроавтобус большие картонные коробки, старательно отворачивая от них лица. Тут
же топтался пузатенький крепыш с профессиональной видеокамерой на плече,
фиксируя происходящее. Судя по наплечной кобуре, периодически мелькавшей под
распахнутыми полами его джинсовой куртки, это был не оператор С телевидения, а
ещё один оперативник.
- Не оператор, - не слыша собственного голоса, громко повторил Коломиец. -
Оперативник. Всем все ясно?
Вокруг машин толпились любопытные. Они держались на почтительном
расстоянии, но и там многие из них время от времени отворачивались и зажимали
носы. "Что за черт, - подумал Коломиец. - Неужели холодильник испортился?
Пропало мясо. Все, все пропало... Странно, ведь у холодильника ещё не истек
гарантийный срок..."
Все было окончательно ясно, кроме одного: почему, черт побери, испортился
холодильник? На минуту это показалось Коломийцу по-настоящему важным, но потом
он понял, что теперь ничто на свете уже не имеет значения. Его картины, его
мебель, его коллекция ножей и другая коллекция, состоявшая в основном из
внутренних органов, его запас продовольствия, его сбережения, спрятанные под
отставшей половицей в спальне, - да что там, вся его жизнь! - все, все теперь
потеряло какое бы то ни было значение и представляло интерес разве что для
прокуратуры и суда.
Ему показалось, что он уже умер и бесшумно парит в ледяном безвоздушном
пространстве, но тут из подъезда вышел Забродов, и Владимир Эдгарович разом
обрел почву под ногами. Это было так, словно он и впрямь упал на землю с
приличной высоты; у него даже пятки заныли от удара, которого на самом деле не
было.
Это был он - плагиатор, самозванец, белый ферзь, спутавший все его планы и
превративший наполненную высшим смыслом жизнь Владимира Эдгаровича в непрерывное
и бесцельное паническое бегство. Это был шпик, филер, стукач, фокстерьер на
жалованье; это был реальный враг, олицетворявший все, что Коломиец так ненавидел
в безликой людской толпе. О, у этого негодяя имелось собственное лицо, но это
было лицо толпы, изменчивое и лживое.
Окурок обжег ему губы. Коломиец выплюнул его на пол и почувствовал, что во
рту снова пересохло. Он с сожалением посмотрел на разлитое по полу пиво и увидел
свой окурок. Тот продолжал тлеть, лежа на пожелтевшем куске газетной бумаги. Под
его горячим кончиком уже образовалось коричневое пятно, которое росло и темнело
буквально на глазах, готовясь вспыхнуть.
Коломиец зачарованно смотрел на пятно. Над газетой поднялась тоненькая
струйка дыма, в середине пятна возникло неровное отверстие, окаймленное
тончайшей огненной чертой, которая то вспыхивала, то угасала в такт неощутимым
колебаниям воздуха в комнате. Спустя несколько секунд огонь достаточно окреп для
того, чтобы превратиться из ползучих искр в чистое пламя. Потухший окурок,
который дал ему жизнь, сморщенным трупиком провалился в прожженную им же дыру.
Газета вспыхнула как порох, зашевелилась, съежилась и погасла, оставив после
себя только горку черного летучего пепла да полную комнату отвратительно
вонявшего паленой бумагой дыма.
"Огонь, - подумал Коломиец. - Надо же, настоящий огонь! И никакого пожара.
Ну а если даже и пожар, так что же? Говорят, огонь очищает. Кое-кому в этом
городе не мешало бы очиститься. Интересно, кому? Ну, об этом не так уж трудно
догадаться. Как это реально осуществить - вот вопрос, на который у нас пока что
нет ответа..."
Он сел на скрипучую раскладушку, привалился спиной к стене, закурил ещё
одну сигарету и стал думать, время от времени дуя на её тлеющий кончик и
зачарованно глядя на жаркий оранжевый уголек. Его бессвязные мысли превратились
в четкий план раньше, чем сигарета догорела до конца. Тогда Владимир Эдгарович
вынул бумажник, пересчитал наличность, удовлетворенно кивнул и решительно встал
с раскладушки.
Он снова был бодр, свеж и полон решимости. Пришла пора поставить на карту
все, что у него осталось, и дать последний бой.
Он просто не мог исчезнуть, не поквитавшись напоследок с Забродовым.
Белого ферзя необходимо смахнуть с доски хотя бы в самом конце партии. Коломиец
точно знал, что, если он этого не сделает, ему не будет покоя ни на этом, ни на
том свете.
Илларион вышел из машины, чувствуя себя довольно глупо из-за напяленного
прямо на голое тело легкого израильского бронежилета. Поверх жилета он натянул
майку, а поверх майки - легкую матерчатую куртку. Несмотря на поздний час, во
всей этой сбруе было чертовски жарко. Илларион потел и злился. Разумеется, если
бы речь шла только о его собственной жизни, подаренный сослуживцами бронежилет
остался бы преспокойно висеть в шкафу. Но у Коломийца появился заложник, и это в
корне меняло дело: теперь Илларион просто не имел права рисковать.
Ножа, которым обычно орудовал маньяк, Забродов не боялся. Но Коломиец мог
каким-то образом раздобыть огнестрельное оружие. Ведь рассчитывал же он на чтото,
вызывая Иллариона сюда! Имея деньги, купить ствол не так уж сложно, а с
маленького расстояния попасть во взрослого мужчину ещё проще, даже если ты
подслеповат и стреляешь впервые в жизни. "Только бы не дробовик, - подумал
Илларион", мягко ступая по асфальту тротуара. - Если крупной сечкой, да в
физиономию.., бр-р-р!"
Он заметил, что крадется, и перешел на нормальный шаг. Окна магазина,
принадлежавшего Марату Ивановичу Пигулевскому, были непривычно темны и
безжизненны. В лавке не горело даже дежурное освещение, зато тротуар перед
магазином буквально купался в свете люминесцентных ламп повышенной
интенсивности. В такой ситуации можно было с одинаковым успехом подползать к
дверям по-пластунски или рубить строевым шагом, разобравшись в колонну по шесть.
Илларион выбрал золотую середину и подошел к дверям нормальной, немного ленивой
походкой усталого человека, которого на ночь глядя против его воли вытащили из
дому и заставили заниматься черт знает чем.
Наружная дверь магазина была приоткрыта на палец. Илларион недовольно
пожевал губами, дернул плечом и решительно распахнул её. В узком застекленном
тамбуре было тихо и пусто. Сквозь отмытое до полной прозрачности толстое стекло
внутренней двери хорошо просматривался озаренный проникавшим с улицы светом
торговый зал. По углам лежали глухие черные тени; стекло, фарфор и старая бронза
таинственно поблескивали в полумраке. Где-то здесь, среди сокровищ Марата
Ивановича, прятался каннибал. Сумасшедший или нет, он выбрал самый верный способ
выманить Забродова из дому.
Положив ладонь на узорчатую литую бронзу дверной ручки, Илларион криво
усмехнулся. Если бы Коломиец хотел просто убить его, он вполне мог устроить
засаду где-нибудь возле его дома. Но он вызвал его сюда, на нейтральную
территорию, предварительно обзаведясь заложником. Значит, предстояла беседа,
одна мысль о которой навевала на бывшего спецназовца жуткую скуку. Ну о чем, в
самом деле, ему было говорить с Коломийцем? Что умного мог ему сказать этот
доморощенный каннибал? Тоска, тоска... Впрочем, Илларион отлично сознавал, что
разговор по душам даст Марату Ивановичу шанс остаться в живых.
"Только бы не дробовик", - подумал он снова и решительно распахнул
внутреннюю дверь тамбура.
Наверху раздался глухой шум, и в то же мгновение на Забродова с тяжелым
плеском обрушилась волна какой-то жидкости. Сорвавшееся с шаткой опоры жестяное
ведро ударило его по плечу и с грохотом запрыгало по полу.
- Идиотская шутка, - отплевываясь, сказал Забродов и в тот же миг понял,
что ни о каких шутках не может быть и речи: маслянистая дрянь, которой его
окатили, одуряюще пахла бензином.
Собственно, это и был бензин.
"Ловко, черт подери, - подумал Илларион. - Шутка действительно дурацкая,
из репертуара пионерлагеря, но сработала как надо. К этому, если честно, я не
был готов. Это тебе не дробовик... Ну, и что же дальше?"
В темном углу чиркнуло колесико зажигалки. Вспыхнул язычок пламени, и
сразу же загорелся длинный, скрученный из бумаги фитиль. Пляшущее оранжевое
пламя высветило черепаший подбородок, темные очки и длинные волосы.
- Только не надо пытаться бежать, - сказал Коломиец. - Наш общий знакомый
находится в таком же положении, как и вы, с той лишь разницей, что он не может
бегать.
- Вот еще, - сказал Илларион, безуспешно пытаясь стереть с глаз и губ
вонючий бензин. - Вы странный человек. Если бы я вас боялся, я бы сюда не
пришел. Марат Иванович, ты жив? - повысив голос, крикнул он в темноту.
- Илларион? - послышалось в ответ со стороны кабинета. - Уходи отсюда!
Этот человек сошел с ума.
Голос у Марата Ивановича был испуганный, но не более того.
- Вранье! - выкрикнул Коломиец. - Я нормальнее вас!
Он поднес к пылающему фитилю новый бумажный жгут. Перед тем как бумага
вспыхнула, Илларион успел разглядеть на ней отпечатанные архаичным латинским
шрифтом строки и понял, что Коломиец, заготавливая фитили, не особенно
церемонился с книгами. До поры до времени Илларион решил не высказывать своего
отношения к подобному варварству, но сделал в памяти зарубку, прибавив к
длинному списку совершенных каннибалом преступлений ещё одно.
- Ладно, нормальный, - нарочито грубо сказал он, - куда прикажете?
- В кабинет, прошу вас, - с издевательской вежливостью пригласил Коломиец.
- Только сначала заприте дверь. Я не хочу, чтобы нашему разговору помешали. И
имейте в виду, если вы привели с собой группу захвата, вы со стариком умрете
первыми.
- Имейте в виду, - передразнивая его, сказал Илларион, - что если бы со
мной была группа захвата, вы давно валялись бы на полу с пулей между глаз. Ваш
факел отлично виден с улицы, и не нужно быть снайпером, чтобы вышибить вам
мозги. Вы об этом не подумали? Подумайте. Чего вы добиваетесь? Нелегал из вас,
простите, как из бутылки молоток. Допустим вы расправитесь со мной. Допустим
даже, что вам удастся после этого выбраться из Москвы. Ну а дальше-то что? Вы же
добежите до первого милиционера, не дальше.
- Там посмотрим, - сказал Коломиец. - Поджарить вас - это само по себе
очень неплохо. Заприте дверь, я сказал!
- Если бы вы знали, - запирая дверь, со вздохом сказал Илларион, - сколько
раз меня пытались поджарить, вы бы наверняка попытались придумать что-нибудь
пооригинальнее. Впрочем, измыслить способ, которым меня ещё не пробовали
прикончить, довольно сложно.
- Странное заявление для историка литературы, - ядовито заметил Коломиец.
- А мы вообще живем в довольно странном мире, - сказал Илларион. - Кого
тут только не встретишь! Историк литературы с бурным прошлым - это ещё что! Я
вот недавно познакомился с одним художником, который убивал и ел людей, -
видимо, из чисто эстетических соображений, потому что выбирал в основном
молоденьких девушек. Кстати, я видел ваши картины. Хотите знать мое мнение? Вы
дерьмовый художник, Коломиец.
- Много вы понимаете, - возразил Владимир Эдгарович. - Пожалуйте в
кабинет.
Илларион пошел, куда было ведено. По дороге ему подумалось, что вывести
Коломийца из душевного равновесия, пожалуй, не так-то просто.
Коломиец вошел следом, включил свет и снял темные очки. Он зачем-то
подышал на стекла, потер их о лацкан своего замшевого пиджака и спрятал очки в
нагрудный карман. Глаза у него были маленькие, глубоко посаженные и какие-то
тусклые, словно две оловянные пуговицы.
Марат Иванович сидел в своем кресле, привязанный к нему шнуром от
электроплитки и собственным брючным ремнем. Илларион сразу увидел, что эти путы
способны удержать на месте разве что напуганного старика. Впрочем, даже такая
предосторожность была излишней: и сам Пигулевский, и все, что его окружало, было
обильно полито бензином. В углу валялась пустая пластиковая канистра.
Марат Иванович грустно посмотрел на Иллариона. С его волос капал бензин,
стекая по щекам, забираясь в глаза и обильно смачивая губы. Пигулевский тряхнул
головой, сплюнул дрянь и вымученно улыбнулся Забродову.
- Ничего, Марат Иванович, - сказал ему Илларион и непринужденно уселся в
свободное кресло. - Как-нибудь прорвемся. Извини, что так неловко получилось.
Убытки я тебе возмещу, клянусь.
- Сомневаюсь, что у вас будет возможность это сделать, - сказал от дверей
Коломиец. - Просто не успеете.
Илларион повернулся к нему и удивленно поднял брови.
- Вы ещё здесь? Слушайте, какого черта? Бегите, спасайтесь! А вдруг
получится? Вы уже доказали, что способны меня перехитрить. Может, хватит?
Помните песню: "Может быть, пора угомониться..."? Вы и так отняли у меня кучу
времени. Вы мне надоели, Коломиец, можете вы это понять? Вы меня раздражаете. Я
терпеть не могу, когда убивают людей, уродуют книги и поливают бензином меня и
моих знакомых. Что вы вытворяете? А ещё интеллигентный человек! Ступайте,
ступайте! У нас с Маратом Ивановичем куча дел. Надо здесь прибраться, принять
душ, постирать одежду... Идите, Коломиец. Обещаю, что не стану за вами гоняться.
Марат Иванович выслушал эту ленивую и одновременно раздраженную тираду с
округлившимися от удивления глазами. Он явно не имел ни малейшего представления
о том, кем на самом деле был его знакомый Владимир Эдгарович Коломиец.
- Какое благородство! - воскликнул Коломиец. - Ну а я обещаю, что живыми
вы отсюда не выйдете. Вы оба, я ясно выразился? Вы, Забродов, разрушили мою
жизнь, а этот старый негодяй вам помог. Для начала я сожгу вас живьем, а там
посмотрим.
- Вы слишком много болтаете, - сказал Илларион. - Имейте в виду, что я
умею терпеть боль. Это, конечно, будет очень больно, но, прежде чем я потеряю
сознание, я успею до вас добраться. А тогда я вас уже не выпущу, даже не
надейтесь.
Говоря, он шарил глазами по захламленному столу Пигулевского и наконец
нашел то, что искал. Это был дешевый и, по мнению Иллариона, довольно безвкусный
ножик для разрезания бумаги, выполненный в форме стилета с узким плоским лезвием
из дрянного мягкого железа и оловянной, раскрашенной под бронзу рукояткой в
форме обнаженной женской фигуры. Присутствие этой безвкусной поделки на рабочем
столе антиквара Пигулевского всегда удивляло Иллариона и даже смешило. Ножик
подарила Марату Ивановичу внучка, и он со старческой сентиментальностью держал
его на виду, чем, по мнению Иллариона, наносил ощутимый вред своей репутации.
Забродов с самым непринужденным видом протянул руку и взял ножик.
Хромированное лезвие гнулось, как алюминиевая проволока, и было начисто лишено
упругости, а неудобная рукоятка казалась чересчур тяжелой. Эта безделушка ни в
коем случае не могла считаться оружием, однако Коломиец насторожился.
- Немедленно бросьте нож! - почти взвизгнул он и торопливо поджег новый
бумажный фитиль. - Сейчас же бросьте его на пол, пока я не бросил это в вас!
И он тряхнул пылающим бумажным жгутом.
- Черта с два, - сказал Илларион и принялся чистить ногти тупым кончиком
ножа. - Давайте, поджигайте! Куда там, вы ведь ещё не выговорились. Знаете, в
чем главная беда таких, как вы? Вам непременно нужно произнести речь. Ни один
маньяк не может без этого обойтись. Вы посмотрите любой американский триллер,
там это все очень хорошо изображено.
- Я не маньяк, - выкрикнул Коломиец, - и здесь вам не кино! Какие ещё
триллеры! Бросайте нож, я сказал! Считаю до трех! Раз.., два...
- Брось нож, Илларион, - попросил Марат Иванович. - Ты что, не видишь, он
же не в себе! Он нас сейчас сожжет.
- Ну что вы, в самом деле! - с обидой воскликнул Забродов. - Что вы
заладили: нож, нож... Какой это, к дьяволу, нож?
Он подбросил ножик в воздух, поймал за рукоятку, снова подбросил и опять
поймал, на этот раз за лезвие.
- Этой штукой даже ребенок не поранится, - с раздражением продолжал он. -
Я тебе говорил, Марат Иванович, заведи ты себе нормальный ножик! Сейчас бы хоть
какой-то шанс был, а так...
- Бросьте нож! - потрясая пылающим бумажным жгутом, снова потребовал
Коломиец.
От факела оторвался кусок горящей бумаги, плавно проплыл через весь
кабинет и опустился Забродову на колени. Илларион осторожно перевел дыхание: в
полете бумажка успела догореть, превратившись в невесомый лоскут хрупкого
черного пепла.
- Да успокойтесь вы, - проворчал он, - не машите своим фейерверком!
Смотрите, бросаю!
Нож был чертовски неудобным во всех отношениях; строго говоря, это вообще
был не нож. Поэтому, бросив его, Илларион на всякий случай стремительно нырнул
вперед, перекатился через плечо, присел на корточки и лишь после этого посмотрел
на Коломийца.
Вид у Владимира Эдгаровича был довольно дикий. Сейчас он напоминал одну из
своих сюрреалистических картин. Раскрашенная под бронзу оловянная рукоятка в
виде обнаженной женской фигуры со скрещенными на груди руками, казалось,
вырастала из его левой глазницы, как какая-то корявая ветка. Илларион метнул нож
изо всех сил, и он, наверное, вошел бы глубже, но помешали закрученные спиралью
короткие усики гарды. Тем не менее тупое лезвие из дрянного мягкого железа и без
того наверняка проникло в мозг: в нем было добрых пятнадцать сантиметров длины.
Коломиец стоял ещё целую секунду, глядя прямо перед собой уцелевшим
глазом. Потом его колени мягко подломились, и он ничком повалился вперед, накрыв
своим телом горящий фитиль. Он с глухим стуком ударился головой об пол, ещё
глубже вогнав в глазницу дурацкий ножик для разрезания бумаги. Его ноги пару раз
конвульсивно содрогнулись, выбив по полу короткую неприятную дробь, и замерли
пятками врозь.
Илларион медленно поднялся с корточек и полез в карман. Как ни странно,
сигареты остались сухими. Из другого кармана он вынул зажигалку и, продолжая
смотреть на Коломийца, со звонким щелчком откинул крышечку. Курить хотелось
неимоверно, как после настоящего боя.
- Илларион! - каким-то не своим, почти женским голосом взвизгнул Марат
Иванович.
Забродов вздрогнул, посмотрел на него, а потом перевел взгляд на зажигалку
в своей руке. Большой палец лежал на колесике, готовясь высечь искру.
- Тьфу ты, черт, - сказал Илларион и выплюнул сигарету. - Извини, Марат
Иванович. И на старуху бывает проруха. Давай-ка я тебя развяжу...
...Сорокин со всей своей ратью прибыл через двадцать минут. Илларион
наблюдал за их прибытием, стоя у распахнутого настежь окна кабинета. Когда
снаружи захлопали дверцы и загомонили возбужденные голоса, он обернулся и
посмотрел на Коломийца. Каннибал лежал в прежней позе, откинув далеко в сторону
левую руку. Из-под его головы расползлась большая темная лужа, а над этой лужей
с громким жужжанием носилась разбуженная светом и аппетитным запахом здоровенная
черная муха. Некоторое время Илларион наблюдал за её беспорядочным полетом, а
потом отправился встречать Сорокина, который обещал привезти ему сухую чистую
одежду. Курить ему хотелось по-прежнему и даже ещё сильнее, но в теперешнем виде
это было бы чересчур рискованной затеей.
По дороге к дверям Илларион переступил через тело Коломийца и ненароком
вспомнил, что сегодня не только не ужинал, но и не обедал. Интересно, подумал
он, неужели перейти на растительную пищу так сложно, как об этом рассказывают?
В данный момент ему казалось, что нет на свете ничего проще и
естественнее.
Андрей ВОРОНИН
ПОСЛЕДНИЙ САМУРАЙ
Читатель снова встретится с любимым героем серии "Инструктор" - бывшим
капитаном отряда специального назначения ГРУ Илларионом Забродовым.
Инструктор выдвигает свою, совершенно неожиданную версию событий 11
сентября в Америке. Он отправляется на японские острова и расследует новое
запутанное дело.
Кто-то когда-то сказал, что лень - двигатель прогресса. Человек, который
это придумал, наверняка не сознавал всей пугающей глубины сочиненного им
афоризма. Ему казалось, что он отмочил отличную шутку, в какой-то мере
оправдывающую его пристрастие к послеобеденному лежанию на мягком диване со
свежей газетой в руках. Ну, ещё бы! Человеку лень таскать на своем горбу
тяжести, и он изобретает колесо. Потом ему становится лень толкать свою
неповоротливую тачку, и он изобретает способ заставить бессловесных животных
делать это за него, благо у животных не хватает ума изобрести способ от этого
уклониться. Когда ему делается лень бродить по лесам в поисках съедобных
корешков и сутками гоняться с дубиной за быстроногой дичью, он изобретает
сельское хозяйство и животноводство. Когда дым от разведенного в убогой хижине
костра выедает ему глаза, человек придумывает дымоход. И так далее, до
бесконечности. Именно это и называется прогрессом, и большинство людей на
планете издавна привыкли считать, что прогресс - штука в высшей степени
полезная. Он, прогресс, позволяет получить от жизни максимум удовольствий ценой
наименьших усилий, и разве не об этом мечтает всякий уважающий себя лентяй?
Отсюда, между прочим, снова следует навязший в зубах вопрос: так благо ли
прогресс? И если нет, то почему Господь Бог своевременно не послал к тому месту,
где первый питекантроп упражнялся со своей дубиной, голодного пещерного медведя?
Или попы все-таки правы, и прогресс - от лукавого? Тогда получается, что мы и
впрямь живем в царстве, которым правит дьявол, и если до сих пор не уничтожили
себя как биологический вид, то лишь потому, что он, рогатый, с нами ещё не
наигрался...
Полковник ГРУ Андрей Мещеряков сердито тряхнул головой и вернулся к
прерванному этими размышлениями занятию - чистке автомата. Что за чушь, сердито
подумал он, с усилием вгоняя шомпол в канал ствола и размеренно двигая им взадвперед.
Баналыцина лютая, чепуха на постном масле! Кухонная философия, причем
самого низкого пошиба. Не об этом сейчас нужно думать, товарищ полковник, совсем
не об этом. Да в том-то и беда, что думать о деле тяжелее всего. Думать о деле -
значит снова тупо пялиться в подробную карту местности и изобретать мышеловку.
Придумать хорошую мышеловку не так-то просто, особенно если ты охотишься не за
мышью, а за человеком, который сам пользуется заслуженной славой специалиста по
части силков и капканов. Гораздо проще чистить автомат и развлекаться
рассуждениями о добре и зле. Банально конечно, но что делать, если в основе даже
самых сложных явлений нашей жизни лежат банальнейшие вещи? В сущности, если
копнуть поглубже, миром движет свинское желание прожить за чужой счет. Пьяный
недоумок, грабящий в темном переулке прохожего, шустрый наперсточник у входа в
метро и известный политик, демонстрирующий чудеса ловкости, чтобы удержаться у
власти, - все они одного поля ягоды. И хотят они все, если разобраться, одного и
того же: хапнуть побольше, пока не накрыли. Только грабитель в переулке честнее:
он грабит собственными руками и не скрывает своих намерений. Потому что дурак. В
школе, наверное, двоечником был, не научился красиво рассуждать об общественном
благе, прогрессе и долге перед избирателями. И возьмут его, дурака, за хобот и
упекут куда Макар телят не гонял, и будет он там лес валить или шить тапочки,
скажем, на благо того же общества. А общество будет довольно: попался,
захребетник! Попался, бандит! Ишь, чего удумал: жить, не работая! Все работают,
а ему, видите ли, неохота.
Э, нет, подумал полковник, излишне резким движением загоняя на место
затвор. Затвор перекосило, заклинило, и Мещеряков зло выдернул его из рамки,
получив при этом ссадину на большом пальце. Так у нас дело не пойдет, подумал
он, зализывая ссадину языком и озабоченно разглядывая полученную травму. Этак
ведь черт знает до чего можно додуматься! Такие мысли сродни ржавчине: сначала
царапинка, потом едва заметное рыжее пятнышко, а через полгода, глядишь,
сквозная дыра размером в кулак, а если в ней чуть-чуть поковыряться, то и голова
пролезет, потому что материал утратил прочность, превратившись из металла в
дерьмо, в прах... Когда солдат в ответ на полученный приказ вместо "Есть!"
отвечает: "А зачем?", это уже не солдат. Это, государи вы мои, уже наполовину
дезертир, с каковым следует поступать согласно законам военного времени.
А с другой стороны, человек - это, как сказал классик, звучит гордо. А
какая, к черту, гордость, если в ответ на законное желание знать, зачем его
посылают на убой, мы берем человека за шиворот и отдаем под трибунал? Славное
объяснение! Универсальный ответ на все вопросы. Не рассуждать, рядовой! Иди и
сдохни. Ты что, собираешься жить вечно? Остается только удивляться, почему они
до сих пор все-таки идут и не разбредаются по домам.
Ну со мной-то все ясно, мысленно сказал он себе, осторожно вставляя затвор
в рамку. На этот раз затвор пошел как по маслу и с легким щелчком стал на место.
Со мной проще, подумал полковник, загоняя в гнездо защелку пружины и закрывая
ствольную коробку. Я - офицер, это моя работа. Мне за это деньги платят, а
главное, я понимаю, что иначе попросту нельзя. Теперь уже нельзя. Кто-то когдато
первым совершил эту ошибку, сделав ставку на силу и хитрость, и теперь этот
узел не распутать. Поймать бы того, кто придумал политику, и поставить к стенке.
Но это намного сложнее, чем поймать Хаттаба. Как же его ухватить, черта
бородатого?
Полковник вставил магазин и привычным движением передвинул флажок
предохранителя. Густой мутноватый чай в алюминиевой кружке уже остыл. Мещеряков
подумал, что в холодном виде это свиное пойло, возможно, покажется ему более
приемлемым, осторожно пригубил и с гримасой отвращения отставил кружку. Густая,
как деготь, жидкость отдавала березовым веником и имела привкус прогорклого жира
- видимо, солдаты плохо отмыли кружку. Полковник брезгливо скривился и сунул в
зубы сигарету.
Хаттаб, подумал он. Однорукий дьявол, Черный Араб, сволочь ты этакая... Вот
она, политика. Ходят слухи, что в дни своей бурной молодости этот ублюдок был
офицером иорданской разведки и прошел хорошую школу у советских инструкторов.
Вот и гоняйся за ним теперь... Знаем мы этих советских инструкторов, за их
учениками гоняться - только зря время тратить. Выучили на свою голову. Мы учили
одних, американцы - других, а теперь сами не знаем, куда от своих учеников
деваться. Время собирать камни, вот что это такое. Набросали этих камней по
всему свету, а теперь удивляемся: почему это у нас бороны ломаются?
Мещеряков покосился на расстеленную на столе карту. Вид карты вызывал у
него физическую тошноту и ломоту в висках. За две недели он изучил карту вдоль и
поперек и теперь мог бы, наверное, нарисовать её с закрытыми глазами - с
поправкой на свои художественные способности конечно, но весьма близко к
оригиналу. На карте были подробно изображены окрестные возвышенности, долины,
ущелья, населенные пункты и даже труднопроходимые горные тропы, но эта потертая
и уже изрядно засаленная бумажная простыня не давала ответа на главный вопрос:
где искать Хаттаба. Агентурные данные сплошь и рядом оказывались липовыми или
устаревшими. В одном можно было не сомневаться: Хаттаб, если он вообще
существовал, а не являлся мифом, как утверждали некоторые, все ещё оставался на
территории Чечни.
Мещеряков с хрустом потянулся, встал с топчана и подошел к заложенному
мешками с песком окну. Над верхним краем баррикады оставалась щель шириной
сантиметров в пятнадцать, из которой тянуло ночной прохладой. Снаружи было тихо.
Сигаретный дым, клубясь, поднимался кверху и вытягивался в амбразуру. Полковник
со скрежетом почесал шершавую от проступившей щетины щеку и с сомнением
покосился на часы. Было начало четвертого. "Вздремнуть, что ли? - подумал он. -
Так ведь, пока заснешь, уже и вставать пора. Нечего было допоздна засиживаться,
завтра опять целый день буду вареный... Побриться надо, вот что."
Он вернулся к столу, раздавил окурок в переполненной его собратьями
консервной банке и, разгоняя ладонью дым, наклонился за чемоданом, где лежала
механическая бритва. В командировки, подобные этой, он всегда брал с собой
старенькую механическую бритву, доставшуюся ему от отца: в полевых условиях, без
горячей воды, не говоря уже об электричестве, эта штуковина была буквально
незаменима. Ходить небритым, как это практиковали в полевых условиях некоторые
офицеры и прапорщики, Мещеряков не любил, и не из каких-то там эстетических или,
боже сохрани, педагогических соображений: просто отрастающая борода зверски
чесалась, и в такие моменты полковник сильно напоминал себе одолеваемую блохами
обезьяну.
Он выдвинул из-под стола обшарпанный пластиковый чемодан и опустился на
корточки, чтобы открыть замки. В это мгновение висевшее на стене в изголовье
кровати зеркало размером с лист из ученической тетради с жалобным звоном
разлетелось на куски. Осколки брызнули во все стороны, несколько упало на
кровать, а один, крутясь, ткнулся в носок полковничьего сапога.
- Полтергейст, пропади он пропадом, - проворчал полковник, глядя на то
место, где секунду назад висело зеркало. - Войсковая операция в Чечне успешно
завершена, бандформирования разгромлены и блокированы в труднодоступных горных
районах. А это - просто полтергейст... Тьфу!
В штукатурке, чуть пониже гвоздя, на котором висело злополучное зеркало,
виднелось аккуратное круглое отверстие с крошащимися краями. Правильно, подумал
полковник. Со склона мое окошко просматривается так же хорошо, как маяк на мысу
в штормовую ночь. На месте снайпера я бы сам не удержался, ей-богу. Попал, не
попал - какая разница? Пугнул, заявил о себе - дескать, есть ещё порох в
пороховницах... Это как в старом анекдоте про петуха, который гонится за курицей и
думает: не догоню, так хоть погреюсь...
Полковник открыл чемодан. Бритва лежала на месте. Мещеряков вынул её из
коробки, завел пружину и с сомнением покосился на окно, прикидывая траекторию
полета пули. Он подобрал с пола самый большой осколок зеркала, уселся за стол и
стал методично выбривать щеки, шею и подбородок, приводя себя в подобающий вид и
время от времени поглядывая на окно.
Снайпер больше не стрелял - не то выполнил свою норму на эту ночь, не то
понял, что сквозь щель под потолком ему Мещерякова не достать, и отправился
искать добычу полегче. Странный это был снайпер - ночной... Впрочем, здесь все
было странно - страннее даже, чем когда-то в Афганистане. Вспомнив Афганистан,
Мещеряков криво ухмыльнулся: бедные американцы, не знают, с кем связались...
Свалить режим, вооруженный древним советским металлоломом, - плевое дело, для
этого не нужны ковровые бомбардировки. Режим - штука малоподвижная. Вот он, как
на ладони, подходи и делай с ним что хочешь. Но глупо думать, что победа над
режимом религиозных экстремистов равносильна победе над международным
терроризмом. Глупо и смешно... Неужели они там, в своей Америке, и в самом деле
такие дураки? Непохоже как будто, хотя с другой стороны... Америка - дело тонкое.
То есть, наоборот, толстое. Толстое, мощное и самоуверенное, как носорог.
Привыкли весь мир учить, черти, а сами учиться не хотят...
Мещеряков закончил бритье, продул бритву и спрятал её в дерматиновый
футляр с вытисненным на крышке изображением Метромоста. Одеколона во флаконе
осталось чуть-чуть - раза на два, от силы на три. Полковник огорченно крякнул,
плеснул в ладонь и с силой растер щеки и шею. По прокуренной каморке, служившей
когда-то кабинетом завучу местной школы, пополз тонкий нездешний аромат.
Полковник купил одеколон три недели назад в Кельне, где присутствовал на
международном совещании руководителей спецслужб. Совещание, понятное дело, было
посвящено борьбе с международным терроризмом. После одиннадцатого сентября весь
мир словно в одночасье прозрел - вдруг, разом, как по мановению волшебной
палочки. Мещерякова такое положение вещей бесило, и на совещание он ехал с
большой неохотой. Иларион Забродов, закадычный друг, этот чертов бездельник,
книжный червь, нигилист доморощенный, как всегда, подлил масла в огонь. "Ну-ну,
давай, - сказал он ви время прощального застолья, щурясь на Мещерякова сквозь
рюмку с коньяком. - поезжай, развейся. Госпоже полковнице презент купи, и
вообще..." - "Я, между прочим, туда работать еду, а не по магазинам шататься, -
сердито сказал ему Мещеряков. - Работать, понял?" - "Ну-ну", - повторил Забродов
и больше на эту тему разговаривать не пожелал. Полковник тогда здорово
разозлился, в основном потому, что знал: Забродов прав, никакого толку от
совещания не будет Его и не вышло, этого самого толка, но Забродов, скотина
этакая, мог хотя бы из вежливости не корчить из себя пророка..
Мещеряков снова посмотрел на часы, крякнул, нахлобучил на голову кепи,
сунул под мышку вычищенный до блеска автомат и вышел из комнаты.
Дежурный в коридоре лениво поднялся ему навстречу. Дежурный был полковнику
незнаком - кто-то не то из ОМОНа, не то из СОБРа. Физиономия у парня заросла
рыжеватой шерстью, розовые от недосыпания глаза сонно моргали. Смотрел он на
Мещерякова не то чтобы враждебно, но и без особой приветливости. Для него
московский полковник был очередным штабистом, приехавшим с никому не нужной
проверкой, то есть особой нежелательной, от которой только и жди неприятностей.
Правда, на фоне кельнских воспоминаний эта небритая и всем недовольная
веснушчатая ряшка выглядела до боли родной и близкой. Мент был живой, настоящий,
и разговаривал он на одном языке с полковником. Понять его было гораздо легче,
чем лощеных господ из западных разведок, которые напоминали Мещерякову идеально
запрограммированных роботов. "Какого дьявола нужно собирать совещания, - начиная
закипать, подумал он, - если не намерен говорить ни "да", ни "нет"?"
Он нетерпеливым жестом усадил дежурного на место, воздержавшись от
комментариев по поводу неудобоваримого чая, и вышел на крыльцо. Воздух здесь был
относительно чистым и свежим, и полковник заметил, что небо на востоке уже
начало понемногу светлеть и на нем черной иззубренной линией проступили
очертания гор.
Крыльцо было защищено от обстрела, но Мещеряков по привычке быстро шагнул
в сторону и закрыл за собой дверь, чтобы не торчать темным силуэтом на фоне
освещенного дверного проема. Поймав себя на этом инстинктивном действии, он
снова усмехнулся: оказывается, такие привычки, раз появившись, остаются с
человеком на всю жизнь. Ведь сколько лет прошло, сколько воды утекло, а стоило
только попасть в места, где пахнет порохом, и все вернулось, словно только и
ждало подходящего момента...
"Илариона бы сюда, - подумал Мещеряков, прикуривая от спрятанного в
ладонях огонька зажигалки. - С ним на пару мы бы этого однорукого живо за бороду
взяли... А впрочем, лучше не надо. В деле Забродов, конечно, ас, равных ему просто
нет, но вот в остальное время... Я уже не мальчик, чтобы терпеть его выходки, а он
словно и не меняется с годами. Вот я палец оцарапал, - он непроизвольно поднес
палец ко рту и облизнул ранку, - так это счастье, что Забродова рядом не было.
Он бы меня со свету сжил своими комментариями. Вызовите санитара, господин
полковник ранен! Ах, мне дурно! Тьфу! Нет уж, лучше я сам. Как сумеем, так и
сыграем, а этот пенсионер пускай рыбу удит и ей объясняет про восточную
философию и про принцип дао..."
- Огоньку не найдется, товарищ полковник? - послышался из темноты справа
от Мещерякова знакомый хрипловатый голос.
Мещеряков ухитрился не вздрогнуть, хотя и был застигнут врасплох. Он
протянул зажигалку на голос. В темноте чиркнуло колесико и вспыхнул оранжевый
огонек, осветивший широкое скуластое лицо с глубокими резкими тенями под
глазами.
- Не спится, Матвей? - негромко спросил Мещеряков.
- На том свете отоспимся, - в присущей ему рассудительной манере ответил
прапорщик Брузгин, возвращая зажигалку. - Снайпер, пакость такая, взял моду по
ночам в окна стрелять. Третью ночь его пасу, и все без толку! Надо будет днем в
горах пошарить, поискать, где у этого орла гнездо. Я ему перья-то повыщипаю.
Беда только - мест удобных видимо-невидимо, не поймешь, где искать. Долго шарить
придется. Как бы это устроить, чтобы собровцы хотя бы ближние склоны прочесали?
Не пособите, товарищ полковник?
Мещеряков покосился на него через плечо и при свете сигареты разглядел
хитро прищуренные глаза Брузгина. Почтительный тон, которым прапорщик
разговаривал с полковником, был маской, которую тот не снимал ни при каких
обстоятельствах. Они были знакомы сто лет - Мещеряков, Брузгин и Забродов, - и
все это время прапорщик старательно прикидывался этаким вороватым ротным
старшиной, который подлизывается к начальству, чтобы без помех проворачивать у
того за спиной свои сомнительные делишки. Вот только сдвинутый на лоб прибор
ночного видения да зажатая под мышкой винтовка Драгунова с оптическим прицелом
плохо вписывались в этот сценический образ, выдавая истинную сущность прапорщика
Брузгина - умелого, опытного и беспощадного бойца, который десятки раз уходил в
ад и возвращался оттуда победителем.
- Ты только не увлекайся, - сказал ему полковник. - Помни, зачем мы сюда
приехали. Нам с тобой, Матвей, резвиться недосуг. Не с твоей квалификацией на
эту ночную кукушку охотиться.
- Так ведь, товарищ полковник, - виновато забубнил прапорщик, умело
изображая искреннее раскаяние, - я же так только, между делом. И потом, если
снайпера взять, он может нам что-нибудь полезное сказать. Чисто по-дружески,
понимаете? Чтобы, значит, я его не шлепнул при попытке оказания сопротивления.
- Звучит убедительно, - сказал Мещеряков. - Только мне все равно почему-то
кажется, что этот Робин Гуд тебе нужен просто для того, чтобы косточки размять.
- Так я же и не спорю, - усмехнулся Брузгин. - Так как насчет ментов?
- Менты - не проблема, - заверил его полковник. - Но у меня для тебя есть
подарок. Его траектория. Пуля сидит у меня в стенке.
- Не трогали? - хищно подобрался Брузгин.
Мещеряков отрицательно покачал головой, забыв о том, что на дворе темно и
прапорщик его не видит. Впрочем, Брузгин верно расценил молчание полковника: в
самом деле, какой смысл отвечать на дурацкие вопросы?
- Слушай, Матвей, - меняя тему, сказал Мещеряков. - Ты не знаешь случайно,
когда автолавка приедет? У меня одеколон кончается.
- Завтра, - ответил Брузгин. - То есть уже сегодня. В десять утра.
Одеколон - не проблема. У Карима хороший выбор - "Тройной", "Шипр", "Русский
лес"...
Мещеряков страдальчески сморщился, но от комментариев воздержался.
- Карим? - переспросил он.
- Водитель автолавки. Из местных. Тоже воевал, но вовремя успел сдаться.
За ним присматривают, но поводов жаловаться как будто нет.
- Матвей, - сказал Мещеряков, - что ты за человек? Мы с тобой здесь без
году неделя, а ты уже знаешь, как зовут водителя автолавки.
- Звание у меня такое, - ответил Брузгин, - прапорщик. Это, товарищ
полковник, не столько звание, сколько призвание. Приходится соответствовать. Так
вы пульку-то не трогайте, хорошо? Я утречком посмотрю.
Он докурил и, попрощавшись, канул в темноту, как камешек в стоячую воду, -
без звука, без единого шороха. Мещеряков в последний раз затянулся сигаретой,
выстрелил окурком во мрак и пошел к себе, решив все-таки вздремнуть часокдругой.
С некоторых пор Карим научился спать не так, как спят все нормальные люди.
Его сон был глубоким и спокойным, и ни шум проехавшей мимо дома грузовой машины,
ни отдаленные автоматные очереди, ни ночная перекличка уцелевших цепных собак не
могли разбудить Карима, поскольку это были посторонние звуки, не имевшие к нему
ни малейшего отношения. Какая-то частичка его мозга продолжала бодрствовать,
автоматически сортируя ночные шумы, хотя уже добрых полгода в этом не было
необходимости. Полгода назад Карим сложил оружие и вернулся домой - ну не сразу,
конечно, а после тягостной процедуры, которую русские именовали проверкой. Но и
это время бесконечных допросов прошло, как проходит все на свете, и теперь Карим
мог спокойно спать в своей собственной спальне рядом с женой, не вздрагивая от
каждого подозрительного шороха.
Мог-то он мог, да только существуют такие привычки, избавиться от которых
за полгода просто невозможно. Вырабатываются они, эти привычки, так быстро, что
кажется: это и не привычка вовсе, а какой-то древний, забытый за ненадобностью
инстинкт, пробудившийся, когда в нем возникла нужда. То же самое было у Карима
со сном. Когда прямо у него под окном, громыхая расхлябанными бортами, проехал в
сторону комендатуры армейский грузовик, Карим его просто не услышал, зато
осторожный, едва различимый в ночной тишине стук заставил его резко открыть
глаза и зашарить по смятым простыням в поисках автомата.
Пальцы наткнулись на что-то теплое, упругое, шелковистое на ощупь. Жена
что-то пробормотала во сне, глубоко вздохнула и перевернулась на другой бок.
Карим рассеянно погладил её по обнаженному бедру, понемногу приходя в себя и
начиная понимать, где он. Да, это была его спальня, и рядом лежала жена -
разомлевшая во сне, теплая, в закатавшейся почти до пояса ночной рубашке. Карим
представил себе, как она выглядит под одеялом, и в нем снова проснулось желание,
немного притупившееся за последние шесть месяцев. Его ладонь скользнула выше по
гладкой поверхности бедра, и тут стук в окно повторился.
Карим замер и осторожно убрал руку. Солдаты так не стучат. И потом,
зачистки обычно происходят днем, ночью солдаты предпочитают отсиживаться в
казармах... Кто-нибудь из соседей? Он перевел взгляд на мерцавший в темноте
призрачным зеленым светом дисплей старенького электронного будильника.
Светящиеся цифры показывали три часа ночи - самое неподходящее время для того,
чтобы ходить в гости. Конечно, у соседей могла случиться какая-нибудь беда.
Заболел кто-нибудь, например, и беднягу нужно отвезти в больницу... Но тогда
стучали бы по-другому - громко, требовательно, тревожно. А этот не столько
стучит, сколько скребется. Значит, не хочет, чтобы его услышал кто-нибудь, кроме
хозяина...
Карим осторожно выскользнул из-под одеяла. По полу потянуло холодом, и он
поспешно нашарил босыми ногами овчинные тапочки. Сон как рукой сняло. Вставая,
Карим зябко поежился, и ночная прохлада была здесь ни при чем: он уже знал, кто
пришел. Хотелось бы ему этого не знать...
Карим потянулся за штанами, но тот, кто стоял в темноте за окном, не хотел
ждать: он снова принялся стучать по стеклу - тихо, осторожно, но требовательно.
Карим встал, почесываясь, подошел к окну и отодвинул занавеску. По сравнению с
царившим в комнате мраком тьма на улице была все-таки пожиже, и ему удалось
разглядеть смутные очертания маячившей за окном человеческой фигуры. Вдали, на
площади перед комендатурой, горел одинокий фонарь.
Стараясь не шуметь, он вышел в прихожую, включил свет и отодвинул засов на
входной двери. Дверь приоткрылась, и в щель проскользнул человек. Он был одет
как местный житель: заправленные в высокие сапоги мешковатые брюки, старомодный
пиджак, белая рубашка без галстука, но с наглухо застегнутым воротом,
каракулевая папаха, - и, если бы не автомат, Карим мог бы его не узнать, тем
более что усы и бороду он сбрил.
За первым гостем в дом протиснулся второй. Насчет этого можно было не
сомневаться. Длинный, тощий и угловатый, как складной плотницкий метр,
бородатый, черный, как головешка, с загорелым и обветренным лицом, посреди
которого стоп-краном торчал гигантский кавказский нос, с грязной зеленой
повязкой на голове, в потрепанном камуфляже, весь увешанный какими-то
подсумками, чехлами, ножнами и гранатами, в облепленных грязью армейских
ботинках, с ручным пулеметом поперек живота - не человек, а агитационный плакат,
ходячее воплощение джихада.
Близкопосаженные по бокам огромного носа нагловатые, навыкате, глаза с
мутными желтоватыми белками недобро поблескивали, мосластые исцарапанные пальцы
нервно тискали приклад пулемета, как будто парень только и ждал повода открыть
пальбу - веером, от живота, по всему, что шевелится. В клочковатой черной бороде
застрял мелкий мусор - какие-то травинки, микроскопические кусочки коры и Аллах
ведает что еще. Карим никак не мог отделаться от неприятного ощущения, что там,
в бороде, кто-то ползает: судя по запаху, который исходил от пулеметчика, это
могло оказаться правдой. Это был густой и тяжелый окопный дух, который ни с чем
не спутаешь. Несколько месяцев назад сам Карим пах точно так же, и ему
потребовалось много времени и очень много мыла, чтобы вытравить эту вонь,
застрявшую не столько в порах его тела, сколько в мозгу.
Гостей было двое, но они каким-то образом ухитрились заполнить просторную
прихожую целиком, так что для Карима в ней почти не осталось места. Он попятился
к дверям кухни, ощущая себя очень неловко в мятых сатиновых трусах, растянутой
майке и стариковских овчинных шлепанцах на кожаной подошве. Впрочем, "неловко" -
это совсем не то слово! Он ощущал себя беззащитным, как это всегда бывает с
полуголым человеком, оказавшимся в обществе вооруженных до зубов громил.
- Здравствуй, Карим, дорогой, - сказал тот, что был в папахе, отставляя к
стене автомат и распахивая объятия. - Давно не виделись. Я вижу, у тебя все
хорошо. Работа, дом, молодая жена...
- Здравствуй, Руслан, - с вымученной улыбкой ответил Карим. - Рад тебя
видеть.
Они обнялись как братья. Долговязый пулеметчик наблюдал за этой
трогательной сценой с угрюмой настороженностью, словно в любую минуту ожидал
подвоха.
- Рад ли? - отстраняясь и испытующе глядя на Карима, спросил Руслан. - А
может быть, мы не вовремя? Если так, скажи, и мы сразу уйдем.
Пулеметчик при этих словах холодно ухмыльнулся. Мог бы и не ухмыляться:
Карим и без его пантомимы все прекрасно понимал.
- Скажи своему человеку, чтобы не торчал напротив окна, как манекен в
витрине универмага, - проворчал он. - Вы бы ещё на танке приехали!
- Отойди от окна, дорогой, - обернувшись к пулеметчику, сказал Руслан, -
что ты, в самом деле, э? Зачем подводить хорошего человека?
Он наконец выпустил Карима из объятий, напоследок похлопав его по голому
плечу.
- И не кричи, умоляю, - добавил Карим. - Жену разбудишь.
- У тебя две жены? - удивленно спросил Руслан, указывая глазами на что-то
позади Карима.
Карим оглянулся и увидел жену. Та стояла в дверях спальни, левой рукой
придерживая на груди края халата, а правой прижимая к губам угол воротника.
Глаза у неё были огромные, полные ужаса и блестящие из-за готовых вот-вот
пролиться слез.
- Что смотришь? - с ненужной грубостью спросил у неё Карим. Сердце у него
обливалось кровью, и от этого он говорил намного резче, чем требовалось. -
Накрывай на стол, гости проголодались.
Не проронив ни звука, жена бесшумно скользнула мимо него на кухню.
- Проходите, - сказал Карим гостям, - располагайтесь как дома. -
Перекусите, выпейте, отдохните...
- Спасибо, дорогой, - сказал Руслан, делая знак своему спутнику и проходя
в гостиную. Пулеметчик даже не подумал вытереть ноги, и на полу позади него
остались грязные следы. - Угощение - это очень хорошо, но мы пришли по делу.
- Знаю, - стараясь, чтобы это прозвучало нейтрально, сказал Карим. - Но
дела лучше всего обсуждать со стаканом в руке, разве не так?
- Ну если тебе так легче... Шучу, дорогой, шучу! Хороший хозяин обязан
угостить гостя, и плох тот гость, который отказывается от угощения!
Усадив гостей, Карим направился в спальню: нужно было одеться. Долговязый
пулеметчик сделал движение, словно намереваясь последовать за ним, но Руслан
подал едва заметный знак глазами, и он расслабился, развалившись в кресле и
вытянув до самой середины комнаты обтянутые камуфляжем голенастые ноги в
облепленных мокрой глиной высоких ботинках. Пулемет он держал на коленях, как
будто тот прирос к рукам, сделавшись их продолжением.
В спальне Карим торопливо натянул брюки, свитер и носки и подошел к
зеркалу. Лицо у него было белое с прозеленью, как тронутый плесенью козий сыр.
Впрочем, вполне возможно, виноват был желтушный свет сорокаваттной лампочки без
абажура, которая свисала с середины потолка на пыльном витом шнуре. Волосы были
всклокочены, глаза беспокойно бегали. Карим просто боялся и при этом точно знал,
чего именно.
Руслан командовал отрядом, который Карим покинул чуть более полугода
назад. Нет, Карим не дезертировал, и никакой иной вины перед Русланом за ним не
числилось. Просто, когда федералы начали отжимать их к горам и брать в кольцо,
Руслан сказал: все, расходитесь по домам. Сдайте оружие, федералы обещали
амнистию всем, кто добровольно выйдет к ним с поднятыми руками. Мы можем умереть
сейчас, а можем дождаться лучших времен и нанести русским удар в спину.
Расходитесь по домам и живите, кто как сумеет. Когда пробьет час, я вас позову...
Спускаясь в долину, Карим очень рассчитывал на то, что обещанный час не
пробьет никогда. Все эти шесть месяцев он с замиранием сердца ждал известия, о
том, что Руслан убит в перестрелке или взят в плен и ждет суда. Хорошие времена
остались в прошлом, и теперь браться за оружие было не только опасно, но и
невыгодно. Многие пути поступления денег были перекрыты федералами, и половина
купюр, которыми командиры расплачивались с боевиками, на поверку оказывались
фальшивыми. А кроме всего прочего, каждое утро просыпаться в собственной постели
оказалось неожиданно приятно...
Он наспех пригладил волосы щеткой, бросил последний тоскливый взгляд на
свое отражение в зеркале и вышел в гостиную. Жена уже накрывала на стол, держась
тихо и незаметно, как и подобает мусульманской женщине в присутствии мужчин.
Даже, пожалуй, ещё тише: она тоже боялась, и у неё были все основания для
страха. Жена Карима носила под сердцем ребенка и понимала, что от того, как
поведет себя муж, зависит и её жизнь, и жизнь их нерожденного сына. Именно сына,
потому что так хотел Карим-Карим осторожно подсел к столу, взял в руку бутылку
водки и вопросительно взглянул на Руслана.
- Наливай, дорогой, - разрешил тот. - Выпьем за встречу и за успех нашего
дела. Но сначала - за встречу. Ты мне как брат, я соскучился, понимаешь?
- Понимаю, - сказал Карим и с треском отвернул алюминиевый колпачок.
- Да, - делая вид, что спохватился, сказал Руслан, - чуть было не забыл. У
меня для тебя подарок.
Он полез в карман и выложил на стол перед Каримом какой-то плоский
пластиковый предмет со скругленными углами и черным отростком антенны. Эта
штуковина сильно смахивала на, сотовый телефон. Карим пригляделся и убедился в
том, что так и есть.
- Владей, - сказал Руслан, подталкивая телефон к Кариму.
- Зачем? - растерялся тот. - У нас нет сотовой связи и, наверное, не скоро
появится.
- Спутниковый, - довольно туманно ответил Руслан. - Можешь звонить хоть в
Америку, если у тебя есть с кем там разговаривать. Но лучше пользоваться им
пореже. Тарифы высокие, понимаешь, да?
Он чему-то рассмеялся, пулеметчик тоже хохотнул, как будто услышал невесть
какую шутку. Карим растерянно улыбнулся и нерешительно взял со стола телефон. По
правде говоря, он мало что понимал во всех этих новомодных изобретениях:
сотовая, мобильная, спутниковая связь, какой-то роуминг - все это была филькина
грамота, не имевшая к его жизни никакого отношения и потому находившаяся за
пределами его восприятия.
- Держи все время при себе, - переставая улыбаться, сказал Руслан. - Я
могу позвонить в любой момент.
А завтра, дорогой, я буду ждать твоего звонка. Посмотри, как это делается...
...Преодолев последний подъем, старенький дребезжащий фургон автолавки вполз
в поселок. Машина с мятыми, изъеденными коррозией крыльями и вечно отстающим
капотом побывала не в одной аварии. Всякий раз, поднимаясь на этом издыхающем
одре в гору, Карим боялся, что вот сейчас изношенный движок окончательно сдохнет
и грузовик, потеряв управление, покатится назад, визжа стертыми тормозными
колодками. Тогда оставалось бы только прыгать, положившись на удачу, - если,
конечно, вдобавок ко всему не заклинит норовистую дверцу... Но всякий раз эти
опасения оказывались напрасными, и поездка завершалась более или менее успешно -
проколы и мелкие поломки в счет не шли.
Кариму нравилась эта работа. Платили, конечно, мало, но всегда оставалась
возможность подзаработать на приеме заказов и переброске левых грузов. Кроме
того, не следовало забывать и о привычном приработке каждого продавца: этого
чуть-чуть обвесил, того чуть-чуть обсчитал." И все это - при всеобщем уважении,
чуть ли не любви, потому что вокруг было сколько угодно мест, где жизнь шла от
одного приезда автолавки до другого.
Он медленно ехал по улице, давая немного отдохнуть перегретому движку,
дымил зажатой в углу рта сигаретой и от нечего делать глазел по сторонам. Из-за
глухих заборов, из калиток и подворотен высовывались лица: его уже поджидали с
нетерпением, а звук мотора автолавки здесь знала каждая собака. Поглядев в
зеркало заднего вида, он увидел несколько человек - в основном женщин с
кошелками, - которые торопливо шагали вслед за его машиной в сторону площади.
Возле закрытой почты за ним увязалась стайка чумазых ребятишек. Какой-то аксакал
встал со скамейки у ворот, приветственно снял папаху и тоже заковылял к площади,
опираясь на суковатую палку, - видимо, решил пополнить запас сигарет.
Карим вздохнул. Все было как всегда, и все же... Нет, вокруг ничего не
изменилось, и причина недовольства Карима заключалась в нем самом. Счастье еще,
что ему удалось без проблем миновать все блокпосты... Впрочем, Руслан конечно же
знал, что делает, когда выбирал для доставки своего груза именно автолавку
Карима, а не какой-то другой автомобиль. За полгода ржавый фургон с веселым
водителем за рулем успел примелькаться всей округе, и солдаты на блокпостах
досматривали его спустя рукава, а иногда и вовсе не досматривали - как,
например, сегодня. Да и кому охота, в самом деле, каждый раз ворочать мешки с
макаронами, сахаром и крупой в поисках неизвестно чего? Все знают, что Карим
воевал, все знают, что сдался в плен и был амнистирован, что у него молодая жена
и ожидается прибавление семейства... Зачем Кариму неприятности? Зачем часовым на
блокпостах лишние хлопоты? Да, ничего не скажешь, Руслан умен. Наверное, только
поэтому он до сих пор на свободе. Радуева взяли, а Руслан гуляет...
О том, что было в мешках, которые люди Руслана перед рассветом погрузили в
фургон, Карим старался не думать. Мешки были надежно прикрыты другими мешками -
с крупой, с сахаром... Особенно с сахаром. На мешках Руслана тоже была надпись:
"Сахар", и у Карима не возникало ни малейшего желания проверять, соответствует
ли содержимое мешков маркировке. Полученные им инструкции были просты: доставить
товар на место, сразу же по прибытии позвонить Руслану по подаренному им
телефону, а когда торговля будет окончена, остаться ночевать в поселке у
знакомых. Фургон поставить у ворот на улице и больше ни о чем не думать: товар
выгрузят без его участия. Все было просто, как кусок овечьего дерьма, и
оставалось лишь радоваться, что так называемая просьба Руслана оказалась
пустяковой. Радоваться и надеяться, что новых просьб не последует...
Карим вырулил на грязную площадь, описал, как Обычно, почти полный круг,
непрерывно сигналя, и остановил машину у кое-как сложенной ограды, поближе к
воротам из колючей проволоки, возле которых прохаживался часовой в бронежилете.
Часовой лениво помахал Кариму рукой и отвернулся. В ограде через неровные
промежутки зияли заложенные мешками с песком бойницы, поверху тянулась
вездесущая колючая проволока, уже успевшая покрыться рыжим налетом ржавчины. За
оградой располагалось двухэтажное здание школы, в котором федералы устроили
казарму. Напротив бывшей школы стояло ветхое здание бывшего поселкового совета,
в котором при Масхадове располагался шариатский суд.
Карим пригнулся к самому рулю, как будто пытаясь что-то найти в бардачке,
и вынул из кармана подаренный Русланом телефон. Его губы дрогнули в невеселой
усмешке: хорош подарочек... Собачий поводок, вот что это такое. Этого даже никто
особенно и не скрывал. Жена, которая осталась дома в компании долговязого
пулеметчика, - ошейник, а вот эта пластмассовая штуковина с кнопками - поводок.
Ловко придумано, ничего не скажешь!
Он отыскал кнопку "send", которую ему показал Руслан, нажал её и увидел,
как на зеленоватом дисплее появилось набранное черными латинскими буковками имя
ночного гостя. Ловко придумано, повторил он про себя, на этот раз имея в виду
телефон. Даже номер набирать не надо: нажал кнопочку, и разговаривай...
Он осторожно поднес трубку к уху. Никаких гудков в наушнике не было - там
что-то потрескивало, словно в руке у Карима был вовсе не телефон, а портативная
рация. Это показалось Кариму довольно странным, но он решил, что так, наверное,
и надо: иметь дело со спутниковой связью ему до сих пор не приходилось.
Дождавшись ответа, он сообщил Руслану, что прибыл на место без
приключений, выслушал слова похвалы, отключился и спрятал телефон в карман
куртки. Теперь можно было заняться своими прямыми обязанностями, на время забыв
о Руслане с его подозрительным грузом.
На площади уже было полно людей: расписание работы автолавки знали назубок
и приходили сюда заранее, чтобы успеть не только пораньше отовариться, но и
лишний раз пообщаться с соседями. Со стороны школы-казармы потянулись солдаты -
не солдаты, собственно, а бойцы СОБРа - Тюменского, кажется, а может быть, и
Саратовского, точно-, Карим не помнил. Некоторых он знал в лицо, а с некоторыми
даже успел познакомиться. Он заглушил двигатель, затянул ручной тормоз, для
надежности воткнул первую передачу и вылез из кабины.
Возле фургона, как обычно, уже шевелилась людская каша. Карим полез к
заднему борту, раздвигая локтями старух, вежливо отстраняя аксакалов с
хозяйственными сумками и сопровождая все это шутками и прибаутками. "В очередь,
уважаемые! - кричал он. - В очередь становись, всем хватит, у кого деньги есть!"
Женщины, как всегда, затеяли склоку, но постепенно толпа начала превращаться в
некое подобие живой очереди, спиралью завивавшейся вокруг машины.
Карим снял с задней двери фургона ржавый висячий замок, распахнул створки,
забрался в кузов и спустил оттуда металлический трап. Выпрямляясь, он заметил в
задних рядах покупателей незнакомого военного в необмятом камуфляже с
полковничьими звездами на матерчатых полевых погонах. Полковник был невысок,
сухопар и гладко выбрит. Висевший на плече дулом вниз автомат ему явно мешал,
как некий посторонний предмет, который полковник таскал против собственной воли.
Властное лицо этого человека выдавало сдерживаемое из последних сил раздражение:
полковник, судя по всему, не привык толкаться в очередях.
Рядом с полковником стоял плотный и коренастый человек в линялом
маскировочном комбинезоне с закатанными до локтей рукавами. Вместо головного
убора на нем красовался зеленый потник, с потертого кожаного пояса свисал
здоровенный тесак в поцарапанных ножнах, а из-под локтя торчал непривычно
толстый ствол какого-то невиданного автомата-коротышки. Широкое скуластое лицо
этого военного имело обманчиво благодушное выражение, к нижней губе прилип
дымящийся окурок. Погон на нем не было. Ног этого человека Карим не видел, но
мог бы поспорить на любую сумму, что обут он не в армейские ботинки, а обычные
поношенные кроссовки. В свое время Карим повидал таких людей и научился с
первого взгляда отличать Их. Дело было не в одежде, не в обуви, не в страшном
тесаке на поясе и даже не в странном автомате, а в выражении прищуренных глаз.
Один такой вояка стоил взвода хорошо обученных десантников, а если вести счет на
зеленых срочников, полгода назад пришедших с гражданки, то и целого батальона.
Если федералам и удалось добиться каких-то успехов в Ичкерии, то лишь благодаря
вот таким простоватым мужичкам в линялых комбинезонах без знаков различия...
Глядя на эту пару, Карим почувствовал неприятную слабость в коленях и
острое желание поскорее избавиться и от незнакомого полковника, и от его
опасного спутника. Он попятился назад, опустил за собой доску прилавка, поставил
на неё весы и вынул из тайника между мешками картонную коробку с мелочью.
- Эй, народ, - закричал он голосом базарного зазывалы, - расступись!
Пропустите полковника, ему некогда! Подходи, начальник! Пропустите, женщины! У
начальника дела, ему некогда здесь с вами толкаться!
Женщины недовольно загалдели, но все-таки дали военным пройти. Между делом
Карим подумал, что, не будь позади них набитой вооруженными собровцами казармы,
дело вряд ли закончилось так мирно. Могли бы и порвать - просто так, от большой
любви, чтобы без очереди не лезли...
Недовольно морщась и делая вид, что не слышит замечаний из очереди,
полковник поднялся в фургон по стертым железным ступенькам трапа. Коренастый тип
в потнике держался позади него как пришитый, снисходительно улыбаясь ворчащим
женщинам и придерживая на боку свой необычный автомат. Карим в последний раз
покосился назад через плечо, проверяя, все ли в порядке, как будто мешки Руслана
могли сами выползти из дальнего угла фургона и улечься на самом видном месте.
Все было в порядке, и Карим любезно осклабился навстречу первым
покупателям.
- Что будем брать, начальник?
- Одеколон, - коротко бросил полковник. - Есть у вас что-нибудь приличное?
- У Карима все приличное! "Русский лес" есть, "Шипр", даже "Тройной" есть!
Полковник снова поморщился, а коренастый спецназовец в потнике
ухмыльнулся, словно услышал веселый анекдот. В общем-то, все было понятно:
полковник привык пользоваться по-настоящему хорошей парфюмерией. Карим даже
немного обиделся за свою автолавку: в конце концов, ассортимент подбирает не он,
да и автолавка - не московский ГУМ. Сидел бы в своей Москве, если не нравится...
Тоже мне, столичная штучка!
- Хорошо, - недовольно проворчал полковник, - давайте "Тройной".
Он открыл дорогой кожаный бумажник, и бросил на прилавок мятую купюру.
- Да, и ещё сигарет, - спохватился он. - "Парламент" есть?
- Есть "Прима", - ответил Карим. - Если хотите, в следующий раз могу
привезти блок "Парламента". Будет немного дороже, но для вас сделаем скидку.
Полковник пробормотал короткое ругательство. Спецназовец в потнике снова
ухмыльнулся.
- Нечего скалиться, Матвей, - сказал ему полковник. Карим удивился: у него
что, глаза на затылке? - А когда это - в следующий раз? - спросил полковник,
обращаясь к Кариму.
- Через неделю, - ответил тот.
- Чертова дыра, - пробормотал полковник. - Давайте одеколон. Сигарет не
надо. Да! Коньяк у вас есть?
- Водка, - лаконично ответил Карим, вынимая из картонной коробки флакон
"Тройного". - Коньяк - в следующий раз.
- Немного дороже, но со скидкой, - проворчал привередливый полковник. -
Хорошо, давайте вашу водку... Она хотя бы не паленая?
Карим открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент у него в кармане
заиграла музыка. Он вздрогнул от неожиданности, не сразу поняв, что это ожил
подаренный Русланом телефон. "С ума сошел, шакал", - подумал он о Руслане. Нашел
время звонить! Вон какие глаза у этого полковника! Сейчас спросит: а откуда у
тебя, дорогой, спутниковый аппарат?
Но полковник не успел ничего спросить. Телефон в кармане у Карима исполнил
буквально три или четыре такта "Калинки", после чего послышался громкий щелчок,
что-то толкнуло Карима в бок, и из кармана повалил желтоватый дым. Широколицый
спецназовец буквально отшвырнул полковника в сторону, прыгнул вперед и повалил
Карима спиной на прилавок раньше, чем тот успел хоть что-нибудь сообразить.
Левая рука спецназовца стальным захватом обвилась вокруг его горла, а правая
нырнула в карман и выхватила оттуда дымящийся телефон.
- Держи его! - крикнул спецназовец полковнику, оттолкнул Карима и бросился
к дверям фургона. - Ложись! - заорал он во всю глотку и швырнул телефон на землю
через головы толпы.
В толпе завизжали женщины. Очередь распалась, люди бросились врассыпную.
Ложиться, естественно, никто и не подумал. Телефон ударился о землю, подскочил,
снова упал и остался лежать в жухлой траве, лениво дымясь. Некоторое время
прапорщик спецназа Матвей Брузгин наблюдал за ним, стоя в дверях фургона в позе
человека, готовящегося к прыжку, а потом выпрямился и повернулся к Кариму,
который все ещё лежал спиной на прилавке и, моргая, смотрел в дуло полковничьего
автомата.
- Вставай, красавец, - сказал Брузгин, нехорошо улыбаясь. - Вставай,
горный орел. Показывай, где взрывчатка.
Карим медленно, с большой неохотой перевернулся на живот, оттолкнулся от
прилавка руками и встал. Смысл происшествия начал понемногу доходить до его
сознания. Он понимал, что пропал, но никак не мог взять в толк, каким именно
образом это случилось. А главное, почему?
У него за спиной полковник Мещеряков щелкнул предохранителем и забросил за
спину автомат, который незаметно перестал выглядеть в его руках посторонним
предметом.
Бывший инструктор учебного центра спецназа ГРУ капитан запаса Иларион
Забродов уже несколько лет назад пришел к выводу, что иностранная оккупация
Москве не грозит: захватчики просто не найдут в городе места для парковки своей
военной техники. В последнее время ему стало казаться, что предполагаемым
"интервентам" ничего не светит даже в том случае, если они прибудут в Москву на
велосипедах: автомобилей в городе больше, чем людей, и никакие эвакуаторы не
смогли бы изменить положение.
Рассуждая подобным образом, он вел свой потрепанный оливково-зеленый
"лендровер" вдоль бесконечного ряда припаркованных у бровки тротуара
автомобилей. Машины стояли так плотно, что оставалось только гадать, каким
образом водителям удалось из них выбраться. Забродов пожал плечами и недоуменно
поднял брови: человек, с которым он должен был встретиться, мог бы выбрать для
свидания и более удобное место. Судя по номеру домашнего телефона, который дал
Илариону его старинный приятель антиквар Марат Иванович Пигулевский, человек
этот жил на противоположном конце Москвы. Поскольку он давно находился на пенсии
и вел, по слухам, затворнический образ жизни, Илариону было сложно подыскать
разумное объяснение столь странному выбору места встречи. Вероятнее всего, ни о
каком разумном объяснении не могло быть и речи: похоже, Иларион столкнулся с
какой-то старческой фобией. "Только не надо смеяться над стариковскими
слабостями, - мысленно сказал себе Иларион, высматривая место для парковки. -
Поглядим, каким ты станешь, когда тебе стукнет семьдесят.., если стукнет,
конечно. Как сказал классик, "поэт в России - больше чем поэт". А вот о чем
классик не подумал, так это о том, что и читатель в России это немного больше
чем просто читатель..."
Справа показалось свободное местечко, и Забродов включил указатель
поворота. "Лендровер" вошел в щель между новенькими "Жигулями" и громоздким
пожилым "бьюиком" плотно, как пробка в бутылку. "Водитель в России - больше чем
водитель", - с усмешкой подумал Иларион и выключил зажигание.
Он посмотрел на часы. До назначенного времени оставалось больше двадцати
минут. По дороге Иларион заехал к Пигулевскому, но Марата Ивановича не оказалось
на месте, в результате чего в личном расписании Забродова образовалась ничем не
заполненная дыра. Подумав о расписании, он усмехнулся и покачал головой. Какое
расписание?! Времена, когда он нуждался в каких-то расписаниях и графиках, давно
прошли. Да и раньше, во время службы, капитан Забродов считал главным
достоинством любого расписания возможность сломать его и перекроить по
собственному усмотрению. Жесткий график - вещь очень удобная, но опасная. В силу
собственного неугомонного характера Иларион хорошо понимал людей с чудинкой,
способных удивить окружающих неожиданным коленцем, - вот, например, как этот
старик, с которым он должен был встретиться через двадцать минут.
Поводом для встречи послужила китайская гадательная книга "Ицзин" - "Книга
перемен", очень популярная у буддистов на протяжении добрых пяти тысяч лет.
Двухтомник этого оракула был издан в Токио более полутора веков назад очень
небольшим тиражом. Иларион слышал об этом издании, но, разумеется, не мог даже
мечтать о том, чтобы пополнить им свою коллекцию. По правде говоря, он даже не
предполагал, что в Москве есть хотя бы один экземпляр, так что сделанное под
большим секретом сообщение Пигулевского о том, что владелец раритета ищет
покупателя, повергло его в состояние лихорадочного возбуждения, знакомое
истинному коллекционеру.
Он поерзал на сиденье, устраиваясь поудобнее, и закурил, приготовившись
терпеливо ждать. На лобовое стекло упала капля, за ней ещё одна и ещё -
обещанный метеорологами дождь все-таки начался. Иларион вздохнул: в последнее
время он перестал любить осень. Когда листва на деревьях начинала желтеть и
облетать, в голову лезли неприятные мысли о том, что и он, Иларион Забродов,
незаметно для себя вступил в свой персональный октябре, отличающийся от обычного
тем, что весны за ним уже не будет. Этот ежегодный период уныния длился, как
правило, не больше двух недель и к концу названного срока проходил без следа, но
беда была в том, что раньше таких приступов меланхолии с Забродовым не
случалось. Они начались года два или три назад и заметно беспокоили Илариона,
привыкшего трезво оценивать свое душевное и физическое состояние и видевшего в
них первые признаки исподволь подбиравшейся.., слабости, связанной с возрастом.
Напротив того места, где он припарковался, виднелась витрина
парикмахерской. Вывеска была выполнена на американский манер - медленно
вращающийся белый шест, по спирали обвитый красной полосой. Вот тебе и
оккупация, подумал Иларион. Американцы - дураки, они потеряли целых пятьдесят
лет, хотя уже в сорок пятом можно было сообразить, что деньги намного
эффективнее атомной бомбы. А может, и не такие уж дураки. Тогда, в сорок пятом,
мы бы сопротивлялись, а теперь собственными руками превращаем Москву в пародию
на американский город.
Он покосился направо, где стоял старый "бьюик" - громоздкий, похожий на
утюг, с никелированными бамперами и колпаками колес, с решеткой радиатора,
которая углом выдавалась вперед из-под широкого, тронутого по краям ржавчиной
капота. Несмотря на свое американское происхождение, эта машина вызывала у
Илариона безотчетную симпатию. Это был ещё один заслуженный старикан, наподобие
его "лендровера", знававший лучшие дни, но продолжавший безропотно выполнять
свою работу наперекор возрасту. Пока Забродов пытался прикинуть, какой у этого
железного бегемота расход топлива, к стоявшей по другую сторону от "бьюика"
небольшой трехдверной машине подошел молодой человек в кожаной куртке и низко
надвинутой кепке. Иларион не сразу понял, что заинтересовало его в этом молодом
человеке, но потом сообразил: этот парень странным образом не соответствовал
своему автомобилю. Машина была маленькая, юркая, ярко-розовая - в общем,
женская, и довольно дорогая. "Конечно, - подумал Иларион, - у нас тут не
Америка, особенно выбирать не приходится, но за такие деньги парень мог купить
что-нибудь помощнее и вообще посолиднее. Или хотя бы другого цвета. Или у него
сломалась своя машина и он взял на время тележку жены? Вот бедняга! С таким
ростом, с такими широкими плечами и с такой небритой челюстью при всем честном
народе забираться в эту кукольную коляску, наверное, не слишком приятно.
Неудивительно, что он такой нервный..."
Нервный парень повозился с дверцей, открыл её, но садиться в машину
почему-то не стал. Просунув руку под приборную панель, он потянул рычаг и,
обойдя машину, поднял блестящий розовый капот. Пока дверь была открыта, Иларион
успел заметить, что сиденье водителя почти до упора подвинуто вперед. Парень,
наверное, был большим оригиналом, раз предпочитал водить автомобиль, задрав
колени выше головы и упираясь животом в баранку. Забродов поиграл бровями и
нерешительно положил ладонь на дверную ручку. Он никак не мог взять в толк, что
происходит. На угон это походило так же мало, как парень в кожанке походил на
водителя розовой малолитражки. Возможно, это был муж, решивший покопаться в
двигателе, пока жена сидит в парикмахерской. Ну не жена, так любовница или,
скажем, просто знакомая...
Молодой человек опустил капот, оглянулся по сторонам и, засунув руки в
карманы куртки, неторопливо зашагал прочь. Ну и черт с ним, подумал Иларион,
снова принимая расслабленную позу. Пора становиться современным человеком. Моя
хата с краю, ничего не знаю. Бомбу он, что ли, туда подложил? Господи, какая
чепуха лезет в голову... Неизгладимая печать профессии, вот что это такое. Теперь
мне до самой смерти, наверное, будут мерещиться бомбы в двигателях, террористы и
прочая дрянь. Нужно было становиться литературоведом, хотя, по слухам,
творческая интеллигенция - тоже не сахар... Как, бишь, звали того скульптора,
который бродил по улицам и душил прохожих? Хоботов, вот как. Талантливый был
мужик. А сколько баек рассказывают про писателей - и смешных, и не очень... Это
потому, что мир грез, в котором они живут, суть место, полное неожиданностей.
Зайдешь чуть дальше чем нужно - и готово: если не тюрьма, то психушка тебе
обеспечена... Возьмем, к примеру, меня. Я не творец, а всего лишь более или менее
квалифицированный потребитель чужого творчества, а сколько раз на протяжении
жизни мне говорили, что по мне дурдом плачет? Ох, много!.. И говорила это не
шантрапа подзаборная и не торговка семечками с колхозного рынка, а люди
серьезные, уравновешенные, привыкшие отвечать за свои слова и в большинстве
своем искренне. Мною уважаемые. Это ли не повод задуматься?
Он покосился на часы. До условленного срока оставалось меньше пяти минут.
"Только бы старикан не испугался дождя, - подумал Иларион. - Я бы на его месте
хорошенько подумал, прежде чем выходить с такой книгой под дождик. А с другой
стороны, кто сказал, что он придет на первую встречу с книгой? Никто. Это просто
мне так хочется. А старик будет осторожничать, присматриваться, ходить вокруг да
около и, только когда убедится, что я не представляю опасности, пригласит меня в
гости или назначит встречу у того же Пигулевского, где ему будут обеспечены все
необходимые условия: и безопасность, и уединение, и - на всякий случай -
свидетель...
Зеркальная дверь парикмахерской отворилась, и оттуда, вышла довольно
экстравагантно одетая девица с прической, которая, как краем уха слышал Иларион,
на молодежном жаргоне носила меткое наименование "перья". Вышеупомянутое
сооружение действительно сильно напоминало кучу торчащих во все стороны перьев,
окрашенных в красный и белый цвета. Эта пестрая красно-белая копна удивительно
гармонировала с небрежно наброшенным на плечи боа из ядовито-зеленого меха -
натурального или искусственного, было не разобрать. "Ей-богу, - подумал Иларион,
- я не удивлюсь, если окажется, что розовая машина - её."
Девица двинулась через улицу, торопливо и вместе с тем осторожно перебирая
длинными худыми ногами в облегающих сапогах на высоченной платформе. Колени у
неё были такие острые, что, казалось, вот-вот прорвут сетчатые чулки. Блестящую
сумочку из ярко-красного кожзаменителя девица держала над головой - берегла
новую прическу. Проезжавшая мимо машина громко просигналила, не то предостерегая
обладательницу зеленого боа от неосторожного попадания под колеса, не то отдавая
должное её экзотическому виду. Понять водителя было легко: дамочка напоминала
редкую тропическую птицу, ненароком залетевшую в серые ущелья осенних московских
улиц. "Ну и молодец, - подумал Забродов. - Потеряться в толпе, стать неотличимым
от неё проще всего. А на то, чтобы выделиться из серой массы, пусть даже таким
примитивным способом, требуется мужество. Отсутствие вкуса - это другой
разговор. И потом, кто сказал, что у меня правильный вкус, а у неё не
правильный? Они просто разные, наши вкусы. Мне нравится японская поэзия,
армейский комбинезон и мой "лендровер", а ей - красно-белые "перья" и зеленое
боа... И между прочим, с общепринятой точки зрения, мы оба - чудаки не от мира
сего. Если бы тот тип, что ей сейчас сигналил, узнал, какую сумму я намерен
отвалить за книгу, которую даже не могу прочесть, потому что не знаю японского,
он, наверное, бибикал бы на меня, пока не посадил аккумулятор".
Пропустив мимо себя ещё одну машину, дамочка в зеленом боа перебежала
улицу и остановилась, как и предполагал Забродов, возле розовой малолитражки.
Пока она торопливо рылась в сумочке, отыскивая ключи, Иларион мог как следует её
разглядеть. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это не девица, а дамочка,
причем лет ей не меньше сорока - ну, может быть, тридцати восьми. "Ага, -
подумал Забродов, - вот оно что. "Врагу не сдается наш гордый "Варяг"..." А враг у
нас с ней общий - время. Странно, почему людям неймется? Кто сказал, что со
старостью необходимо бороться? У нее, у старости, наверняка есть свои прелести,
скрытые от наших глаз и потому нам непонятные. Так нет же, подавай нам вечную
молодость или хотя бы видимость её. А зачем? Что такого интересного мы
рассчитываем увидеть в будущем, ради чего стоило бы из последних сил цепляться
за жизнь?"
Пока Иларион Забродов развлекался подобными философскими раздумьями,
объект его наблюдений успел отпереть дверцу своей машины и торопливо юркнуть за
руль, спасаясь от дождя. Забродов видел, как по лобовому стеклу розовой
малолитражки заходили "дворники", смахивая с него дождевые капли. Затем
включился стартер. Он квохтал и кудахтал почти минуту, потом немного помолчал и
закудахтал снова, но двигатель ни в какую не желал заводиться.
Иларион закурил ещё одну сигарету. Ситуация становилась любопытной. Между
делом бросив взгляд на часы, он отметил, что человек, которого он дожидался,
запаздывает, и даже слегка обрадовался этому обстоятельству: во-первых, теперь у
него появилась возможность досмотреть спектакль до конца, а во-вторых, опоздание
старика давало ему некоторое преимущество, которое при желании можно было
использовать во время торга.
Осознав тщетность своих усилий, дамочка в розовой малолитражке перестала
терзать стартер и в сердцах хватила кулаком по ободу руля. Иларион увидел, как
она растерянно выглядывает из окошка: вероятно, перспектива снова выбираться под
дождь и, жертвуя только что сооруженной прической, копаться в моторе, не
вызывала у неё восторга. Забродов её очень хорошо понимал: ему самому не
хотелось выходить под дождь, но так же, как дамочка в зеленом боа, он
чувствовал, что выходить придется. Оставалось только позавидовать японцам, у
которых подобные проблемы во все времена решались до крайности просто:
неприятности человека - это его личное дело, а помогать тому, кто попал в беду,
значит взваливать на себя тяжкое бремя его кармы, что недопустимо.
Владелица розовой машины все-таки вылезла наружу, подняла капот и
беспомощно уставилась вовнутрь, смешно отведя назад руки, чтобы ненароком не
испачкаться. Оставалось только гадать, что она рассчитывала там, под капотом,
увидеть: судя по выражению лица, представшая перед ней картина была ей в
новинку. Она явно не ожидала обнаружить внутри своей чистенькой и блестящей, как
елочная игрушка, машины перепутанную кучу каких-то грязных замасленных железяк,
пыльных проводов и резиновых ремней. Забродов сочувственно усмехнулся, но
выходить из машины пока что не стал, ограничившись тем, что перегнулся через
соседнее сиденье и опустил стекло с правой стороны.
Дама в зеленом боа между тем завершила то, что она считала осмотром
двигателя, и беспомощно огляделась по сторонам. Она, вероятно, полагала, что,
заметив её затруднение, к ней немедленно слетится целая толпа бескорыстных
помощников, движимых чисто рыцарскими побуждениями. Но заставленный автомобилями
переулок был пуст, а Забродов по-прежнему не спешил на помощь, хотя это и
давалось ему с некоторым усилием: он твердо решил, что досмотрит кино до самого
конца и вмешается только тогда, когда это станет по-настоящему необходимо.
Глубоко, полной грудью вздохнув, дамочка решительным жестом забросила за
плечо болтающийся конец своего боа ("Из кикиморы оно у нее, что ли?" - с
нездоровым любопытством подумал Забродов), снова склонилась над двигателем и
осторожно запустила в него обе руки. Иларион с интересом наблюдал за тем, как
она дергала проводки, пробовала приводные ремни и совершала прочие бессмысленные
движения, рассчитанные на то, что закапризничавший двигатель сжалится, одумается
и заведется. При этом Забродов не забывал поглядывать по сторонам: по его
расчетам, помощь должна вот-вот подоспеть - если, конечно, он правильно понял
смысл происходивших у него на глазах событий.
Он не ошибся. В тот самый момент, когда дама в боа, отчаявшись устранить
поломку, вынырнула из-под капота, держа на отлете испачканные руки, возле неё
затормозила бежевая "шестерка" весьма преклонного возраста. Из неё выбрался
прилично одетый молодой человек и, заранее улыбаясь, направился к терпящей
бедствие дамочке. Иларион удивился: это был совсем не тот парень, которого он
видел несколько минут назад. Впрочем, его удивление вскоре прошло:
приглядевшись, он увидел своего небритого знакомого за рулем "шестерки".
- Извините, - вежливо обратился молодой человек к владелице малолитражки.
- Я вижу, вы терпите бедствие. Может быть, я смогу вам помочь?
- Не заводится, представляете? - сказала дамочка. - Все было нормально, и
вдруг - раз, и не заводится... А вы в этом разбираетесь?
- Вам повезло, - скромно сказал молодой человек. - Видите ли, у меня своя
мастерская по ремонту иномарок, так что, думается, я вас как-нибудь выручу.
- Правда?! - обрадовалась дамочка. - Да вас же сам Бог послал! Я же во
всех этих железках ничего не понимаю. Прическу вот испортила, испачкалась вся...
Главное, без толку.
- Ну ещё бы, - сказал молодой человек, озабоченно изучая двигатель
малолитражки. - Не хотелось бы вас огорчать, но, кажется, ваш инжектор приказал
долго жить. Редкий случай.
"А главное, дорогостоящий", - подумал Иларион, открывая дверь своей
машины. Ему уже приходилось слышать об этой новой разновидности "ненавязчивого"
российского сервиса, но сам он сталкивался с придорожными шакалами впервые.
Пока Иларион закрывал дверцу, разминал ноги и не торопясь шел к месту
событий, молодой человек уже успел смотаться к своей машине за инструментами. Он
как раз собирался, вооружившись хромированным торцовым ключом, приступить к
снятию инжектора, когда Забродов вежливо отодвинул его в сторону и, сказав:
"Позвольте", склонился над двигателем.
- В чем дело? - зло поинтересовался молодой человек. - Вы мне мешаете!
- Я только взгляну, - миролюбиво ответил Иларион. Смотреть, по правде
говоря, было не на что: ему все стало ясно с первого взгляда.
- Вы профессионал? - ещё неприветливее спросил молодой человек.
- Это смотря в какой области. Что касается автомобильных двигателей, то
здесь я скорее любитель.
- В таком случае, дядя, вам лучше заняться своим делом.
- Вы не знаете, о чем просите, - не кривя душой, сказал Иларион. - И
потом, в какой-то степени я уже занимаюсь своим делом. Ну-ка...
Он шевельнул локтем, окончательно отодвинув молодого человека от машины, и
без усилий насадил на патрубок инжектора болтавшийся в сторонке шланг.
- Попробуйте теперь, - сказал он даме в боа, которая, ничего не понимая,
стояла рядом и переводила недоумевающий взгляд с него на молодого человека и
обратно. По её густо накрашенному лицу было видно, что её так и подмывает задать
какой-то вопрос, и она, наверное, не промолчала бы, если бы знала, что спросить.
Но вертевшийся у неё на языке вопрос ещё не приобрел конкретной формы, и
она молча юркнула за руль.
- Слышь, ты, специалист, - сквозь зубы процедил молодой человек, на глазах
утрачивая последние остатки интеллигентной приветливости, - тебя кто сюда звал?
Че те надо, а? По ушам давно не получал? Не видишь, люди работают!
- Люди? - с милой улыбкой переспросил Иларион. Молодой человек, похоже,
хорошо понял смысл его улыбки. Это было неудивительно: тот, кто кормится
обманом, должен хорошо разбираться в людях и вовремя чувствовать запах жареного.
Собеседник Илариона обладал достаточно тонким обонянием. Выражение его лица
изменилось буквально на глазах.
- Даю пятьдесят баксов, - тихо сказал он, осторожно протягивая руку к
трубке, которую только что поставил на место Иларион. - За инжектор я с этой
крашеной курицы не меньше двух сотен сниму... Ну хочешь, возьми половину, хотя это
уже будет грабеж.
До трубки он так и не дотянулся. Иларион аккуратно взял его за запястье и,
выглянув из-за поднятого капота, с улыбкой кивнул "крашеной курице":
- Заводите.
Двигатель завелся с пол-оборота и застучал ровно и мощно. Иларион
проверил, надежно ли сидит трубка, и опустил капот одной рукой, другой продолжая
крепко сжимать запястье "специалиста".
- Коз-зел, - процедил тот и рванулся в сторону, одновременно попытавшись
ударить Илариона свободной рукой.
Забродов сжал его запястье немного сильнее. Молодой человек сказал "э-к" и
присел от нестерпимой боли. Его лицо побледнело, губы искривились в гримасе.
Второй "специалист", до сих пор мирно сидевший за рулем "шестерки", поняв
наконец, что дело неладно, выбрался из машины и торопливо двинулся к ним, держа
на виду увесистую монтировку. Иларион полез свободной рукой в карман, вынул
сигарету, сунул её в зубы и принялся чиркать зажигалкой. Сигарета сразу
сделалась рябой от мелких капелек дождя, зажигалка все время гасла на ветру, но
Забродов продолжал невозмутимо чиркать колесиком, словно не замечая
приближавшегося с монтировкой в руке "автослесаря". "Зря я это, - подумал он. -
Умнее было бы просто дать этому умнику пинка в зад, пусть бы шел с миром. Какойто
я в последнее время раздражительный. Неужели и впрямь старею?"
Небритый парень в кожаной куртке нерешительно замахнулся монтировкой,
больше надеясь на психологический эффект этого угрожающего жеста. "Ой!" - сказал
Иларион и пнул его в голень носком ботинка, не оставляя своих попыток раскурить
сигарету. "Слесарь" зашипел от боли, выронил монтировку и запрыгал на одной
ноге, схватившись руками за ушибленное место.
- Странные вы ребята, - миролюбиво сказал Иларион. - Все у вас не как у
людей. Я понимаю так: взялся бить, так бей, взялся чинить машины - чини.
Несерьезно это, ей-богу.
Он выплюнул размокшую сигарету и разжал пальцы, которыми стискивал
запястье одного из своих противников. Противники, подумал он с оттенком горечи,
наблюдая за тем, как парень, приплясывая на месте, растирает отдавленное
запястье. Какой-то восточный мудрец сказал, что о человеке лучше всего судить по
его врагам. Если отныне вот это - мои враги, то мне есть о чем задуматься.
Через несколько секунд поле так и не состоявшегося сражения очистилось.
Предприимчивые молодые люди спешно погрузились в свою машину и убыли в
неизвестном направлении, оставив на асфальте оброненные инструменты - монтировку
и торцовый ключ. Напоследок один из них что-то невнятно прокричал - судя по
тону, какую-то угрозу. Иларион все ещё стоял на месте, задумчиво разглядывая
трофеи и думая, подобрать их или нет, когда дама в боа, заглушив реанимированный
двигатель своей машины, вылезла под дождь и подошла к нему.
- Спасибо, - сказала она. - Только я не понимаю, зачем нужно было затевать
драку. Они что, ваши конкуренты?
Голос у неё был низкий и хрипловатый, довольно приятного тембра, но звучал
настороженно и сухо. Иларион поднял глаза и увидел в её протянутой руке
двадцатидолларовую бумажку. До него не сразу дошло, что это гонорар за починку
розового авто, а когда дошло, Забродову сделалось смешно.
- Эти ребята собирались взять с вас двести, - сказал он, - и предлагали
мне половину, если я не стану вмешиваться. Инжектор - дорогая деталь. Так что,
боюсь, двадцаткой вам от меня не отделаться.
Уголки его губ слегка подрагивали, но взволнованной даме в боа, похоже,
было не до подобных тонкостей. Она понимала, что попала в какую-то неприятную
историю, но была не в состоянии отделить агнцев от козлищ и злаки от плевел.
- Они, по крайней мере, собирались заменить неисправный инжектор на новый,
- очень сухо ответила она, нервным движением открывая сумочку и принимаясь
копаться в ней в поисках денег. А ваш ремонт... Откуда мне знать, что машина не
заглохнет снова, как только вы скроетесь из вида?
- Что ж, умнеть никогда не поздно, - вздохнул Иларион - Но я вижу, что
здесь какое-то недоразумение. Ваш инжектор в норме. Это очень простой фокус:
пока вы сидели в парикмахерской, ребята организовали вам поломку, а потом
предложили свои услуги. У себя в гараже они бы промыли ваш инжектор в бензине,
вытерли насухо, завернули в бумажку и продали вам под видом нового.
Вы были бы довольны, что так легко отделались, а ребята потяжелели бы на
двести "зеленых". Да спрячьте же деньги! Что вы, в самом деле, шуток не
понимаете? И вообще, поезжайте скорее домой. Смотрите, вы совсем промокли.
Погибла ваша прическа. Надо спасать то, что осталось.
- А вам нравится моя прическа? - неожиданно спросила обладательница
зеленого боа, защелкнув наконец сумочку и кокетливо склонив голову, которая
теперь больше всего напоминала бывший в употреблении ершик для мытья бутылок.
- Нет, - неожиданно для самого себя ответил Иларион и тут же испугался:
черт с ней, с прической, но хамить-то зачем?
- Вы знаете, мне тоже, - заявила дамочка. - По-моему, этот эксперимент мне
не удался. И вообще день сегодня какой-то неудачный. А вы всегда так поступаете?
- Как?
- Сначала вызываете у женщин интерес, а потом прямо высказываете свое
нелицеприятное мнение.
Иларион поежился: дождь был несильный, но они торчали посреди улицы уже
добрых пять минут, и холодная осенняя водичка мало-помалу начала затекать за
воротник.
- Знаете, - сказал он, - в конечном итоге все равно ведь так и получается.
Рано или поздно, тем или иным способом, но люди все равно вываливают друг на
друга то, что вы назвали нелицеприятным мнением. Хвалят друг друга, а сами
постепенно накапливают наблюдения. А потом, когда внутренние хранилища
негативной информации переполняются, происходит сброс.
- Хм... Да, образ довольно выпуклый, хотя и не слишком аппетитный. А вы,
значит, предпочитаете выдавать мелкими порциями, начиная с момента знакомства..
Интересная тактика. Слушайте, спаситель, как вы смотрите на чашку горячего кофе?
Возможно, даже с коньяком. Раз вы не берете денег... Или все-таки берете?
- А вы прислушайтесь к себе, - посоветовал Иларион, - и все сразу станет
намного проще. Как вам кажется, нужно давать мне деньги или нет? Иными словами,
испытываете ли вы в этом внутреннюю потребность?
- Честно говоря, нет. Но внутренний голос - штука хитрая. Он ведь может и
обмануть.
- В данном случае не обманывает. Кофе, говорите? - Иларион посмотрел на
часы. Старик с книгой безбожно опаздывал. "Аллах с ним, - подумал Иларион. - Мою
машину он знает и поймет, что я где-то неподалеку. Дам ему ещё полчасика, а там
можно и домой. Интересная женщина. Любопытно, чем она занимается?" - Кофе так
кофе. Здесь за углом есть довольно приличное заведение, где подают отличный кофе
по-турецки и весьма недурной коньяк.
Когда спустя полчаса они вернулись на стоянку, их взорам предстало
печальное зрелище: кто-то основательно поработал над "лендроввром" Илариона,
превратив его в груду хлама. В машине не осталось ни одного целого стекла, фары
тоже были разбиты. Варварски взломанный капот был приоткрыт, аккумулятор исчез,
и все, что можно было повредить под капотом, было изувечено. Все до единого
колеса, включая запасное, оказались искромсанными ножом, а под продырявленным
радиатором стояла большая лужа охлаждающей жидкости.
Иларион немного помолчал, давая утихнуть эмоциям, закурил и сказал:
- Вы не помните номер "Жигулей", на которых приезжали эти умники из
автосервиса?
- Увы, нет, - ответила его спутница. Она удивленно моргала глазами, и было
непонятно, что поразило её сильнее: плачевное состояние машины или безмятежный
тон Забродова.
- Вот и я не помню, - вздохнул Иларион. - Значит, за ремонт придется
платить самому. Что ж, надо ловить такси.
- Я вас подвезу, - сказала его новая знакомая. - Подозреваю, что от моей
машины вы тоже не в восторге, но обстоятельства таковы, что привередничать не
приходится.
- Что ж, подвезите, - не стал упираться Забродов. - Хотя я бы вам этого не
советовал. Вы же видите, - он кивнул на свой изуродованный автомобиль, - добрые
дела наказуемы.
- Это я как-нибудь переживу, - сказала она, вынимая из сумочки ключи. - Вы
чертовски интересный тип, Забродов. Я умру от любопытства, если не увижу, как вы
живете. А второго такого случая напроситься к вам в гости может не быть.
- Ну? - с выжидательным выражением на широком обветренном лице спросил
майор Горбанев, вертя в пальцах стакан с водкой. С берез дождем сыпались желтые
листья. Один из них, крутясь, как пропеллер, спланировал прямо в стакан.
Горбанев не глядя выудил его оттуда двумя пальцами. Пальцы у него были толстые,
как сардельки, и с трудом пролезали в стакан. Этими пальцами майор на спор
плющил монеты и вынимал гвозди из дубовой доски, и эти же, с виду такие
неуклюжие, пальцы принадлежали одному из лучших в мире специалистов по минноподрывному
делу. Еще не было придумано взрывное устройство, которое не смог бы
обезвредить майор Горбанев, и то, что он сейчас сидел напротив Илариона, служило
наилучшим подтверждением этих слов.
После заданного Горбанерым вопроса наступила тишина, нарушаемая только
шорохом сыплющихся листьев да легким шумом верхового ветра в оголившихся ветвях.
В этой тишине вдруг стало слышно, как жует генерал Федотов. Он единственный из
всех присутствующих остался равнодушен к рассказу Забродова и сделанной
Иларионом драматической паузе. В то время как все затаив дыхание ждали
завершения рассказа, генерал-майор Федотов продолжал с большим аппетитом уминать
шашлык, заедая его пучками хрустящей зелени. Причина генеральского равнодушия
была Илариону ясна: Федотов слишком хорошо знал своего бывшего подчиненного и с
первых же его слов понял, каким будет финал.
- Ну?! - повторил Горбанев. - Не томи, Иларион. Дальше-то что?
Забродов сунул в рот веточку свежего укропа, задумчиво пожевал и пожал
плечами.
- Ничего, - сказал он. - Машина в ремонте, а я - вот он. Цел и невредим.
- Тьфу, - в сердцах плюнул Горбанев. Аудитория зашевелилась, наполняя
стаканы и разбирая шампуры со свежей порцией шашлыка. Кто-то разочарованно
протянул: "y-y-у...", кто-то пробормотал, что Забродов в своем репертуаре. Генерал
Федотов ухмылялся, не переставая с аппетитом жевать. Он знал, что Забродов не
имеет привычки распространяться о своих победах над слабым полом и раз уж сказал
о сдоем знакомстве с женщиной, значит, закончилось это знакомство ничем -
встретились и разбежались.
- Так-таки ничего и не было? - решив не сдаваться, недоверчиво спросил
Горбанев.
- Не-а, - дуя на обжигающее мясо, сказал Иларион. - Выпили по чашечке
кофе, поговорили о поэзии, а потом я её проводил до машины. Честно говоря, мне с
ней стало скучно. Я думал, она умнее. То есть я не говорю, что она глупа. Вполне
приличная, интеллигентная дама. Это я виноват. Мне показалось, что она умна понастоящему.
- Тьфу, - повторил Горбанев. - При чем тут ум? Я же тебя про другое
спрашиваю!
- Про другое? - наивно округлил глаза Иларион. - А это как?
- А так, как бывает после того, как мужчина и женщина напьются кофе и
поговорят о поэзии. - проворчал Горбанев, уже понявший, что продолжения не
будет. - У нормальных людей кофе и поэзия - это, так сказать, прелюдия. А дальше
идет самое интересное.
- Всегда? - спросил Иларион.
- Ладно, ладно, - сказал Горбанев, прихлебывая из стакана с водкой так
непринужденно, словно там был холодный чай. - Пошел умничать... Я только хотел
сказать, что раз ничего не было, то нечего нам лапшу на уши вешать.
- Поманил девку конфеткой, а в бумажке пусто, - сказал кто-то.
- Предвкушение удовольствия - тоже удовольствие, - сообщил Забродов. - Ну
что вы привязались? Поесть нормально не дадут. Вы спросили, я ответил, а теперь
я же и виноват.
- Стоп, - вмешался в разговор генерал Федотов, - вот это уже интересно.
Насколько я помню, тебя спрашивали, куда ты пропал. Домашний телефон молчит, по
мобильнику тоже не дозвониться, дома тебя не застать... Нам тебя выслеживать
пришлось как вражеского лазутчика, насилу справились. А ты нам какие-то байки
рассказываешь. Я бы ещё понял, если бы у тебя любовь на всю катушку закрутилась.
А раз ничего не было, при чем тут тогда эта поэтесса?
- При том, - лаконично ответил Забродов и поспешно вцепился зубами в мясо.
- Так-так-так, - протянул генерал, с большим интересом разглядывая
старательно жующего Забродова. - То-то я гляжу, что ты нам тут чего-то
вкручиваешь... Поэтесса, как я понимаю, не замужем?
Забродов не ответил, целиком сосредоточив свое внимание на шашлыке. Ктото,
поняв, на что намекает генерал, длинно присвистнул. Закоренелый холостяк
Забродов не раз становился объектом пристального внимания незамужних дам самого
разного возраста, но теперь, судя по тому, как тщательно он скрывался, за него
взялись всерьез. Такое предположение вызвало в компании взрыв веселья. Со всех
сторон посыпались шутки и советы самого неожиданного характера, а пришедший в
полный восторг Горбанев от души хлопнул Илариона по спине своей чугунной
ладонью, так что тот поперхнулся от неожиданности.
- Позвоночник сломаешь, медведь, - сказал Забродов, откашлявшись.
- Как же, тебе сломаешь, - возразил майор. - Так когда свадьба?
Этот вопрос был встречен новой волной хохота. Кто-то поинтересовался, в
чем Иларион отправится под венец - в камуфляже или в смокинге? "В камуфляжном
смокинге!" - закричал остряк Шмаков, тот самый Шмаков, у которого не хватало
трех пальцев на левой руке. Пальцы ему один за другим отстрелил чеченский
полевой командир, к которому Шмакова угораздило попасть в плен. Позже Шмаков
сбежал, выследил этого "хирурга" и тоже произвел небольшую операцию - короткую,
но весьма результативную.
- Она действительно поэтесса? - спросил Федотов.
- Представилась поэтессой, - пожал плечами Иларион, - а трудовую книжку я
у неё не спрашивал. В поэзии она разбирается так себе - кроме своей собственной,
разумеется.
- Анастасия Самоцветова, - задумчиво проговорил генерал. - Не слыхал о
такой.
- Ничего удивительного, - сказал Забродов. - Много вы знаете современных
поэтов? Я тоже их почти не знаю. Время нынче не то. Поэзия - штука
некоммерческая. Все пишут песни для популярных исполнителей. В смысле, все, кто
хочет зарабатывать деньги на своем умении подбирать рифмы.
- Все-таки хоть какое-то применение, - желая поддразнить Забродова, с
серьезным видом сказал генерал. - По мне, что поэзия, что беллетристика - просто
засорение мозгов. Много тебе толку от твоих пыльных талмудов? Ведь ты возле этой
парикмахерской как очутился? Правильно, книжку ехал покупать. И вот результат -
машина вдребезги, а сам от полоумной бабы прячешься, как пацан.
- Как реальный конкретный пацан, в натуре, - добавил Забродов. - Словом,
основной тезис вашего выступления мне ясен, товарищ генерал-майор. "Когда я
слышу слово "культура", я вызываю мою полицию." Я правильно вас понял?
- Жалко, что тебя нельзя сдать в какую-нибудь полицию, - вздохнул Федотов.
- И не улыбайся. Я на эти темы спорить не желаю. Не надо делать из меня врага
просвещения и вообще солдафона. Культура - это хорошо, и даже превосходно, но в
меру. А когда твои подчиненные начинают обсуждать твои приказы, ссылаясь при
этом на Омара Хайяма... Тут, знаешь ли, и до новой культурной революции недалеко.
- Но я-то больше не ваш подчиненный, - с улыбкой сказал Иларион.
- Слава Богу. В смысле, очень жаль. Вернуться ещё не надумал?
- Нет, товарищ генерал, не надумал. И вряд ли надумаю. Только не надо
говорить, что глупо обижаться и что, дескать, пора перестать дуться. Я не дуюсь
и не кокетничаю. Просто этот период моей жизни закончился, начался новый.
Тесновато мне стало в форме, товарищ генерал.
- Ну и как, на гражданке просторнее? - сердито спросил Федотов.
Забродов подобрал упавший на сколоченный из потемневших сосновых досок
стол желтый березовый листок и сунул его черенком в угол рта.
- Мы живем в печальном мире, - сказал он, - который не напрасно называют
юдолью скорби. Все мы, по мнению некоторых авторитетных людей, сосланы сюда за
прошлые прегрешения и будем рождаться здесь снова и снова, пока не достигнем
духовного совершенства и не освободимся от груза кармы. Какой уж тут простор,
когда к середине жизни начинаешь понимать, что вместо того, чтобы искупать
грехи, долгие годы занимался тем, что совершал новые.
- Трепач, - проворчал генерал. - Так тебе и надо. Вот пускай бы эта баба
тебя окрутила. Не понимаю, почему ты сопротивляешься? Сидели бы всю жизнь на
диване и разводили философию пополам с поэзией.
- Поэзия - та же философия, только рифмованная, - возразил Иларион. - Я
имею в виду хорошую поэзию конечно. Хотя нет. - Он оживился и выплюнул березовый
листок. - Плохая поэзия - это тоже философия, потому что выражает взгляд автора
на жизнь. Тускло, плоско, глупо, но какой автор, такой у него и взгляд. Возьмем,
к примеру, строевые песни. "Не плачь, девчонка" или, скажем, "У солдата
выходной". Философия рядового необученного: отслужу, как надо, и вернусь. А кому
служить, зачем и чем во время службы заниматься - наплевать.
- И поэтому ты ушел из армии, - подытожил генерал.
- Ничего подобного, - сказал Забродов. - Просто я природный лентяй,
принципиальный разгильдяй, любитель обсуждать приказы, ссылаясь при этом на
Омара Хайяма, и вообще, лицо, моральный облик которого несовместим с высоким
званием советского.., виноват, российского офицера. Ну на кой черт вам такой
подчиненный? Что, гауптвахта пустует?
- Свято место пусто не бывает, - усмехнулся Федотов.
- Ну вот видите, - сказал Забродов. - Тогда мне там и вовсе делать нечего.
Да и староват я уже для своей специальности.
- А я, значит, молодой?
- Вы - генерал. Быть генералом не стыдно даже в восемьдесят лет, а вот
ходить в капитанах в моем возрасте как-то, знаете, неловко. И даже в майорах.
Немного погодя, когда общий разговор переключился с предполагаемой
женитьбы Забродова на другие, более нейтральные темы, к сидевшему прямо на земле
под старой березой Илариону подсел Горбанев. Небо над лесом было серым, но тучи
висели высоко, и ждать дождя, похоже, не приходилось. На сером фоне белые стволы
берез и лимонная листва выглядели не правдоподобно яркими, как на картине
неумелого живописца, не признающего полутонов. Где-то неподалеку резко хлопала
мелкокалиберная винтовка - господа офицеры развлекались, дырявя консервные
банки.
- Гляди, что наши ребята нарыли, - сказал Горбанев, вынимая из-за пазухи и
протягивая Илариону нечто, при ближайшем рассмотрении оказавшееся сотовым
телефоном.
Телефон являл собой странное сочетание современного дизайна с чересчур
большими размерами и весом, какими отличались самые первые модели мобильных
телефонных аппаратов.
- Ну и сундук, - равнодушно сказал Забродов, взвешивая телефон на ладони.
- Где взял?
- Я же говорю, нарыли. Там, - довольно туманно ответил Горбанев, и Иларион
понял, что географическую тему лучше оставить. - Эта штука не кажется тебе
странной?
- Кажется, - сказал Иларион. - Форма как у самой последней японской
разработки в этой области, а размеры и вес как у отечественной рации. Какойнибудь
умелец собрал?
Горбанев отрицательно покачал головой.
- Посмотри внимательнее, - предложил он. Иларион снова принялся вертеть
странный телефон в руках, гадая, чего хочет от него Горбанев. Кто же, интересно
знать, выпустил такого монстра? Где тут у них табличка с надписью "made in..."?
Тут его осенило: на аппарате не было не только данных о производителе, но и
вообще никаких надписей. Даже названия. Это как будто подтверждало версию
Забродова о каком-то умельце, наладившем подпольный выпуск мобильных телефонов.
С другой стороны, в подобной афере не было никакого смысла: кому нужны "левые"
аппараты, когда вокруг сколько угодно фирменных? И потом, тот, кто занимается
выпуском подделок, обычно помещает на самом видном месте яркий логотип известной
компании и старается, чтобы его изделие хотя бы на первый взгляд не отличалось
от прототипа. А тут... Взять хотя бы корпус - качественный, промышленного
изготовления, приятный с виду и на ощупь, но без каких бы то ни было
опознавательных знаков, если не считать сделанных по-английски надписей на
некоторых кнопках.
Недоверчиво покосившись на Горбанева, он включил аппарат и поднес к уху.
Гудков в трубке не было, но телефон работал: в нем что-то потрескивало, словно в
руке у Илариона и впрямь была рация, принимающая атмосферные разряды.
Недоумевающе подняв брови, он снова посмотрел на Горбанева. Майор наблюдал за
его манипуляциями с хитрой ухмылкой.
- Не понял, - строго сказал Иларион. Он действительно ничего не понимал.
При этом его не столько занимала загадка странного телефона - да и телефона ли
вообще? - сколько тот факт, что Горбанев зачем-то взялся демонстрировать ему
этот прибор, "нарытый", как он выразился, ребятами из ГРУ где-то "там". Болтунов
среди бывших сослуживцев Забродова не водилось, а если кто-то из них и решал
похвастаться, то хвастался чем угодно, кроме служебных дел. Или он что-то не
правильно понял и Горбанев действительно решил похвалиться какой-то технической
новинкой, привезенной ему из-за бугра в качестве презента? Какой-нибудь
радиотелефон с невиданным радиусом действия или что-то в этом роде...
- Красивая игрушка, правда? - сказал Горбанев. - Принцип действия очень
простой. Это, по сути дела, рация, коротковолновой приемопередатчик с радиусом
действия порядка пятидесяти километров. Конечно, чтобы трубка работала, нужна
база. У этой хреновины, чтоб ты знал, очень высокая избирательность, засечь
сигнал почти невозможно. Кнопки с цифрами - для блезиру. Рабочая, по сути,
только одна - "send". Нажимаешь её, и можешь трепаться с тем, у кого вторая
трубка, настроенная на эту же частоту.
- Очень мило, - сказал Забродов. - Только не пойму, за каким чертом
маскировать рацию под телефон.
- А чтоб никто не догадался, - пояснил Горбанев. - Понимаешь, у этой штуки
есть ещё одна функция. Ты заметил, сколько она весит?
- Кто, функция?
- Вообще-то, я имел в виду рацию, но ты прав: основная часть веса
приходится именно на долю этой самой дополнительной функции. Представь себе
ситуацию: тебе дают сумку или, скажем, автомобиль с грузом, а в придачу - вот
такой телефончик, чтобы ты мог поддерживать связь с грузоотправителем. Ты
доставляешь груз на место и в соответствии с полученной инструкцией при помощи
кнопки "send" вызываешь этого своего грузоотправителя. Тебе сказали, что его
номер занесен в память аппарата, поэтому все, что от тебя требуется, это нажать
кнопочку. Ты говоришь грузоотправителю, что груз благополучно доставлен на
место, выслушиваешь слова благодарности, отключаешься и кладешь аппарат в
карман. После этого'; грузоотправитель, в свою очередь, тоже нажимает упомянутую
кнопку на своем аппарате. У тебя в кармане раздается мелодичный сигнал, а потом
доставленный тобой груз детонирует, и на следующий день во всех СМИ появляется
информация о том, что террорист-смертник взорвал себя в людном месте. Угадай,
кто он, этот религиозный фанатик, и что толкнуло его на самоубийство?
Продолжая говорить, он как-то незаметно извлек из кармана ещё один
аппарат, как две капли воды похожий на тот, что был в руке у Илариона, и
принялся играть кнопками. Его толстые пальцы рассеянно бродили по клавиатуре в
опасной близости от кнопки "send". Заметив это, Иларион забеспокоился.
- Прекрати рукоблудие, - сказал он, опасливо откладывая в сторону
злополучный телефон. - Ведь костей не соберем, слышишь?
- Ага, - засмеялся Горбанев, - наложил в штаны, ас? Не дрейфь, пластид я
оттуда давно вынул, а для наглядности напихал пластилина... Но ты представляешь,
какие суки?
- Кто? - спросил Иларион. Он догадывался кто, но никак не мог взять в
толк, как это зажатым в горах чеченским боевикам удалось изобрести собственное
"ноу-хау", да ещё и наладить серийное производство на солидном промышленном
уровне.
- Вот и я хотел бы знать кто, - со вздохом сказал Горбанев.
Это было довольно неожиданное заявление.
- Это не я, честное слово, - сказал Забродов.
- Понимаешь, - пропустив мимо ушей его последнюю реплику, продолжал
Горбанев, - тут все гораздо сложнее, чем тебе кажется. Ты небось думаешь, что
чечены навострились такие штуковины из подручного материала собирать, да? Так
вот, ничего подобного. Хреновины эти изготовлены промышленным способом, с
применением новейших технологий и очень качественно. Очень качественно. Причем,
заметь, никаких маркировок нет не только на корпусе, но даже на деталях. Ни на
одном транзисторе, т на одной печатной плате - ни надписей, ничего... Только коегде
циферки, вроде порядковых номеров - наверное, чтобы при сборке не напутали.
Кто-то очень старательно заметает следы. На рынке вооружений ничего подобного
нет. Точнее, там есть все, но вот этого как раз нету. Наши аналитики пришли к
выводу, что речь скорее всего идет о прямых поставках - от производителя прямо к
пользователю.
- Значит, надо искать подпольный завод, - сказал Иларион. - Не понимаю,
при чем тут вы. Это работа ФСБ.
- Как у тебя все просто получается! Ты, видимо, решил, что завод
расположен где-то на территории бывшего Союза?
- Ну не в Японии же, - сказал Иларион. Его по-прежнему больше всего
интересовал один-единственный вопрос: с какой целью Горбанев все это ему
рассказывает.
Горбанев молчал, вертя в руках аппарат. Иларион внимательно вгляделся в
его лицо и почесал в затылке.
- Не может быть, - сказал он. - Какого черта?
- Вот и я думаю: какого черта? - озадаченно сказал майор. - Где Япония, а
где Чечня... И главное, ни хрена не докажешь. Завод по изготовлению этого дерьма
нам не найти: руки коротки, а автографов они нам, как видишь, не оставили.
Только я не первый год в эти игрушки играю. Японская машинка. И Брузгин так же
думает, а он на всяких, таких цацках собаку съел.
- Матвей? - немного оживился Иларион. - Жив еще, старый черт. Кто бы мог
подумать!
- Типун тебе на язык, - проворчал Горбанев. - Смотри, накаркаешь. Да,
Матвей. Они с Мещеряковым такую вот побрякушку отобрали у одного.., там.
Водитель автолавки, блин. Приехал в поселок торговать, а у самого в фургоне
десять мешков гексагена, а в кармане телефончик. Андрюха как раз у него одеколон
покупал, когда музыка заиграла.
- И что? - встревожился Иларион. Горбанев ухмыльнулся.
- А ничего, - мстительно сказал он. - В точности как у тебя с той бабой -
осечка. Что-то у него там не то отпаялось, не то отсырело, не то просто брачок
попался - машинка-то хитрая, при покупке не проверишь... Короче, получился пшик.
Щелкнуло, задымилось и потухло. А тут Матвей с нашим полковником цап его - ив
камеру. Матвей машинку разобрал. Погорело там все к черту, расплавилось, но
догадаться, что к чему, было нетрудно. Ну стали, как водится, этого джигита с
автолавкой колоть. Он сперва героя из себя корчил, а когда дошло до него, какую
судьбу ему "друзья" уготовили, выложил все как на духу. Знал он, правда,
немного, но командира их с его помощью взяли. Нашли также несколько складов с
оружием. А там, помимо всего прочего, вот такие телефончики...
Иларион уже некоторое время слушал его вполуха, целиком сосредоточившись
на одном вопросе. Зачем ему, человеку гражданскому, знать такие вещи?! Неужели
майор выпил лишнего и теперь, как выражаются некоторые слои населения, был не в
состоянии фильтровать базар? Ото при его-то комплекции? Смешно, ей-богу. Ну а в
чем тогда дело? Коли уж на то пошло, Горбанев не имея права не только
демонстрировать ему это техническое новшество и читать лекцию о том, как оно
работает и при каких обстоятельствах попало к нему в руки, но и сообщать, где
находится Мещеряков. "Полковник-то наш каков, - подумал Забродов с уважением, в
котором была изрядная доля иронии. - Эк, куда его занесло. Решил, значит,
тряхнуть стариной. Поразмяться решил, старый дурень. Ну а если бы эта дрянь
сработала как надо? Одни погоны и остались бы от идиота, и Матвей бы не помог. В
рубашке родился наш Андрюша, это факт. И своей госпоже полковнице он этого в
жизни не расскажет, ручаюсь. Потому что, если она узнает, где он был и чем
занимался, ему небо с овчинку покажется."
Он отыскал глазами Федотова и ни капельки не удивился, заметив, что
генерал, делая вид, что увлечен ходом стрелковых состязаний, на самом деле
исподтишка наблюдает за ним и Горбаневым. "Ага, - сказал себе Забродов, - ну
конечно. А я-то, дурак, голову ломаю: с чего это Горбанева на откровенность
потянуло? Фиг вам, товарищи офицеры. Я на пенсии. Знать ничего не знаю, ведать
не ведаю...
Хотя, с другой стороны, я ведь сам в свое время согласился давать
консультации..."
- Короче, Слава, - сказал он Горбаневу, - давай, колись, чего вам с
Федотовым опять от меня надо. И не делай голубые глаза, иначе я просто плюну и
уйду, и придется вам плести свою паутину заново. Только учти, я в неё больше не
попадусь.
- Фу-ты, ну-ты, - сказал Горбанев, - какие мы гордые! Слова какие знаем -
"паутина", "плести"...
Иларион сделал вид, что встает. Горбанев поймал его за рукав и силой
усадил на место. Сопротивляться Горбаневу было бесполезно: это все равно что
бороться с бульдозером.
- Ну? - спросил Иларион, наблюдая за генералом, который, оставив шумную
компанию стрелков, неторопливо двигался в их сторону. В одной руке у генерала
был наполовину объеденный шампур, в другой - стакан с красным вином. Забродов
отметил про себя, что за все время застолья Федотов не выпил ни капли водки,
налегая в основном на красненькое. Одно из двух: либо у генерала возникли
проблемы со здоровьем, либо он хотел иметь свежую голову для какого-то
серьезного разговора. Иларион склонялся к последнему варианту.
- Что - ну? - огрызнулся Горбанев. - Мое дело маленькое. Я изложил факты,
а о деле с тобой генерал поговорит.
- Это не факты, Слава, - сказал подошедший Федотов, тяжело опускаясь на
корточки. - Это, братец ты мой, предположения. Что машинка японская, это ещё
доказать надо.
- Иларион прав, - сказал Горбанев. - Пускай ФСБ доказывает, им за это
деньги платят.
- Во всяком случае, лично я доказывать не собираюсь, - добавил Забродов.
- Знаю, знаю, что ты у нас сам по себе, - поморщился Федотов. - Сбежал - и
рад. Смотри, пожалеешь. Такие дела завариваются, что дух захватывает. Ей-богу,
грешно такое говорить, но, если бы одиннадцатого сентября не было, его стоило бы
придумать.
- Любопытная версия, - заметил Иларион. - Признавайтесь, товарищ генерал:
небоскребы - ваша работа?
- Олух царя небесного, - проворчал Федотов. - Кто ж тебе признается?
Ладно, шутки в сторону. Нужен твой совет, Иларион. Ты у нас большой специалист в
области поэзии, философии и прочих заморочек. Вот ты мне и скажи: какая может
быть связь между чеченами и японцами?
- Любая, - сказал Иларион. - Не мне вам объяснять, что у нас с японцами до
сих пор нет мирного договора. Так что они, можно сказать, в своем праве. Хотите
версию? Пожалуйста. Японцам нужны Курилы, так? Мы с Курилами тянем: то отдаем,
то не отдаем, мямлим что-то невразумительное на высшем уровне... А Курилы между
тем потихоньку вымирают, потому что у правительства до них руки не доходят. А
почему не доходят? А потому не доходят, что заняты они, руки. То реформы, то
Чечня, а в результате денег нет. Нет денег! Так что бардак в самом центре России
японцам на руку. Да он всем на руку, кроме нас. Края отваливаются, и кто успеет
их подобрать, тому и хорошо. Отвалятся Курилы, японцы их подберут и быстренько к
делу приспособят. Не то что мы. А наладить производство и прямые поставки таких
вот телефончиков - для них раз плюнуть. И между прочим, заметьте, что сделано
это не раньше и не позже, а именно сейчас, когда боевиков, как реальной военной
силы, можно сказать, теперь не существует. Остаются террористические акты. И
ведь как просто! Находишь лопуха, всучиваешь ему полтонны гексагена и просишь
доставить по адресу. Земляк, отвези моему брату сахар, мне некогда, выручай!
Ему, лопуху, есть-пить надо, детей кормить надо, а заработать негде. Он и рад
стараться. А потом можно на весь мир кричать, что люди не щадят себя за
поруганную веру, пачками идут записываться в камикадзе. Кстати, камикадзе -
японское изобретение, а вовсе не мусульманское. Ну как вам версия?
- Плоско, - сказал Федотов. - Невыразительно и недоказуемо. Признаться, я
ожидал от тебя большего.
- А большое всегда начинается с малого. И потом, если я попробую
раздвинуть рамки этой картины, вы опять станете обзываться. Скажете, что я
фантазер и доморощенный философ.
- Да уж, - со странной усмешкой согласился генерал. - Фантазер... Знаешь, я
никогда не думал, что слишком богатое воображение - вещь заразная.
- А кто заболел? - с живым интересом спросил Иларион.
- Друг твой, - ответил Федотов, по-прежнему криво улыбаясь и задумчиво
глядя в стакан с вином, - Мещеряков.
- Кто?!
- Вот-вот, - сказал генерал, - я тоже удивился. Смотришь на него - вроде
Мещеряков. А как закроешь глаза и начнешь слушать, сразу же возникает ощущение,
что никакой это не Мещеряков, а самый настоящий Забродов. Такое несет, что у
меня последние волосы на голове дыбом становятся.
- Он уже вернулся? - оживился Забродов. - И даже не позвонил! Вот ведь
евин какой!
- Во-первых, до тебя было не дозвониться, - заметил Федотов. - А вовторых,
он уже снова уехал. Ты не спрашиваешь куда, но я тебе скажу: он
отправился проверять свои.., гм.., предположения.
- И что же это за предположения?
- Я бы хотел, чтобы ты мне сам об этом рассказал, - ответил генерал. - А я
послушаю, сравню твой бред с бредом Мещерякова и сделаю выводы. Отправная точка
- вот этот телефон. И не стесняйся, дай себе волю.
- Мир сошел с ума, - сказал Забродов. - Скоро вы, товарищ генерал, начнете
на совещаниях цитировать Омара Хайяма. Все помешались на Японии, даже президент
России занимается дзюдо... Ну хорошо. Если мы с вами решили не стесняться, обвиняя
японцев во всех смертных грехах, то я вам так скажу. Японцы - народ древний и
нами, европейцами, совершенно непонятый. Мы никогда и не пытались их понять. А
зачем? Страна маленькая, населена второсортными азиатами... Мы их сначала
растоптали, а потом уж стали снисходительно отдавать должное их архитектуре,
поэзии и искусству. Любить нас - я имею в виду европейцев и вообще всех, кроме
населения. Японских островов, - им не за что. Амбиций у них всегда хватало.
Микроскопическая Япония в два счета построила целую империю, а как только она
окрепла и заявила о себе как о великой державе, Россия и Америка навалились на
неё всей своей мощью и раздавили к чертовой матери. Потом, конечно, та же
Америка накормила их, обогрела и щедро сыпанула деньжат, полагая, вероятно, что
японцы ей будут за это по гроб жизни благодарны. С виду это так и есть, а что
там у них на самом деле в головах, никто не знает. Японцы хитры, терпеливы и
упорны и действуют очень тонко, в духе нынешнего времени и своих тысячелетних
традиций. Вы заметили их манеру доводить все, за что они берутся, до полного
совершенства? Не спеша, вдумчиво, с полным проникновением в суть предмета... Будь
у них побольше территории и природных ресурсов, они давно диктовали бы свою волю
всему миру - негромко, очень вежливо и непреклонно. Они и так успешно
соперничают с Америкой в области экономики. А про их технологии я вообще не
говорю. А терроризм... Тут то же самое, что с нашими Курилами. Кому выгодно, чтобы
Америка бомбила афганские горы? Это ведь, по сути, все равно что швырять в
талибов мешки с деньгами. Кому выгодно, чтобы Израиль насмерть грызся с
Палестиной? Кому выгодно, чтобы Ирак сидел в блокаде и ждал, когда американцы
закончат с талибами и возьмутся за него? В принципе, мы тоже могли бы извлечь из
этого выгоду, но у нас - Чечня, мы сами по уши в дерьме...
- Одним словом, Япония - центр международного терроризма, - ядовито
констатировал генерал.
- Вы сами просили не стесняться. И потом... Помните эти кадры, где самолеты
таранят небоскребы? Какое качество картинки! Какая режиссура! Случайные прохожие
засняли все любительскими камерами - японскими, кстати, - и все равно зрелище
получилось потрясающее, словно эту сцену долго репетировали. По зрелищности, как
мне кажется, это превзошло все голливудские фильмы-катастрофы, вместе взятые.
Говорят, что за штурвалами тех "Боингов" сидели арабы. Что ж, очень может быть
что и сидели. Но я не верю, что они могли спланировать это без посторонней
помощи. Арабы - просто массовка, которой руководил очень талантливый режиссер.
Это сделал поэт и художник с безупречным вкусом. И очень грамотный к тому же.
- Что ты хочешь этим сказать?
- Вы знаете, что я хочу сказать. Эти небоскребы построил японец. Они были
рассчитаны на столкновение с самолетом. Это знали все - точнее, все, кому было
не лень поинтересоваться этим вопросом. И кстати, столкновение как таковое они
выдержали, хотя в те годы, когда создавался проект, таких тяжелых машин ещё не
было. Дело не в массе, а в топливе, из-за которого потекли несущие конструкции.
Топлива было слишком много, потому что эта модель "Боинга" - военный самолет,
переделанный в пассажирский лайнер. Тут нужно было все очень тонко рассчитать -
не измыслить, не сочинить и не спланировать, а именно рассчитать, имея на руках
всю техническую документацию и на небоскребы, и на самолет. Вы помните, как
талибы взрывали у себя каменных будд? Сколько они с ними мучились, бедняги,
сколько извели взрывчатки, сколько времени потратили на каких-то древних
истуканов! А все потому, что считать они умеют только на пальцах.
- Бен Ладен - образованный человек, - заметил Федотов. - И потом,
неувязочка у тебя получается. Мусульмане взорвали буддистских истуканов, а
японцы им после этого помогают? Странно.
- Хороша помощь, - усмехнулся Иларион. - Смотрите, что получается. Вы сами
сказали, что бен Ладен - образованный человек и вообще не дурак. И что он
делает, этот умник с университетским образованием? Он наносит очень
чувствительный удар Америке, причем так, что всем сразу становится понятно: это
его рук дело. После чего спокойненько сидит в своей афганской резиденции и ждет,
когда ему на голову посыплются бомбы. Это, по-вашему, умно? А по-моему, гораздо
умнее натравить арабов на Америку, чтобы Америка потом сровняла с землей
талибов, которые взорвали этих пресловутых каменных идолов. Весь мир стоит на
ушах, кровь рекой, горы превращаются в щебень, а кто-то спокойненько сидит на
татами, читает стихи и попивает сакэ под шелест бамбуковой рощи...
Забродов замолчал и занялся сигаретой. Генерал откусил кусочек шашлыка,
рассеянно пожевал и проглотил без видимого удовольствия. Горбанев вдруг шумно
вздохнул и встал.
- Ты куда? - спросил у него Федотов.
- За водкой, товарищ генерал, - честно ответил майор. - Это дело надо
того... Сволочь ты, Иларион, - добавил он, обращаясь к Забродову. - У меня прямо
мурашки по коже. Знаешь, почему я в Бога не верю? Потому что до него не
допрыгнуть. Как ни пыжься, все равно никогда в жизни ты его не достанешь. А как
было бы славно взять его за бороду и спросить: это что? это чего такое в твоем
хозяйстве творится, а? почему? это план у тебя такой или просто руки не доходят?
- Послушайте, что несут ваши подчиненные, товарищ генерал, - сказал
Забродов. - Во-первых, мистицизм и, во-вторых, богохульство. Осторожнее, Слава.
За мистицизм тебя могут попереть из спецназа, а за богохульство придется
отвечать на том свете. И потом, Господь Бог здесь ни при чем. Это его оппонент
старается, поверь.
- Мне от этого не легче, - проворчал Горбанев. - Оппоненту тоже рога не
обломаешь.
- А посему, сын мой, - нараспев проговорил Забродов, - покайся в своих
грехах и продолжай делать свое дело с именем Господа на устах. Ступай же с
миром, православный воин, и постарайся не напиваться.
- Аминь, - добавил генерал Федотов.
- Тьфу, - сказал Горбанев и, широко шагая, направился к грубо сколоченному
дощатому столу, возле которого стоял привезенный из города ящик водки, точнее,
то, что от него осталось.
Сверкающая лаком стрекоза вертолета с прозрачной плексигласовой головой,
кренясь на борт, описала дугу над зеркалом Токийского залива и пошла на снижение
Господин Набуки Синдзабуро перевел взгляд на берег, но это не принесло
облегчения: стеклянные стены небоскребов горели ослепительным светом, множа
отражения восходящего светила, которое с незапамятных времен было символом его
родины. Господин Набуки слегка поморщился и, вынув из кармана своего дорогого
европейского костюма темные очки, неторопливо водрузил их на нос. Он не любил
небоскребы, и не только потому, что в солнечный день их зеркальные стены слепили
глаза. Небоскребы были символом мощи и процветания, но эта была не та мощь и не
то процветание, о которых стоило бы мечтать и к которым стоило стремиться. Да,
это был символ, но символ чуждый, навязанный извне и с радостью принятый теми,
кто отвернулся от прошлого и не думал о будущем, обитая в сытом и благополучном
настоящем.
Глядя на приближающиеся токийские небоскребы, господин Набуки с грустью
думал о том, как редко в наше время людям доводится видеть звезды. Днем им
мешает солнце, ночью - электрические огни городов и полыхающее неоновое зарево
реклам. Днем и ночью нами владеет суета, думал господин Набуки. Нас призывают
зарабатывать и тратить, тратить и зарабатывать, как будто именно в этом и
заключается смысл жизни. Когда-то все было не так. Когда-то такие понятия, как
долг, честь, величие, воспитание, совесть наконец, были доступны каждому. Теперь
они превратились в пустой звук, и начни я, к примеру, разговаривать о величии и
долге со своим секретарем, этим хлыщом Томосавой, он посмотрит на меня как на
сумасшедшего. Да, именно так он на меня и посмотрит. Старик совсем выжил из ума,
решит он и начнет потихоньку подыскивать себе новое место работы подальше от
господина Набуки, который на старости лет начал заговариваться.
"Я просто немного устал, - подумал господин Набуки. - И даже, пожалуй, не
немного. Я очень устал, но это не означает, что Набуки Синдзабуро больше ни на
что не годен. Управлять людьми - тяжкий труд. Еще тяжелее управлять людьми так,
чтобы они об этом даже не догадывались, но я справляюсь с этим уже не первый
десяток лет. Да, я устал, но уходить нельзя. Кому я передам дело всей жизни? Мой
долг ещё не отдан, сделаны только первые шаги. Как все-таки недолговечно
человеческое тело! В тот самый момент, когда твой разум становится по-настоящему
зрелым и ты обретаешь возможности, о которых раньше не мог даже мечтать, этот
морщинистый мешок с костями отказывается тебе служить, потому что он, видите ли,
устал и хочет покоя. Разве с таким помощником можно совершить по-настоящему
большое дело? Если бы в молодости я знал, что так будет, я просто убил бы себя,
чтобы не видеть всего этого. Но молодость горяча и самоуверенна. Молодому
человеку всегда кажется, что впереди у него целая вечность, которой он волен
распоряжаться по собственному усмотрению. А вечность на поверку оказывается
совсем короткой, но, когда ты это осознаешь, бывает уже поздно: жизнь прошла, а
дело, которому ты её посвятил, не сделано даже наполовину. И все-таки я многого
достиг, особенно в последнее время. И теперь, когда солнце моей жизни склоняется
к закату, могу с гордостью оглянуться назад и сказать: да, это сделал я. Не
погиб, как мои друзья, и не зарезал себя, как Мисима, которого никто не понял и
который вынужден был мучиться, пока перетрусивший адъютант трижды неудачно
пытался нанести последний милосердный удар. Я сумел избежать соблазна
мученической смерти на глазах у равнодушной толпы, и теперь мне есть чем
гордиться. В конце концов, даже если не найдется никого, кто продолжил бы мое
дело, я все равно умру спокойно: я сдержал клятву."
Сделав круг, вертолет приземлился на площадке, расположенной на крыше
одного из небоскребов. Господин Набуки терпеливо дождался, пока перестанут
вращаться винты. Пилот выскочил наружу и предупредительно отодвинул дверцу
кабины. Двое служащих в ярко-красных комбинезонах бегом подтащили легкий
алюминиевый трап, прислонили его к борту вертолета и почтительно склонили головы
из уважения к возрасту и положению господина Набуки. Господин Набуки снял и
спрятал в нагрудный карман темные очки, подхватил свой тощий портфель и
неторопливо, как и полагается главе солидной фирмы и человеку преклонных лет,
спустился по трапу на горячий бетон вертолетной площадки.
Господин Набуки был невысок даже по японским меркам. Его короткие, поевропейски
зачесанные назад волосы открывали выпуклый загорелый лоб и казались
совсем белыми по сравнению с темной кожей. Аккуратно подстриженные усы господина
Набуки тоже были седыми, черные глаза прятались в густой сетке морщин, но
немощным старцем он вовсе не выглядел, хотя этой осенью ему стукнуло уже
семьдесят. У господина Набуки была очень прямая спина, острый, неожиданно живой
взгляд и идеально сохранившиеся зубы. Он никогда не курил, весьма внимательно
следил за своим здоровьем и лишь изредка позволял себе выпить сакэ. Такая
воздержанность была сознательной: господин Набуки намеревался прожить как можно
дольше, сохраняя ясность ума и твердость духа, как это и подобает потомку
старинного самурайского рода. Черный, деловой костюм с иголочки, белоснежная
рубашка со строгим галстуком и сверкающие кожаные туфли лишний раз подчеркивали
его моложавость. В его манере держаться было что-то от выправки кадрового
офицера, хотя господин Набуки никогда не служил в так называемых силах
самообороны Японии. Послужить в императорской армии ему помешал слишком юный
возраст - увы, увы... Впрочем, когда господин Набуки размышлял об этом, он
неизменно приходил к выводу, что все произошло именно так, как должно было
произойти. Если бы он тогда успел взять в руки оружие и погибнуть под гусеницами
русского танка, как его отец, полковник императорской армии, это было бы красиво
и очень патриотично, но.., чересчур легко и, следовательно, бесполезно.
Господин Набуки повернул голову направо и бросил последний взгляд на
сверкающее зеркало Токийского залива, покрытое беспорядочно разбросанными
точками кораблей и лодок. Ветер, который дул с моря, был прохладным, и здесь, на
стометровой высоте, пробирал до костей. Скоро наступят настоящие холода, подумал
господин Набуки. Внезапно у него возникло странное ощущение, что до весны ему не
дожить. В этом предчувствии смерти не было ни капли страха или беспокойства:
господин Набуки думал о своем неизбежном конце как о перемене погоды. Семьдесят
лет - это возраст, когда человек перестает бояться смерти, как засыхающее от
старости дерево больше не боится, что его срубят на дрова.
"Нельзя поддаваться, - подумал господин Набуки, наблюдая, как к нему
торопливо приближаются его личный секретарь Томосава и помощница секретаря
госпожа Окими. - Рано мне уходить, слишком многое нужно закончить."
Он немедленно устыдился этих мыслей: роптать на судьбу и пытаться изменить
предначертание - не только бесполезно, но и недостойно.
Свита господина Набуки приближалась. При виде подстриженных на
американский манер волос госпожи Окими, её короткой, выше колен, плотно
облегавшей стройные бедра юбки и обманчиво строгого жакета, который бесстыдно
подчеркивал то, что должен был, по идее, скрывать, господин Набуки привычно
подавил вспыхнувшее раздражение. Раздражение это в равной мере относилось и к
секретарю Томосаве, который был одет с подчеркнутой европейской элегантностью,
как и сам господин Набуки, да вдобавок ко всему ещё и сиял бесстыдной
голливудской улыбкой, неприкрыто скалясь, как высушенный ветром лошадиный череп.
По-видимому, секретарь вечерами подолгу простаивал у зеркала, репетируя эту
глупую улыбку, и жалел лишь о том, что у него слишком темная кожа, слишком
черные волосы и чересчур раскосые глаза, чтобы сойти за американца. Говорят, что
человек способен привыкнуть к чему угодно. Господин Набуки на основании своего
богатого личного опыта готов был с этим поспорить. Привыкнуть к
американизированному виду своих служащих было так же трудно, как к галстуку,
который неизменно начинал душить его, стоило лишь нацепить эту проклятую удавку
на шею.
Пока господин Набуки боролся со своим раздражением, его губы сами собой
сложились в благосклонную улыбку. Он выслушал слова приветствия, произнесенные
секретарем, кивнул госпоже Окими, отдал Томосаве портфель и неторопливо зашагал
к лифту. Госпожа Окими засеменила следом на своих высоких каблуках, держа
наготове блокнот и карандаш. В руке у Томосавы, как обычно, был зажат
миниатюрный диктофон, чтобы секретарь мог в любой момент записать распоряжение
патрона. Диктофон, благодарение небу, был японский.
В скоростном лифте Томосава продолжал улыбаться. Зубы у него были крупные,
чересчур белые и ровные, чтобы быть настоящими. Господин Набуки терпел сколько
мог, а затем спросил, сердито хмуря седые брови:
- Чему вы улыбаетесь, господин Томосава? Улыбка исчезла с лица секретаря,
как будто её стерли мокрой тряпкой, и тут же возникла снова. Но это уже была
совсем иная улыбка. Теперь Томосава улыбался одними губами, почтительно и
сдержанно.
- Я просто радуюсь вашему возвращению, господин Набуки, - ответил он.
- Лесть должна быть тонкой, господин Томосава, - сказал Набуки. - Льстить
нужно так, чтобы, сделав приятное предмету своей лести, не навлечь на себя
подозрения во лжи и в корыстных интересах.
Лицо секретаря вытянулось.
- Я учту это, господин Набуки, - сдержанно произнес он, склонив голову в
знак почтения. - Извините, что я невольно вызвал ваш гнев.
- Это вы должны меня извинить, господин Томосава, - сказал Набуки. - Мой
гнев, как вы выразились, вызван отнюдь не вами, а моим дурным настроением. Я
что-то неважно себя чувствую сегодня. Мне не следовало срываться на вас. Прошу
простить меня.
- Вы нездоровы, господин Набуки? - встревоженно спросил Томосава, а
госпожа Окими сделала беспокойное движение в сторону закрытой двери лифта,
словно намереваясь выскочить из него на ходу и броситься за помощью. Оба
выглядели искренне озабоченными состоянием его здоровья, и Набуки задумался,
какова доля притворства в этой их озабоченности. Впрочем, гадать не имело
смысла: и Томосава, и госпожа Окими были выдрессированы им лично и проявляли
свои подлинные чувства только тогда, когда считали нужным это сделать. К тому же
им было о чем беспокоиться: в случае смерти господина Набуки у них должен был
появиться новый шеф. Новая метла метет чисто, а современные люди превыше всего
ценят покой и сытое брюхо. При господине Набуки служащим жилось не так уж плохо,
так что у них имелись все основания желать ему протянуть как можно дольше.
- Пустое, - сказал он. - Просто с самого утра меня одолевают какие-то
неясные предчувствия. Я совершенно здоров, но сегодня мне вдруг показалось, что
я скоро умру.
- По радио объявляли, что сегодня ожидаются магнитные бури, - с
облегчением в голосе сказал Томосава. Господин Набуки был благодарен ему за это
облегчение, даже если оно было поддельным. - Это все из-за солнечных пятен.
Метеочувствительные люди всегда очень остро на это реагируют.
- Да, наверное, - сказал господин Набуки. Он никогда в жизни не реагировал
на изменения погоды, а магнитные бури всегда были для него пустым звуком,
словосочетанием, которое ровным счетом ничего не означало. Однако, возрази он
сейчас своему секретарю, это вызвало бы продолжение бессмысленного разговора. В
последнее время господин Набуки начал замечать, что пустая болтовня раздражает
его намного сильнее, чем раньше.
Они замолчали. Господин Набуки смотрел на мелькание красных цифр в
плексигласовом окошечке над дверью и вдыхал тонкий аромат французских духов,
исходивший от госпожи Окими. Госпожа Окими до сих пор была не замужем, и Набуки
вдруг стало интересно, есть ли у неё мужчина. В дни его молодости незамужняя
женщина, которая спала с мужчинами, называлась вполне определенно, и отношение к
ней было соответствующее - ну, иногда с оттенком сочувствия. А потом все как-то
незаметно изменилось - увы, не в лучшую сторону.
"Беда в том, что наши предки слишком долго жили отдельно от всего
остального мира и оказались совершенно не готовыми к встрече с европейцами. А
эта наша страсть к подражанию! Это копирование чуждых нам привычек и обычаев!
Вот где настоящая беда! Мы с одинаковой легкостью перенимаем и плохое, и
хорошее. В основном плохое, поскольку то, что хорошо для европейцев, для нас
губительно. Недаром американские солдаты - там, на Окинаве, - называли нас
обезьянами... В чем-то они были правы, эти крикливые варвары. И мне остается
утешаться лишь тем, что многие из них уже не первый десяток лет лежат на дне
моря, давно превратившись в скелеты..."
Скоростной лифт замедлил ход и плавно остановился. Мелодично звякнул
звонок, и отполированные до блеска створки двери бесшумно разъехались, скользнув
в пазы. Господин Набуки вышел в холл, где под написанной на двух языках -
японском и английском - вывеской "Набуки корпорейшн" сидела за стойкой
миловидная служащая в светлом костюме европейского покроя. У неё были тонкие
черты лица, блестящие, как вороново крыло, волосы и нежная кожа. При появлении
господина Набуки она встала и отвесила почтительный поклон. "Интересно, -
подумал господин Набуки, - что они чувствуют, кланяясь мне? Друг с другом они
здороваются на европейский манер, пожимая руки и обмениваясь ничего не значащими
словами. Может быть, они считают меня деспотом, выжившим из ума старикашкой?
Пусть так, но, пока я жив и сохраняю способность руководить корпорацией, им
придется терпеть мои причуды. В конце концов, я требую от них не так уж много,
да и терпеть им осталось, судя по всему, недолго..."
Мысль о собственной смерти снова заставила господина Набуки нахмуриться.
Служащая за стойкой, решив, вероятно, что недовольство главы "Набуки корпорейшн"
относится к ней, заметно огорчилась. Господин Набуки поспешил исправить свою
оплошность, ласково ей улыбнувшись и обронив несколько добрых слов.
По-прежнему сопровождаемый своим личным секретарем и госпожой Окими,
президент корпорации прошел по длинному коридору, залитому мягким светом скрытых
в панелях ламп, и зашагал по пружинящему ковровому покрытию. Его свита следовала
за ним, почтительно соблюдая дистанцию в два шага. Попадавшиеся им навстречу
служащие сторонились, уступая дорогу, и на разные лады приветствовали господина
Набуки.
Он прошествовал в свой просторный кабинет, обставленный в роскошном стиле
богатого американского офиса. Сплошная стеклянная стена открывала великолепный
вид на город, несколько обезображенный соседним небоскребом, который заслонял
полнеба своей зеркальной тушей. Господин Набуки тщательно следил за тем, чтобы
обстановка его кабинета и всех офисов "Набуки корпорейшн" шла в ногу с модой и
даже, если это возможно, на полшага впереди нее. Это внушало посетителям
уверенность в том, что дела фирмы идут наилучшим образом, что в целом
соответствовало действительности. Правда, случались моменты - вот как теперь, к
примеру, - когда вид собственного кабинета вызывал у господина Набуки сильнейшую
идиосинкразию, но это касалось только его лично.
С подобающим величием глава корпорации занял свое место и огляделся,
тщетно пытаясь преодолеть свое плохое настроение. Особенно раздражали его
картины - большие квадраты взятой под стекло бумаги в тонких металлических
рамах, испещренные какими-то размытыми линиями и пятнами, которые ровным счетом
ничего не значили и имели лишь то достоинство, что идеально гармонировали с
обстановкой кабинета. Пребывая в хорошем настроении, господин Набуки даже
усматривал в этих плавных переливах цвета и бесформенных кляксах какой-то
глубинный смысл. Однако сегодня он видел только несколько беспорядочно
испачканных краской листов бумаги, вышедших из высококлассного японского
цветного принтера. Да и вся остальная обстановка офиса казалась ему сегодня
какой-то безликой и как будто не совсем настоящей. Она слишком часто менялась и
потому была начисто лишена человеческого тепла и уюта. Глядя вокруг, господин
Набуки чувствовал себя манекеном, сидящим в витрине дорогого мебельного
магазина, сделанным из папье-маше или новомодного пластика чучелом в европейском
костюме, призванным оживлять собой безликое скопище штампованной мебели. В
сущности, это было не так уж далеко от истины. Глава корпорации, сидевший за
сделанным из прозрачного небьющегося стекла замысловато изогнутым столом,
действительно был не более чем ширмой, надувной куклой без прошлого и будущего,
сохранявшей видимость жизни только на глазах у служащих фирмы и посетителей. На
самом деле никакого господина Набуки Синдзабуро на свете не было, а если и был,
то он не имел ничего общего с человеком, который сидел за столом в кабинете
владельца корпорации Набуки. Этот элегантный седовласый японец, рассеянно
игравший клавишами суперсовременного компьютера, был всего-навсего скорлупой,
раковиной, внутри которой скрывался кто-то другой. Никто на свете не знал
настоящего имени этого человека, - никто, кроме него самого. За долгие годы это
имя можно было бы и забыть, но он старательно хранил его в памяти - Минамото-но
Хорикава, последний потомок древнего аристократического рода, последняя зеленая
ветка на засохшем от старости дереве... Впрочем, не такая уж и зеленая. Старость
подкралась незаметно и уже занесла над ним свой отравленный клинок.
Господин Набуки, не поворачивая головы, покосился налево, "где В углу над
низким чайным столиком - единственной данью национальным традициям в этой
безликой комнате - на специальной подставке лежал тяжелый меч в облупившихся
лакированных ножнах. Вопреки обыкновению, меч был один, без пары: второй, малый
самурайский меч вакидзаси, потерялся много лет назад. Декоратор, работавший на
господина Набуки, очень не любил этот предмет, который никак не вписывался в
срисованные им из модных журналов интерьеры и все время пытался склонить
господина Набуки к тому, чтобы убрать меч из кабинета или хотя бы заново
отлакировать сильно потрепанные ножны. Но недаром господин Набуки прошел
тернистый путь от нищего, потерявшего все на свете подростка до главы
процветающей корпорации: он был тверд как сталь, и все хитроумные доводы
декоратора разбивались вдребезги о его холодное и ничем не аргументированное
"нет". Облупившиеся ножны и обвитая потемневшим от пота, полуистлевшим, сильно
потертым кожаным ремешком рукоять хранили тепло прикосновений бесчисленного
множества воинов, прославивших имя Минамото. Господин Набуки не допускал даже
мысли о том, чтобы отправить все это на свалку или похоронить под толстым слоем
блестящего лака. Господину Набуки и так пришлось отказаться от всего, что было
ему дорого, - от всего, кроме этого меча да пожелтевшей фотографии, надежно
спрятанной в тайнике, на его загородной вилле.
Вошла госпожа Окими. Она принесла поднос с чаем, опустила его на столик в
углу и положила пачку свежей корреспонденции.
- Благодарю вас, Окими-сан, - вежливо сказал господин Набуки. - Есть чтонибудь
срочное?
- Ничего срочного, - чистым, хорошо поставленным голосом ответила госпожа
Окими. - Из "Набуки фильм" пришел полугодовой отчет. Финансовый и юридический
отделы его уже проанализировали и дали свои заключения. Выводы положительные.
- Благодарю вас, - повторил господин Набуки. - Это первое приятное событие
за сегодняшнее утро. Не считая, конечно же, удовольствия от встречи с вами.
Госпожа Окими очаровательно улыбнулась и слегка потупила взор,
демонстрируя легкое смущение - притворное, разумеется, ибо давно прошли те
времена, когда мимоходом сказанный комплимент мог вогнать молодую женщину в
краску. Набуки с трудом сдержал улыбку, поймав себя на этой мысли. "Да были ли
они когда-нибудь, такие времена? - подумал он, спокойно разглядывая стройную
фигуру секретарши и её идеально уложенную европейскую прическу. - Времена
меняются, а люди остаются прежними. Одних всегда тянет найти лужу погрязнее и
Окунуться в неё по самые ноздри, а другие так и норовят столкнуть в эту же лужу
кого-нибудь из ближних. Чаще всего это зависит от возраста. В молодости человек
прилагает массу усилий к тому, чтобы как можно основательнее вываляться в грязи,
а ближе к старости, когда на его душе и теле не остается ни дюйма чистого места,
старательно поливает грязью всех вокруг, чтобы не слишком выделяться на общем
фоне. Все религии, сколько их есть на свете, безуспешно борются с этим
пристрастием на протяжении тысячелетий. Это очень трудное дело - пытаться
переделать человеческую природу. Безнадежное дело, я бы так сказал."
- В приемной вас дожидается посетитель, - произнесла госпожа Окими. - Я
сказала, что вы не принимаете без предварительной договоренности, но он очень
настойчив. Его зовут Сигэцу Акиро, он адвокат. Вот его визитная карточка.
Визитка из плотной мелованной бумаги бесшумно легла на стол перед
господином Набуки. Когда секретарша наклонилась и протянула руку, чтобы положить
визитку, господин Набуки на мгновение увидел её грудь в слишком глубоком вырезе
жакета. "Интересно, для кого она так одевается? - подумал он, вдыхая тонкий
аромат французской парфюмерии, которым повеяло от госпожи Окими. - Уж, наверное,
не для меня и не для этого дурня Томосавы, который как две капли воды похож на
кролика Банни из голливудского мультфильма. Или она просто следует моде? Вряд
ли. Мода многолика и разнообразна, а девчонка не так глупа, чтобы не понимать,
как она выглядит. Нужно непременно узнать, кто её любовник, и присмотреться к
нему повнимательнее. Это может оказаться опасным. Мне бы очень не хотелось
менять секретаршу, но Троянского коня в своем главном офисе я не потерплю."
Он взглянул на карточку и прочел сделанную иероглифами надпись: "Сигэцу
Акиро, адвокат по гражданским и уголовным делам". Ниже шли номера телефонов и
адрес конторы, расположенной не в самом престижном районе Токио. Перевернув
карточку, господин Набуки, как и следовало ожидать, обнаружил ту же надпись,
отпечатанную по-английски.
- Странно, - сказал господин Набуки, вертя карточку в руках. - Вам не
кажется, Окими-сан, что этот Сигэцу дурно воспитан?
- Господин Сигэцу просил передать вам извинения, - прозвенела секретарша,
- но настаивает на встрече, утверждая, что его дело не терпит отлагательств. Я
не осмеливаюсь давать вам советы, господин Набуки, но мне кажется, что вы могли
бы уделить ему несколько минут вашего драгоценного времени. Этот человек
выглядит очень взволнованным.
"Это что-то новенькое, - подумал господин Набуки, вглядываясь в безмятежно
красивое лицо секретарши. - Не припомню случая, чтобы она позволила себе
подобную дерзость в моем присутствии. Уж не этот ли Сигэцу её любовник? В таком
случае от девчонки придется срочно избавиться. Какой-то сомнительный адвокатишка
из сомнительного района, наверняка с сомнительными связями... Нет, это
недопустимо."
- Хорошо, - невозмутимо сказал он. - Скажите ему, что у него есть пять
минут.
Госпожа Окими молча склонила голову и, постукивая острыми каблуками своих
изящных туфелек, двинулась к выходу.
- Окими-сан, - поддавшись внезапному порыву, окликнул её господин Набуки,
- я хотел бы задать вам один вопрос. Он наверняка покажется вам бестактным, и я
заранее прошу вас извинить меня.
- Слушаю вас, господин Набуки, - повернувшись к нему лицом, сказала
секретарша.
- Кто ваш любовник, Окими-сан?
Набуки очень внимательно следил за её лицом и в особенности за глазами, но
не заметил ничего, кроме удивления. Впрочем, в следующее мгновение лицо госпожи
Окими снова сделалось непроницаемо-спокойным.
- У меня нет любовника, господин Набуки. Мой жених заканчивает университет
в Нагасаки. К сожалению, мы с ним очень редко видимся, потому что в свободное
время он вынужден подрабатывать, чтобы оплатить жилье и учебу.
- Вот как? - господин Набуки был приятно удивлен, хотя и не исключал
возможности того, что вся эта история может оказаться хорошо продуманной ложью.
- Какой факультет?
- Юридический.
- Что ж, при встрече вы можете спросить у него, не хочет ли он после
завершения учебы связать свою судьбу с корпорацией Набуки. Мне почему-то
кажется, что вы не могли сделать своим избранником дурного человека, а наша
компания очень нуждается в честных и компетентных сотрудниках.
Госпожа Окими вспыхнула от радости. За свои семьдесят лет Набуки научился
неплохо разбираться если не в людях, то, по крайней мере, в их реакциях, и
теперь отлично видел, что Окими не притворяется. Похоже, у неё действительно был
жених, которого она любила или думала, что любит. Очень романтично, подумал
Набуки. Совсем как в какой-нибудь старинной повести или песне: красавица
полюбила бедного парня...
- О, господин Набуки, - взволнованно выговорила секретарша, - как я могу
вас отблагодарить? Мы с Таяма не могли даже мечтать о таком щедром подарке!
Теперь мы сможем пожениться даже раньше, чем планировали!
- Это не подарок, Окими-сан, - усмехнулся Набуки, - а выгодное вложение
капитала. Мы ведь здесь занимаемся бизнесом, не так ли? Доверие - это капитал,
который, если им разумно распорядиться, может принести огромную прибыль. Поэтому
не стоит меня благодарить. Я не благодетель, я просто опытный ростовщик. Так,
говорите, его зовут Таяма?
- Арихито Таяма.
- Я запомню это имя, - с улыбкой пообещал господин Набуки. - А если
ненароком забуду, не сочтите за труд напомнить. В конце концов, это обязанность
секретаря - помнить то, что не умещается в голове у патрона. Ступайте, Окимисан.
И пригласите сюда этого Сигэцу, будьте так добры.
Когда госпожа Окими снова направилась к дверям, Набуки взял из лежавшей на
столе папки лист бумаги, вынул из кармана старомодный "паркер" с золотым пером и
быстро написал кодом, который был известен только ему и начальнику службы
безопасности "Набуки корпорейшн":
"Университет Нагасаки, юридический факультет, Арихито Таяма. Проверить по
третьей категории".
Он сложил листок пополам, сунул его в папку для исходящих бумаг и с
непроницаемым выражением лица поднял голову навстречу вошедшему в кабинет
адвокату.
Адвокат по гражданским и уголовным делам Сигэцу Акиро оказался щуплым
широколицым типом, одетым, пожалуй, не хуже, чем сам господин Набуки. Так, по
крайней мере, показалось на первый взгляд. Если бы не чересчур массивный золотой
перстень на среднем пальце правой руки и не галстук, который плохо подходил к
костюму, а ещё хуже - к рубашке, господина Сигэцу можно было бы принять за
приличного человека - если не честного, что встречается среди адвокатов реже,
чем зубы у курицы, то, по крайней мере, преуспевающего. Но перстень господина
Сигэцу сверкал так вызывающе, галстук существовал отдельно от всего гардероба, а
узкие маслянистые глазки так живо и беспокойно бегали из стороны в сторону, что
этого не могли скрыть даже очки в тонкой золотой оправе. Господин Набуки с
трудом сдержал желание поморщиться: перед ним был проходимец, который
зарабатывал хлеб тем, что обирал несчастных, у которых не хватало денег на
приличного адвоката. В сущности, господина Сигэцу следовало тут же, не медля ни
минуты, гнать взашей, но, поскольку он уже вошел, Набуки решил его выслушать.
Ему даже стало интересно: что он задумал, этот ничтожный человечишка? Неужели
мелкий шантаж? Но шантажисты обычно избегают встречаться со своей жертвой лицом
к лицу, особенно если жертва ещё сильна и в состоянии дать сдачи. И потом, вряд
ли этот Сигэцу, или как его там, мог узнать о господине Набуки что-то нехорошее.
Господин Набуки был из тех людей, которых европейцы именуют столпами общества, и
обладал безупречной репутацией. Тогда что ему тут надо?
- У вас есть пять минут, - напомнил господин Набуки, усадив посетителя и
усевшись сам. - Поэтому давайте не будем терять времени.
- Время - деньги, - осклабившись, согласился Сигэцу. - Я к вам по делу,
мистер Набуки.
Набуки покоробило обращение "мистер", но он смолчал. В конце концов, он
сам сознательно обставил свой офис так, чтобы тот выглядел американским. Он,
Набуки Синдзабуро, даже поставил в коридоре автомат, который за несколько иен
выдавал каждому желающему пластиковый стаканчик капуччино - напитка, от одного
запаха которого господина Набуки начинало мутить. Поэтому не было ничего
удивительного в том, что этот прощелыга с золотым перстнем испытывал желание
сыпать американскими поговорками и называть Набуки мистером и сэром. Вот если бы
дело происходило на вилле господина Набуки, тогда это даже не пришло бы Сигэцу в
голову. Там, на вилле, обращение "мистер" было бы столь же уместно, сколь
появление на торжественном банкете в смокинге, но без штанов.
- Я вас слушаю, - сказал господин Набуки и откинулся в кресле, покойно
сложив на животе руки и выжидательно глядя на Сигэцу.
- В данный момент я выступаю в качестве защитника некоего Рю Тахиро,
жителя Окинавы, - сообщил Сигацу. - В целях экономии времени я не стану излагать
вам подробности этого дела, о которых вы, вне всякого сомнения, должны быть
осведомлены. Скажу лишь, что моему клиенту грозит длительный срок тюремного
заключения за преступление, которое, если рассмотреть его с определенной точки
зрения, вовсе таковым не является.
Он сделал паузу, в свою очередь выжидательно уставившись на господина
Набуки. Последний удивленно приподнял брови. Имя Рю Тахиро казалось ему
знакомым, но он никак не мог припомнить, где и в связи с чем он слышал это имя.
Видя его затруднения и стараясь сэкономить время, адвокат Сигэцу Акиро решил
прийти к нему на помощь.
- Мой клиент обвиняется в убийстве американского военнослужащего, -
напомнил он.
Теперь Набуки вспомнил. Пару месяцев назад об этой истории писали в
газетах - весьма, впрочем, туманно, как всегда в подобных случаях. Этот Рю
Тахиро выследил и убил американского солдата с военной базы на Окинаве - разбил
ему голову камнем и утопил в море. За месяц до этого печального события
потерпевший изнасиловал младшую сестру Рю Тахиро. Полиция, как обычно,
постаралась замять это дело - далеко не первое и, видимо, не последнее в длинной
цепочке подобных ему дел. Брат обесчещенной девушки не удовлетворился полученной
в ответ на его заявление казенной отпиской и сделал то, что посчитал нужным.
Набуки припомнил, что два месяца назад, когда он узнал из газет об аресте Рю
Тахиро, на ум ему пришла одна из новелл Акутагавы, написанная как продолжение
сказки о войне между крабом и обезьяной. Краб нашел рисовый колобок, а обезьяна
предложила обменять этот колобок на хурму. Краб согласился, и обезьяна, забрав
колобок, швырнула в него зеленой хурмой с такой силой, что чуть не убила.
Обиженный краб с помощью приятелей прикончил обезьяну, после чего был арестован
и казнен по приговору суда и со всеобщего одобрения. Дурные намерения обезьяны
не были доказаны, а краб как-никак совершил убийство... "Будьте осторожны,
сограждане, - призывал Акутагава. - Будьте осторожны, потому что большинство из
нас - такие же крабы..."
Вероятно, Рю Тахиро не читал произведений классика японской литературы, а
если читал, то именно эта новелла прошла мимо его внимания. Как бы то ни было,
сейчас он оказался на месте того пресловутого краба.
По крайней мере, это кое-что объясняло. Например, ту странную
настойчивость, с которой госпожа Окими просила принять адвоката. Девчонка,
вероятно, была в курсе этой истории и сочувствовала её главному герою. Сигэцу
достаточно было лишь намекнуть, по какому делу он прибыл, чтобы обрести в лице
Окими-сан верную союзницу.
С этим все было более или менее ясно.
"Так же ясно было и то, почему защита Рю Тахиро была поручена этому
прохвосту Сигэцу. Как ни крути, он был столичным адвокатом и наверняка уделял
очень много внимания саморекламе. А родственники Рю Тахиро вряд ли располагали
средствами, достаточными для того, чтобы нанять приличного адвоката. Пожалуй,
даже на оплату сомнительных услуг Сигэцу деньги пришлось собирать всей деревней...
Странно, подумал господин Набуки. Почему я не вмешался тогда, два месяца
назад? Хотя да, я же был занят... Я был ужасно занят, и вся эта история скользнула
по самому краю моего сознания. Помнится, я тогда подумал, что мальчишку жаль, но
он полный идиот. А если хорошенько подумать, то никакой он не идиот. Просто он
один из тех редких людей, в ком до сих пор не умер бусидо - боевой дух самураев.
- Благодарю вас, мистер Сигэцу, что помогли мне вспомнить, где я слышал
это имя. Итак, вы намерены защищать интересы этого несчастного в суде. Но что
привело вас ко мне? Иными словами, мистер Сигэцу, я хотел бы знать, что вам от
меня нужно.
- Помощь, - быстро ответил Сигэцу. - Любая помощь, которую вы в состоянии
оказать. Видите ли, у меня есть все основания сомневаться в благополучном исходе
процесса.
- Эти основания были с самого начала, - холодно возразил Набуки. - Почему
же вы, мистер Сигэцу, не разглядели их ещё тогда? Зачем было браться за дело,
которое вам не по плечу?
- Деньги, - ещё быстрее, чем прежде, выпалил адвокат. - Возможность
сделать себе имя в среде профессиональных юристов. Видите, мистер Набуки, я
честен перед вами.
- Жадность и тщеславие, - перевел господин Набуки. - Это вполне понятные
мотивы. О них, пожалуй, не стоило даже упоминать, они подразумеваются сами
собой, так что, при всем моем уважении к вам, ваша искренность немногого стоит.
- Один из родственников моего подзащитного пригрозил убить меня, как того
янки, если я возьму деньги и не помогу Тахиро, - с кислой улыбкой признался
Сигэцу. - Вы знаете этих дикарей с Окинавы, они на это способны. Тогда я не
обратил на это особого внимания, поскольку рассчитывал облегчите участь своего
клиента, упирая на то, что он находился в состоянии аффекта и не контролировал
свои поступки.
- А вы глупец, мистер Сигэцу, - ледяным тоном заявил Набуки, с
удовольствием вложив в слово "мистер" все презрение, которое испытывал к этому
ничтожеству. - Рассчитывать на это в подобном деле это все равно что сидеть всю
жизнь сложа руки в сточной канаве и ждать, когда к тебе упадет мешок с золотом.
- Это прозвучало бы как оскорбление, если бы не было правдой, - снова
выдавив из себя кислую улыбочку, вздохнул Сигэцу. - К тому же я не ожидал, что
дело примет такой оборот. Насколько я понял, следствие намерено навесить на
моего клиента все случаи бесследного исчезновения американских военнослужащих,
имевшие место в последние пять или семь лет. Таким образом, версия об убийстве в
состоянии аффекта отметается, и речь пойдет о том, что Рю Тахиро - серийный
убийца, хладнокровный негодяй и враг государства, которое изо всех сил старается
поддерживать дружественные отношения с Соединенными Штатами.
Сказав так, он замолчал и с очень странным выражением уставился прямо в
лицо господину Набуки. За время разговора солнце немного переместилось по
небосклону, и теперь линзы очков мистера Сигэцу горели отраженным солнечным
светом, как включенные на полную мощность фары автомобиля, мешая разглядеть его
глаза. Пауза получалась какая-то слишком многозначительная, и смысла в ней,
похоже, было больше, чем во всем предыдущем разговоре. Этот скрытый смысл совсем
не понравился господину Набуки.
- Я сочувствую вам и в особенности вашему клиенту, - по-прежнему холодно
произнес он, твердо глядя прямо в сверкающие линзы, - но решительно не понимаю,
с какой целью вы нанесли мне этот визит. Кто я, по-вашему - Будда? Дзэесу
Киристосама?
Господин Набуки очень хорошо говорил по-английски, но нарочно исковеркал
имя Иисуса Христа на японский манер - зачем, он и сам не знал.
- Я не умею творить чудеса, - заключил он.
- А вот мне доводилось слышать, что умеете, - со странной интонацией
произнес Сигэцу.
Господин Набуки даже опешил. Что это было - угроза? Да неужто? Этот
прощелыга держал себя так, словно и впрямь знал о господине Набуки нечто такое,
чего ему знать вовсе не полагалось. Любопытно, подумал Набуки, кто его
информировал?
- Где же вы это слышали, мистер Сигэцу? - равнодушно спросил он.
- Слухи - вещь неосязаемая. - с ухмылкой ответил адвокат. - Они просто
есть. Витают в воздухе, так сказать.
Господин Набуки вздохнул.
- Мистер Сигэцу, - сказал он, - я не знаю, что вы слышали обо мне. Я скажу
вам то, что есть. Да, я занимаю определенное общественное положение, вхож в
правительственные круги и приблизительно раз в три месяца обедаю с премьерминистром.
Среди моих друзей есть судьи, и, вполне возможно, один из них будет
вести процесс, о котором идет речь. Я мог бы попытаться повлиять на ход
расследования и решение суда, но я не стану этого делать по одной простой
причине: я твердо убежден в том, что преступник должен быть наказан. Лишение
человека жизни - тяжелейший грех, и он не должен оставаться безнаказанным. Мы с
вами живем в цивилизованном обществе, а общество может считаться таковым лишь
тогда, когда им безраздельно правит закон. Закон, понимаете? Очень странно, что
мне приходится объяснять это вам, юристу. Ваш подзащитный должен был обратиться
в полицию, а не охотиться за скальпами. И не надо говорить мне о состоянии
аффекта, в котором он находился в момент совершения своего отвратительного
преступления. Этот Рю Тахиро выслеживал свою жертву целый месяц. Никакой аффект
не может длиться так долго, вам не кажется? Словом, я не намерен пятнать свою
репутацию участием в этом сомнительном предприятии. Убийца должен понести
наказание, в этом я твердо убежден. Что же касается угрозы вашей жизни, то вам,
полагаю, следует обратиться в полицию и впредь не взваливать на себя ношу,
которая вам не по плечу. Хотите совет? Подберите себе занятие попроще, которое
не потребует интеллектуального напряжения, столь для вас непосильного. Не смею
вас более задерживать.
- Но...
- Ваши пять минут давно истекли. Меня ждут дела, мистер Сигэцу. Желаю вам
всего наилучшего. Не заставляйте меня вызывать охрану, прошу вас.
Адвокат с неохотой поднялся из кресла.
- Я ещё вернусь, - пообещал он.
- Разумеется, - с рассеянным видом ответил господин Набуки, раскрывая
папку с отчетом "Набуки фильм" и делая вид, что читает. - Только не забудьте
заранее условиться о встрече по телефону. К тому же боюсь, что для вас меня
никогда не будет на месте. Не думаю, что Окими-сан сделает выбор между своей
работой и вами в вашу пользу. Прощайте, мистер Сигэцу. Желаю успеха.
Покидая кабинет господина Набуки, адвокат Сигэцу Акиро изо всех сил
хлопнул дверью - вернее, попытался это сделать, поскольку оборудованная
хитроумной гидравлической пружиной дверь, не дойдя до косяка совсем чуть-чуть,
сама собой притормозила и мягко, без единого звука вошла в паз.
Он нажал клавишу интеркома и вызвал секретаря. Через мгновение в кабинет
неслышно проскользнул Томосава и остановился в двух шагах от стола, ожидая
приказаний.
- Господин Томосава, отмените на сегодня все мои встречи и велите подать
машину, - распорядился Набуки. - Я неважно себя чувствую. Вероятно, это влияние
магнитных бурь, о которых вы говорили. Пожалуй, я уже достиг того возраста,
когда приходится обращать внимание на свое самочувствие, если не хочешь в одно
прекрасное утро проснуться у подножия Игольной горы, на берегу Огненного озера.
Думаю, мне надо прогуляться, подышать морским воздухом, и мое недомогание
пройдет само собой.
- Будет сделано, - наклонив голову, ответил секретарь. - Но, может быть,
следует все же вызвать врача?
- Обещаю вам, Томосава-сан, что сделаю это, если почувствую себя хуже. Не
следует слишком беспокоиться обо мне, поверьте. Я вовсе не так немощен, как это
может показаться со стороны. Возможно, мое недомогание является следствием
обычной лени. Вам это не приходило в голову, господин Томосава?
- Право, это последнее, что могло прийти мне в голову, - с улыбкой ответил
секретарь. - С вашего позволения я удалюсь, чтобы отдать необходимые
распоряжения.
Через час сверкающий хромом и черным лаком лимузин остановился на обочине
загородной дороги, в двадцати метрах от берега, который в этом месте круто
обрывался вниз, к морю. Господин Набуки сам открыл дверь и выбрался из салона.
Его ботинки зашуршали по сухой траве, колючие семена цеплялись за штанины.
Дувший с моря ровный ветер трепал его седые волосы и оставлял на губах
солоноватый привкус. Водитель господина Набуки, по имени Сабуро, следовал за
ним, почтительно сохраняя дистанцию в три шага Берег был пустынен и дик, словно
дело происходило не в начале третьего тысячелетия, а лет двести назад.
Водитель Сабуро был всего на десять лет моложе своего хозяина, и господин
Набуки все чаще с грустью задумывался о том, что не за горами тот день, когда
ему придется отказаться от услуг Сабуро в качестве водителя. По правде говоря,
ездить с Сабуро стало небезопасно: у него заметно притупилась реакция,
ухудшилось зрение, а движение на дорогах Токио становилось из года в год
интенсивнее Господину Набуки давно следовало сменить личного водителя, но он
медлил, поскольку его связывали с Сабуро отношения гораздо более тесные, чем те,
которые складываются обычно между главой процветающей корпорации и водителем его
лимузина Дойдя до края обрыва, господин Набуки остановился. Обрыв почти отвесной
каменной стеной уходил вниз из-под самых его ног. Далеко внизу волны с глухим
шумом разбивались о берег, поднимая в воздух тонны соленых брызг. В этом месте
прибой не затихал никогда. Под его несмолкающий рев хорошо было предаваться
размышлениям. К тому же этот шумовой фон служил отличной защитой от направленных
микрофонов и прочих хитроумных устройств для записи звука.
Сабуро подошел и остановился рядом с господином Набуки, прямо за его
плечом. Это было странное, щекочущее нервы ощущение - стоять на краю высокого
обрыва, под которым об острые скалы вдребезги разбивались океанские волны, и
знать, что за спиной у тебя стоит не кто-нибудь, а Сабуро. Один толчок ладонью
между лопаток, и ты отправишься в короткий и стремительный полет навстречу
неминуемой гибели, давясь тугим встречным ветром и тратя остатки сил на
пронзительный панический вопль. Господин Набуки знал, что Сабуро, как никто
другой, способен это сделать, но знал также, что его водитель никогда так не
поступит - по крайней мере, с ним.
- У меня есть для тебя поручение, - не оборачиваясь, сказал господин
Набуки. - Пусть твои люди проследят вот за этим человеком, - он протянул через
плечо визитную карточку Сигэцу Акиро, адвоката. - Разузнайте о нем все, выясните
все его связи, а потом сделайте так, чтобы он исчез без следа. Но прежде, чем
это произойдет, я хочу знать, что ему известно обо мне и откуда он получил эту
информацию. Имей в виду, что сделать это нужно как можно быстрее.
Сабуро подошел ближе и стал на краю обрыва, почти касаясь господина Набуки
плечом.
- Его клиент, некий Рю Тахиро, - продолжал господин Набуки, - арестован по
обвинению в убийстве американского солдата, который обесчестил его сестру.
Теперь ему приписывают все убийства янки, которые произошли на Окинаве за
последние семь лет. Мне нужно, чтобы этот человек бежал из тюрьмы.
- Не понимаю, - сказал Сабуро. Голос у него был глухой и хрипловатый, как
у заядлого курильщика. - Этот парень - просто подарок для нас. Такое прикрытие!
Сказать по правде, мы давно нуждаемся в чем-то подобном. Списать все на
серийного убийцу - что может быть лучше?
- Ты действительно не понимаешь, - вздохнул господин Набуки. - Но я говорю
об этом с тобой, потому что ты, наверное, единственный человек, способный меня
понять. Этот мальчик, не побоявшийся отомстить за свою сестру, достоин большего,
чем просто послужить прикрытием для двух стариков. Он - один из немногих, кто не
забыл, что такое бусидо. Его можно было бы использовать с большей пользой. Хотя
ты, пожалуй, прав: он - отличное прикрытие. Вот что, пусть его осудят, притом
осудят именно как серийного убийцу. После этого организуй ему побег. Денег не
жалей, но сделай это по возможности тихо. Подготовьте для него новые документы,
биографию.., ну в этом ты разбираешься гораздо лучше меня. Приговор суда
привяжет его к нам вместе со всей его семьей крепче любых цепей. Он будет предан
нам душой и телом, а мы дадим ему возможность делать то, что он начал с таким
жаром, но столь неумело.
- Это будет весьма затруднительно, - сказал Сабуро, - но я это сделаю. Вы
правы, Набуки-сан, он нам пригодится.
- Ты всегда меня понимал, - с теплотой в голосе произнес господин Набуки.
- Есть какие-нибудь новости? Сабуро покачал седеющей головой.
- Новости есть всегда, - ответил он. - Есть, плохие новости, есть хорошие.
Есть те, которые передают по телевизору, и есть те, что сообщает Кицунэ Таками.
- Что же сообщил тебе Кицунэ? - спросил господин Набуки.
Кицунэ Таками - Лисица Таками - был одним из тех людей, кто составлял
личную гвардию господина Набуки, о которой никто не знал и с помощью которой он
мог вступить в схватку хоть со всем миром.
- Кто-то пытался взломать базу данных головного компьютера банка Аригато,
- сказал Сабуро. - Это почти удалось, но один из служащих заметил взлом, поднял
тревогу, и вторжение удалось ликвидировать раньше, чем взломщик успел достичь
цели.
Господин Набуки поморщился. Сама по себе эта новость не содержала в себе
ничего угрожающего. Набуки Синдзабуро не любил компьютеры, поскольку был не в
состоянии не только постичь принцип их работы, но и просто слепо уверовать в
них, как это сделало подавляющее большинство населения планеты. Он был человеком
старой закалки и больше доверял бумаге и стальным дверям сейфов, чем этим серым
жужжащим ящикам из тонкой жести и скверного пластика. Как можно хранить свои
секреты в чем-то, что по виду напоминает телевизор?! Изобретение же всемирной
сети Интернет господин Набуки считал шагом навстречу всеобщему хаосу,
предшествующему концу света. Любые защитные системы оказывались бессильны против
ловкачей, всегда находивших щелочку в самой прочной броне, и сообщение Кицунэ
служило тому наилучшим подтверждением.
- Нужно усилить защиту, - проворчал он, не скрывая своего недовольства. -
Неужели нельзя раз и навсегда обезопасить себя от поползновений этих хулиганов?
Я думаю, что это был хулиган или кто-то, решивший скачать с чьего-нибудь счета
пару тысяч долларов. Если так, то рано или поздно он либо отступится, либо
попадет в руки полиции. А что, если это не так? Ты ведь знаешь, Сабуро, что
такое банк Аригато.
- Да, я понимаю, - сказал Сабуро. - Защита уже усилена. Но Кицунэ говорит,
что стопроцентной защиты просто не бывает. Он ссылается на специалистов, и у
меня нет оснований сомневаться в его словах.
- Стопроцентной защиты не бывает ни в чем, - сердито перебил его Набуки. -
Я всегда говорил, что компьютеры - самое бесполезное изобретение человечества.
Когда-нибудь из-за этих штуковин начнется ядерная война. Заряженное ружье в
руках у обезьяны, вот что такое эти компьютеры! Передай Кицунэ, что я им
недоволен. Они поспешили. Нужно было засечь взломщика и выяснить, кто он такой и
что ему понадобилось в базе данных банка. Не знаю почему, но мне это кажется
важным.
- Я передам, - сдержанно пообещал Сабуро.
Господин Набуки молча кивнул и стал смотреть на море, вглядываясь в серозеленую
гладь так пристально, словно искал там ответ на извечный вопрос о смысле
жизни. Он стоял так долго - до тех пор, пока снова шевельнувшееся предчувствие
скорой смерти не притупилось до приемлемого уровня.
Полковник Мещеряков открыл глаза и сел ровнее, уперевшись руками в
подранные подлокотники. Старое дерматиновое кресло на металлическом каркасе
протестующе скрипнуло. Мещеряков зевнул так, что за ушами что-то громко
щелкнуло, тяжело помотал головой и принялся массировать виски кончиками пальцев.
Голова тупо ныла, как растянутая мышца. "Растянул мозги", - подумал полковник, и
заведомая абсурдность этого словосочетания неожиданно показалась ему не такой уж
бесспорной. Словосочетание это, как ни странно, наиболее полно и исчерпывающе
описывало его теперешнее состояние - не только тупую головную боль, но и все
остальное, вплоть до окружавшего полковника так называемого интерьера.
В маленькой, лишенной окон комнатушке было накурено, как в школьном
туалете во время большой перемены. Свет настольной лампы, освещавшей только
клавиатуру компьютера, плавал в серой мути, как протухший яичный желток в
грязной воде. По экрану монитора ползли бесконечные столбцы каких-то цифр и
значков, клавиатура стрекотала, как газонокосилка на полном ходу, потом на
мгновение замолкала и снова принималась трещать, а в ответ на экране возникали
какие-то рамки, надписи на английском, неизвестно к чему относящиеся графики,
диаграммы и новые столбцы непонятных значков.
Мещеряков с шумом отхлебнул из чашки глоток остывшего растворимого кофе,
пошуршал пачкой и закурил, преодолевая сильнейшее отвращение. "Лошадь бы сюда, -
подумал он, лениво наблюдая за тем, как дым от его сигареты нехотя растворяется
в плотном сером облаке. - Исключительно в целях эксперимента. Наверное, нюхнула
бы разок - и сразу с копыт долой. Или хотя бы топор. Тот самый, который здесь
можно вешать. А я дурак. Умные люди много лет назад сказали, что инициатива
наказуема. Сказали специально для таких, как я. Но дурак тем и отличается от
умного человека, что не верит в существование огня, пока не обгорит до костей.
Сидел бы себе в каком-нибудь Урус-Мартане, изобретал мышеловки для Хаттаба и
горя бы не знал. Нет, повело меня фантазировать, да ещё полезть со своими
фантазиями к начальству... Вот и сиди теперь, как подставка для зонтиков, и моргай
глазами, пока другие работают.."
- Арбуз, - позвал он, - а Арбуз! Скоро уже? Арбуз не ответил. Его длинные
пальцы продолжали с бешеной скоростью порхать по клавишам, лохматая голова
черным силуэтом вырисовывалась на фоне экрана, покрытого медленно ползущими
столбцами цифр. Меньше всего на свете Дмитрий Арбузов походил на арбуз Если уж
оперировать терминами, взятыми из учебника по ботанике, то Арбуз смахивал,
пожалуй, на высохшую плеть какого-нибудь вьющегося растения - гороха, скажем,
или фасоли. Был он длинный, худой, очень сутулый - не то от природы, не то из-за
своей привычки проводить за компьютером по сорок восемь часов в сутки, - с
нездоровым цветом лица и с не правдоподобно огромными ступнями и кистями рук. И
ещё он был гений. Впервые Мещеряков услышал это от начальника службы, которую
кое-кто в их департаменте в шутку именовал "электронным гестапо". Служба эта
занималась предотвращением проникновении в базу данных ГРУ посторонних
пользователей или, попросту говоря, хакеров, которые в поисках острых ощущений
могли забраться в святая святых разведки Генштаба. Именно "электронное гестапо"
засекло и вычислило хакера Арбуза, после чего его взяли с поличным вот в этом
самом подвале. Именно тогда Мещеряков узнал о том, что в поле зрения ГРУ попал
гений, то есть человек, который мог творить чудеса, не вставая со своего
рассыпающегося от старости вращающегося кресла. По словам начальника
"электронного гестапо", Арбузу ничего не стоило затеять обмен ядерными ударами
между Россией и США. Все существующие системы безопасности были ему не помеха, и
он получал невинное удовольствие, раскалывая их одну за другой. Словом, таких
хакеров даже в прославленной своими умельцами России было мало, и Арбузу в виде
исключения предложили выбор: или - или. Или против него, Арбуза, возбуждается
уголовное дело (не как против хакера, поскольку такой статьи в уголовном кодексе
нет, а по какой-нибудь другой, непременно серьезной, статье - грабеж, к примеру,
или вовсе изнасилование), или он, Арбуз, соглашается работать на ГРУ и начинает
получать зарплату за то, чем раньше занимался даром, из чисто хулиганских
побуждений. Арбуз, хоть и был человеком не от мира сего, здраво рассудил, что
получать зарплату лучше, чем мотать срок, и на следующий день приступил к своим
новым обязанностям.
Работником он оказался ценным, а насчет его благонадежности можно было не
волноваться. Деньги его интересовали лишь как платежное средство, необходимое
для" приобретения различной электронной требухи, сигарет, кофе и - время от
времени - продуктов питания. Именно в такой последовательности, и никак иначе.
Арбуз был лишен тщеславия, и даже женщины его, кажется, не интересовали. Это
был, по мнению полковника Мещерякова, какой-то мутант - существо, возникшее как
продукт симбиоза человека и компьютера. Причем, познакомившись с Арбузом
поближе, Мещеряков с легким испугом осознал, что не может с уверенностью
сказать, кто из двоих в этом симбиозе главнее - человек или машина.
Разговаривать с Арбузом оказалось неожиданно интересно - разумеется, лишь
в те нечастые моменты, когда он выбирался из дебрей виртуальной реальности в
серый мир повседневности. По правде говоря, Мещеряков был уверен, что Арбуз
способен говорить только о компьютерах, изъясняясь при этом на неудобопонятном
жаргоне хакеров и программистов. На деле все оказалось иначе. Темы, связанные с
компьютером, Арбуз не затрагивал вообще, поскольку давно убедился, что говорить
об этом с чайниками наподобие Мещерякова не только бесполезно, но и очень
утомительно. К удивлению полковника, оказалось, что Арбуз - ходячая
энциклопедия. Он был буквально набит информацией, между делом извлеченной из
мировой информационной сети, и слушать его было одно удовольствие - разумеется,
когда он имел желание говорить. Когда Арбуз такого желания не имел, обращаться к
нему было все равно что затеять светскую беседу с радиатором парового отопления.
В данный момент Арбуз явно не имел желания разговаривать: он был занят, и
заданный Мещеряковым вопрос так и остался без ответа. Полковник по-детски протер
усталые глаза кулаками и, кривясь от отвращения, сделал ещё глоток растворимого
кофе. Кофе был очень крепкий, без сахара, черный, как деготь, и по вкусу
напоминал отвар каменного угля пополам с синильной кислотой. Он застревал в
горле и уже не оказывал стимулирующего воздействия на вегетативную нервную
систему - налицо была передозировка, и чем больше этой отравы вливал в себя
Мещеряков, тем сильнее его клонило в сон.
- Ага, - сказал вдруг Арбуз, - вот ты где! Ну-ка, ну-ка...
Мещеряков встрепенулся и подался вперед, сильно вытянув шею, чтобы лучше
видеть экран. Впрочем, ничего нового на экране он не увидел, а Арбуз снова
замолчал и, совсем сгорбившись, принялся ещё быстрее барабанить по клавишам, так
что их мягкий стук стал напоминать звуки отдаленной жестокой перестрелки. По
всей видимости, это и была своего рода перестрелка: похоже, Арбуз наконец
вступил в открытую схватку с системой защиты мощного компьютера, в базу данных
которого его попросил проникнуть полковник Мещеряков.
Мещеряков немного расслабился и снова откинулся на спинку кресла. Судя по
всему, ждать осталось недолго. За те две недели, что они работали вместе,
полковник уверовал в Арбуза, как в Господа Бога. Арбуз был всемогущ и всесилен.
Он мог, не выходя их своего подвала, добывать такую информацию, какой не могла
обеспечить даже разветвленная агентурная сеть. Противник, правда, тоже был
силен, и до сих пор результаты стараний Арбуза были скорее отрицательными. Ему
удалось нащупать ниточку, которая, петляя и кружа, тянулась из чеченских аулов
через весь мир к неприметному филиалу одного из токийских банков, но детали до
сих пор были неясны, а предыдущая попытка вломиться в базу данных упомянутого
банка закончилась полной неудачей: Арбуз и его компьютер проиграли японцам в
схватке на быстродействие. После этой неудачи Арбуз рассвирепел, обозвал свой
компьютер древним сундуком и объявил Мещерякову, что без очередной модернизации
машины о поставленной задаче лучше забыть.
После этого полковник оказался в довольно неловком положении человека,
вынужденного просить у начальства денег на дело, в котором ничего не понимал.
Правда, генерал Федотов не стал вдаваться в подробности предполагаемой
модернизации. Он потребовал у Мещерякова отчет о проделанной работе, назвал
результаты обнадеживающими, хотя и достаточно спорными, и щедрой рукой сыпанул
денег - правда, не столько, сколько требовал ненасытный Арбуз, но достаточно. На
плоский жидкокристаллический монитор денег не хватило, но, насколько понял
Мещеряков, тип монитора на мощность компьютера не влиял, и этот пункт заявки был
внесен Арбузом из чисто шкурных побуждений.
"А впрочем, черт его разберет, - подумал полковник, вяло закуривая
очередную сигарету. - Приходится смириться с тем, что на свете есть вещи,
недоступные моему пониманию. Ей-богу, в этих серых коробках живет злой дух. Ну,
может быть, не в коробках, а в тех, кто с ними возится днем и ночью. На столе в
моем кабинете стоит компьютер, но что толку? Я не использую и десятой доли его
возможностей. Этому можно научиться, но я не уверен, что хочу обладать подобным
умением. Это все равно что продать душу дьяволу... Да нет, не так. Это все равно
что сесть на иглу. Точно! Арбуз чертовски смахивает на наркомана, которого не
интересует ничто на свете, кроме одного: где достать дозу. И если завтра к нему
придет резидент ЦРУ или, скажем, агент какой-нибудь японской фирмы и предложит
ему место за клавиатурой новейшего суперкомпьютера, то он, Арбуз, вряд ли станет
выяснять, в какой конкретно стране этот компьютер установлен. И это не потому,
что он такой беспринципный негодяй или изменник Родины. Это потому, что он -
законченный наркоман и ничего не может с этим поделать."
Смотреть на сгорбившегося за своим столом Арбуза было страшновато. И не
только на него. Груда новенькой техники, привезенная Мещеряковым по его
требованию, теперь напоминала склад радиодеталей после взрыва авиабомбы. Корпуса
были вскрыты, пучки проводов, какие-то шины, микросхемы и прочая требуха
бесстыдно торчали во все стороны. Повсюду валялись картонные ящики, куски
пенопласта и обрывки мягкого упаковочного материала, между которыми тут и там
поблескивали пивные бутылки, как пустые, так и полные. Арбуз восседал посреди
всего этого разгрома на своем кресле-развалюхе и казался неотъемлемой частью
окружавшего его хаоса. Глядя на него, Мещеряков снова ощутил неприятный холодок
в районе диафрагмы: в этом симбиозе человека и машины все-таки было что-то
противоестественное, как будто он, полковник Мещеряков, ненароком забрел в
какой-то фантастический фильм.
Полковник вдруг заметил, что держит в каждой руке по зажженной сигарете.
Одна из них истлела до самого фильтра, и Мещеряков, криво усмехнувшись, воткнул
её в беспорядочную кучу бычков, давно похоронившую под собой пепельницу.
Через некоторое время Арбуз, не прекращая стрекотать клавишами, вдруг
начал что-то глухо бормотать, словно дьячок, читающий заупокойную молитву.
Мещеряков помотал головой, как лошадь, отгоняющая слепней: ему почудилось, что
он задремал и видит кошмарный сон. Это не помогло Арбуз продолжал глухо,
монотонно бубнить, вызывая у полковника острое желание подойти и, тряхнув его за
плечо, гаркнуть: "Арбуз, проснись! Ты чего?". Вскоре Мещеряков сумел разобрать,
что Арбуз вовсе не молится, а, наоборот, ругается черными словами. Он изрыгал
страшные проклятия, но звучало это без какой бы то ни было эмоциональной
окраски, словно Арбуз вслух читал словарь ругательств - абзац за абзацем,
страницу за страницей.
Ку-ку, подумал Мещеряков Кажется, у парня поехала крыша - того и гляди,
набросится с кулаками или запоет петухом. Вот ведь неприятность какая... Что
делать-то теперь? "Скорую" вызывать нельзя. Сюда вообще никого нельзя вызывать,
потому что об этом месте знает пару человек, и люди эти, увы, далеки от
практической психиатрии... Придется справляться самому. Не люблю я этого.
- Ах ты, подонок! - внезапно завопил Арбуз.
Мещеряков подскочил и выронил сигарету, уверенный в том, что окончательно
свихнувшийся гений вот-вот набросится на него, растопырив руки со скрюченными
пальцами. Впрочем, Арбуз не двинулся с места и даже не обернулся. Он продолжал
горбиться над столом. Его пальцы больше не порхали по клавиатуре. Левая рука
Арбуза судорожно цеплялась за край стола, а указательным пальцем правой он с
силой ударял по одной и той же клавише - Мещерякову не было видно, по какой
именно.
Зато он отлично видел, что происходило на экране. Бесконечные столбцы цифр
и непонятных значков, заполнявшие экран до сих пор, исчезли. На их месте
возникло нечто, сперва принятое полковником за мультипликационное изображение
какого-то города или большого промышленного комбината, сделанное как бы с высоты
птичьего полета. Изображение стремительно надвинулось, и Мещеряков понял, что
это не город, а увеличенная во много раз печатная плата с установленными на ней
деталями. Графика была выполнена на высшем уровне, создавалось ощущение
бесшумного бреющего полета на малой высоте. Мещеряков даже засмотрелся, но тут
до него вдруг дошло, что Арбуз не напрасно матерится и все щелкает и щелкает
одной и той же клавишей: очевидно, все пошло как-то не так, и эта красивая
картинка означала что-то нехорошее.
В то самое мгновение, когда до полковника начал мало-помалу доходить смысл
происходящего, скользящий полет прервался, и в центре экрана вспыхнула и начала
стремительно расти ослепительно яркая точка. Экран залило белым светом, потом
этот свет померк, и полковник увидел очень красивое грибовидное облако, от
которого во все стороны концентрическими кругами расходились ударные волны, неся
с собой разрушение и смерть. Это очень напоминало документальные съемки
испытаний ядерной бомбы, только изображение было выполнено на гораздо более
высоком уровне.
Потом все как-то внезапно кончилось, экран монитора погас с негромким
щелчком, и Арбуз обмяк в кресле, свесив почти до пола длинные руки, как будто
его тоже выключили.
- Что случилось? - осторожно спросил Мещеряков. Он видел, что что-то
случилось, но никак не мог понять что. А может быть, мог, но не хотел.
- Все, - продолжая смотреть на свое отражение в потухшем экране,
бесцветным голосом отозвался Арбуз. - Все, - повторил он с каким-то болезненным
удивлением, - п...дец.
Он вяло оттолкнулся от стола обеими руками и вместе с креслом отъехал
назад. Крутанулся, развернувшись спиной к столу, вынул сигареты и закурил,
скучающе глядя в потолок. Мещерякову не понравилось то, как Арбуз себя вел.
Очень не понравилось.
- В каком смысле? - спросил он. Вопрос прозвучал глупо, Мещеряков это
чувствовал, но ничего другого ему не пришло в голову.
- В прямом, - ответил Арбуз.
Он перегнулся через подлокотник', пошарил среди мусора и выудил откуда-то
бутылку пива. Одним ударом о край стола сбив пробку, протянул бутылку
Мещерякову.
- Сто грамм за победу, полковник?
- Благодарю, - отказался Мещеряков. - Слушай, ты можешь не кривляться и
объяснить, что произошло? Тебя что, опять выкинули?
Арбуз ухмыльнулся, посасывая пиво.
- Могу, - сказал он. - Запросто. Выкинули? Нe-a. Меня уничтожили. Стерли с
лица земли. Картинку видали?
Мещеряков кивнул.
- Ну а чего тогда спрашиваете? По-моему, это было очень наглядно. Кино
"Чапаев" помните? Как там Анка-пулеметчица беляков поближе подпускала? Вот и нас
подпустили поближе, а потом прихлопнули.
- Чем? - растерянно спросил Мещеряков.
- М-мать... Вирусом!
- А антивирус на что? У тебя что, защита не установлена?
Арбуз посмотрел на Мещерякова с жалостью, как будто тот при всем честном
народе не успел добежать до туалета. Потом вздохнул, глотнул пива, затянулся
сигаретой и сказал:
- Защита установлена. Была установлена. Но вот это, - он небрежно ткнул
большим пальцем через плечо, - компьютер. Был компьютер. А дело мы имели с
суперкомпьютером Супер, ясно? И потом, защита реагирует только на те вирусы,
которые ей знакомы. Если вируса нет в её памяти, она его просто не видит.
Образно выражаясь, мы с вами, полковник, уселись в "запорожец" и пошли в лобовую
атаку на современный танк. Это дело почти безнадежное, если только танкист не
заснет, не ошибется или не струсит. Танкист не заснул, не струсил и не ошибся..,
ну почти не ошибся. Так что теперь все это, - он снова небрежно ткнул большим
пальцем через плечо, - просто куча хлама, место которой на помойке.
- Что-то испортилось? - задал очередной глупый вопрос Мещеряков. Между
делом он подумал, что Арбуз чем-то похож на Забродова. Вопросы, заданные тому и
другому, очень часто выглядели предельно глупыми, и был единственный способ
этого избежать: не задавать вопросов вовсе.
- Не испортилось, - терпеливо пояснил Арбуз, т - Когда испортилось, можно
починить. А это, - он в третий раз махнул большим пальцем, - остается только
выбросить. В прямом смысле. Все уничтожено и восстановлению не подлежит. Теперь
вы поняли?
- Теперь понял, - сказал Мещеряков. - Деньги ушли коту под хвост, и ты
даже ничего не успел скачать, так?
- Скачать-то я скачал, - ответил Арбуз. - Чего я не успел, так это вынуть
диск из дисковода. Так что толку от него теперь - ноль. Если, конечно, вы не
хотите шутки ради грохнуть все компьютеры в своей конторе. А что до денег... Когда
в бою сбивают самолет или топят ракетный крейсер, пропадает гораздо больше
денег, и никто не плачет. Не плачьте, полковник. Я же не плачу! Хотя машинку я
собрал, можно сказать, уникальную и даже попользоваться как следует не успел. Я
теперь безлошадный.
- Ах Арбуз, Арбуз! - с досадой сказал Мещеряков. - Как же ты так, а?
- А это не я, - неожиданно возразил компьютерщик. - Это вы.
- То есть?
- То есть вы должны были знать, куда меня посылаете. Меня там поджидали,
понимаете? После первой попытки они уже были начеку и приготовили ловушку. Пока
я раскалывал новый пароль, они меня спокойненько вычислили, дали мне забраться
поглубже, а потом грохнули. Это, между прочим, странно. Обычно банки пользуются
стандартными системами безопасности, а этот защищен круче, чем главный командный
пункт ядерных сил Пентагона. Кто же мог знать?
Мещеряков задумался. То, что Арбуз сказал о системе защиты компьютера
провинциального японского банка Аригато, служило косвенным подтверждением..,
чего? Того, что японцы тайком финансировали чеченских боевиков? Господи, что за
бред! Где Япония, а где Чечня? Где мусульмане, а где буддисты...
- Но шерсти клок я все-таки урвал, - продолжал Арбуз. - Кое-что мне
удалось прочесть и запомнить. Естественно, только то, что не было зашифровано
или написано по-японски. На то, чтобы расколоть шифр, требуется время, а
японского я, увы, не знаю. Английский знаю, немецкий не знаю, но в школе изучал,
а вот японский... Я не понимаю, как эти японцы ухитряются запоминать свои
иероглифы! В общем, этот банк действительно каким-то образом связан с этими
вашими чеченцами, и не только с ними.
- А кто контролирует банк, тебе не удалось выяснить? - перебил его
Мещеряков.
- Как раз на этом месте меня прервали, - вздохнул Арбуз. - И прервали,
похоже, надолго. Теперь соваться туда бессмысленно: они будут начеку и запросто
могут устроить ещё что-нибудь похлеще. Хотя, если честно, мне как-то трудно себе
вообразить, что может быть хуже. В общем, тут у нас с вами вышел форменный
прокол, можете так и доложить своему начальству. Хотя отрицательный результат -
тоже результат.
- Да какой там, к черту, результат, - уныло сказал Мещеряков. Голова у
него гудела, в горле першило, и смертельно хотелось спать. - Начальству нужны
документы, доказательства, а не твоя болтовня... Ему, начальству, даже моя
болтовня не нужна. В общем, так. Садись и пиши подробный рапорт - как, что,
почему... Запиши все, что тебе удалось узнать. Рапорт отдашь мне, а я подумаю, что
с ним делать. Заодно можешь навести здесь порядок.
- А компьютер? - спросил Арбуз.
- Что - компьютер?
- Мне нужен компьютер. Что я без него буду делать?
- Заниматься самоудовлетворением, - огрызнулся Мещеряков. - И радоваться
жизни, потому что, в отличие от тебя, меня будут удовлетворять люди в
генеральских погонах.
- А я-то здесь при чем? - с угрюмой настойчивостью проворчал Арбуз. -
Машина гикнулась не по моей вине. В чем я виноват?
- Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать, - грустно процитировал
полковник. - Садись, пиши рапорт, утром я за ним заеду. Тогда и подумаем, как
обеспечить тебя средствами производства.
Недовольно ворча, Арбуз слил в глотку остатки пива из бутылки и вместе с
креслом развернулся к столу, на котором стоял уничтоженный вирусом компьютер.
Мещеряков почесал в затылке, дивясь чудесам прогресса вообще и технической мощи
японцев в частности. Знать, что японцы сильны в точных технологиях - это одно, а
столкнуться с этой силой нос к носу - совсем другое. Это производит впечатление.
Нет, в самом деле: если хорошенько вдуматься в ситуацию, получается сплошная
фантастика. Один, не вставая со стула, шарит в секретной документации банка,
расположенного на другом конце света, а другой, тоже не вставая со своего стула,
ловит его за руку и одним движением вырывает эту руку с корнем: не лезь куда не
следует... Кошмар!
Полковник встал, отыскал свою кепку и пошел к дверям.
- Запрись, - сказал он, отодвигая массивный засов. Тяжелая стальная дверь
бывшего бомбоубежища с протяжным скрипом повернулась на петлях, впустив в
аппаратную струю затхлого подвального воздуха, который после трехчасового
сидения в задымленной клетушке показался полковнику чистым и свежим.
- Запрись, Арбуз, - повторил полковник, видя, что тот не трогается с места
- Да, - не оборачиваясь, отозвался Арбуз, - сейчас. Он, сгорбившись, сидел за
своим столом и грустно разглядывал груду хлама, которая все ещё выглядела как
компьютер. Полковник бросил на него последний взгляд, в котором сочувствие было
в равных пропорциях смешано с досадой, и стал подниматься по крутой лестнице с
выпачканными побелкой ступенями и красовавшимися на стенах стрелками с надписью
"Бомбоубежище".
Очутившись во дворе, Мещеряков полной грудью вдохнул сырую ночную
прохладу, тряхнул головой и, засунув руки в карманы плаща, не спеша зашагал
прочь. Пройдя под аркой, где сильно воняло аммиаком, он вышел на улицу, свернул
направо и сел в стоявшую за углом машину. Разворачиваясь посреди улицы, он
вынужден был остановиться, чтобы пропустить стремительно промчавшиеся мимо
"Жигули".
- За смертью гонятся, - проворчал полковник и, закончив разворот, поехал
домой, чтобы успеть хотя бы пару часов подремать перед завтрашним визитом к
генералу Федотову.
Иларион Забродов допустил непростительную для разведчика, хоть и бывшего,
оплошность и был за это наказан.
Возвращаясь от Пигулевского, он отпустил такси перед аркой, которая вела
во двор его дома на Малой Грузинской, и немного постоял на бровке тротуара.
Этого времени ему хватило на то, чтобы раскурить сигарету и внимательно
оглядеться по сторонам. Знакомого розового "фиата", который в последние дни
частенько дежурил напротив его дома, нигде не было видно. Забродов усмехнулся:
надо же было так попасть! Называется, помог женщине...
Поэтесса Анастасия Самоцветова с момента их знакомства вела правильную
осаду. Идти на приступ она не спешила - возможно, потому, что такова была
избранная ею тактика, а может быть, по той простой причине, что Забродов изо
всех сил старался не дать ей такой возможности. Намерения поэтессы Самоцветовой
были ясны и прямолинейны, как выстрел в упор, да она и не пыталась их скрывать.
Настоящего её имени Иларион не знал и знать не хотел. Он вообще не желал иметь
ничего общего с этой экзальтированной особой и всячески старался довести этот
факт до её сведения, но поэтесса оставалась слепа и глуха к его намекам. Любая
другая женщина на её месте наверняка расценила бы поведение Забродова как
оскорбительное, обозвала бы его трамвайным хамом и навсегда исчезла бы из его
жизни, но Анастасия Самоцветова поставила перед собой цель и шла к ней, невзирая
на потери.
До сих пор Илариону Забродову как-то удавалось избегать подобных ситуаций,
и он испытывал нечто вроде растерянности. Ему попеременно хотелось то смеяться,
то ругаться страшными словами - чаще, впрочем, смеяться. При всей серьезности
намерений Самоцветовой её саму было очень трудно воспринимать всерьез. Еще
труднее, по мнению Илариона, было простыми словами объяснить этой даме, что он
думает об её обхаживании. Загвоздка заключалась в том, что Забродов за всю свою
жизнь так и не научился грубить женщинам - возможно, просто потому, что
сравнительно редко с ними встречался. Как-то раз, вдали от дома, находясь на
задании, он столкнулся с женщиной, которая, как и Анастасия Самоцветова, имела
на него определенные виды. Та женщина была снайпером, и он убил её раньше, чем
успел ей нагрубить, и даже раньше, чем понял, что имел дело именно с женщиной. В
данном случае, однако, подобный метод выяснения отношений вряд ли уместен, хотя
кое-кто из всеведущих знакомых Забродова советовал ему поступить именно так.
Словом, Забродов оказался один на один с большой проблемой, и то, что проблема
эта казалась ему неразрешимой, его даже забавляло.
Продолжая усмехаться, Иларион прошел под аркой и оказался в своем дворе.
Занятый своими мыслями, он не обратил внимания на желтое такси, стоявшее
точнехонько напротив его подъезда, а когда дверца "Волги" вдруг распахнулась и
оттуда вышла Анастасия Самоцветова, бежать было уже поздно.
Помахав Илариону рукой, Самоцветова наклонилась к открытой дверце, чтобы
расплатиться с таксистом. Иларион подумал, не рвануть ли ему куда глаза глядят,
но это получилось бы некрасиво. Кроме того, не мог же он провести остаток жизни
на улице, спасаясь от приставаний взбалмошной тетки!
Ярко-желтая "Волга" завелась с пол-оборота и, обдав Илариона вонью
выхлопных газов, скрылась в тоннеле арки. Когда машина проезжала мимо, Забродову
показалось, что водитель ухмыляется, глядя на него. Он тихонько вздохнул: ему
сроду не доводилось оказываться в положении человека, глядя на которого
ухмыляются все, кому не лень, вплоть до таксистов. Чисто теоретически ему
полагалось бы быть выше подобных мелочей, и он изо всех сил старался не замечать
того дурацкого положения, в котором очутился по собственной вине, но это
становилось с каждым днем все труднее.
Поэтесса Анастасия Самоцветова стояла на тротуаре, поджидая своего
избранника. На ней был белокурый парик, украшенный косичками, хвостиками и
какими-то заколками в виде цветов и бабочек. На ногах у поэтессы были уже
знакомые Илариону красные туфли на высоком каблуке и ярко-желтые, как только что
уехавшее такси, гольфы, аккуратно подвернутые до самых лодыжек. Между париком и
гольфами располагалась бесформенная хламида бледно-лилового цвета, густо
усеянная серебристыми блестками, а поверх неё - черная болоньевая курточка на
синтепоне с приколотым на груди круглым ярким значком. Илариону захотелось
запрокинуть голову и завыть по-собачьи, но он подавил этот порыв и, заранее
нацепив на лицо вежливую улыбку, твердым шагом двинулся навстречу судьбе.
Он рассчитал траекторию так, чтобы, проскочив мимо Самоцветовой, попасть в
подъезд, но не тут-то было. Поэтесса Анастасия Самоцветова не стала стоять на
месте и ждать, когда счастье само упадет ей в руки. Она поспешно бросилась
наперерез Забродову и перехватила его на полпути к подъезду, на узкой
асфальтовой дорожке, откуда было только три пути отступления: назад, под арку и
на улицу, в густые полуоблетевшие кусты направо или в не менее густые и тоже
полуоблетевшие кусты налево.
- Привет! - как ни в чем не бывало сказала она.
- Здравствуйте, - сдержанно ответил Иларион.
- Ты, таинственный мужчина, Забродов, - заявила поэтесса. - Тебя
невозможно застать дома, и на телефонные звонки ты не отвечаешь. В чем дело, а?
Уж не от меня ли ты скрываешься?
Тут Иларион смалодушничал.
- Нет, - сказал он и немедленно об этом пожалел. Ему даже почудилось, что
он сказал "да", но его язык продолжал говорить словно сам по себе, не считаясь с
мнением хозяина. - Что вы, Анастасия, как можно? Просто масса дел. Я сам себя не
могу застать дома, представляете? Бывает, звоню в дверь, звоню, а мне никто не
открывает. Потопчусь на коврике и уйду, а уже во дворе вдруг вспоминаю: батюшки,
так это ж мой дом!
- Любопытное отклонение, - заметила Самоцветова. - А жениться ты не
пробовал? Было бы, по крайней мере, кому дверь открыть.
Иларион с силой потер шею ладонью и закряхтел.
- Я тебя обожаю, старик, - сказала поэтесса Самоцветова. - Ты смущаешься,
как младший школьник в женской уборной. Мы так и будем здесь стоять?
Иларион поперхнулся табачным дымом, закашлялся и поспешно бросил сигарету
в кусты.
- Правильно, - одобрила его действия Анастасия Самоцветова. - Курить -
здоровью вредить. Хотя иногда бывает так приятно наблюдать, как вьется дымок...
Особенно красиво это выглядит на фоне окна, когда сидишь на теплой кухне, а на
столе - бутылка коньяке, две рюмки и коробка шоколада... Шоколад, между прочим,
одинаково полезен как для мозгов, так и для потенции, - деловито добавила она,
видя, что Иларион не желает понимать её намеки.
- А пепельница? - спросил Забродов, чтобы не молчать.
- Что - пепельница?
- Ну бутылка, две рюмки, шоколад, сигарета... А пепельница? Пепел куда
стряхивать - в рюмку?
- Когда я училась на первом курсе филфака, нас возили на картошку. Там мы
посыпали сигаретным пеплом хлеб и ели. Это очень вкусно. Он соленый и немного
отдает яйцом, - мечтательно закатив глаза, сообщила Анастасия Самоцветова.
- А я однажды три дня подряд питался травой с кузнечиками, - похвастался
Иларион, чтобы поддержать кулинарную тему.
Анастасия Самоцветова открыла глаза.
- Правда?
- Нет, - подумав, сказал Иларион. - Если честно, это случалось со мной не
однажды. А если бы вы видели, как я управляюсь с дождевыми червями! Как со
спагетти, честное слово.
- Правда? - повторила поэтесса. - Как интересно. Ты так здорово об этом
рассказываешь, что у меня разыгрался аппетит. Даже самой захотелось попробовать,
В вашей клумбе черви водятся?
Иларион понял, что напрасно потратил время, пытаясь вызвать у Самоцветовой
рвотный рефлекс. У нее, судя по всему, был чертовски крепкий желудок. А он так
надеялся, что всякий раз, глядя на него, поэтесса станет испытывать приступы
тошноты!
- Их выкапывают рыбаки, - угрюмо ответил он. - Так что, боюсь, нам здесь
нечем поживиться.
- А в холодильнике?
- В каком холодильнике? В моем? Там тоже нет ни одного червячка. Как раз
вчера закончились.
Самоцветова захохотала - почему-то басом. Проходивший мимо с пустым
мусорным ведром сосед Илариона по лестничной площадке испуганно оглянулся на неё
и смущенно поздоровался с Забродовым.
- Ну а коньяк-то там есть? - спросила поэтесса. - Не хитри, Забродов, я
знаю, что есть. Чтобы у тебя да не было коньячку!..
Иларион решился.
- Если честно, там вообще ничего нет, - сказал он. - У меня там сейчас
ремонт. Перегородку сломали, все в побелке, даже сесть не на что. Я сейчас живу
у приятеля. Вот заскочил кое-что забрать. Буквально на секунду. И снова надо
бежать по делам.
Произнося эту неуклюжую и беззастенчивую ложь, он боролся с искушением
закрыть глаза. Наверное, он бы все-таки зажмурился, если бы в этот момент ему
очень кстати не вспомнилось, что именно так поступал "голубой воришка" Альхен из
"Двенадцати стульев" Ильфа и Петрова. Поэтому Иларион совершил над собой
героическое усилие и, закончив свою трусливую тираду, посмотрел на поэтессу
Анастасию Самоцветову широко распахнутыми невинными глазами.
Самоцветова с любопытством разглядывала его из-под тяжелых от косметики
век. Ресницы у неё слиплись от туши, густо накрашенные губы жирно лоснились, а
воротник черной курточки был посыпан чем-то белым - не то перхотью, не то
пудрой. Наверное, все-таки пудрой, подумал Иларион. Откуда в парике взяться
перхоти? Взгляд у неё был оценивающий и совсем не глупый. "Если она сейчас не
залепит мне пощечину, - подумал Забродов, - значит, плохи мои дела. Она же видит
меня насквозь и совершенно сознательно игнорирует то, что её во мне не
устраивает."
- Ну-ну, - сказала Самоцветова. Илариону почудилось, что её голос слегка
дрогнул, и ему сделалось стыдно. - Значит, домой к тебе мы не пойдем.
- Не пойдем, - из последних сил оставаясь непреклонным, подтвердил
Иларион.
Ему вдруг стало жаль эту нелепую женщину, которая глупо, но мужественно
боролась с судьбой. Это была неравная борьба, и Анастасия Самоцветова в ней
проигрывала, но она не собиралась сдаваться, и оставалось лишь сожалеть о том,
что в качестве объекта для приложения сил ей подвернулся именно он, Иларион
Забродов. Иларион чувствовал, что становится на очень скользкий путь, но ничего
не мог с собой поделать: он уважал мужественных людей, даже если это были
женщины в красных туфлях и желтых гольфах, скатанных в аккуратные валики у
щиколоток.
"Какого черта, - подумал он, - что от меня убудет? Если не давать
опрометчивых обещаний и не поддаваться на провокации, все когда-нибудь
закончится само собой. Не потащит же она меня в постель на аркане! Тем более, в
загс. Не надо впадать в паранойю. Мало ли у меня странных знакомых? Каждый
человек, если рассмотреть его под определенным углом, в каких-то ситуациях
выглядит нелепо. Да я и сам бываю хорош. Нельзя же, в самом деле, судить о
человеке по гольфам! Черт, дались мне эти её гольфы..."
- Так что же мне теперь, домой возвращаться? - слегка упавшим голосом
спросила Самоцветова. - Так ведь там, кроме канарейки, никого нету. Третий день
работа не идет. Нет внешней подпитки, понимаешь? Настоящий творец должен быть
голодным и несчастным, только тогда он может создать что-нибудь стоящее. А я
вроде и есть хочу, и счастья особого не видать, а работа как стала колом, так и
стоит.
- Ну если так рассуждать, так у нас в стране должна быть просто бездна
гениев, - заметил Иларион. - И не только у нас. В Центральной Африке, например,
пропасть голодных и несчастных людей. Или в том же Афганистане.
- Так ведь ещё и талант должен быть! - воскликнула Самоцветова таким
тоном, словно Иларион был глупым ребенком, которому приходится по десять раз
растолковывать самые элементарные вещи. - Одного голодного брюха мало. А ещё на
талант должен быть спрос. Лучше, если спрос минимальный. Тогда талант вынужден
бороться и развиваться. А если издатели наперебой выхватывают прямо у него изпод
пера любое дерьмо, талант погибает. Что, разве не так?
Иларион почесал затылок. Все-таки это была удивительная женщина, и
говорила она вещи, совершенно не сочетавшиеся с её внешним обликом и манерой
поведения. Впрочем, все свои мудрые изречения она запросто могла вычитать в
каком-нибудь сборнике афоризмов...
- Здесь неподалеку открылся японский ресторан, - сообщила между тем
Анастасия Самоцветова. - Я с ума схожу от морепродуктов. Ты ведь ещё не видел,
как я управляюсь с палочками? Поверь, я это умею, как никто.
Иларион сделал вид, что не заметил заключенной в её словах
двусмысленности, внутренне вздохнул и галантно предложил даме руку.
Ресторан действительно оказался совсем рядом, буквально в паре кварталов
от дома Илариона. Покопавшись в памяти, Забродов припомнил, что раньше в этом
здании располагалось ателье по пошиву рабочей одежды. Заходить в ателье у
Илариона никогда не было нужды, но в памяти осталась грязная витрина с
треснувшим стеклом, скучная вывеска и неизменный висячий замок на облупившихся
дверях. Теперь помещение бывшего ателье преобразилось до неузнаваемости. На
отделку пошла бездна бамбука и рисовой бумаги, не говоря уже о светильниках,
ароматических свечках и какэмоно - традиционных картинах на вертикальных полосах
шелка, которые выглядели самыми что ни на есть настоящими.
Вопреки опасениям, а может быть, напротив, надеждам Забродова, ресторанчик
оказался не "как будто японским" и даже не "почти японским", а именно японским -
по-настоящему, без дураков. Перед седзи, раздвижной дверью на деревянном
каркасе, их вежливо попросили разуться, так что на татами, которыми был устлан
пол в обеденном зале, Иларион вступил в одних носках, а его спутница - в своих
канареечных гольфах. Внутренне посмеиваясь, Забродов опустился на скрещенные
ноги перед низким столиком, на котором, как дань европейскому происхождению
посетителей, горела неизменная свеча в бокале. Анастасия Самоцветова повторила
его маневр с неожиданной легкостью и даже, черт подери, с некоторым изяществом.
Для дамочки, проводящей дни за рулем автомобиля, а ночи за письменным столом,
она двигалась, пожалуй, чересчур непринужденно Иларион сделал зарубку в памяти,
чтобы как-нибудь при случае выяснить, каким именно путем поэтесса Самоцветова
поддерживает себя в такой хорошей форме.
Неслышно переступая по плетеным циновкам, подошла официантка в кимоно.
Забродов слегка напрягся, но официантка была ярко выраженной москвичкой, да и
меню оказалось отпечатанным аж на трех языках: на японском, английском и
русском. Впрочем, в следующее мгновение Иларион пожалел, что официантка - не
японка: только раз глянув на его спутницу, чертова девчонка окаменела лицом и
смотрела в стену поверх голов посетителей до тех пор, пока они не сделали заказ.
Ее душил смех, и, если бы не боязнь лишиться доходного места, она вряд ли смогла
бы сдержаться Когда официантка ушла, скрывшись за внутренней раздвижной
перегородкой (кажется, она называлась фусума), откуда-то вынырнули двое
низкорослых ребят в коротких подпоясанных суйканах и широченных, как юбки,
штанах-хакама. Они принесли и развернули легкую ширму с изображением соловья,
сидящего на ветке цветущей сакуры, отгородив ею Илариона и Анастасию Самоцветову
от всего мира, - возможно, для того, чтобы они почувствовали себя более свободно
и уютно, а может быть, и для того, чтобы чересчур экзотический вид Самоцветовой
не отпугивал других клиентов Принесли сакэ и суси - рисовые колобки с рыбой,
яйцом и овощами. Иларион не очень любил сакэ, предпочитая всем остальным
напиткам коньяк или, на худой конец, Обыкновенную водку. Сакэ казалась ему
чересчур слабой, как разбавленная ровно вдвое водка, но заказать к традиционным
японским блюдам коньяк он не отважился - по крайней мере, пока. Следовало для
начала вжиться в обстановку. Тем более что обстановка того стоила: кто-то
приложил много усилий и потратил немало денег, стараясь воссоздать в центре
Москвы уголок далеких островов.
- Признаться, я здесь впервые, - сказал Иларион, салютуя Анастасии
Самоцветовой глиняной чашечкой с сакэ. - Здесь уютно - И даже не очень дорого, -
добавила та, попивая сакэ с таким видом, словно это был чай без сахара или
молочный коктейль - Для человека моей профессии это немаловажное обстоятельство.
Готовят вкусно, берут недорого, а главное - перемена обстановки. Как-то
забываешь, что вокруг тебя Москва, где в любой тошниловке с тебя так и норовят
семь шкур содрать. Я сюда частенько забегаю. Особенно в последнее время.
Иларион понял намек, но почти не обратил на него внимания, озадаченный
другим обстоятельством: если его спутница бывает здесь так часто, как она
утверждает, почему же тогда её вид поверг официантку в такое смущение? Впрочем,
объяснений этому могло быть множество: новая официантка, новый парик
Самоцветовой, её новый мужчина или, к примеру, новые желтые гольфы... Черт знает,
какая ерунда может развеселить этих московских официанток! И потом, Анастасия
могла просто-напросто соврать для придания дополнительного веса в глазах своего
кавалера.
Принесли рыбу. Иларион попробовал и удивленно приподнял брови: похоже,
рыба и впрямь была приготовлена по старинному японскому рецепту. Впрочем,
Забродов т считал себя большим знатоком японской кухни и сознавал, что запросто
мог принять обыкновенную ошибку повара за старинный способ приготовления рыбы.
Это не имело большого значения: рыба была свежая и удивительно вкусная.
- Вкусно! - в унисон его мыслям заявила Анастасия Самоцветова. - Язык
можно проглотить.
Иларион посмотрел на неё и поспешно опустил глаза в свой вариго -
продолговатый ящичек, поделенный перегородками на отсеки для различных закусок.
Анастасия Самоцветова действительно очень ловко управлялась с палочками,
ухитряясь при этом жеманно отставлять мизинцы. Палочки так и мелькали, их
кончики порозовели от губной помады, а к нижней губе поэтессы прилипла ленточка
морской капусты. Самоцветова то и дело прикладывалась к чашке с сакэ, и Иларион
заметил, что глаза у неё порядочно осоловели.
- Хорошая рыба, - выплюнув в ладонь рыбью кость, продолжала поэтесса. -
Жалко, что ворованная.
- Ну, ворованное всегда вкуснее, - заметил Иларион. - А почему вы решили,
что она именно ворованная?
Анастасия Самоцветова шумно отхлебнула сакэ и с требовательным видом
протянула Илариону опустевшую чашку.
- Ты как ребенок, честное слово, - объявила она. - Рекламу у входа видал?
Свежие морепродукты с Японских островов! А какие там могут быть морепродукты,
кроме тех, что они стащили у нас из-под носа? А мы-то рады: японская рыба,
японская кухня!.. Трескаем своих собственных крабов по японским ценам, а в наших
магазинах только крабовые палочки из минтая...
Иларион подлил ей сакэ, отметив про себя, что глиняный кувшинчик заметно
полегчал. Самоцветова сделала очередной глоток из чашки и ещё больше
воодушевилась.
- Мы живем в проклятое время, - горячо заговорила она, размахивая зажатыми
в руке палочками и расплескивая из чашки сакэ. - Мы до сих пор считаем себя
великим народом, которому закон не писан, а все остальные снимают с нас
последние штаны, пока мы упиваемся своим былым величием. За державу обидно,
Забродов! Ну чего молчишь? Неужели тебе сказать нечего?
Иларион пригубил сакэ и сосредоточенно почмокал губами. От речей Анастасии
Самоцветовой у него окончательно пропал аппетит.
- Честно? - спросил он для разгона.
- Если ты это умеешь, - ответила поэтесса, уминая рыбу. Язык у неё уже
начал заплетаться.
"Черт бы меня побрал, - подумал Забродов с тоской. - Любой на моем месте
давным-давно избавился бы от этой дамочки и вспоминал бы о её существовании
только в пьяной компании, когда все начинают рассказывать анекдоты из жизни.
Поэтесса... Послушать её, так она только тем и занимается, что сочиняет
рифмованные подписи к плакатам ура-патриотического содержания - для РНЕ,
например, или для либерал-демократов... Тьфу!"
- Если честно, - медленно сказал он, старательно подбирая слова, - то мне
не очень нравится, когда женщины рассуждают о политике. Я вообще не люблю таких
разговоров.
- Сатур вентур нон студит либентур, - с понимающим видом кивнула
Самоцветова. От этого излишне резкого движения её заметно качнуло вперед, и она
с трудом вернулась, в исходное положение. - Сытое брюхо к учению глухо. Моя хата
с краю, так?
- Да нет, не так. Просто, чтобы рассуждать о политике, нужно иметь
определенный уровень информированности. У меня этого уровня нет. Да и ни у кого,
пожалуй, нет, даже у профессиональных политических обозревателей. Мы видим
только то, что нам считают нужным показать, а такую картину мира, согласитесь,
нельзя считать полной. Это все равно что судить о человеке по... - Он хотел
сказать "по его гольфам", но вовремя спохватился. - ..по пуговице от его штанов.
Поэтому все разговоры о политике я считаю пустой болтовней, бесполезным
сотрясением воздуха. И потом, вы ведь не просто женщина, Анастасия. Вы поэт.
Зачем вам лезть в политику? Ведь политики не вмешиваются в ваше творчество.
- Еще как вмешиваются! Раньше вмешивались напрямую, а теперь вмешиваются
косвенно. Они на него.., ик!., влияют. Негативно. Посмотришь на них по
телевизору, и тянет вместо лирики писать революционные песни. Вихри, понимаешь,
враждебные веют.., туда-сюда... У меня есть один знакомый журналист, ты его не
знаешь. Так вот, он недавно вернулся с Курил. Это же кошмар, что там делается!
Японцы нас оттуда открыто выживают. И никому, главное, дела нет. У них - я имею
в виду у японцев - там целые рыболовные флотилии разбойничают. Прямо с берега
видно, как они тралы поднимают. А сделать ничего нельзя, потому что у них моторы
хорошие, японские, и наши пограничники их догнать не могут. Это насчет уровня
информированности... Там, на Кунашире, каждая собака знает, кто такой господин
Набуки. Благодетель! Прикармливает их, как карасей, фотоателье построил с
символическими ценами, паром пустил, который туристов в обе стороны возит...
Говорят, что тем, кто уезжает с Кунашира на Большую землю, господин Набуки даже
подъемные платит. Хорошие, говорят, подъемные... А то, что половина браконьерского
флота принадлежит этому самому господину Набуки, никого не волнует. В море рыбы
сколько хочешь, а у нас её ловить некому и нечем... Понял? А ты мне - политика,
уровень информированности, пуговицы от кальсон... Это же скрытая интервенция!
Посмотри, где мы сидим. Ресторан японский - где? В центре Москвы! А почему не
русский? Я бы сейчас расстегай съела вместо этой краденой кильки. А вот выйдем
отсюда, обрати внимание, напротив что? Фотоателье. В смысле, проявочная
мастерская. "Фуджи" называется. А почему не "Свема"? Молчишь? Молчи-молчи... Скоро
они нам на Красной площади вместо Василия Блаженного свою пагоду отгрохают, а мы
и не заметим.
Она тоже замолчала и принялась сосредоточенно обирать со своей лиловой
хламиды кусочки морской капусты, крупинки риса и мелкие рыбьи кости. Парик у неё
слегка сбился на сторону, но и без этого было хорошо заметно, что поэтесса
Анастасия Самоцветова изрядно пьяна. "Это плохо, - подумал Иларион. - Не хватало
только скандала... С чего же её так развезло? Ведь выпили-то всего ничего, в этом
кувшинчике помещается граммов двести, от силы двести пятьдесят, а она лыка не
вяжет. Японцы её, видите ли, не устраивают. Что-то они в последнее время всех
перестали устраивать, от генерала ГРУ до поэтессы-графоманки в желтых носках.
Странно. Такие вежливые, тихие ребята, никому слова плохого не скажут.
Обеспечили весь мир классной электроникой, подарили нам, дуракам, каратэ и
дзюдо, а заодно и показали всему миру, что такое по-настоящему утонченный вкус...
Что же это против них все так ополчились? Много, ох много вокруг меня в
последнее время говорят о японцах. Прямо помешались все на них."
Он посмотрел на Анастасию Самоцветову и понял, что обед пора заканчивать:
поэтесса, перевернув над своей чашкой кувшинчик из-под сакэ, сосредоточенно
трясла его, пытаясь добыть то, чего там давно не было.
- 3-забродов, - совершенно пьяным голосом сказала она, убедившись в
тщетности своих усилий, - ты мне друг? Ты меня уважаешь? Необходимо выпить на
брудершафт. Закажи ещё бутылочку этого компота, и я соглашусь выйти за тебя
замуж.
- А если не закажу? - с надеждой спросил Иларион, вертя головой в поисках
официантки: с этим весельем действительно пора было кончать, пока обслуживающий
персонал не вызвал милицию.
- Тогда дело плохо, - с пьяным смехом сказала Анастасия Самоцветова. -
Тогда тебе придется на мне жениться Знаешь, как в том старом анекдоте либо ты
идешь за дровами, а я лежу на печи, либо я лежу на печи, а ты идешь за дровами...
- Угу, - сказал Иларион, - ясно. Вот что, Анастасия, вы не в моем вкусе, и
мне кажется, что у нас с вами ничего не выйдет. Может быть, вы все-таки
перестанете меня преследовать?
- У-У-У, какой ты... Не надейся, дружок, не перестану. Я специально
напилась, чтобы тебе это сказать. Я одна, ты один - ну куда это годится? А что я
не в твоем вкусе, так это дело поправимое. Либо ты привыкнешь, либо я стану
одеваться по-другому. Чего ты боишься? Рискни, Забродов. А вдруг выиграешь?
- О господи, - сказал Иларион - Знаете, я в этом как-то сомневаюсь.
- Сомнение - основа познания, - с важным видом изрекла Самоцветова и
громко икнула. - Пардон... Но если всю жизнь сидеть и сомневаться, никакого
познания не получится. Опыт нужен, Забродов! Я, может быть, тоже сомневаюсь, но
надо же пробовать! Пытаться! А то в старости некому будет стакан воды подать. Я
уже не говорю об утке... Короче, я - я, женщина! - делаю тебе предложение. Если ты
такой тюфяк... Давай соглашайся, а то потом пожалеешь!
- Сомневаюсь, - повторил Иларион. Самоцветова говорила слишком громко, и
теперь он думал только о том, как бы поскорее отсюда убраться.
- Сомневается он... Ты сказку о царевне-лягушке слыхал? Внешность моя ему не
подходит... Граждане! - вдруг завопила она пьяным голосом. - Посмотрите на него!
Наобещал с три короба, а теперь в кусты! Бедный мой малыш!.. Сыночек мой,
Коленька-а-а!..
Из-за ширмы показалось обеспокоенное лицо официантки.
- У вас все в порядке?
- Нет, как видите, - сквозь зубы процедил Иларион. Он уже стоял, изо всех
сил пытаясь аккуратно отодрать Самоцветову от татами. Поэтесса вцепилась как
клещ. Потеряв терпение, Иларион рванул сильнее, столик с закусками перевернулся,
и посуда посыпалась на пол. Что-то разбилось с дребезжащим треском - судя по
звуку, это была керамика. Японская керамика, напомнил себе Иларион и,
поднатужившись, поставил поэтессу вертикально. Парик съехал ей на лицо, и из-под
него глухо доносились разудалые выкрики. - Извините, - продолжал Забродов,
обращаясь к официантке. - Видите, какая неприятность... Мы уже уходим. Вот
возьмите, пожалуйста.
Он не глядя выгреб из бумажника все, что там было, и сунул в руку
официантке, которая во все глаза смотрела на него, не зная, что сказать. Наконец
она нашлась, но то, что она произнесла, настолько противоречило тому, что она
думала, что это было заметно невооруженным глазом.
- Приходите к нам еще, - натянуто улыбаясь, сказала она, очевидно повторяя
заученный текст. - Мы всегда рады гостям.
- Да уж, - сказал Иларион, прикидывая, каким способом лучше всего
транспортировать распоясавшуюся любимицу муз к выходу: держа под мышки, на плече
или волоком. - Непременно придем, не сомневайтесь. У вас очень уютно.
В это время Самоцветова залихватским движением сдвинула на затылок
закрывавший глаза парик и увидела официантку - вернее, не столько официантку,
сколько её кимоно и прическу, из которой торчали длинные деревянные шпильки.
- А, - с нехорошим оживлением воскликнула поэтесса, - попалась! Нигде от
вас прохода нет! А ну, отойди от моего мужика, интервентка! Гейша недоделанная!
Она принялась бестолково размахивать руками, норовя нанести ни в чем не
повинной официантке какое-нибудь увечье. Иларион почувствовал, что с него
хватит. Все это напоминало какой-то бессвязный кошмар, но две вещи он знал
наверняка: во-первых, что видит поэтессу Самоцветову в последний раз и, вовторых,
что путь в этот симпатичный ресторанчик ему отныне заказан. Он сделал
незаметное движение рукой, и Самоцветова послушно обмякла, замолчав на полуслове
и бессильно уронив голову.
- Что это с ней? - встревоженно спросила официантка.
- Да ничего, - ответил Иларион. - Устала, не выспалась... Выпила лишнего,
побуянила и заснула.
- Заснула?
- Заснула, заснула, не беспокойтесь. Еще раз извините, нам пора.
У него вдруг возникло сильное искушение приподнять Анастасии Самоцветовой
веко и проверить, как там поживает зрачок, но официантка вряд ли поняла бы
подобное проявление заботы. Она и так, кажется, начинала что-то подозревать -
того и гляди, позовет милицию. Поэтому Иларион просто крякнул и одним движением
забросил безвольно обмякшее тело поэтессы на плечо.
- Мужчина! - теряя последнее сходство с японкой, воскликнула официантка. -
Я совсем забыла, вас же там ждут! Какой-то человек стоит у выхода и говорит, что
вы ему срочно нужны. Ведь это вы Забродов?
- Да, это я, - признался Иларион. - Увы, увы... Ну, мы пошли.
Он поудобнее пристроил на плече свою ношу и вышел из-за ширмы в обеденный
зал под удивленные и заинтересованные взгляды немногочисленных посетителей.
Откуда-то доносились негромкие звуки японской музыки, в воздухе пахло пряностями
и ароматическими курительными палочками, как в буддийском храме. Узкоглазый и
желтолицый человек в коротком суйкане и широких хакама - неужели и впрямь
японец? - услужливо раздвинул перед Иларионом седзи и поклонился. Лицо его
оставалось приветливым и бесстрастным, как у деревянного идола, несмотря на то
что с плеча Забродова свисало бесчувственное тело в лиловой хламиде с блестками
и ярко-желтых гольфах, один из которых к тому же наполовину сполз с ноги и
теперь болтался, как сдувшийся воздушный шарик.
Иларион даже не успел как следует удивиться тому, что кто-то ухитрился
вычислить его в этом ресторане. Оказавшись в фойе, он сразу увидел нетерпеливо
переминавшегося невысокого, почти квадратного человека с широким обветренным
лицом.
- Ба! - воскликнул он. - Матвей! Ты откуда? Вот так сюрприз! Как ты меня
нашел?
Прапорщик Матвей Брузгин шагнул ему навстречу и скупо улыбнулся,
протягивая для пожатия широкую как лопата ладонь.
- Телефон отключать не надо, тогда не придется тебя с собаками
разыскивать, - слегка уклончиво ответил он. - Давай пошевеливайся, надо ехать.
- Куда это? - подозрительно спросил Иларион.
- Мещеряков в больнице. Не хочешь проведать приятеля?
- Что он опять натворил? - спросил Иларион, пряча беспокойство за шутливым
тоном. - Шоколада переел или тухлых мидий наглотался?
- Пуль он наглотался, - ответил Брузгин. - Состояние критическое.
- Старый идиот! Где он?
- Сначала его отвезли в Склифосовского, а когда Федотов узнал, переправили
в наш госпиталь. Да ты не волнуйся так, все обойдется!
- А я и не волнуюсь, - солгал Иларион, снимая с плеча Анастасию
Самоцветову и перекладывая её на плечо Матвея Брузгина. - Слушай, присмотри за
этим чудом природы, ладно? Минут через пять она должна очухаться. Если не
очухается, значит, просто заснула. Разбуди её, узнай адрес и отвези домой.
Некогда мне с ней. Так, говоришь, в госпитале?
- Ага.. Эй, эй, погоди!
- Ну что еще? - нетерпеливо спросил Иларион, останавливаясь в дверях
ресторана.
- Обуйся, - ответил Брузгин, заботливо усаживая Самоцветову на стоявшую
под окном скамью и поправляя у неё на голове сбившийся парик
Адвокат по гражданским и уголовным делам Сигэцу Акиро вынул из кармана
массивный портсигар, покрытый фальшивой позолотой, со щелчком открыл его и долго
выбирал сигарету, хотя все они были абсолютно одинаковы. Этот ритуал, который
казался глупым даже самому мистеру Сигэцу, был когда-то придуман им специально
для придания солидности в глазах небогатых клиентов и постепенно вошел в
привычку. Адвокат Сигэцу очень редко мог позволить себе сбросить маску и побыть
самим собой Впрочем, то же самое можно было с уверенностью сказать о подавляющем
большинстве его современников, и это обстоятельство несколько утешало Сигэцу в
минуты мрачных раздумий. Минуты эти наступали, как правило, по утрам, когда
адвокат просыпался после ночного марш-броска по дешевым барам, жестоко страдая
от головной боли и угрызений совести Выбрав наконец сигарету, Сигэцу прикурил о
г массивной настольной зажигалки и откинулся на спинку кресла окутавшись облаком
серого табачного дыма. У него возникло искушение положить ноги на стол, как это
делают янки в старых черно-белых боевиках из жизни полицейских и частных
детективов, но он сдержался: его контора располагалась в районе старого порта,
так что по дороге сюда на его подошвы могла налипнуть какая угодно дрянь.
Без удовольствия посасывая сигарету, Сигэцу взял с захламленного стола
папку с материалами по господину Набуки Синдзабуро и перелистал её, скользя
взглядом по знакомым строчкам, как будто за ночь в папке могло появиться что-то
новое. Ничего нового в папке, конечно же, не было. Здесь содержалась биография
господина Набуки - основателя и бессменного главы могущественной "Набуки
корпорейшн", возникшей, как и ресторанная империя МакДональдс, из сети дешевых
закусочных всего за пару десятков лет. Помимо ресторанного бизнеса, ежегодно
приносившего немалый доход, корпорация Набуки располагала солидной рыболовецкой
флотилией, а в последнее десятилетие успешно конкурировала на рынке
фотографических услуг даже с такими монстрами, как "Кодак" и "Фуджи". Рестораны
и проявочные мастерские Набуки незаметно расползались по всему миру, завоевывая
новые рынки, что, в общем-то, делало господину Набуки честь как грамотному
бизнесмену и патриоту, утверждающему экономическое могущество Японии.
Одним словом, все, что Сигэцу Акиро удалось собрать о Набуки Синдзабуро,
более или менее укладывалось в рамки официальной биографии этого уважаемого
господина и, насколько мог судить адвокат, полностью соответствовало
действительности. У Сигэцу был отменный нюх на липу любого сорта - возможно,
потому, что сам он не отличался разборчивостью в средствах и был далеко не без
греха. Если бы биография Набуки была фальшивой, он почуял бы это сразу, как
лисица чует затаившуюся под снегом мышь. Фальшивые биографии, как правило, видны
с первого взгляда: они чересчур гладкие и неприметные, без падений и взлетов,
сочиненные с единственной целью - привлечь как можно меньше внимания. Биография
же господина Набуки была яркой и не всегда безгрешной. Раскопать подробности
делишек, которыми господин Набуки занимался в молодости, адвокату так и не
удалось, но кое-что можно было понять и так, не вдаваясь в детали.
Вот, например, такой факт: с сорок седьмого по сорок девятый год господин
Набуки проживал на Окинаве и работал уборщиком в баре, где проводили свое
свободное время солдаты американской военной базы. Эти солдаты иногда исчезали
без следа. Порой их находили - вернее, находили то, что от них осталось. В
сентябре сорок девятого года силами местной жандармерии и американской военной
полиции была обнаружена и арестована группа заговорщиков - молодых людей из
прилегающих к базе деревень, в течение двух лет занимавшихся охотой на янки.
Большинство членов группы были расстреляны по приговору военно-полевого суда.
Уборщик из бара Набуки Синдзабуро был допрошен по этому делу и отпущен восвояси,
поскольку доказать его причастность к убийствам американских военнослужащих не
удалось. В этом не было ничего особенного: тогда хватали всех без разбора, а
потом отпускали, не найдя в их поведении ничего компрометирующего. И даже то,
что многие из расстрелянных заговорщиков были добрыми приятелями Набуки, ни о
чем не говорило: в сельской местности все знакомы друг с другом, а уж человеку,
который работает в баре, не миновать общения с половиной населения острова.
Сигэцу вздохнул, сбил пепел с кончика сигареты в массивную керамическую
пепельницу и посмотрел в окно. Пыльные жалюзи были опущены, но адвокат давно до
мельчайших деталей изучил открывавшийся из его конторы унылый вид: гофрированные
стены и ржавые крыши складов и пакгаузов, мертвые остовы портальных кранов,
штабеля каких-то серых от времени ящиков и тюков... В хорошую погоду из его окна
можно было разглядеть море, но сегодня оно тонуло в серой туманной мгле, которая
могла скрывать что угодно: возделанное поле, городскую окраину или вовсе какойнибудь
марсианский пейзаж.
Адвокат вздохнул, закурил новую сигарету и вернулся к папке.
Полиция отпустила Набуки Синдзабуро, но уже в декабре сорок девятого он
почему-то покинул Окинаву, подавшись поближе к цивилизации, на Хонсю. Возможно,
он просто решил поискать счастья в местах не столь диких, как Окинава. Почему бы
и нет? Но что-то подсказывало Сигэцу, что дело было не только в этом. Во всяком
случае, убийства американцев на Окинаве на какое-то время прекратились.
Но бог с ней, с Окинавой. Происхождение господина Набуки - вот что было
по-настоящему интересно! Все, что власти знали по этому поводу, стало им
известно со слов самого Набуки. Он утверждал, что до сорок шестого года жил с
родителями в Хиросиме и был отправлен на Окинаву в гости к бабке. Документы его,
естественно, пропали вместе с родителями в тот день, когда американцы сбросили
бомбу. Как ни цинично это звучало, но благодаря американцам из Хиросимы
получилось отличное место для исчезнувших метрик и сгоревших родословных. Сигэцу
Акиро приложил немало усилий, чтобы разузнать, существовала ли на самом деле
окинавская бабка Набуки Синдзабуро.
Оказалось, что бабка существовала. Эта почтенная женщина, по имени Набуки
Пунэко, жила на Окинаве с тех пор, как по болезни вынуждена была покинуть дом
полковника императорской армии Минамото-но Сугимото, где до войны состояла няней
при сыне полковника. Никаких свидетельств по поводу того, был ли у неё внук, не
сохранилось, зато Сигэцу посчастливилось отыскать пожелтевший номер "Дзюнтэн
ниппон", где в разделе светской хроники на глаза ему попалась обведенная
нарядной рамочкой заметка о том, что в семье полковника Минамото родился
наследник. Само по себе это ни о чем не говорило, если бы не дата, сын
полковника Минамото, вверенный попечению Набуки Цунэко, оказался одногодком её
внука Синдзабуро. Более того, согласно официальным данным, семья полковника
проживала именно в Хиросиме и погибла во время печально известных событий сорок
шестого года. Сам полковник до этого, к счастью, не дожил. Он геройски пал в
Маньчжурии, отражая атаку русских "Т-34", о чем в одном из своих последних
номеров сообщала все та же "Дзюнтэн ниппон".
Адвокат бросил папку на захламленный стол и самодовольно ухмыльнулся: всетаки
он неплохо поработал. Пусть ему не удалось выяснить ничего конкретного, но
белые пятна и странные совпадения, имевшие место в прошлом господина Набуки,
сами по себе выглядели достаточно красноречиво. Отсутствие ясной информации
порой выдает человека даже вернее, чем масса проверенных фактов.
Взять, к примеру, знакомство господина Набуки с печально знаменитым
литератором Мисимой. Какое-то время они были даже дружны, но в шестьдесят
девятом году этой дружбе по какой-то причине пришел конец, а уже в семидесятом
Мисима поднял мятеж и, убедившись в том, что армия за ним не пойдет, покончил с
собой. Господин Набуки в это время путешествовал по Европе, а по возвращении
лишь развел руками в ответ на настойчивые просьбы журналистов прокомментировать
ситуацию: чего же, сказал он, можно ждать от человека, озаглавившего одну из
своих книг "Мой друг Адольф Гитлер"? Мисима был сумасшедшим, сказал господин
Набуки, и остается только удивляться долготерпению властей, позволявших ему из
года в год заниматься подрывной деятельностью...
Эти слова господина Набуки общественность хорошо запомнила. Кое-кто из
старых знакомых после этого перестал с ним общаться, зато всем остальным стало
понятно; господин Набуки не желает иметь ничего общего с экстремистами и готов
всеми силами отстаивать закон и порядок. На этом благородном фоне тот факт, что
до шестьдесят девятого года и дверь, и банковский счет господина Набуки всегда
были открыты для Мисимы, как-то потерялся. И уж конечно господин Набуки не имел
ни малейшего отношения к нашумевшему побегу нескольких ближайших соратников
Мисимы из следственного отделения тюрьмы, состоявшемуся буквально за неделю до
начала судебного заседания...
Господин Набуки не занимался сомнительной чепухой, хотя, как всякий
крупный бизнесмен, оказывал некоторое влияние на политику. Он развивал свой
бизнес и с этой целью в начале восьмидесятых совершил знаменитое кругосветное
турне, о котором в ту пору много писали в газетах. Там, где проходил господин
Набуки, словно сами по себе вырастали и начинали бойко работать недорогие рыбные
ресторанчики и фотоателье. Деловая хватка господина Набуки и его личное обаяние
были так велики, что дочерние предприятия "Набуки корпорейшн" возникали даже в
таких отдаленных странах, как Арабские Эмираты, Сирия, Ливия, Афганистан и
Исландия. В начале девяностых он первым из соотечественников открыл свой
ресторан в Москве. Это был риск, но со временем он оправдался, и конкурентам
оставалось лишь в отчаянии кусать локти, наблюдая за расцветом "Набуки
корпорейшн".
Копаясь в прошлом и настоящем господина Набуки, адвокат Сигэцу Акиро все
время испытывал смутное беспокойство. Он понимал, что влез в чужую весовую
категорию и что каждый неосторожный шаг чреват для него самыми серьезными
последствиями. В тех кругах, где вращался адвокат Сигэцу, шепотом поговаривали,
что Набуки наверняка знается с якудзой. Это скорее всего была пустая болтовня,
но даже без помощи бандитов из якудзы Набуки мог сотворить с неугодным ему
человеком все, что хотел. Однако Сигэцу было не впервой дергать тигра за хвост,
и он рассчитывал на свою ловкость, которая не однажды выручала его из, казалось,
безнадежных ситуаций. Дело Рю Тахиро, строительного рабочего с Окинавы, было,
конечно же, безнадежным. Сигэцу вовсе не рассчитывал на помощь могущественного
господина Набуки. Его визит преследовал совсем иные цели: Сигэцу хотелось
встретиться с объектом своих исследований лицом к лицу, чтобы хоть разок
заглянуть ему в глаза. Кто-то из классиков русской литературы сказал, что глаза
- зеркало души. Сигэцу никогда не был знатоком и поклонником русской литературы,
но под этой фразой готов был подписаться обеими руками. Правда, глаза господина
Набуки оказались непроницаемы, как два стеклянных шарика, но это лишь
подтверждало теорию Сигэцу: господин Набуки был не тем, за кого себя выдавал.
Сигэцу было наплевать на судьбу Рю Тахиро: он интересовался реакцией
господина Набуки. Никаких мстительных братьев у Рю не было, и с этой стороны
жизни адвоката ничто не угрожало. Господин Набуки отреагировал именно так, как
ожидал адвокат, но что-то подсказывало Сигэцу, что это не конец, а только начало
дела Рю Тахиро. Именно для того, чтобы быть в курсе всей эпопеи, Сигэцу оставил
в офисе господина Набуки небольшой сувенир - миниатюрное подслушивающее
устройство, укрепленное им на кресле для посетителей. Записывающую аппаратуру
Сигэцу установил в подвале соседнего здания и теперь раз в два дня с большими
предосторожностями наведывался туда, чтобы забрать кассету. Правда, на кассетах
не было ничего интересного, но отсутствие информации лишний раз убеждало Сигэцу,
что господин Набуки - человек непростой и очень осторожный. Словом, огромная
работа, проделанная адвокатом Сигэцу, принесла определенные плоды, и теперь
оставалось лишь решить, что с этими плодами делать.
Адвокат Сигэцу Акиро начал копаться в прошлом такого уважаемого человека,
как господин Набуки, отнюдь не по собственной инициативе. Он получил заказ и
выполнил его наилучшим образом - так, как было бы не под силу даже полиции
Почему? Да по той простой причине, что современная полиция начисто лишена
фантазии. Современный полицейский - это мелкий чиновник, кое-как отрабатывающий
жалованье. Интуицию ему с успехом заменяет компьютер, а обладать фантазией
чиновнику не положено по штатному расписанию. Именно поэтому, видимо, полиция
прошла мимо добытых Сигэцу любопытных сведений. Сведения, конечно, спорные, но
они наводят на определенные размышления. Какие именно размышления - это адвоката
Сигэцу не касается, пусть об этом думает заказчик..
Сигэцу окончательно отодвинул папку и крутанулся вместе с креслом - просто
так, от избытка энергии. Заказчик... "А ведь заказчик, пожалуй, этих сведений не
получит, - подумал он, с глубокомысленным видом выпуская дым в потолок - А если
получит, то ему придется заплатить за них настоящую цену, а не те жалкие пять
тысяч долларов, которые он предложил, пользуясь моим бедственным положением. Ха!
Что такое пять тысяч, когда речь идет о миллионах? Тех самых миллионах, которые
господин Набуки согласится заплатить за молчание."
В мечтах Сигэцу уже видел себя продающим пресловутую папку одновременно
господину Набуки, своему заказчику и двум-трем популярным печатным изданиям из
тех, что вечно вынюхивают скандалы. Он понимал, что подобные игры кончаются
очень плохо, но в глубине души не верил, что с ним может произойти что-нибудь
подобное. В конце концов, он жил в цивилизованном государстве, под защитой
многочисленных законов, и не делал ничего, что было бы этими законами запрещено.
Шантаж? Но кто говорит о шантаже? Дружеская услуга, вот что это такое... А получив
деньги, можно будет уехать далеко и потеряться так основательно, что даже
всемогущему господину Набуки окажется не под силу свести с ним счеты...
Это была скользкая дорожка, на которой множество неглупых и опытных людей
переломало себе и ноги, и шеи, но адвокат Сигэцу привык к риску и хорошо усвоил,
что крупные выигрыши достаются только тем, кто готов в нужный момент поставить
на карту все, вплоть до собственной жизни.
Он посмотрел на часы и задвигался, наводя порядок на столе. Пора было
собираться на встречу с заказчиком. Встреча была назначена неподалеку отсюда, в
старой гавани, превращенной ныне в кладбище кораблей, которые отслужили свое и
ждали, когда их разрежут и отправят на переплавку. Местечко это редко посещалось
людьми и пользовалось в городе дурной славой. Конечно, груды ржавого железа,
вонь стоячей воды и гниющих водорослей, белые потеки птичьего помета на рыжих от
ржавчины клепаных бортах и прочие прелести старой гавани вызывали отвращение у
жителей одного из крупнейших мегаполисов в мире, но адвокату Сигэцу это было на
руку: он не нуждался в свидетелях.
Через двадцать минут Сигэцу уже припарковывал свою спортивную "хонду" на
старом причале, возле которого ржавел небольшой рыболовецкий траулер. На корме
этой дырявой посудины ещё можно было разобрать облупившиеся иероглифы названия -
кажется, траулер назывался "Ходзея-мару". Сигэцу выбрался из машины и стал не
спеша прохаживаться по причалу, держа в руке портфель и дымя сигаретой. Его
глодало нетерпение, он больше не мог сидеть на месте. Операция, которая должна
была сделать его богатым и уважаемым человеком, вступала в заключительную
стадию, и результат теперь зависел от умения вести переговоры.
Между замшелыми камнями причала и ржавым бортом траулера светлела полоска
грязной, затянутой радужной нефтяной пленкой воды, в которой плавал какой-то
мусор. Вода не была неподвижной - она колебалась, заставляя мусор подрагивать и
перемещаться. Океан дышал, и эта лужица тухлой портовой жижи была его частью и
жила с ним одной жизнью. На покосившуюся мачту траулера спланировала чайка,
уселась на рее, потопталась, устраиваясь поудобнее, оступилась, взмахнула
крыльями и с недовольным криком улетела прочь.
Сигэцу отлепил от нижней губы окурок, бросил его в грязную воду и поспешно
отошел подальше: все-таки воняло здесь феноменально, особенно у самой воды.
Странно, подумал он. Если человек - царь природы, то почему ему и всем его
начинаниям повсюду сопутствуют не цветение и пышность, а смерть, грязь,
отвратительная вонь и разрушение? Почему все, к чему мы прикасаемся, немедленно
превращается в гниющие отбросы? Мы отвергли древних богов, и они за это лишили
нас своего покровительства...
Он криво усмехнулся, поймав себя на столь непривычных мыслях. При чем
здесь боги? Человек грязен, глуп и подл от природы, и незачем выдумывать какихто
богов, чтобы объяснить эти его качества. Их и не надо объяснять, их надо
использовать себе во благо, и тогда ты сам заживешь как бог. А может быть, и
лучше...
Он опять посмотрел на часы, а когда поднял взгляд от циферблата, заказчик
уже был тут как тут. Он стоял на замусоренном причале в каких-нибудь трех метрах
от Сигэцу, засунув руки в карманы легкой спортивной куртки, и было, как всегда,
непонятно, откуда он взялся и как смог подобраться так тихо и незаметно.
Это был высокий и сутулый европеец с узким жестким лицом и непослушной
копной темно-русых волос на голове. Лет ему было где-то от тридцати до
пятидесяти: точнее Сигэцу определить не мог, да и не стремился. Одет заказчик
был в джинсы, кроссовки и светлую спортивную куртку - ни дать ни взять турист,
которого ненароком занесло в старую гавань. Это впечатление усиливал чехол
видеокамеры, висевший на ремне через плечо. Руки заказчик держал в карманах
куртки, а его глубокопосаженные глаза смотрели с весьма странным выражением,
которое было трудно определить. Сигэцу не знал, что означает это выражение, но
оно ему не нравилось.
- Хэллоу, мистер Смит, - подавив нервную дрожь и раздвинув губы в
радостной улыбке, воскликнул адвокат. - Вы всегда появляетесь как привидение!
Когда-нибудь вы сделаете меня заикой.
Мистер Смит слегка приподнял уголки большого узкого рта, что означало, по
всей видимости, улыбку. При первой встрече он назвался корреспондентом агентства
Рейтер, но Сигэцу не сомневался, что это была ложь. Вряд ли он был журналистом,
вряд ли его звали Смитом, да и его происхождение вызывало у адвоката
определенные сомнения. Он говорил по-английски как настоящий американец, но
Сигэцу был стреляным воробьем и за версту чуял подвох. Теперь, когда заказ был
выполнен, адвокат начал жалеть, что не занялся для начала личностью этого
таинственного мистера Смита. А ведь как было бы славно: продать Смиту господина
Набуки, а господину Набуки - Смита...
- Коннити-ва, господин Сигэцу, - сказал Смит. - Я думаю, ваши нервы
намного крепче, чем вы стараетесь показать. Вряд ли человек, боящийся
собственной тени, смог бы достичь таких высот в столь небезопасной и нервной
профессии, как ваша. Но давайте оставим обмен сомнительными комплиментами и
перейдем к делу. Я ценю ваше время, да и мое стоит, увы, недешево. Вы
принесли?..
- Ваш заказ выполнен, - с легким поклоном ответил Сигэцу. - Но по ходу
дела возникли некоторые непредвиденные обстоятельства... Одним словом, нам
необходимо кое-что обсудить.
- Обсудить? - Брови мистера Смита слегка приподнялись, выражая недоумение,
в котором - Сигэцу готов был поклясться - проскользнул презрительный оттенок -
Надеюсь, Сигэцу-сан, вы намерены обсуждать не цену?
- Боюсь, что именно её, - вежливо, но с необходимой твердостью сказал
Сигэцу. - Добытая мной информация носит такой характер, что размер
вознаграждения необходимо увеличить в... - Он сделал вид, что задумался. - Словом,
к сумме следует приписать ещё два нуля. Как минимум.
Он ожидал вспышки гнева, презрительного смеха - одним словом, чего угодно,
но только не растерянности, промелькнувшей вдруг на жестком, словно вырубленном
из дерева, лице заказчика. Впрочем, мистер Смит мгновенно совладал с собой и
снова презрительно задрал брови.
- У вас довольно своеобразная манера вести дела, господин адвокат, -
сказал он. - Помнится, мы с вами обо всем договорились... Впрочем, я не стану
втягивать вас в бесполезный спор. Вероятно, у вас имелись достаточно веские
причины для того, чтобы повести себя подобным образом. Вынужден, однако,
заметить, что я не уполномочен по собственному усмотрению тратить суммы, о
которых идет речь.
- Если загвоздка только в этом, to я могу подождать, - заверил его Сигэцу.
- Свяжитесь со своим начальством и получите необходимые полномочия. Поверьте,
дело того стоит. Не думайте, что я пытаюсь всучить вам кота в мешке. Даю вам
слово, вы будете довольны...
- Как показали последние события, ваше слово не так уж много стоит, -
перебил его Смит. - К тому же я, В отличие от вас, не располагаю избытком
времени. Да и мое начальство вряд ли согласится потратить сумму, на которую
можно купить десятерых проходимцев вроде вас со всеми потрохами.
- Вы напрасно тратите свое драгоценное время, пытаясь меня оскорбить, -
процедил Сигэцу. - Если ваши необдуманные высказывания и повлияют на стоимость
сделки, то лишь в сторону её увеличения. Вас не устраивает цена? Что ж, я
предложу собранные мной материалы другому покупателю. Такой товар не залежится,
будьте уверены. Мне безразлично, с кого брать деньги, так что выбор да вами,
мистер Смит.
Человек, называвший себя Смитом, холодно улыбнулся. Это была очень
нехорошая улыбка, и Сигэцу вдруг почувствовал себя неуютно Пожалуй, ему все-таки
следовало разузнать об этом человеке побольше, прежде чем начинать с ним
торговаться.
С моря потянуло ветерком, который нес с собой тяжелый запах гниющих
водорослей и птичьего помета. Где-то пронзительно крикнула чайка, с далекого
рейда долетел гудок буксира.
- Выбор, - повторил Смит. - Да, выбор - сложное дело. Я тоже могу
предложить вам выбор, господин Сигэцу. Сумма, о которой мы с вами первоначально
договаривались, у меня с собой. Вы можете забрать деньги, отдать мне собранную
информацию и спокойно удалиться.
- А если я не соглашусь? - с кривой улыбкой спросил Сигэцу.
- Тогда я вас убью и заберу материалы даром.
- Они надежно спрятаны, - поспешно сказал адвокат.
- Вранье. Они наверняка лежат либо в этом портфеле, который вы так нежно
прижимаете к бедру, либо у вас в конторе.
- Думайте что хотите, - презрительно процедил Сигэцу. - Но имейте в виду,
что убить меня будет не просто. Я в совершенстве владею приемами каратэ, так что
неизвестно, кто из нас умрет. Что ж, если вам больше нечего предложить, я
вынужден вас покинуть. У меня нет времени на пустые разговоры.
Он вдруг заметил в руке у Смита пистолет и осекся. Было совершенно
непонятно, откуда появилось оружие, но оно было, и его вороненый ствол смотрел
прямиком в живот адвокату. Смит взвел курок большим пальцем, и Сигэцу вздрогнул
от сухого металлического щелчка. Никаким каратэ он не владел, а если бы и
владел, то и тогда вряд ли успел бы опередить противника, которому нужно было
всего-навсего нажать на спусковой крючок, чтобы поставить в споре последнюю
точку.
Он затравленно огляделся. Вокруг было все то же: лес покосившихся мачт и
ржавых труб, хаос накренившихся, наполовину затонувших, обезображенных рыжими
потеками и пятнами птичьего помета кораблей, тухлая, затянутая нефтяной пленкой
жижа, пучки сухих водорослей, мусор, безлюдье, запустение... Если и существовало
идеальное место для совершения убийства, то оно было здесь. И выбрал это место
не кто-нибудь, а он сам, Сигэцу Акиро, адвокат по гражданским и уголовным делам,
всегда чуявший подвох за милю и славившийся своей изворотливостью... Впервые в
жизни он недооценил противника, и, судя по всему, эта ошибка должна была дорого
ему обойтись.
- Прекрасно, - с трудом ворочая онемевшим языком и стараясь не смотреть на
пистолет, пробормотал он. - Уберите оружие, вы меня убедили. Не понимаю только,
зачем вам платить деньги, если вы можете убить меня и завладеть досье совершенно
бесплатно.
- По двум причинам, - аккуратно спуская курок и убирая пистолет в чехол от
видеокамеры, пояснил Смит. - Во-первых, я, в отличие от вас, привык держать свое
слово. А во-вторых, деньги эти не мои, и мне абсолютно безразлично, что с ними
будет. Вернутся они к моему издателю или попадут в ваш карман - какая разница?
Проще заплатить, чем возиться с вашим трупом. По-моему, это логично. Вы не
находите?
- Такая логика меня устраивает, - согласился Сигэцу, - хотя понять её не
так уж просто. Что ж, нужно уметь проигрывать, сохраняя при этом достоинство...
- Видимость достоинства, - поправил его Смит. - Можете не трудиться, мне
совершенно безразлично, сохраните вы лицо или нет. Думаю, мы с вами больше не
увидимся, так что смотрите на это проще. Где досье?
- У меня в конторе, - честно ответил адвокат. - Садитесь в мою машину, я
вас отвезу.
Этот раунд был проигран. Впрочем, Сигэцу расстраивался недолго: впереди
было ещё много раундов, которые он рассчитывал выиграть. Он распахнул перед
Смитом дверцу своей "хонды", сел за руль и включил зажигание. Приземистая
спортивная машина легко развернулась на узком причале и, плавно набирая
скорость, покатилась вперед по скользким от солоноватой влаги бетонным плитам.
Сигэцу передвинул рычаг автоматической коробки передач, и тут из-за стоявшего на
катках ржавого буксира на дорогу шагнул какой-то человек в темном плаще. До него
было метров двадцать, и Сигэцу убрал ногу с педали акселератора, давая
незнакомцу время перебежать дорогу, но тот даже не подумал куда-то бежать. Выйдя
на середину проезда, он остановился лицом к приближающейся машине, широко
расставив ноги в остроносых ботинках, и поднял к плечу какой-то предмет, похожий
не то на тубус, с какими раньше ходили студенты, не то на обрезок водосточной
трубы. В следующее мгновение Сигэцу понял, что это за предмет, и резко вывернул
руль, одновременно ударив по тормозам. "Хонду" занесло на мокром бетоне, она
прошла несколько метров юзом и замерла, ударившись передним бампером о ржавую
причальную тумбу, на которой ещё виднелся захлестнутый петлей полуистлевший
канат с оборванным концом. Мистер Смит что-то выкрикнул - Сигэцу показалось, что
это было русское ругательство, - и распахнул дверцу, намереваясь выпрыгнуть из
машины. В сложившейся ситуации это был, пожалуй, самый разумный выход, но
человек с гранатометом - а это был, разумеется, гранатомет - не дал адвокату и
его пассажиру возможности им воспользоваться.
Раздался громкий хлопок, сверкнуло бледное пламя, граната прочертила в
воздухе короткий дымный след, и новенькая спортивная "хонда" адвоката Сигэцу
тяжело поднялась в воздух в черно-оранжевых клубах, разваливаясь на куски,
каждый из которых продолжал чадно гореть в полете.
Человек в темном плаще секунду постоял на месте, вглядываясь в пламя,
бросил на бетон бесполезную зеленую трубу, повернулся к взорванному автомобилю
спиной и не спеша пошел прочь, на ходу стягивая с рук тонкие кожаные перчатки.
- Грубо, - сказал господин Набуки, перелистывая страницы досье с таким
видом, словно боялся испачкаться.
- Зато очень эффективно, - негромко возразил водитель Сабуро и без нужды
поправил на голове форменную фуражку. - А главное, вас никому не придет в голову
заподозрить. Все сделано в стиле якудзы - ни документов, ни свидетелей... Ничего,
кроме кровавых луж и обгорелых трупов.
- Надо же, сколько он накопал, этот паршивец, - брезгливо кривя рот,
сказал господин Набуки. - Выводов здесь нет, - он постучал согнутым желтым
пальцем по странице открытой папки, - но они очевидны для всякого, кто умеет
читать. Кстати, ты ознакомился с этим досье?
- Я взял на себя такую смелость, - прежним почтительным тоном ответил
Сабуро, склонив голову. - Должен заметить, что адвокат Сигэцу проделал неплохую
работу. Не будь он таким негодяем, его было бы полезно иметь среди своих
союзников.
- Но он был негодяем, - кривясь сильнее прежнего, сказал господин Набуки,
- так что и говорить не о чем. Ты поступил правильно, Сабуро, я ценю твою
преданность. Мы много лет вместе, и ты ни разу меня не подвел. Кстати, тебе
удалось выяснить, кто был заказчиком?
- Ото самое любопытное, - Сабуро позволил себе слегка улыбнуться. - Этот
человек выдавал себя за корреспондента агентства Рейтер, американца по фамилии
Смит.
Он сделал паузу, многозначительно глядя на господина Набуки. Последний
ответил ему непроницаемым взглядом, хотя сообщение шофера задело его за живое,
заставив насторожиться. Если американцам удалось напасть на его след... Но нет,
этого просто не могло быть. Случайное совпадение, не более того. С другой
стороны, не было ничего глупее, чем прятать голову в песок подобно страусу и
делать вид, что опасности не существует. "Что ж, - подумал господин Набуки, - я
достаточно пожил и сделал даже больше, чем мог мечтать. И когда пробьет мой час,
я смогу умереть спокойно. Не уверен, что мне удастся встретиться с отцом и
матушкой по ту сторону смерти, но если это произойдет, мне нечего будет
стыдиться."
- Кем же он был на самом деле? - спросил господин Набуки таким тоном,
словно интересовался прогнозом погоды на будущую неделю.
- Сотрудником российского посольства, - ответил Сабуро. - Этот дурень
Сигэцу даже не потрудился поинтересоваться личностью своего заказчика. Если бы
ему пришло в голову сразу же проверить этого фальшивого Смита, он был бы жив до
сих пор.
- Почему же? - удивился господин Набуки.
- Сигэцу рассчитывал получить большие деньги за свою работу, - уже
откровенно усмехаясь, сказал Сабуро. - Он пытался увеличить сумму, даже не
подозревая, что торгуется с русским, который не мог выполнить его непомерные
требования, даже если бы очень захотел. Полагаю, знай он, с кем имеет дело, ни о
каком досье не было бы и речи.
Господин Набуки медленно опустился на спрятанную в кустах мраморную
скамью, чинно сложив на коленях небольшие руки с чистыми, коротко обрезанными
ногтями. Папку с досье он положил рядом и, подумав, отодвинул её подальше, как
будто она издавала неприятный запах. Сабуро остался стоять рядом со скамьей. Он
не издавал ни звука, за долгие годы службы научившись по одному ему известным
приметам угадывать настроение хозяина. Сейчас господину Набуки было необходимо
подумать, и Сабуро молчал, хотя сказал ещё не все, и некоторые из принесенных
новостей были действительно очень важными С моря дул влажный ветер, оставлявший
на губах солоноватый привкус. Со всех сторон окруженная бамбуковой рощей зеленая
лужайка спускалась уступами к обрыву, под которым так же, как и столетия назад,
шумел океан. Отсюда, с крайней точки выдававшегося далеко в море скалистого
мыса, можно было разглядеть в солнечную погоду соседний остров. Сейчас эта
затерявшаяся в море груда камней пряталась в туманной дымке, но Сабуро знал, что
там остров. Он помнил, как мальчишкой вместе с отцом сопровождал туда полковника
Минамото, когда тому приходила на ум фантазия половить рыбу. Иногда вместе с
ними на рыбную ловлю выезжал молодой господин - Минамото-но Хорикава, сын
прославленного воина, человек, которого беспощадная судьба лишила родового
имени, состояния и даже родных, превратив в безродного господина Набуки...
Сабуро покосился на своего хозяина. Господин Набуки сидел, как всегда,
прямо и смотрел остановившимся взглядом в туманную даль. Старый слуга даже не
пытался угадать, что он там видит. Ветер шевелил редкие седые волосы господина
Набуки, играл полами его праздничного хаори - дорогого и красивого, но без
фамильных гербов. В зарослях мисканта над самым обрывом ветер усиливался, острые
листья мисканта скрещивались друг с другом, словно клинки множества мечей в
кровавой сече. Сабуро вдруг ощутил неприятную дрожь в каждой клеточке тела. На
мгновение ему почудилось, что господин Набуки умер сидя, и теперь ему, старику
Сабуро, придется самостоятельно искать выход из смертельно опасной игры, которую
вел его хозяин и в которой он, Сабуро, до сих пор был всего-навсего фигурой -
хотя и мощной, но лишенной собственной воли.
В следующее мгновение господин Набуки вздохнул и повернул голову. У Сабуро
отлегло от сердца, но не до конца: хозяин был старше него, и при том образе
жизни, который он вел, рассчитывать на особое долголетие господину Набуки не
приходилось.
- Значит, русские, - негромко произнес господин Набуки. - Да, ты прав, они
вечно испытывают сложности с деньгами. Но это их никогда не останавливало, и я
боюсь, что в данном случае американцы были бы предпочтительнее. Этими надутыми
индюками с их бредовой идеей мирового господства гораздо легче манипулировать.
Все их хитроумные планы видны раньше, чем они успевают додумать их до конца. С
русскими сложнее. Они непредсказуемы, понимаешь? И если мною заинтересовались
русские, то этот интерес скорее всего не имеет ничего общего с праздным
любопытством. На праздное любопытство у них просто не хватает денег.
- Это не праздное любопытство, - подтвердил Сабуро. - Я не успел вам
сказать... Кицунэ сообщает, что ему удалось засечь хакера, который пытался
проникнуть в базу данных банка Аригато. Он делал это из России, прямо из Москвы.
Кицунэ определил его местонахождение и подбросил ему вирус, разработанный его
людьми... Простите, Набуки-сан, я очень плохо в этом разбираюсь.., вернее, совсем
не разбираюсь... Словом, Кицунэ клянется, что компьютер хакера выведен из строя
навсегда, а вся хранившаяся в нем информация стерта и не подлежит
восстановлению.
- Боюсь, что этого мало, - заметил господин Набуки. - Стереть информацию
из человеческого мозга сложнее, чем с жесткого диска компьютера.
- Это кому как, - почтительно возразил Сабуро. - Лично мне с людьми как-то
проще. Поэтому я взял на себя смелость сделать некоторые распоряжения
относительного этого хакера. Мне показалось, что это серьезно.
- Что именно?
- Русский в Токио, который слишком живо заинтересовался вашей биографией,
и русский в Москве, которому зачем-то понадобились ваши банковские счета...
Осмелюсь напомнить, что мне сразу не понравилась эта идея о сотрудничестве с...
- Довольно, - резко оборвал его Набуки. - Я ценю твою помощь, но не
нуждаюсь в советах. Поверь, общение с подонками не доставляет мне ни малейшего
удовольствия.
Если бы я мог выбирать, я выбрал бы работу садовника или стал бы поэтом.
Вчера я написал несколько хайку... Впрочем, речь сейчас не об этом. Русские ничуть
не лучше американцев, чеченцы ничем не хуже арабов, а все они, вместе взятые,
мало отличаются от якудзы. Если ты напуган или устал, я постараюсь подыскать
тебе замену. В конце концов, ты уже немолодой человек и заслужил право на отдых.
Я отпущу тебя с миром и не стану держать на тебя зла.
Он заметил подозрительный влажный блеск в глазах шофера и подумал, что,
как ни хорош был Сабуро, с ним действительно придется расстаться. Старик
сделался чересчур чувствительным. Что поделаешь, годы берут свое. О собственном
возрасте господин Набуки не думал. В отличие от Сабуро, в своих действиях он
руководствовался не слепой преданностью хозяину, а четким планом и холодной
решимостью идти до конца во что бы то ни стало. Человек, который морозной ночью
бредет один по безлюдной пустыне, не должен останавливаться только потому, что
ему наскучила дорога. Остановиться - значит умереть, это господин Набуки усвоил
твердо.
- Можешь вытереть глаза, - сухо приказал он. - Я понимаю, что во всем
виноват ветер с моря, но, если сюда кто-нибудь придет, он может подумать, что ты
плачешь, и решит, что я тебя обидел. Мне не хотелось бы обижать тебя, Сабуро, но
ты должен понять: мы не в том положении, когда можно позволить себе роскошь
выбирать союзников. Наши враги чересчур могущественны, они способны раздавить
нас, даже не заметив. Скажи мне: жесток ли человек, невзначай раздавивший
муравья? И жестоко ли насекомое, успевшее за мгновение до смерти вонзить в
раздавившую его ногу ядовитое жало? Мы просто люди, Сабуро, нам не дано судить,
что хорошо, а что дурно. Мы лишь отвечаем ударом на удар, вот и все.
Сабуро вынул из кармана форменного френча белоснежный носовой платок и
послушно промокнул глаза. Он ничего не ответил господину Набуки, поскольку не
имел собственного мнения по этому поводу, - вернее, имел, но оно, как обычно,
полностью совпадало с мнением хозяина. Сабуро был потомственным слугой, его
предки служили семье Минамото в течение двух с половиной веков, и единственное,
чего он боялся в этой жизни, что господин Набуки перестанет нуждаться в его
услугах.
Господин Набуки поднялся со скамьи, зябко поежился и, бросив последний
взгляд на север, повернулся спиной к морю и неторопливо зашагал к дому, крыша
которого виднелась в полусотне метров отсюда над темной зеленью живой изгороди.
Сабуро поднял с каменного сиденья папку с досье на господина Набуки и, зажав её
под мышкой, последовал за хозяином. Мелкий гравий дорожки поскрипывал под
подошвами плетеных дзори господина Набуки, ветер развевал полы его хаори и
широкие штанины хакама, и Сабуро вдруг с испугом отметил, каким маленьким и
сухим сделался его хозяин в последние десять лет. Он никогда не был высок и не
отличался атлетическим телосложением, но только теперь пожилой слуга увидел, что
господин Набуки - настоящий старик. Традиционная одежда болталась на нем как на
вешалке, и казалось, что ветер вот-вот оторвет его от земли и утащит неведомо
куда, как невиданного воздушного змея, сделанного из тонких бамбуковых палочек и
рисовой бумаги. Тоскливое предчувствие беды на минуту овладело душой Сабуро, но
он быстро взял себя в руки. Да, господин Набуки был уже не молод, но говорить о
немощи было слишком рано. Минамото-но Хорикава уже не мог, как в молодости,
бегать, прыгать и драться любым оружием с любым противником, но разум его не
утратил остроты, и сейчас, на склоне лет, хозяин был могуч, как древний бог.
Стоило лишь вспомнить кое-какие из его недавних свершений, чтобы в этом
убедиться..
Господин Набуки поднялся на веранду и остановился перед седзи. Сабуро
подошел и стал рядом, по-прежнему прижимая папку с досье. Воздух был наполнен
запахами моря и глухим перезвоном бамбуковых колокольчиков, которые отгоняли
злых духов. Отсюда, с веранды, открывался прекрасный вид на поместье господина
Набуки. Это поместье стоило хозяину огромных денег. Господин Набуки заплатил за
него втрое против его нормальной стоимости по той простой причине, что когда-то
на этом самом месте стоял загородный дом полковника Минамото, отца господина
Набуки. Это был очень неосторожный поступок, но до сих пор никому даже в голову
не приходило копаться в прошлом главы "Набуки корпорейшн", - никому, кроме этого
адвокатишки Сигэцу, который уже никому ничего не расскажет. Но Сигэцу, увы,
додумался до этого не сам, а это означало, что на горле господина Набуки начала
затягиваться петля. Сабуро посмотрел на хозяина и по непривычно угрюмому
выражению его лица догадался, что господин Набуки думает о том же.
- Никто ничего не докажет, - неожиданно для себя самого вслух сказал
Сабуро. - Особенно русские. Их никто не станет слушать.
- Я не думаю, что кто-то пойдет на хлопоты, связанные с поиском
доказательств, - негромко ответил господин Набуки. - Зачем? Не думаешь же ты, в
самом деле, что русские потащат меня в Гаагский трибунал? Американцы потащили
бы, но американцы слишком заняты бомбежками Афганистана, им некогда шевелить
мозгами - они играют мускулами... Есть другой способ сведения счетов. Им давно
пользуются евреи, чтобы наказывать нацистских преступников и террористов. Им
пользуемся мы с тобой, Сабуро. Им пользуются все, только не все в этом
признаются. И мне кажется, что настала наша очередь испытать этот способ на
себе. Усиль мою охрану и приведи в повышенную готовность службу безопасности. Я
чувствую, что скоро у нас появятся гости.
На Бережковской набережной Мещеряков отпустил машину, сказав водителю, что
хочет прогуляться пешком. Погода стояла вполне располагающая к подобного рода
предприятиям, но на самом деле никакого желания гулять не было. Голова у
полковника раскалывалась, глаза горели от недосыпания, а во всем теле было
неприятное ощущение, как будто его аккуратно выпотрошили и набили ватой.
Провожая взглядом свою служебную "Волгу", Мещеряков недовольно подумал, что
возраст все-таки начинает брать свое: в былые времена он мог не спать по трое
суток кряду без каких бы то ни было последствий. А теперь - поди ж ты! -
недоспал несколько часов, и придется целый день ходить вареным. Кофе, что ли,
выпить?
При мысли о том, чтобы влить в себя ещё хотя бы каплет кофе, полковника
перекосило так, что шедшая ему навстречу дама средних лет с пуделем на поводке
бросила на него испуганный взгляд и осторожно обогнула его по другой дороге.
Мещеряков невесело усмехнулся, вынул из кармана свежую пачку сигарет и закурил.
Сделав две или три затяжки, он поморщился и выбросил сигарету через парапет
набережной. У него возникло странное желание подойти к перилам и посмотреть, как
она, качаясь в мутных волнах, уплывает в сторону Лужников, но он сдержался: не
хватало ещё тратить время на подобные забавы!
Мещеряков расстегнул пиджак, ослабил галстук и, засунув руки в карманы
брюк, не спеша двинулся по набережной в сторону Киевского вокзала, время от
времени голосуя проносившимся мимо автомобилям. Он давно не ловил такси и был
удивлен, обнаружив, что поймать машину на Бережковской набережной - дело не
простое. Ему почему-то казалось, что эта проблема в столице давно решилась сама
собой, и разительное несоответствие с грубой действительностью мало-помалу
привело его в состояние глухого раздражения, ставшее, увы, в последнее время
весьма привычным.
Собственно, причин для раздражения у полковника Мещерякова было сколько
угодно, особенно в данный момент, когда он был вынужден заниматься делом,
которое, по сути, выходило за пределы его компетенции и отдавало дешевым
политическим детективом. К политическим детективам Мещерякову было не привыкать,
но, как правило, он и его товарищи по оружию выходили на сцену в финале, когда
на экране рвались гранаты и изо всех щелей словно по мановению волшебной палочки
возникали люди в камуфляже и легких бронежилетах. Оказавшись в непривычном для
себя амплуа следователя, Мещеряков несколько растерялся. Да что там -
следователь! Частный детектив - вот в кого он превратился благодаря
несчастливому стечению обстоятельств.
Полковник Мещеряков терпеть не мог дилетантов, а частный сыск, как ни
крути, во все времена был их уделом. Полковник ступал по очень тонкому льду и
отлично это сознавал.
Поминая нехорошими словами генерала Федотова, Матвея Брузгина и в
особенности Илариона Забродова с его неуемной и, как оказалось, заразной
фантазией, Мещеряков шагал по набережной, раздраженно вскидывая руку навстречу
проносящимся мимо автомобилям. Наконец ему повезло. Старенький "москвич"
отвратительного горчичного цвета моргнул указателем поворота и причалил к бровке
тротуара, напоследок так протяжно взвизгнув тормозами, что полковник невольно
шарахнулся в сторону. С сомнением оглядев этого механического старца, Мещеряков
все-таки забрался в салон и назвал адрес. Издав зверский рык и выбросив из
выхлопной трубы облако сизого дыма, машина нехотя тронулась и втиснулась в
транспортный поток.
"Конспирация, черт бы её побрал, - думал Мещеряков, ерзая на неудобном
сиденье и стараясь не обращать внимания на доносившийся со всех сторон
металлический лязг и дребезжание - Мало того что занимаешься не своим делом, так
ещё вынужден прятаться от собственных подчиненных, не говоря уже о семье! В
придачу ко всему вместо нормального автомобиля ты должен трястись в этом корыте!
Увидит кто-нибудь - со смеху помрет. И ради чего все эти жертвы, спрашивается?
Ради того, чтобы забрать у волосатого хакера так называемый отчет о так
называемой оперативной работе, которая все равно провалилась к чертовой матери,
потому что нечего пытаться победить японцев там, где они сильнее по определению...
А Арбуз небось дрыхнет без задних ног, и черта с два его добудишься. Он -
человек гражданский, и на армейскую дисциплину ему глубоко плевать. Для него все
мы - банда дуболомов, на которых грех обижаться. Что с нас взять, с убогих? Для
него, Арбуза, что мент на перекрестке, что ворюга-прапорщик на складе, что я -
все на одно лицо. Познакомить бы его с Забродовым, посмотреть бы, кто кого
раньше заболтает... Но это исключено, потому что - конспирация."
Машина свернула на Можайский вал и остановилась. Мещеряков расплатился с
водителем, выбрался на тротуар и, дождавшись, пока старый "москвич" скроется за
углом, придирчиво оглядел костюм - не испачкался ли ненароком. Костюм оказался в
полном порядке, и полковник, закурив очередную сигарету, двинулся по улице.
Пройдя полтора квартала, он незаметно огляделся по сторонам и нырнул в
подворотню - ту самую, из которой вышел сегодня под утро.
Во дворе сушилось белье и визжали дети, не то уже вернувшиеся из школы, не
то ещё не успевшие туда уйти. Днем этот старый двор-колодец выглядел совсем
иначе, чем ночью, и полковник испытал странное чувство: он сам, с тяжелыми от
бессонницы веками, своим заграничным костюмом и мрачными мыслями никак не
вписывался в этот уютный зеленый дворик со скамейками, бельем на веревках,
старушками с вязаньем и бегающей повсюду детворой. Мещеряков ощутил себя
пришельцем из другого мира, - мира, где никто никому не верит, где строятся
чудовищные замыслы и контрзамыслы и где радуются только тогда, когда кто-нибудь
умирает насильственной смертью. Это был сумрачный, недобрый мир, иначе зачем его
обитателям понадобилось бы изобретать конспирацию?
У подъезда пузатый старик в перепачканной машинным маслом сетчатой майке
копался в двигателе горбатого "москвича". Вид у него был сосредоточенный, как у
хирурга, проводящего операцию на сердце, руки лоснились от масла, а на загорелом
лбу чернели оставленные грязными пальцами полосы. Старик глухо лязгал железом и
вполголоса ругался на чем свет стоит. На траве возле него лежала невообразимо
грязная головка блока цилиндров, и Мещеряков, проходя мимо, сочувственно
поморщился.
За "москвичом", забравшись двумя колесами на газон, стояли чьи-то ржавые
"Жигули". Машина показалась полковнику знакомой, но он так и не смог вспомнить,
где её видел. В конце концов он махнул рукой: все старые автомобили чем-то
похожи друг на друга. В Москве их просто уйма, и немудрено, что ему мерещится
черт знает что...
Бросив дымящийся окурок на асфальт, Мещеряков толкнул облупившуюся дверь и
вошел в подъезд. В узком, провонявшем кошками тамбуре он задержался и посмотрел
назад через мутное треснувшее стекло, вставленное в верхнюю половину двери.
"Конспирация, батенька", - с отвращением подумал он и вынул из кармана плоский
латунный ключ, который отпирал дверь подвала.
Вставив ключ в прорезь замка, полковник с легким удивлением обнаружил, что
дверь не заперта. Впрочем, волноваться не стоило; помимо бомбоубежища внизу
располагались кладовки, где жильцы дома, как водится, хранили разнообразный
хлам, для которого не нашлось места в их квартирах. Видимо, кто-то из них был
сейчас в подвале, и задача полковника состояла лишь в том, чтобы не столкнуться
с этим хозяйственным аборигеном на узкой лестнице. Подобная встреча вызвала бы у
последнего массу ненужных вопросов и подозрений, поскольку полковник Мещеряков в
своем строгом деловом костюме слишком мало напоминал сантехника или электрика.
Он осторожно открыл дверь и прислушался. Внизу было тихо и почему-то
темно. Полковник ожидал увидеть полоску света, пробивавшуюся из коридора,
который вел к кладовкам, но света не было. Мещеряков пожал плечами: подумаешь,
событие! Кто-то просто забыл запереть дверь подвала, вот и все. И нечего
разводить детективщину на пустом месте. Нормальные люди, не обремененные знанием
государственных секретов и необходимостью контролировать каждый свой шаг, сплошь
и рядом о чем-нибудь забывают, и мир от этого даже не думает рушиться. Нет
никого внизу, и слава Богу.
Полковник беззвучно притворил за собой дверь, повернул барашек замка и
вынул из внутреннего кармана пиджака цилиндрический фонарик. Бледный луч
скользнул по стенам и уперся в выщербленные ступеньки. На ступеньках было полно
самого разнообразного мусора, и в этом мусоре Мещеряков насчитал не менее
десятка окурков сигарет с необычным темно-шоколадным фильтром. Это была
"Новость" - марка сигарет, которую Арбуз по неизвестным причинам предпочитал
всем остальным сортам курева. Некоторые окурки выглядели совсем свежими, другие
уже успели посереть от пыли: Арбуз разбрасывал их здесь в течение нескольких
месяцев, выдавая тем самым свое присутствие вопреки полученным от Мещерякова
инструкциям. "Конспирация, блин", - сердито подумал Мещеряков и стал спускаться
вниз вслед за пляшущим пятном электрического света, стараясь держаться подальше
от стен из опасения выпачкать мелом пиджак.
На лестнице воняло застоявшимся табачным дымом, и с каждым шагом этот
запах становился все плотнее и гуще. Мещеряков повел лучом фонарика, пока тот не
уперся в массивную стальную дверь бомбоубежища. Дверь была приоткрыта, между нею
и стальным косяком чернела узкая щель, толстые рычаги запоров бессильно повисли.
Чертов разгильдяй, подумал полковник, имея в виду Арбуза. Нашел время
проветривать! Хоть бы верхнюю дверь потрудился запереть...
Он спустился ещё на две ступеньки и снова остановился, сообразив, что в
бомбоубежище темно. Получалось, что Арбуз сидит в кромешной темноте с открытой
дверью, чего за ним, в общем-то, не водилось. Впрочем, кто его знает? Лишившись
своего компьютера. Арбуз превратился в калеку, и поди угадай, что могло прийти
ему в голову с горя. Может, он вообще напился до бесчувствия и сейчас дрыхнет в
своем кресле, уронив лохматую голову на мертвые клавиши... Ведь компьютер был
неотъемлемой частью его организма, и то, что произошло сегодня ночью, напоминало
грубую ампутацию. Мещерякову трудно было понять чувства Арбуза до конца, но
сейчас он испытал острый укол сочувствия и даже, черт подери, вины перед этим
косматым хакером, временно утратившим смысл своего существования.
Впрочем, имелся и другой вариант, который полковник Мещеряков, как человек
военный, сбрасывать со счетов просто не имел права. Это был крайне неприятный
вариант, особенно если учесть, что Мещеряков совершенно не представлял себе, в
чем конкретно он может заключаться; тем не менее генерал Федотов наверняка имел
в виду что-то определенное, когда просил его на всякий случай постоянно иметь
при себе оружие. Возможно, генерал предвидел что-нибудь как раз в этом роде, но
не счел нужным посвящать Мещерякова в подробности. Эта неопределенность вызвала
у полковника новый приступ глухого раздражения. Переложив фонарик в левую руку,
он с большой неохотой залез правой за лацкан пиджака и вынул из наплечной кобуры
свою трофейную "беретту", чувствуя себя при этом до невозможности глупо.
Несмотря на свой богатый опыт, а возможно, именно благодаря ему, полковник никак
не мог представить, что здесь, в центре Москвы, может возникнуть ситуация, в
которой ему придется воспользоваться оружием.
Он снова посмотрел на приоткрытую дверь и нахмурился. Все-таки это
выглядело очень странно. Каким бы разгильдяем ни был Арбуз, ко всему, что
касалось работы, он относился с большой серьезностью. Он привык тщательно
заметать следы задолго до того, как на него вышли специалисты Вычислительного
центра ГРУ, и просто не мог допустить такой небрежности в обращении с
аппаратурой, пускай даже выведенной из строя.
За спиной у полковника гулко бухнула дверь подъезда, задребезжало стекло и
простучали чьи-то торопливые шаги. Мещеряков вздрогнул от неожиданности, луч
фонарика зигзагом метнулся по неровной стене. "Черт бы вас всех побрал", - с
неловкостью пробормотал он и решительно преодолел последние четыре ступеньки
лестницы.
Для того чтобы открыть дверь, ему пришлось взять фонарик в зубы. Толстая
стальная плита тихо повернулась на петлях, издав привычный глухой скрежет. Запах
табачного дыма усилился, и теперь полковнику показалось, что в подвале пахнет
ещё чем-то. Запах был как будто очень знакомый, но слишком слабый, ускользающий
- не запах, собственно, а лишь намек на него. "Тень запаха, - подумал он с
кривой улыбкой, - след звука и отпечаток света... Нужно выспаться как следует, а
то мерещится черт знает что. Сейчас устрою Арбузу головомойку, заберу отчет,
отвезу Федотову и завалюсь в койку минут на шестьсот. И никаких фантазий,
никаких политических детективов и банковских счетов. Провались они в тартарары,
эти фантазии, из-за которых солидному человеку не дают выспаться."
Продолжая держать фонарик в зубах, полковник повернулся, нащупал
выключатель на стене и повернул его по часовой стрелке, заранее щуря глаза в
ожидании яркого света. Раздался привычный щелчок, но свет почему-то не
загорелся. Это было чертовски неприятно и, более того, подозрительно. Полковник
взял фонарик в руку и немного постоял, чутко вслушиваясь в тишину.
Он стоял в тесном пустом тамбуре между двумя бронированными дверями.
Внутренняя дверь бомбоубежища тоже была приоткрыта, и привычный вид этой двери
сегодня почему-то вызывал у него острое желание повернуться и уйти. Желание это
было совершенно нерациональным и больше приличествовало напуганному ребенку, чем
видавшему виды полковнику спецназа. Осознав это, Мещеряков решительно шагнул
вперед и сердито потянул на себя тяжелую дверь.
Бледный луч фонарика обежал тесную комнатушку по периметру, выхватывая из
темноты знакомые очертания приборов и мебели. Полковник тихо выругался сквозь
зубы: оставшись один, Арбуз не терял времени даром. Видимо, с хакером случилось
что-то вроде кратковременного приступа буйства: все, что можно было перевернуть
и разбить, было разбито и перевернуто, под ногами хрустели осколки стекла и
какие-то микросхемы. Переступив через высокий железный порог, Мещеряков первым
делом споткнулся о расколотый корпус монитора. На столе, где до недавнего
времени стоял этот монитор, он заметил раскрытый ноутбук. Ноутбук был
старенький, с давно вышедшими из строя аккумуляторами. Арбуз много раз грозился
выкинуть эту рухлядь, но руки у него до этого так и не дошли, что, учитывая
теперешние обстоятельства, оказалось весьма кстати.
Арбуз сидел на своем вращающемся стуле, уронив лохматую голову на
клавиатуру ноутбука и свесив вдоль тела длинные, как у гамадрила, руки. Это была
та самая поза, которую полковник представлял себе ещё на лестнице, и у него
немного отлегло от сердца. В принципе, картина была ясна: отведя душу и
переломав к чертям вышедшую из строя аппаратуру, Арбуз немного успокоился и сел
писать отчет. Естественно, делал он это не от руки: Мещеряков почти не
сомневался, что хакер давно разучился писать без помощи компьютера. Он подключил
ноутбук со сдохшими аккумуляторами к сети и принялся за работу, и тут погас
свет. Естественно, строго засекреченный Арбуз не мог рисковать, вызывая
электрика из домоуправления, так что ему оставалось только дожидаться, когда
свет загорится сам собой. Поэтому он открыл дверь, чтобы немного проветрить
помещение, и стал терпеливо ждать. Ждал-ждал, а потом взял да и заснул - с кем
не бывает?
Мещеряков с сомнением почесал щеку стволом пистолета и приблизился к
столу, хрустя разбросанным по бетонному полу электронным мусором.
- Подъем, Арбузище, - сказал он негромко.
Арбуз никак не отреагировал: видимо, он спал мертвым сном. Тогда полковник
похлопал его по плечу стволом пистолета, а когда и это не помогло, хорошенько
встряхнул. Хакер с неожиданной легкостью начал заваливаться на бок и вдруг с
глухим шумом рухнул на пол, перевернув стул. Мещеряков отскочил в сторону и
посветил на Арбуза. Тот лежал на полу в неестественной позе, и его открытые
глаза безжизненно поблескивали в свете фонаря, как две мутные стекляшки. Между
ними что-то неприятно чернело, и полковнику не нужно было нагибаться, чтобы
понять, что это такое. Это было пулевое отверстие - судя по некоторым признакам,
выходное. Кто-то с близкого расстояния всадил хакеру пулю в затылок, да так
ловко, что она вышла точно между глаз, пробив экран ноутбука и забрызгав его
кровью.
Полковник тихонько присвистнул сквозь зубы. Сон с него как рукой сняло.
"Закройся, Арбуз", - вспомнил он собственные слова. Это были, пожалуй, последние
слова, которые Арбуз услышал в своей жизни. Судя по положению тела, в разговоры
с ним убийцы не вступали, просто подошли сзади, выстрелили, потом разнесли
вдребезги все, до чего могли дотянуться, и спокойно ушли. Зачем они это сделали
- отдельный разговор, но явно не с целью ограбления. Вряд ли безобидный Арбуз
ухитрился так насолить кому-то, что ему вышибли мозги прямо в его секретной
лаборатории. Ну разве что параллельно с основной работой между делом залез в
чей-нибудь компьютер и узнал что-нибудь, чего не должен был знать...
Стоп, сказал себе полковник. К чему такие сложности? К чему приплетать
сюда кого-то еще, к чему выдумывать какую-то побочную деятельность, когда все
складывается так логично? Да, Арбуз действительно залез куда не следовало. Его
засекли, вычислили и уничтожили - не его самого, конечно, а его компьютер. Но он
успел кое-что прочесть и запомнить, и те, против кого он играл, не могли
упустить такую возможность. И если они действительно хотели сохранить в тайне
свои махинации, то с их точки зрения, надежнее всего было шлепнуть Арбуза
раньше, чем он успел поделиться своими знаниями с кем-то ещё - со мной,
например. Получается, что у них чертовски длинные руки, но ведь это было мне
ясно с самого начала...
Выводы лежали на поверхности, но ничего радостного полковник в них не
видел. По всему выходило, что он, полковник Мещеряков, здорово просчитался,
недооценив противника, который оказался неожиданно крут и скор на расправу. Онто
думал, что его отделяют от противника тысячи километров, а противник
неожиданно оказался прямо у него за спиной, на расстоянии удара ножом...
Мещеряков поежился, ощутив неприятный озноб, который пробежал вдоль
позвоночника. Ему вдруг стало казаться, что он не один в этом подвале. Из темных
углов за ним следили внимательные недобрые глаза, уродливые тени угрожающе
ползли по стенам, подбираясь к нему поближе и норовя вцепиться в горло мертвой
хваткой. Полковник скрипнул зубами, борясь с острым желанием броситься вон из
этой душной бетонной норы. До него вдруг дошло, что за запах почудился ему при
входе в подвал: сквозь застоявшуюся табачную вонь настойчиво пробивался кислый
душок пороховой гари. Взяв себя в руки, Мещеряков поставил фонарик на стол
рефлектором вверх. Телефон лежал в кармане пиджака, но он решил, что позвонить
можно будет и с улицы. Однако было кое-что, чего он не мог отложить на потом.
Перед смертью Арбуз что-то писал, и, возможно, эта информация все ещё хранилась
на жестком диске расстрелянного ноутбука. Ноутбук нужно было забрать во что бы
то ни стало. Что-то подсказывало полковнику, что убийцы ещё могут вернуться.
Неловко орудуя левой рукой, он выдернул из розетки сетевой шнур и закрыл
крышку ноутбука. Как ни старался Мещеряков, его пальцы то и дело попадали в
холодную липкую кровь Арбуза. Крышка оказалась пробитой насквозь. Потерявшая
силу пуля неровной лепешкой поблескивала в штукатурке. Мещеряков хотел было
выковырять её, но потом решил, что это дело специалистов. Он и без того наследил
здесь, как корова в валенках, прежде чем разобрался в зловещей сути
происходящего. Ему нужно было уйти как можно скорее и незаметнее, не забыв перед
уходом тщательно запереть за собой дверь бомбоубежища. Жильцам дома и так
надолго хватит пищи для разговоров, когда сюда понаедет целая толпа людей в
штатском и из подвала вынесут тело Арбуза...
Он сунул ноутбук под мышку и, неловко изогнувшись, подхватил со стола
фонарик. Пистолет по-прежнему оттягивал его правую руку, и полковник,
спохватившись, снял его с предохранителя. Он по-прежнему не верил, что на него
могут напасть, но события приняли такой оборот, что никакие меры
предосторожности не казались ему излишними. Нежданно-негаданно он оказался в
зоне ведения боевых действий, и игнорировать этот факт было очень опасно.
Перед уходом он в последний раз посмотрел на лежавшего в углу Арбуза.
Бросать его вот так, на полу, даже не закрыв ему глаза, вдруг показалось
полковнику недостойным и постыдным. Конечно, мертвому все равно, но все-таки...
- Сантименты, - раздраженно пробормотал полковник, но все же вернул
ноутбук на стол и наклонился над убитым.
В этот момент со стороны дверей послышался какой-то шорох. Это могла быть
крыса или какая-то другая живность, но нервы у Мещерякова были натянуты до
предела, и он резко выпрямился, одновременно вскинув на уровень глаз пистолет и
фонарик. Ему удалось разглядеть стоявшего в дверном проеме человека, и он едва
не закричал от неожиданности. Незнакомец был одет как простой работяга, но
вместо ящика с инструментами в руках у него тускло отсвечивал вороненой сталью
короткоствольный автомат с тяжелым набалдашником глушителя. Лицо его было
наполовину закрыто каким-то громоздким прибором с линзами, и Мещеряков понял,
почему убийца двигался в кромешной темноте, не производя никакого шума. Ствол
автомата шевельнулся, нацеливаясь Мещерякову в лицо, и тогда он быстро, почти не
целясь, выстрелил в незнакомца из пистолета и метнулся в сторону.
Под ноги ему очень некстати подвернулся перевернутый стул Арбуза. Падая,
Мещеряков выстрелил ещё раз и услышал, как в ответ шепеляво залопотал оснащенный
глушителем автомат. За долю секунды до того, как автоматная очередь вспорола его
модный пиджак, полковник понял ещё одну вещь: до него вдруг дошло, почему
стоявшие во дворе "Жигули" показались ему такими знакомыми. Это была та самая
машина, с которой он едва не столкнулся, уезжая нынешней ночью от Арбуза. В
подвале была засада, и он, стреляный воробей, ничего не подозревая, шагнул прямо
в нее...
Пол с неожиданной силой ударил его в плечо. От толчка лежавший на
спусковом крючке палец непроизвольно напрягся, пистолет снова звонко бахнул.
Убийца охнул и присел, схватившись за простреленное бедро, а потом торопливо
бросился прочь, заметно прихрамывая и задевая за дверные косяки. В коридоре он
бросил на пол автомат и прибор ночного видения, но Мещерякову это было уже
безразлично: он вытянулся на жестком бетонном полу и, перестав сопротивляться,
медленно погрузился в темноту.
С одной стороны лестничной клетки стена была сплошь стеклянной, и сквозь
неё был хорошо виден тронутый осенней желтизной парк. Денек выдался погожий, и
красные макушки кленов горели огнем в неярких лучах послеполуденного солнца.
Илариону всегда нравились красные клены, но сегодня их расцветка неприятно
напоминала свежую кровь - казалось, кто-то огромный долго метался по парку,
умирая в страшных муках и густо окропляя деревья алыми каплями. Иларион глубоко
вздохнул и невольно поморщился: в воздухе ощущался слабый запах каких-то
лекарств. Такое уж это было место, что красота и покой здесь служили всегонавсего
ширмой, за которой скрывались страдания, боль и смерть.
Он спускался вниз по пологим ступеням, рассеянно похлопывая ладонью по
перилам, и смотрел в парк. По асфальтированным дорожкам прогуливались люди в
синих пижамах с коричневыми отложными воротниками и такими же лацканами.
Некоторые были в халатах; кое-кто при ходьбе опирался на костыли, а кого-то
возили в инвалидных креслах на колесах с блестящими никелированными спицами.
Время от времени среди зелени мелькали белые халаты сестер и зеленые балахоны
хирургов, вышедших глотнуть свежего воздуха в промежутке между операциями.
Снаружи на дюралевый оконный переплет уселась синица, постучала клювом по
металлу, повертела головой, глянула на Илариона черными бусинками глаз и, чегото
испугавшись, упорхнула так же стремительно, как и появилась. В уголке оконной
рамы покачивался в пыльной паутине желтый березовый листок - не слишком богатая
добыча для голодного паука "Не повезло Мещерякову, - подумал Иларион, шагая вниз
по лестнице. - Когда он начнет понемногу ходить, будет, наверное, уже зима, и
черта с два здешние эскулапы выпустят его погулять на свежем воздухе. А
просидеть до весны в четырех стенах - это же с ума можно сойти! Не с Андрюхиным
характером бродить по коридорам, ругаться с нянечками и резаться в домино с
выздоравливающими... Он здесь совсем озвереет, наш полковник, и горе тому, кто
первым подвернется ему под руку!"
О том, что будет, если Мещеряков так и не придет в себя, Иларион старался
не думать, но эти мысли лезли в голову сами собой. Чтобы отвлечься, Забродов
стал размышлять о том, какая это, в сущности, чудовищная несправедливость, какое
свинство - невредимым пройти через ад и вдруг средь бела дня ни с того ни с сего
получить автоматную очередь в пяти минутах ходьбы от Киевского вокзала...
Хуже всего неизвестность. Иларион не знал ничего, кроме того, что сказал
ему пожилой хирург в коридоре перед операционной. Забродову удалось прорваться
туда чуть ли не с боем, и интервью у хирурга он взял буквально за секунду до
того, как его настигли и с позором выставили вон из святилища медицинской науки.
Интервью это вышло очень коротким, и смысл его сводился к тому, что Мещеряков
получил четыре пули в грудную клетку, потерял очень много крови, и жизнь его до
сих пор висит на волоске. Кто стрелял в полковника, при каких обстоятельствах,
из какого оружия и, главное, с какой целью, до сих пор оставалось для Забродова
загадкой.
Иларион вдруг заметил, что похлопывает по перилам чересчур энергично -
собственно, уже не похлопывает, а постукивает, и не ладонью, а кулаком,
стиснутым так, что побелели суставы. Он взял себя в руки и стал спускаться
быстрее: ему вдруг жутко захотелось поскорее очутиться на свежем воздухе,
подальше от этих больничных запахов и белых халатов, которые с детства
ассоциировались у него с болью и унизительной беспомощностью, а позже стали
ассоциироваться ещё и со смертью.
"Все-таки человек - удивительно неблагодарная скотина, - подумал Иларион.
- Кто-то когда-то рассказывал мне о шимпанзе, которого врач уколами вылечил от
воспаления легких. После этого обезьяна каждый раз приветствовала его, радостно
похлопывая себя по заду. А покажите мне человека, который радовался бы при виде
белого халата! Нет ничего хуже зубной боли, но большинство людей до сих пор
боится не кариеса, а стоматологов. Что уж говорить о хирургах! Мы отдаем себя в
руки врачей только в самом крайнем случае, когда иного выхода просто нет, и
благодарность, которую мы так шумно высказываем после выздоровления, чаще всего
идет все-таки от ума, а не от сердца. Понимаем, что поблагодарить необходимо,
вот и благодарим, а сами только и думаем, чтобы поскорее смыться и больше
никогда не видеть ни белых халатов, ни тех, кто их носит. Эх, Андрюха,
Андрюха!.. Пока я возился с этой чокнутой поэтессой, ты отдавал богу душу в
каком-то подвале, а я даже ничего не почувствовал..."
Навстречу ему с озабоченным видом поднималось несколько человек в белых
халатах. Иларион посторонился, давая им пройти, и замер, придерживая у горла
края белой накидки, взятой внизу, в гардеробе. Следом за врачами навстречу ему
по лестнице поднимался генерал Федотов собственной персоной. На генерале была
точно такая же накидка, развевавшаяся позади него, как кавказская бурка. Из-под
накидки выглядывал строгий темный костюм в едва заметную полоску, седеющие
волосы были гладко зачесаны назад, открывая высокий загорелый лоб. Вид у
генерала, как всегда, был очень внушительный, но Иларион знал его не первый
десяток лет и отлично видел, что генерал сильно огорчен.
- Гиблое дело, - вместо приветствия сказал ему Забродов. - Его увезли в
операционную и охраняют так, словно у него внутри зашит ядерный фугас.
- А, это ты, - вяло удивился генерал. - Видишь, какая неприятность
приключилась с нашим Андреем.
- Как хорошо быть генералом, - ядовито заметил Иларион. - Скажите мне,
товарищ генерал: выбирать выражения вас учили в академии высшего командного
состава или вы так и родились с этим даром? Вот уж действительно - неприятность!
Точнее просто не скажешь.
- - Успокойся, Иларион, - миролюбиво сказал генерал - Я вижу, тебе не
терпится вышибить из кого-нибудь мозги, но я для этого не самый лучший объект,
как ты полагаешь? Значит, он на операции? Ну что ж, тогда давай побродим по
парку, побеседуем. Голова у тебя свет-лак. Может, ты мне что-нибудь подскажешь.
- Надь же, какой прогресс, - проворчал Забродов, вслед за генералом
возобновляя спуск по лестнице. - Раньше вы, помнится при свидетелях утверждали,
что у меня не голова, а горшок с тараканами.
- А я ни от чего не отказываюсь. - сдержанно усмехнулся Федотов. - Просто
обстоятельства меняются, а вместе с ними меняется взгляд на некоторые вещи.
Бывают ситуации, когда без горшка с тараканами не обойтись. Но политзанятия для
командного состава к разряду подобных ситуаций вряд ли относятся, особенно когда
их проводит начальник политотдела армии.
Иларион невольно хмыкнул, вспомнив давнюю историю, которая стоила ему пяти
суток домашнего ареста, но тут же снова помрачнел.
- Вы можете мне сказать, что произошло? - спросил он.
- Вообще-то не имею права, - ответил Федотов. - Но ты прав: генералом быть
хорошо. Появляется возможность Иногда самостоятельно решать, на что ты имеешь
право, а на что нет.
Иларион нетерпеливо дернул плечом: все эти тонкости его в данный момент не
интересовали. Генерал заметил его движение и укоризненно покачал головой.
- Конечно, я тебе скажу, - пообещал он. - Во-первых, вы друзья, а вовторых,
ты тоже имеешь к этому некоторое отношение.
- Не понял, - сказал Иларион, но Федотов проигнорировал это замечание и
упорно молчал до тех пор, пока они не оказались на улице.
Всю дорогу, пока они спускались по лестнице, сдавали обратно в гардероб
свои накидки и шли через гулкий прохладный вестибюль, Иларион ломал голову над
последними словами генерала, пытаясь угадать, что именно тот имел в виду. Какоенибудь
старое дело? Но Последняя боевая операция, в которой они участвовали
вместе с Мещеряковым, закончилась много лет назад, и Иларион сомневался в том,
что её эхо могло докатиться до Москвы через все эти годы и километры. На ум ему
внезапно пришел недавний разговор с Федотовым в Завидовском заповеднике:
радиоуправляемые мины-ловушки японского производства и теоретические рассуждения
о том, не являются ли события одиннадцатого сентября местью за Хиросиму и
Нагасаки. Забродов озадаченно почесал затылок: неужели генерал намекал именно на
это? Но ведь подстрелили Мещерякова не в Чечне и не в Японии, а в Москве! К тому
же все рассуждения Илариона Забродова о возможной причастности японцев к
международному терроризму были высосаны из пальца в тот самый миг, когда об этом
зашел разговор. Рассуждать можно обо всем на свете, и любую, даже самую
завиральную точку зрения можно подкрепить очень убедительными доводами. А можно
опровергнуть. И зависит это исключительно от настроения... При чем тут покушение
на Мещерякова?
- Что ж, - сказал генерал, усаживаясь на садовую скамейку в тихой боковой
аллее, - давай потолкуем. Операция - дело нескорое... Все равно делами сегодня я
заниматься не смогу. Во всяком случае, пока не узнаю, что все в порядке.
Иларион сел рядом с ним, стараясь не смотреть на окна больничного корпуса,
угол которого виднелся в конце аллеи. На соседней скамейке, метрах в десяти от
Илариона и Федотова, больные из хирургического отделения неторопливо соображали
на троих. Забродов подумал, что, если все обойдется, Мещеряков вскорости будет
вынужден с головой окунуться в мелкие заботы госпитальной жизни: курить в рукав
в сортире, скидываться с соседями по палате на бутылку, обманывать докторов,
осторожно колотя себя в грудь кулаком, и ворчать по поводу больничного меню...
Только бы все обошлось, подумал Иларион. Как жаль все-таки, что я не могу
до конца уверовать в Бога. У веры есть свои недостатки, но в такие вот моменты о
них как-то забываешь. Атеисту не на кого надеяться, кроме своих друзей,
родственников, начальства.., в конечном итоге - кроме себя самого. Пока ты
здоров и силен, пока удача на твоей стороне, это даже вызывает гордость - вот,
мол, я какой, со всем могу справиться и все преодолеть. Но со временем начинаешь
понимать, что справиться можно далеко не со всем и что твои собственные
возможности очень даже ограничены. И тогда возникает желание, чтобы там,
наверху, все-таки был кто-нибудь - добрый, справедливый и всесильный, кому есть
дело до каждого из нас и кто готов выручить тебя из любой, самой страшной беды.
Это слабость, конечно, но человек слаб от природы, от этого никуда не уйдешь...
- Помнишь наш разговор в заповеднике? - нарушил молчание генерал. - Ну,
про возможную связь японцев с нашими бандитами в Чечне...
Иларион шумно вздохнул.
- Ну, товарищ генерал, - сказал он, - ну нельзя же так! Вы что же,
восприняли все это всерьез? Это на вас совершенно не похоже.
- А как, по-твоему, я должен был это воспринять? - спокойно спросил
генерал. - Я просил у тебя совета. Ты высказал свои соображения. А теперь
пытаешься меня убедить, что это была шутка. Так, что ли?
- Не совсем так, конечно. Говорил-то я вполне серьезно, но ведь вы же меня
знаете. Да и не во мне дело. Любой школяр за пять минут высосет из пальца
десяток таких вот теорий, одна убедительнее другой. Про японцев, про арабов, про
пришельцев с Проксимы Центавра... Вы что же, готовы все эти теории запустить в
оперативную разработку? А хотите, я вам сейчас как дважды два докажу, что ньюйоркский
ВТЦ взорвали израильтяне? Им это выгодно, потому что весь мир сразу же
забыл о Палестине. А если подсчитать все преимущества, которые американцы уже
получили и ещё получат от своей контртеррористической операции, то можно
запросто прийти к выводу, что свои небоскребы они грохнули сами. Звучит цинично,
но политика цинична по определению. Цель оправдывает средства, и в качестве
пушечного мяса американский обыватель ничем не отличается от афганского
крестьянина.
Он сердито махнул рукой и замолчал, раскуривая сигарету.
Генерал немного подождал, давая ему высказаться до конца, ничего не
дождался и спросил:
- Все сказал?
- Все, - угрюмо подтвердил Забродов. - То есть мой словарный запас ещё
далеко не исчерпан, но что толку? Теория - она и есть теория. А практика - вон.
Он кивнул в сторону видневшегося в отдалении больничного корпуса, где люди
в зеленых хирургических балахонах в это самое время ковырялись своими
никелированными крючками в бесчувственном теле Андрея Мещерякова.
- Суха теория, мой друг, а древо жизни зеленеет, - процитировал Федотов,
печально кивая головой. - То-то и оно, приятель. Андрея продырявили не пришельцы
из космоса, и занимался он не американской политикой на Ближнем Востоке и не
выявлением агентурной сети Моссада на территории России. Он занимался известными
тебе телефонами - в очень широком смысле, конечно. Ты готов слушать или хочешь
ещё немного покричать?
- Ладно, ладно, - проворчал Забродов. - Просто обидно. Я бы ещё понял,
если бы его подстрелили там, в Чечне. Но здесь... Я вообще не понимаю, какое
отношение все это имеет к нашему разговору в Завидово. Если к этому приложили
руку японцы, то это дело контрразведки. Зачем Мещеряков в это полез?
- По моей личной просьбе, - пояснил Федотов. - По собственному желанию. Ну
и из чувства долга конечно. Когда ты видишь, что на улице пьяный жлоб пристает к
женщине, ты ведь не проходишь мимо только на том основании, что обеспечение
правопорядка - дело милиции?
- Странный довод, - буркнул Иларион. - Впрочем, не стану спорить. Мне всетаки
хотелось бы узнать, что произошло.
- Произошла очень неприятная история, - со вздохом признался генерал. -
Похоже, мы действительно взялись не за свое дело. Во всяком случае, результаты
наводят на такую мысль. Андрей работал не один. У него была небольшая группа.
Они занимались тем, что пытались проследить пути финансирования наших кавказских
джигитов, отталкиваясь от знакомых тебе телефонных аппаратов. Это, насколько я
понял из докладов Мещерякова, дало довольно занятные результаты. Стала
вырисовываться любопытная схема, а потом... Потом наши ребята, очевидно, подошли
вплотную к центру этого клубка, и это кому-то не понравилось. Не понравилось
настолько, что Андрей - единственный из своей группы, кому пока что удалось
выжить.
- Пока что, - повторил Иларион.
- Да, - сказал Федотов, - пока что. Матвей Брузгин не в счет. Он более или
менее в курсе, поскольку нашел и обезвредил самый первый телефон, но он сейчас
активно работает по своей основной специальности. Шпионские страсти - не его
профиль. Остальные погибли все. Кроме Андрея, разумеется.
- Погодите, - сказал Иларион, - постойте... Телефон мне показывал Слава
Горбанев. Вы что, хотите сказать...
- Позавчера, - кивнул генерал. - На Курилах. На Кунашире, если быть
точным. По официальному заключению, которое прислали нам местные стражи порядка,
утонул во время рыбной ловли. Внезапный шквал, лодка перевернулась, то да се...
При этом, как я понял, лодку так и не нашли, и вообще искать что бы то ни было
там и некогда, и некому. Утонул и утонул. Мало ли их каждый год тонет?
В голосе генерала звучала неподдельная горечь. Иларион взглянул на его
внезапно постаревшее лицо, поспешно отвел глаза, крякнул и сильно потер ладонями
щеки.
- Черт возьми, - сказал он. - Экая пакость... Что он там делал, на Кунашире?
- Проводил отпуск, - глухо ответил Федотов. - А заодно интересовался
действиями одной рыболовной флотилии, базирующейся на Хоккайдо.
Упоминание о японских рыбаках навело Забродова на кое-какие мысли. Ему
вдруг захотелось поинтересоваться, каким образом Матвею Брузгину удалось так
безошибочно отыскать его в том японском ресторанчике, но он сдержался: сейчас
было явно неподходящее время для подобных вопросов.
- А помнишь Валеру Кузнецова? - вдруг спросил Федотов.
- Помню конечно, - сказал Иларион. - У него ещё кличка была - Смит. Он
ведь теперь, кажется, во внешней разведке?
- Был до вчерашнего дня. Работал в нашем посольстве в Токио. Мы попросили
его по старой дружбе аккуратно собрать данные об одном интересующем нас
человеке. Сегодня утром пришло сообщение... Его машину кто-то расстрелял из
гранатомета. Не пустую, как ты понимаешь.
Иларион принял это известие молча, поскольку сказать ему было нечего. То,
что рассказывал ему Федотов, казалось нагромождением каких-то чудовищных
совпадений, сильно напоминало бред и не желало укладываться в голове.
- Мещеряков в последние дни занимался проверкой некоторых операций
японского банка Аригато, - продолжал генерал. - Не сам конечно. Был у нас такой
хакер на жалованье, очень талантливый парнишка. Ты его, наверное, не знал... Вчера
ночью им удалось проникнуть в базу данных банка. Насколько я понял, они там
нашли какие-то данные, подтверждавшие твои теории. Но их засекли и.., ну я в
этом разбираюсь слабо. Вирус, что ли, им подбросили... Термоядерный какой-то
вирус. Вся аппаратура сразу же сдохла, и полученные данные пропали. Андрей велел
парнишке подготовить письменный отчет обо всем, что ему удалось подсмотреть, и
поехал ко мне - докладывать. Утром вернулся за отчетом, и вот... Сделано все очень
грубо и незатейливо. Куча народа видела машину, на которой уехал убийца. Кстати,
Андрею удалось его подстрелить. Если бы жильцы дома не услышали, как он палит из
своей "беретты", он бы так и истек кровью в том подвале. Убийца стрелял из
автомата с глушителем. Один из свидетелей запомнил номер его "Жигулей". Номер
оказался фальшивым, но машину нашли уже через час после покушения. Она стояла в
одном из арбатских переулков;
Водитель сидел за рулем с пулей из "беретты" в правом бедре и со следом от
стальной удавки на шее. Твой приятель Сорокин уже установил его личность.
Москвич, двадцать шесть лет, работал в проявочной мастерской - знаешь, из этих,
новых...
- Японских, - подсказал Иларион.
- А то как же! Только не "Кодак" и не "Фуджи", а эта, как ее... "Набуки",
вот! Недавно у нас появились.
- Чепуха какая-то, - сказал Забродов.
- Это только на первый взгляд, - возразил генерал. - Та рыболовецкая
флотилия на Хоккайдо, здешние фотоателье, японский банк Аригато и даже ресторан,
в котором ты сегодня обедал, имеют кое-что общее.
- Кое-что?
, - Кое-кого, так будет точнее. Всем этим богатством владеет тот самый
человек, о котором так неудачно собирал информацию Кузнецов.
Иларион поймал себя на том, что нервно хрустит пальцами, и спрятал руки в
карманы. Он посмотрел на больных с соседней скамейки, которые уже покончили с
первой бутылкой и принялись за вторую. Ему показалось, что они веселятся
чересчур усердно и слишком много вертят головами во все стороны, стараясь, чтобы
это получалось незаметно. У того, что стоял к Забродову спиной, левый бок был
заметно шире правого, как будто этот пациент что-то прятал под своей
госпитальной пижамой. Эге, подумал Иларион. А генерал-то наш занял глухую
оборону и ждет нападения буквально со всех сторон!
- Что за жизнь, - сказал он. - Так хочется дать кому-нибудь в морду, и
совершенно некому! У вас на примете нет подходящего японца, товарищ генерал?
- Как не быть, - после недолгой паузы отозвался Федотов. - Есть конечно.
Только он далеко.
В конце аллеи появился человек в белом халате. Он широко шагал по
направлению к скамейке, на которой сидели Федотов и Иларион, и озабоченно вертел
головой, кого-то высматривая. Генерал поднялся и помахал ему рукой. Медик увидел
его, кивнул и перешел на мелкую рысь. Из-под его белого халата выглядывали
форменные офицерские брюки и казенные ботинки армейского образца.
Иларион тоже встал, с тревогой наблюдая за приближением этого вестника.
Затейливая и мрачная схема, нарисованная несколько минут назад генералом
Федотовым, разом вылетела у него из головы. В данный момент его интересовало
только одно: будет ли жить Мещеряков. Японцы могли подождать.
В нескольких метрах от скамейки врач снова перешел на шаг. Уже издали он
начал успокаивающе кивать головой, давая понять, что все в порядке. Иларион
смотрел на него с надеждой и недоверием.
- Операция прошла успешно, - сообщил медик, обращаясь к генералу. - Все
пули удалось извлечь, состояние стабилизировалось, но прогнозы делать ещё очень
рано.
- Погоди, - перебил его генерал, - не части. Он будет жить или нет, это ты
мне можешь сказать?
- Прогнозы делать рано, - повторил врач. - Извините. Мы сделали все, что
могли.
- И на том спасибо, - проворчал Федотов, но тут же спохватился и сменил
тон:
- Спасибо, майор. И не прибедняйся. Я знаю, вы сделали больше, чем могли.
Вытащите его, ребята. По гроб жизни буду обязан.
- Как всегда, - сказал майор. Вид у него был усталый. - Поезжайте домой,
товарищ генерал. Здесь вам делать нечего. В сознание он придет ещё не скоро. Как
только это случится, мы вам сразу же сообщим.
- Только непременно! - сказал Федотов. - Это очень важно.
- Обещаю, - сказал врач. - Закурить есть? - обратился он к Илариону.
Забродов поспешно полез в карман и протянул ему открытую пачку. Когда
майор прикуривал, Иларион заметил, как у него трясутся руки.
- Ну хорошо, - сказал он, когда врач ушел. - Что дальше?
- Что ты имеешь в виду? - спросил Федотов, озабоченно поглядывая на часы.
- Вы отлично знаете, что я имею в виду, - поморщившись, ответил Иларион. -
Я говорю об этом вашем японце. Не может быть, чтобы у него не было ни имени, ни
адреса. И я ни за что не поверю, будто вы затеяли этот разговор только для того,
чтобы скоротать время.
- Экий ты, братец, недипломатичный... Мог бы, по крайней мере, притвориться,
что ничего не заметил. Впрочем, ладно. Что я, в самом деле... У нас есть и имя, и
адрес, и даже официальная версия его биографии - все, что можно было разузнать
по обычным каналам. Господин Набуки - фигура видная, его имя часто мелькает в
прессе. Валера Кузнецов переслал нам эту информацию ещё две недели назад, хотя
толку от неё немного. Только имей в виду: все, что я тебе сказал, нуждается в
тщательной проверке. То есть после всех этих, с позволения сказать, несчастных
случаев лично я уже ни в чем не сомневаюсь, но с точки зрения закона это -
пустые домыслы.
- С точки зрения закона... - Иларион криво усмехнулся. - Какой конкретно
закон вы имеете в виду? Если вы говорите об уголовном кодексе, то меня, да и вас
тоже, давно пора посадить лет этак на триста. А если речь идет о международном
праве, то кое-кто был бы не прочь объявить нас военными преступниками.
- Опять ты за свое, - морщась, как от зубной боли, проворчал Федотов. - И
ведь, казалось бы, мальчик уже не маленький. Когда же ты избавишься от этой
глупой привычки сгущать краски?
- Когда забуду арифметику, - жестко сказал Иларион. - Арифметика - наука
точная, она не терпит полутонов. Убил? Убил. Сколько убил? Много. А точнее?
Примерно столько-то, точнее сказать не берусь. Э, братец, - говорит арифметика,
- да ты же военный преступник! В арифметике, спасибо древним грекам, все просто
и ясно. Один-два трупа - убийца. Три-четыре - серийный убийца. Десяток-полтора -
маньяк. А больше, как известно, удавалось замочить только военным преступникам.
При чем же тут сгущение красок? Арифметика, товарищ генерал!
- Пропади ты пропадом! - в сердцах воскликнул Федотов. - Удивительный ты
человек, Иларион. Казалось, и так никакого настроения нет, а ты даже то, что
было, ухитряешься испортить!
- Виноват, товарищ генерал, - кротко сказал Забродов, - это не я. Это
арифметика, она же статистика. И потом, мне-то что? Одним больше, одним меньше -
на общий итог это уже не повлияет. К тому же Мещеряков - мой друг. У нас, у
военных преступников, так: око за око, зуб за зуб.
- Ты очень много болтаешь, - недовольно сказал генерал Федотов.
- Грешен, - снова становясь кротким как ягненок согласился Иларион. -
Ничего не могу поделать с избыточным словарным запасом. Так дадите адресок?
- При одном условии, - сказал генерал и сделал неторопливый жест в сторону
соседней скамейки, где пациенты в синих пижамах делали вид, что озабочены сбором
средств на приобретение третьей бутылки. - Мне очень неприятно это говорить, но...
- Но вы со мной не знакомы, - закончил за него Иларион. - Что ж, это мне
льстит. Таким образом, я из разряда военных преступников автоматически перехожу
в разряд маньяков. А вы знаете, это даже удобно. Военных преступников вешают, а
маньяков лечат. Общество чувствует свою неизбывную вину перед маньяком, которого
оно могло бы воспитать и наставить на путь истинный, и не жалеет лекарств на то,
чтобы исправить свои ошибки...
- Тр-р-репло, - с чувством прорычал генерал и сердито уставился на
человека в синей пижаме и с забинтованной головой, остановившегося перед ним по
стойке "смирно". - Давайте, давайте, - нетерпеливо сказал он этому "пациенту", -
хватит изображать из себя огородное путало...
"Пациент" ухмыльнулся, запустил руку за отворот пижамы и извлек оттуда
объемистый конверт из плотной вощеной бумаги. Смотрел он при этом на Илариона, и
Забродов, приглядевшись, кивнул ему: несколько лет назад они сталкивались на
полигоне учебного центра и даже провели несколько рукопашных схваток в качестве
спарринг-партнеров.
Заметив этот обмен приветствиями, генерал свирепо нахмурился, но промолчал
и резко взял протянутый ему конверт. Кивком отпустив "пациента", он положил
конверт на скамейку и пальцем подтолкнул его к Илариону.
- Здесь все, что может тебе понадобиться, - сказал он, - вплоть до
авиабилетов и денег на карманные расходы. Только, умоляю, не шикуй. Твоя миссия
неофициальна, поэтому с деньгами туговато.
- Но червяков-то есть не придется? - вспомнив Анастасию Самоцветову, с
усмешкой спросил Иларион.
- В зависимости от аппетита, - успокоил его генерал и поднялся со
скамейки, давая понять, что разговор окончен.
Иларион небрежно сложил туго набитый конверт пополам и сунул его в карман.
Ему снова захотелось спросить, каким образом Матвей Брузгин так быстро нашел его
в огромном городе и почему все необходимые бумаги оказались заготовленными
заранее, но генерал уже уходил от него по аллее, широко и уверенно шагая в
сторону хирургического корпуса. Все трое "больных" прогулочным шагом двигались в
ту же сторону, держась от него на почтительном расстоянии. Иларион хмыкнул,
покачал головой и, легко поднявшись со скамейки, зашагал в противоположном
направлении - туда, где за разросшимися кустами шиповника пряталась неприметная
калитка, которую почему-то никто не охранял.
По японским меркам этот парень был высок, строен и широкоплеч. Он был бы,
пожалуй, по-настоящему красив, если бы не затаившаяся в чересчур тяжелых,
малоподвижных чертах лица туповатая вялость. Одного взгляда на это широкое,
слишком плоское, невыразительное лицо было достаточно, чтобы господин Набуки
понял: не то. Опять не то - как всегда, впрочем.
Собственно, ни на что особенное господин Набуки и не рассчитывал. Он давно
убедился в том, что его идеи и образ жизни чужды молодому поколению японцев. Те,
кто был умен, не хотели знать ничего, кроме карьеры, компьютеров и своих
банковских счетов; те же, кого ещё можно было увлечь сказками о былом величии,
на поверку всегда оказывались чересчур глупы и наивны, чтобы из них можно было
извлечь хоть какую-то пользу. Вот и этот тоже...
На парне были светло-голубые джинсы в обтяжку, короткая красная куртка и
пестрые сине-белые кроссовки с загнутыми носами. Каплевидные солнцезащитные очки
он сдвинул на лоб, отчего его жесткие, как проволока, черные волосы смешно
встопорщились. Он производил впечатление безобидного увальня, но господин Набуки
ни на секунду не забывал о том, что этот человек всего несколько дней назад был
приговорен к пожизненному заключению за убийство иностранного подданного,
солдата, обученного защищать свою жизнь как с оружием в руках, так и без него.
Бусидо, подумал господин Набуки, вглядываясь в спрятанные под припухшими веками
темные вишни глаз. Грозный боевой дух самураев теперь живет только в таких вот
деревенских простаках, не умеющих определить, с какой стороны на бутерброде
масло. Дух бусидо покидает земную сферу, навсегда уходит в иные края, куда нет
дороги простым смертным.
- Рю Тахиро, я полагаю? - спросил господин Набуки, не утруждая себя
поклоном.
Парень поклонился. Вид у него был ошарашенный: он явно не понимал, где
оказался и с кем говорит. Возможно, ему казалось, что перед ним стоит начальник
тюрьмы, а то и палач, готовый привести в исполнение смертный приговор. Господин
Набуки сдержал горькую усмешку: в каком-то смысле так оно и было. Во всяком
случае, имей Рю Тахиро возможность выбирать и будь он в состоянии понять, между
чем выбирает, он, возможно, предпочел бы провести остаток своих дней в тюрьме.
- Присядем, - предложил господин Набуки и первым опустился в легкое
пластиковое кресло на блестящем хромированном каркасе.
С верхней палубы яхты открывался отличный вид на обрывистую береговую
линию с белым кружевом прибоя внизу. Полуденное солнце горело на поверхности
моря миллионами слепящих золотых пятен, на волнах покачивались чайки. Иногда они
взлетали и с тоскливыми криками кружили над яхтой. Моторный катер, на котором
привезли Рю Тахиро, время от времени с глухим стуком ударялся бортом о спущенные
кранцы. С того места, где сидел господин Набуки, ему была видна открытая дверь
рубки и неподвижный затылок стоявшего у штурвала Сабуро. Яхта медленно
дрейфовала, описывая окружность, радиусом которой служила якорная цепь.
Из кокпита появился стюард, с профессиональной ловкостью балансировавший
уставленным напитками подносом. Стюард был пожилой: в местах, где господин
Набуки проводил конфиденциальные беседы, работали только те, кому он мог
полностью доверять, и в силу некоторых причин молодежи среди его доверенных лиц
не было.
Поднос беззвучно опустился на привинченный к палубе столик. Господин
Набуки едва заметно кивнул, и стюард удалился, тихо ступая по блестящим доскам
белыми туфлями на резиновой подошве.
- Виски? - спросил господин Набуки. - Джин? Может быть, сакэ? Не
стесняйтесь, здесь вы среди друзей.
Парень затравленно огляделся - ему трудно было поверить в дружбу господина
Набуки - и потянулся к бутылке с виски, в последнюю секунду испуганно отдернув
руку. Господин Набуки обратил внимание на мозолистые утолщения, которыми были
изуродованы костяшки его пальцев, и мысленно вздохнул: плотник с Окинавы, Рю
Тахиро, очевидно, уделял гораздо больше времени своему физическому развитию, чем
умственному.
- Пейте, - подбодрил его господин Набуки. - Поверьте, я не адвокат. Это я
устроил вам побег из тюрьмы.
Парень глухо кашлянул в кулак и до половины наполнил широкий стакан
янтарной жидкостью из квадратной бутылки. Он налил слишком много и
проигнорировал предложенный хозяином лед, но господин Набуки решил временно
воздержаться от выводов: парню нужно было прийти в себя, а для этого все
средства хороши - в меру, разумеется - Благодарю вас, господин, - неловки
кланяясь из сидячего положения и сжимая в поцарапанном кулаке стакан, сказал Рю.
- Но я бы хотел узнать, зачем господин пошел на такие хлопоты...
- Предположим, - по-отечески посмеиваясь, сказал господин Набуки, - что
мне нравятся храбрые молодые люди и не нравятся.., гм.., ну, скажем, некоторые
из наших западных друзей и защитников. Вы понимаете, что я имею в виду, Тахиросан?
- Да, - сказал парень и торопливо отхлебнул из стакана. Было видно
невооруженным взглядом, что он ничего не понимает и сказал "да" только для того,
чтобы не спорить с хозяином. Из вежливости, одним словом.
- Да? - переспросил господин Набуки, наливая себе сакэ из глиняного
кувшинчика. - Или все-таки не совсем? Хорошо, давайте попробуем подойти к этому
с другой стороны. Ведь вы убили американского солдата, не так ли? На это не
каждый отважится, особенно в наше время.
- Он обесчестил мою сестру, а полиция отказалась помогать, - угрюмо
проговорил парень, глядя в стакан. - Если бы я мог, я убил бы его ещё раз.
Тысячу раз, и этого было бы мало. Я хотел убить начальника полиции, который
ничего не сделал, чтобы защитить нас, но я не успел - меня поймали.
- Вот об этом я и говорю, - микроскопическими глотками попивая сакэ,
заметил господин Набуки. - В наше время таких, как вы, один на тысячу. А может
быть, один на миллион. Люди забыли, что такое честь, и никто не хочет защищать
её. Если человек убивает не из корысти, а по велению своей совести, его называют
сумасшедшим, маньяком, социально опасным типом. Я с этим не согласен. И я тоже
не люблю американцев. Они убили мою семью.
- На Окинаве? - оживившись, спросил Рю Тахиро. Господин Набуки
отрицательно покачал головой.
- В Хиросиме.
Интерес у парня заметно поугас.
- Так это же было давно, - простодушно сказал он. - Во время войны,
наверное.
- Для меня время не имеет значения, - ответил господин Набуки, подумав про
себя, что парень действительно туп и использовать его вряд ли удастся. - Думаю,
что и для вас тоже, Тахиро-сан. Вы просто не успели этого понять. Вы выслеживали
своего обидчика целый месяц. А что, если бы вам пришлось искать его год? Десять
лет? Не хотите же вы сказать, что тогда ваша обида прошла бы сама собой?
Рю Тахиро медленно покачал головой. Стакан в его руке уже был пуст, глаза
заметно посоловели. Господин Набуки сделал приглашающий жест в сторону бутылки и
плеснул в свою чашку ещё немножечко сакэ.
- Вижу, вы не понимаете, что произошло, кто я такой и что мне от вас
нужно, - продолжал он. - Я объясню. Я ненавижу американцев. Вас посадили в
тюрьму за поступок, который, по моему убеждению, заслуживал награды. Я устроил
вам побег. На этом можно было бы поставить точку, но я задам вам вопрос, Тахиросан:
что вы намерены делать дальше? Надеюсь, вы понимаете, что вернуться к
прежней жизни вам уже не удастся. Итак?..
Парень растерянно молчал, держа в одной руке стакан, а в другой -
квадратную бутылку. Было очевидно, что до сих пор он ни о чем подобном не
задумывался. Потом он медленно огляделся по сторонам, ненадолго поднял голову к
покрытому легкими перистыми облаками небу и посмотрел прямо в глаза господину
Набуки.
- Я ваш должник, - сказал он. - Когда меня посадили в тюрьму, я понял, что
скоро умру. Я не могу жить в клетке. Я тогда подумал: пускай. Я сделал то, что
должен был сделать, и могу не бояться смерти. Рю Тахиро уже умер - там, в
тюрьме. Вы подарили мне жизнь и можете ею распоряжаться.
Господин Набуки усмехнулся и поставил свою чашечку с сакэ на стол.
- Это слова, достойные героев древности, - сказал он. - У вас в роду не
было самураев, Тахиро-сан? Но понимаете ли вы, что сейчас сказали? Возможно, вам
придется проливать кровь, как свою, так и чужую. Готовы ли вы к этому? Подумайте
хорошенько. Сейчас ещё не поздно отказаться от своих слов и вернуться в тюрьму.
Срок вам не увеличат: у вас и так пожизненное. А если вы начнете работать на
меня, а потом вдруг передумаете, у вас останется только один выход. - Он
выразительно посмотрел за борт, на плескавшуюся внизу прозрачную холодную воду
Кунаширского пролива. - Так каково же будет ваше решение?
- Вы можете убить меня прямо сейчас, - сказал Рю Тахиро. - Моя жизнь
принадлежит вам, господин.
- Прекрасно. Так мог бы сказать настоящий самурай. С этого момента ты
работаешь на меня. Твои обязанности объяснит Сабуро. - Господин Набуки кивнул в
сторону рубки. - Будешь слушаться меня и его, и никого больше. А пока что
спустись вниз и приведи человека, который заперт в каюте. Имей в виду, он очень
опасен и может попытаться сбежать. Этого не должно случиться.
- Вы дадите мне оружие? - спросил Рю Тахиро. Господин Набуки радостно
подумал, что парень быстро осваивается.
- У меня нет оружия, - солгал он. - Боюсь, ты не правильно меня понял. Я
не главарь якудзы, а частное лицо. Я мщу, а не зарабатываю деньги, торгуя
смертью. И потом, оружие тебе не понадобится. Помнится, с обидчиком своей сестры
ты разобрался без всякого оружия. Ступай, мой мальчик, приведи его сюда. Я не
люблю долго ждать.
Дослушав речь господина Набуки до конца, Рю Тахиро почтительно поклонился
и опрометью бросился к трапу, который вел в кокпит. Как только он скрылся внизу,
из рубки вышел Сабуро.
- Парень глуп, - сказал он. - Не понимаю, зачем он вам понадобился.
- Я сам этого не понимаю, - ответил господин Набуки. - Но без меня он
погибнет. И потом, он мне нравится. Недалек, но честен. Из него можно воспитать
отличного бойца. Просто превосходного.
- Пушечное мясо, - поморщившись, пробормотал Сабуро.
- Пусть так. Но ты к нему несправедлив. А я смотрю вперед, друг мой. Не
обижайся, но человеку твоего возраста и способностей не подобает крутить баранку
автомобиля. У тебя есть масса других, гораздо более важных дел. Я понимаю, что
мои слова задевают твое самолюбие, но надо смотреть правде в глаза: мы оба
состарились. Пойми, я не собираюсь давать тебе отставку, а лишь хочу, чтобы этот
мальчишка заменил тебя за рулем автомобиля. Слишком многое нужно довести до
конца. Обстановка меняется, и я боюсь, что мне очень скоро понадобится молодой и
проворный телохранитель.
- Конечно, здесь вы хозяин, - слегка дрогнувшим голосом сказал Сабуро. Он
действительно был задет, хотя всячески старался это скрыть. - Мне остается лишь
надеяться, что вы не оставите меня.
- Не говори чепухи, - морщась, сказал господин Набуки. - В любом случае,
пройдет не один год, прежде чем этот мальчик сможет занять твое место хотя бы за
рулем машины. Что же касается остального, то ты вообще незаменим. Поэтому не
надо вести себя подобно капризной женщине, Сабуро. Это тебе совсем не к лицу.
Сабуро не успел ничего ответить, потому что из кокпита показался человек,
за которым господин Набуки посылал Рю. Человек этот, судя по телосложению и
чертам лица, не был ни японцем, ни европейцем. Черные как угли глаза, смуглая
кожа и загнутый, подобно ястребиному клюву, нос выдавали его ближневосточное
происхождение. Белоснежная спортивная куртка болталась, как на вешалке, на узких
костистых плечах. Спереди она была покрыта подсохшими бурыми пятнами. Эти пятна
да ещё заплывший багровым кровоподтеком глаз яснее всяких слов говорили о том,
что пленник господина Набуки недешево продал свою свободу; Руки у него были
связаны за спиной, смоляные волосы и короткая кудрявая борода растрепались.
Появившийся следом за ним Рю довольно бесцеремонно толкнул его в спину, отчего
пленник сделал несколько быстрых шагов вперед и остановился в паре метров от
господина Набуки, с трудом удержавшись на ногах.
- Аллах да покарает тебя, узкоглазая собака, - процедил он по-английски,
обернувшись к Рю, после чего смерил господина Набуки вызывающим взглядом.
Господин Набуки усмехнулся. Рю Тахиро действительно напоминал пса,
лезущего вон из кожи, чтобы услужить хозяину. Со временем это должно было
пройти, приняв иные, не столь глупые и утомительные формы. Что же касалось
невольного гостя господина Набуки, то с ним было все ясно. Это был отработанный
материал, от которого следовало избавиться. Господин Набуки сделал бы это
давным-давно, если бы ему не было любопытно, что расскажет этот человек. Кроме
того, он мог послужить неплохой проверкой для новичка.
Бросив на пленника презрительный взгляд, Сабуро молча удалился в рубку.
Господин Набуки ещё раз усмехнулся, глядя ему вслед. Все-таки Сабуро был
незаменим. Он всегда понимал, что от него требуется, и действовал, не дожидаясь
указаний. Он безошибочно угадал, что его неторопливый уход придаст мизансцене
завершенность, и, кроме того, в рубке, в ящичке под приборным щитком, хранился
бесшумный пистолет тридцать восьмого калибра - дополнительный козырь на случай
непредвиденных обстоятельств.
С кормы донеслись негромкие голоса, и через мгновение на высокой ноте
взревел мотор уходящего к берегу катера. Господин Набуки проводил его взглядом,
любуясь тем, как разбегаются в стороны широкие пенные усы, и снова посмотрел на
пленника. Тот стоял, надменно запрокинув голову, и смотрел мимо господина Набуки
на покачивающуюся в отдалении береговую линию. Губы его шевелились, непрестанно
и беззвучно повторяя одну и ту же фразу. Господин Набуки догадывался, что это за
фраза; "Аллах акбар". Пленник, несомненно, знал, что его ждет, и пользовался
случаем напоследок восславить своего бога.
- Глупец, - сказал ему господин Набуки, - скажи, зачем ты пришел? На что
ты надеялся? Кто послал тебя на это бессмысленное дело?
- Меня послал тот, кого ты предал, неверный пес, - процедил пленник.
- Глупец, - повторил господин Набуки. - Я никого не предавал. Предать
можно друга, соратника, брата - словом, того, кто доверяет тебе и кому доверяешь
ты сам. Кто такой твой хозяин, чтобы я стал его предавать? Я использовал его,
вот и все. Вы сами непрестанно повторяете, что обмануть неверного - не грех. Вы
надругались над нашей верой и думали, что это сойдет вам с рук. Скажи мне хотя
бы теперь: неужели вам так мешали каменные изваяния Будды - там, в Афганистане?
Они стояли там за тысячи лет до того, как ваши предки пришли на эту землю. Они
вас не трогали. Зачем было их разрушать?
- Языческим идолам нечего делать на земле Аллаха, - сказал пленник. - Наши
братья в Афганистане поступили согласно его воле.
Господин Набуки холодно улыбнулся.
- Тогда, быть может, ты мне скажешь, согласно чьей воле поступили те, кто
таранил "Боингами" небоскребы Нью-Йорка? Кто послал их на смерть - Аллах или
кто-то другой? Кто призвал на ваши глупые головы американские бомбы? Кто сделал
так, что мулла Омар и ваш хваленый Усама вынуждены, подобно крысам, прятаться в
подземных норах, дрожа от страха? Кто заманил вас всех в ловушку, из которой вам
уже никогда не выбраться, - Аллах? Ответь мне, глупец!
Пленник заскрежетал зубами. Зубы у него были длинные, острые и желтоватые,
как у хищного зверя.
- Ты не будешь смеяться, пес, когда воины Аллаха придут забрать твою
никчемную жизнь!
- Мне нет дела до твоего Аллаха, ничтожный глупец. И уж подавно мне нет
дела до его воинов, один из которых стоит сейчас передо мной со связанными
руками и разбитым лицом. На что ты надеялся, когда пришел в мой дом с пистолетом
в руке и с бомбой в холщовой сумке? Тысячу раз глупец! Даже если бы тебе удалась
твоя безумная затея, это не изменило бы того, что уже сделано. Я заставил своих
врагов перегрызть друг другу глотки, и это только начало. А твой несчастный
Усама об этом даже не знает! Может быть, я даже помогу ему скрыться от мести
янки, чтобы он мог нанести им ещё один, последний удар. Что ты на это скажешь?
- Аллах да покарает тебя, лживый пес! Знай же, что дни твои сочтены!
Господин Набуки рассмеялся и повернулся к Рю Тахиро, который с
безразличным видом стоял у поручней, зорко наблюдая за каждым движением араба.
Лицо его не выражало ничего, кроме готовности в любую минуту наброситься на
пленника, и Набуки подумал, что парень или очень плохо знает английский, или не
знает его вовсе. В данном случае это было весьма кстати - если, конечно, Тахиро
не притворялся. Впрочем, на такую тонкую игру у него вряд ли хватило бы ума.
- Запомни, друг мой, - по-японски обратился к нему господин Набуки, -
никогда не спорь с фанатиком. Фанатика невозможно переубедить, его можно только
физически уничтожить. Развяжи ему руки.
Рю молча шагнул к пленнику и двумя резкими рывками освободил его запястья
от удерживавшей их вместе клейкой ленты. Господин Набуки подумал, что парень
очень силен: такой трюк был под силу немногим. Намотанный в несколько слоев
скотч гораздо прочнее, чем кажется на первый взгляд, и порвать его почти
невозможно.
Пленник недоверчиво уставился на господина Набуки, растирая затекшие кисти
рук и прикидывая расстояние. Рю Тахиро предусмотрительно положил руку на его
плечо, и мрачный угрожающий огонек, тлевший в глубине черных глаз, потух,
сменившись бессильной злобой.
- Так ты считаешь, что Аллах на твоей стороне? - насмешливо спросил
господин Набуки у пленника. - Что ж, я не прочь это проверить. Юноша, который
стоит рядом с тобой, безоружен, как и ты. На его стороне только я, а на твоей -
Аллах. Попробуй одолеть его в честном бою. Если ты справишься с ним, я позволю
тебе уйти. Обретя свободу, ты сможешь ещё раз попытаться меня убить. Ну как,
согласен?
Вместо ответа араб без предупреждения ударил Рю локтем в солнечное
сплетение, а когда тот согнулся пополам, с силой опустил все тот же локоть на
его шею.
Господин Набуки привстал, проклиная собственную глупость: он не учел, что
Тахиро не понимает английского, и сам дал пленнику преимущество внезапности.
Краем глаза он увидел блеск вороненой стали в поднятой руке Сабуро и тут же
понял, что выстрелить тот не осмелится: араб был слишком близко от господина
Набуки, а острота зрения Сабуро оставляла желать много лучшего.
Пленник бросился к нему, вытянув перед собой руки с растопыренными, как
когти хищной птицы, пальцами. Несомненно, он не поверил ни одному слову
господина Набуки (что было с его стороны весьма мудро) и решил подороже продать
свою жизнь, расправившись с виновником своих бед. На полпути, однако, его что-то
задержало, и его хищно растопыренные пальцы лишь скользнули по груди господина
Набуки.
Оказалось, что причиной задержки был Рю Тахиро. Он стоял на одном колене,
все ещё согнутый в три погибели, и пытался перевести дух, но его правая рука
мертвой хваткой вцепилась в спортивную куртку араба. Прежде чем тот успел
высвободиться, Рю мощным рывком притянул его к себе, нырнул ему под колени, и
араб со всего размаха приложился спиной к теплым доскам палубы. Все это
произошло в считанные секунды, и господин Набуки не мог не восхититься
молниеносной реакцией этого мальчишки и его умением держать удар. Он
окончательно поднялся, оттолкнув легкое кресло, и отошел к поручням, чтобы не
попасть под случайный удар.
Араб мгновенно оправился от столь неожиданного падения и стремительно
перекатился на бок, чтобы вскочить. Как ни быстро это было проделано, Тахиро
успел наградить его точным ударом по почкам, от которого тело араба на мгновение
выгнулось дугой. Однако он, по всей видимости, был опытным бойцом: следующий
удар Тахиро оказался блокированным, и ответный выпад араба опрокинул парня
навзничь.
Рю Тахиро дрался неплохо. Пожалуй, ему не хватало опыта, терпения и
изящества - того, что в конечном счете определяет стиль настоящего бойца, но
кто-то неплохо потрудился над этим парнем, заложив хорошую основу для будущего
роста. Наблюдая за стремительным обменом ударами, господин Набуки подумал, что с
удовольствием даст мальчишке несколько уроков. Сам он был уже слишком стар для
настоящей схватки, но мог бы многому научить того, кто хотел учиться.
Араб яростно сражался. Он заметно уступал Тахиро в физической силе, но был
вынослив, хитер и обладал неизмеримо большим, чем у соперника, опытом. Все это
ставило исход схватки под сомнение, и господин Набуки уже начал подумывать о
том, чтобы отозвать мальчишку. Ото дало бы Сабуро возможность воспользоваться
наконец пистолетом, но внезапно Рю свалил араба мощным ударом в грудь. Араб
рухнул на уставленный бутылками и стаканами столик и, перекатившись через него,
упал на колени. Зазвенело бьющееся стекло. Привинченный к палубе на случай качки
столик устоял. Тахиро перемахнул через него одним прыжком, готовясь достойно
довершить начатое, и в это самое мгновение не утративший самообладания араб
ударил его по лицу квадратной бутылкой с виски, которая каким-то чудом оказалась
у него в руке.
Бутылка разбилась с отвратительным хрустом, и её содержимое, смешиваясь с
хлынувшей из порезов кровью, брызнуло на лицо и одежду Рю. Он откинулся назад,
схватившись обеими руками за лицо, и тогда араб нанес ему жестокий удар ногой в
пах. Исход поединка был решен. Оттолкнув выведенного из строя противника, араб
бросился к поручням.
У самого борта он задержался и, повернув к господину Набуки окровавленное
лицо с бешено оскаленными зубами, коротко бросил:
- Мы ещё встретимся, пес.
Перемахнув через поручни, араб с громким плеском погрузился в ледяную
воду. Из рубки опрометью выбежал Сабуро и, остановившись у поручней, обеими
руками навел пистолет на покрытую быстро тающими пузырьками воздуха поверхность
моря. Раздался ещё один всплеск, намного тише предыдущего, и, лишь не найдя на
палубе Рю, господин Набуки понял, что парень оказался гораздо крепче, чем можно
было предположить по его виду.
- Увы, араб был неважным пловцом, и уже через несколько секунд его
облепленная мокрыми волосами голова пробкой вынырнула из воды в каком-нибудь
десятке метров от яхты. Сабуро немедленно навел пистолет, и вокруг головы араба
взлетели фонтанчики брызг. Сабуро успел выстрелить четырежды и ни разу не попал,
и тут с нижней палубы ударил автомат стюарда, о котором господин Набуки,
признаться, совершенно позабыл.
Вода вокруг черноволосой головы араба, похожей на уплывший далеко от
берега волейбольный мяч, буквально вскипела, разлетавшиеся во все стороны брызги
обрели красноватый оттенок. В последний раз лязгнув затвором, автомат стюарда
замолчал, и стало слышно, как на нижней палубе со звоном перекатываются
стреляные гильзы. Через секунду тело араба всплыло, распластавшись на
поверхности косой звездой, вокруг которой неторопливо расплывалось широкое
красное пятно. Тело начало медленно погружаться, оставляя за собой
расползающийся красноватый шлейф. По мере погружения тело уменьшалось в
размерах, его очертания искажались, оно как будто таяло, подобно куску рафинада...
Господин Набуки оторвал взгляд от поверхности воды, лишь теперь обнаружив, что
это зрелище заворожило его, введя в состояние, близкое к гипнотическому трансу.
Еще один враг господина Набуки ушел навсегда. Возможно, этот человек был
счастливее других, кого постигла та же участь, потому что перед смертью успел
узнать всю правду о том, кого так люто ненавидел. Всю правду... Всю ли? Пожалуй,
всю, решил господин Набуки. Во всяком случае, ту, которая касалась его и могла
его заинтересовать. И потом, очень немногим из врагов господина Набуки выпадала
редкая возможность узнать, кто стал виновником их гибели, и даже столкнуться с
ним лицом к лицу. Это была настоящая роскошь, которую господин Набуки позволял
лишь изредка.
Раздался шумный всплеск, и господин Набуки сильно вздрогнул, когда,
повернув голову на шум, увидел показавшуюся над верхней ступенькой кормового
трапа мокрую черноволосую голову. На какую-то долю секунды ему почудилось, что
Аллах явил небывалое чудо, воскресив араба, чтобы тот мог довести начатое дело и
все-таки свести счеты с обидчиком, столь пренебрежительно отзывавшимся об
исламе. В следующее мгновение он понял, что это всего лишь Рю Тахиро, и с
облегчением перевел дух.
Кровь струилась по мокрому лицу Рю из рассеченной скулы. Соленая морская
вода, попадая в открытую рану, должно быть, причиняла парню сильную боль, но его
лицо оставалось бесстрастным. Вот он, дух бусидо, - снова подумал господин
Набуки. - Красной куртки на Рю больше не было (видимо, он сбросил её в воде,
чтобы не мешала плыть), мокрая черная майка облепила его гибкий мускулистый
торс. Зато темные очки с каплевидными стеклами каким-то чудом уцелели: густо
покрытые капельками воды, они теперь сидели у Рю на переносице, скрывая глаза.
- Не стоило стрелять, - просто сказал он, поднявшись на верхнюю палубу и
остановившись перед господином Набуки, который сразу же вспомнил, что несколько
минут назад солгал парню относительно наличия на борту огнестрельного оружия.
- Мы не могли позволить ему уйти, - мягко ответил господин Набуки.
- Он бы не ушел, - по-прежнему бесстрастно возразил Тахиро. - Я хорошо
плаваю.
- Теперь я это знаю, - сказал Набуки. На ходу перезаряжая пистолет, к ним
приблизился Сабуро. Господин Набуки с неудовольствием заметил, что глаза у него
снова подозрительно блестят, а на впалых щеках без труда обнаруживаются влажные
следы. Конечно, это могли быть просто брызги морской воды, но господину Набуки в
это не верилось: брызги не могли залететь так высоко.
Сабуро загнал на место обойму, щелкнул предохранителем и, перехватив
пистолет за ствол, ткнул рукояткой в выпуклую грудь Рю Тахиро.
- Возьми, - сказал он. Голос у него был твердым и не дрожал. - В следующий
раз не позволяй никому приближаться к хозяину ближе чем на семь шагов. Господин
Набуки - очень хороший человек. Охраняй его как зеницу ока и помни, что я за
тобой наблюдаю. Если ты задумал что-то нехорошее, тебе лучше застрелиться прямо
сейчас.
С этими словами он повернулся и, тяжело ступая, скрылся в кокпите.
Вскоре на верхнюю палубу поднялся стюард и принялся ловко орудовать совком
и метелкой, наводя порядок.
На сборы ему отводилось только два дня. Накануне отъезда, а точнее вылета,
Иларион забрал из мастерской свой "лендровер". После ремонта и покраски машина
выглядела непривычно новой и блестящей. Даже хорошенько приглядевшись, Забродов
так и не сумел обнаружить места, где свеженанесенная краска соседствовала со
старой. Из-за сверкающего великолепия машина казалась какой-то чужой.
Удовольствие обошлось Илариону в кругленькую сумму. В салоне непривычно пахло
краской, и, усевшись за руль, Забродо в первым делом опустил стекло и закурил.
Все дела как будто сделаны, но Иларион чувствовал, что это не так. Это
ощущение мешало ему, как попавший в ботинок острый камешек, и он нервно грыз
фильтр сигареты, ведя машину по запруженным улицам по направлению к своему дому.
Он отлично знал, в чем дело, но легче ему от этого не становилось.
Мероприятие, которое они затеяли вдвоем с генералом Федотовым, было весьма
опасным, но Забродова беспокоило не это. Он трезво смотрел на вещи и старался
вообще не делать долгов по той простой причине, что его в любой момент могли
убить. Ему совсем не хотелось, чтобы, придя на его поминки, кто-то вспоминал о
пропавших деньгах или невыполненных обещаниях. А теперь, вопреки его желанию, на
нем повис огромный долг, который к тому же он не мог отдать из-за нехватки
времени.
Речь шла, естественно, не о деньгах, а о человеке или людях, которые
пытались убить Мещерякова. Иларион ещё не знал, что сделает с этим японцем
Набуки, когда доберется до места, и сделает ли что-нибудь вообще. Японец был
первопричиной и, вполне возможно, даже не подозревал о существовании полковника
ГРУ Мещерякова. Но здесь, в огромной, просторной, знакомой вдоль и поперек
Москве, до сих пор жил кто-то, кто непосредственно организовал покушение, а
потом замел следы, без затей удавив исполнителя куском стальной проволоки. Этот
человек знал, что делал, и его существование не давало Забродову покоя. Иларион
не хотел, чтобы этот тип продолжал свободно разгуливать по городу, пить водку и
любезничать с девицами Черта с два! Если ты, приятель, любишь красиво пожить,
тебе не следовало трогать наших людей.
Иларион зачем-то посмотрел на часы, вынул изо рта сигарету, оглядел
изжеванный, измочаленный фильтр, недовольно поиграл бровями и выкинул сигарету в
окошко.
Времени не было. Что такое сутки, когда надо разыскать в десятимиллионном
городе человека, про которого знаешь только то, что его необходимо найти!
Разумеется, генерал Федотов предпринял кое-какие шаги в этом направлении. По
всем каналам новостей прошло сообщение о том, что человек, ставший жертвой
покушения на Можайском валу, жив и, по прогнозам врачей, должен скоро прийти в
сознание. Далее шла сплошная дезинформация: Мещеряков якобы лежал в институте
Склифосовского. В институте Склифосовского действительно имелся отдельный бокс,
в котором, согласно документам, расположился пациент по фамилии Мещеряков. На
деле же там, в боксе, как паук в норе, затаился здоровый, как племенной бык,
прапорщик спецназа Матвей Брузгин. Изнывая от безделья и в нарушение всех
инструкций каждую ночь уделяя по два часа отжиманиям от пола и прочим методам
самоистязания, мнимый больной с большим нетерпением поджидал того, кто явится
избавить его от мучений. Представляя, какой сюрприз ждет этого "избавителя",
Иларион не мог удержаться от злорадной ухмылки: Матвей Брузгин тоже не любил
людей, рискнувших поднять руку на тех, кого он считал своими друзьями.
Но никто не мог поручиться, что убийца придет на свидание с любвеобильным
прапорщиком; к тому же Илариону очень хотелось разобраться с этим делом самому.
Он давно не испытывал такого неистребимого желания прикончить человека - не в
бою, не сгоряча и даже не по велению воинского долга, а исключительно потому,
что ему, военному пенсионеру Забродову, этого хотелось. Не поймать, не сдать в
милицию и не посадить в тюрьму, хотя бы и пожизненно, а именно прикончить -
быстро, эффективной наверняка. Убить. Разорвать на куски и расшвырять по всей
Москве.
"Ну-ну, - мысленно приструнил себя Иларион, - не надо увлекаться. Куски по
всей Москве - это, пожалуй, лишнее. Грязно, трудоемко, да и люди не поймут..."
Он с трудом протиснулся в крайний правый ряд и остановился у тротуара.
Несмотря ни на что, способ добраться до нужного человека все-таки существовал.
Илариону нужно было позвонить, хотя он сильно сомневался, что его звонку
обрадуются.
- Это опять ты? - неприветливо спросил полковник Сорокин, услышав в трубке
знакомый голос. - Какого дьявола тебе снова понадобилось? Не мешай работать,
Забродов, не то впаяю пятнадцать суток за хулиганство.
- И штраф, - подсказал Иларион.
- Это само собой, - подтвердил полковник.
- Слушай, Сорокин, - сказал Иларион, - мне позарез нужен этот тип.
Вопреки его ожиданиям, Сорокин не стал делать вид, будто не понимает, о
ком идет речь.
- Мне он тоже нужен, - угрюмо сказал он. - И тоже позарез. И не мне
одному, заметь. Начальство наседает, Федотов твой названивает каждые два часа... С
цепи все сорвались, честное слово. Что я, по-вашему, подозреваемых из фуражки
вынимаю? И потом, кто ты такой, чтобы я выбалтывал тебе тайны следствия? Тебе-то
он зачем?
Иларион деликатно покашлял в трубку.
- Тем более, - строго сказал Сорокин. - Ты что, мальчик неразумный? Не
понимаешь, кого ты просишь и о чем?
- Сорокин, - проникновенно сказал Иларион, - есть вещи, которые разумеются
сами собой и которые невозможно просто и ясно объяснить никому - ни маме, ни
другу, ни лечащему врачу, ни полковнику милиции. Тем более по телефону. Ты меня
прекрасно понимаешь, не так ли? Я тебя никогда ни о чем не просил, Сорокин. Я
никогда не напоминал тебе, сколько раз я по твоей просьбе рисковал своей старой
задницей, когда вы, законники, задирали лапки кверху...
- Тихо, ты, блаженный! - испуганно зашипел Сорокин. - Совсем ополоумел? Я
все прекрасно понимаю, все помню, но.., нет. Извини.
- Значит, кое-какие наметки у тебя все-таки имеются, - удовлетворенно
сказал Иларион. - Это чувствуется по твоему решительному тону. На оловянную
медаль рубишься, полковник? Или боишься, что подчиненные подсидят? Спрашиваю в
последний раз: ты поможешь мне или нет?
- Неужто в последний? - вяло обрадовался полковник.
- Будь уверен. Не хочешь помогать - так прямо и скажи, и пошел ты в
задницу со своим законом и с тайной следствия... Знать тебя не желаю, фраер в
пуговицах!
Иларион чувствовал, что несколько перегибает палку, тем более что разговор
был совсем не телефонный, но ему все время казалось, что он слышит, как бешено
стрекочет секундная стрелка на его часах. Время поджимало, и он пер напролом, не
обращая внимания на препятствия.
- Брось, Иларион, - внезапно сменив тон, дружелюбно сказал Сорокин. - Я же
понимаю: ты взволнован, огорчен... Так со всеми бывает, когда дело касается
близких им людей. Надо только немного потерпеть, и все пройдет. Вот увидишь, все
будет нормально. Занимайся своим делом, а мы займемся своим. Мы его найдем, вот
увидишь.
- Да пошел ты, - сказал Иларион. - Вы всей толпой собственную задницу без
проводника найти не можете, сыщики хреновы. Будь здоров, Сорокин. Не кашляй.
Он раздраженно бросил телефон на соседнее сиденье и закурил очередную
сигарету, не торопясь заводить двигатель. В принципе, Сорокина можно было
понять. Полковник уголовного розыска не мог просто так, за здорово живешь,
отдать человека на растерзание задетому за живое спецназовцу только на том
основании, что человек этот вызывает у него какие-то подозрения. У него, у
Сорокина, работа такая - всех подозревать. И потом, откуда ему знать, что у
бывшего спецназовца Забродова не поехала крыша? Поделишься своими соображениями,
а он пойдет и убьет ни в чем не повинного человека. Да и по телефону все-таки..,
как-то...
Через две минуты телефон зазвонил. Иларион неохотно поднес трубку к уху, в
самый последний момент испугавшись, что это может оказаться Анастасия
Самоцветова. Он ничего не слышал о поэтессе со времени того самого памятного
обеда в японском ресторане, то есть уже более трех суток. Это был рекордный
срок, и в душе Илариона мало-помалу начала теплиться надежда, что настырная
служительница муз, устыдившись скандала, решила все-таки оставить его в покое.
Это было очень кстати, поскольку в связи с последними событиями Забродов не мог
позволить себе роскоши держать телефон отключенным: ему в любой момент могли
позвонить из больницы или от генерала Федотова.
Звонил Сорокин.
- Ну и чучело же ты, Забродов, - заявил он. - Мой дед про таких говорил: в
горячей воде купанный. Псих, короче говоря. Да ещё и дурак к тому же. Кто же
такие вещи по телефону обсуждает?
- Просто я заранее знал, что встречаться ты не захочешь, - сдержанно
сказал Иларион. - Тебе ведь известно, что мне от тебя нужно, а по телефону
отнекиваться легче. Что, скажешь, не так?
- В общем-то, примерно так, - смущенно засмеялся Сорокин. - Но ты меня
переубедил. Особенно хорошо у тебя получилось про то, как мы всем управлением
ищем свою задницу - общую, надо полагать. Интеллектуальный рост налицо,
Забродов. Юмор стал тоньше и в то же время доступнее пониманию народа,
повысилась образность речи... Твои книжки наконец-то начали приносить тебе пользу.
Что ты сейчас читаешь - "Антологию матерных анекдотов" или "Словарь бранных
эпитетов"?
Слышимость оставляла желать лучшего: в трубке раздавался уличный шум,
визжали тормоза и вскрикивали автомобильные гудки. Иларион понял, что Сорокин
ушел от греха подальше на улицу, дабы завершить столь неудачно начатый разговор.
Это вселяло некоторую надежду.
- Ты зачем звонишь? - спросил Иларион. - Комплимент сказать?
- Я слышал, ты уезжаешь, - сказал Сорокин. - В отпуск или как?
- В отпуск, - проворчал Иларион. - Или как. Ты что, с луны свалился? Какой
у меня, пенсионера, может быть отпуск?
- У тебя, пенсионера, отпуск может быть всякий, - с большой уверенностью
сказал Сорокин. - Нормальные люди ездят отдыхать от работы, а ты, наоборот, от
безделья. Когда едешь-то?
- А кто вообще сказал, что я куда-то еду? Завтра.
- Это хорошо. А далеко ли едешь?
- Далеко. Дальше этого места без загранпаспорта не заберешься. А какое,
собственно...
- Это хорошо, что далеко, - перебил его Сорокин. - Чем дальше, тем лучше.
Я хотя бы отдохну... Только не говори мне, куда именно. Не хочу я этого знать.
Завидовать не хочу: вот, мол, в каких местах люди время проводят, а я все на
даче с кабачками воюю...
- С кабачками не надо воевать, - сказал Иларион, начиная понимать, к чему
клонит полковник. - Их выращивать надо. Холить, лелеять и поливать. Эх, ты,
огородник.
- Холить, - проворчал Сорокин, - лелеять... А я их, может быть, с детства
терпеть не могу. От одного их вида с души воротит, а жена не представляет себе
огород без кабачков. Да у нас на даче только они, проклятые, и растут. Да ещё
лебеда. Тьфу ты, пакость какая! Вспомнил, и поясницу заломило.
- Да уж, - без тени сочувствия сказал Забродов.
- Я чего звоню, - каким-то совсем расслабленным голосом сказал Сорокин. -
Надо бы встретиться до твоего отъезда, как ты полагаешь? А то уедешь, и поминай
тебя, как звали. Потом с милицией не сыщешь... Не сыщешь ведь, а?
- Ты милиция, - сдержанно сказал Иларион, - тебе виднее. Может быть, и не
сыщешь.
- Точно, не сыщешь, - убежденно сказал Сорокин. - Вот я и говорю:
встретиться бы нам. Часиков в восемь, в полдевятого. А?
- А что так поздно? Я весь день свободен.
- Это ты свободен, а наша служба, сам понимаешь, и опасна, и трудна. Надо
тут закончить кое-что - кого посадить, кого выпустить, а кого вообще расстрелять
к такой-то матери в нарушение моратория на смертную казнь... Проверить кое-что
надо, кой-куда позвонить... Дела, в общем.
- В восемь так в восемь, - не стал спорить Иларион. - Только не забудь,
что у меня завтра в три самолет.
- В три чего?
- Чего надо. В пятнадцать ноль-ноль, понял?
- Успеешь ты на свой самолет, - сказал Сорокин и отключился.
Заполненный ожиданием день прошел сумбурно. Он отложился у Илариона в
памяти как один большой перекур, к концу которого у него начало саднить горло и
стала разламываться голова. Даже визит к Пигулевскому не принес облегчения:
антикварную лавку Марата Ивановича в последнее время одолевали тараканы, которые
пугали посетителей, шуршали за обоями, жрали все подряд и, по словам хозяина,
даже пробовали на зуб рисованные буквицы с старых рукописных книгах. Мириться с
таким положением было невозможно, своими силами Марат Иванович справиться с
нашествием не мог и в конце концов обратился за помощью в санэпидемстанцию.
Илариона угораздило приехать к нему в самый разгар боевых действий, так что их
традиционное чаепитие омрачалось недвусмысленным запашком большой химии и
частыми отлучками Пигулевского, который то и дело срывался в подвал посмотреть,
не уничтожили ли заодно с тараканами и его драгоценные книги. Окончательно
расстроившись, Иларион махнул рукой и убрался восвояси, чего милейший Марат
Иванович, кажется, даже не заметил: в это самое время он тонким срывающимся
голосом кричал на сутулого мужика в противогазе, который ненароком задел своим
шлангом вазу китайского фарфора, едва не сбросив её с подставки. Мужик угрюмо и
глухо огрызался сквозь маску.
Иларион тихо покинул лавку, сел в машину и отправился домой, на Малую
Грузинскую. По дороге он снова, уже в который раз, попытался представить, как и
что станет делать там, на краю света, но у него опять ничего не вышло: ситуация
была слишком неопределенная, противник казался недосягаемым и почти нереальным,
и Забродов сильно напоминал себе муравья, деловито прикидывающего, с какого
конца лучше начинать есть слона - с головы или с хвоста. А слон-то, бедняга,
даже не подозревает, что на него положил глаз такой страшный хищник - пасется
себе, травку щиплет...
"Ладно, - сказал себе Иларион. - Это мы ещё посмотрим, кто слон, а кто
муравей. На месте разберемся, как быть и что делать. На месте всегда виднее."
Сорокин явился к нему домой в двадцать двенадцать. Это было, что
называется, в пределах допуска, но за последние двенадцать минут Иларион совсем
извелся так, что даже самому сделалось смешно. Он поймал себя на том, что грызет
ногти от нетерпения, и очень обрадовался, когда в дверь наконец-то позвонили.
Сорокин был в штатском. Прежде чем войти, он зачем-то оглянулся назад, на
пустую лестничную клетку, как будто опасался слежки. Иларион позволил себе
мысленно позлорадствовать: полковник впервые шел на должностное преступление,
которое задумал не он сам, и чувствовал себя не в своей тарелке. Впрочем, у них
с Мещеряковым были прекрасные отношения, так что кто знает, что он там задумывал
и чего не задумывал.. Забродов был знаком с милицейским полковником Сорокиным не
первый год и хорошо знал, что тот далеко не ангел. Бывало, что Сорокин,
убедившись в полном бессилии правосудия перед очередным мерзавцем, вершил суд и
расправу по собственному усмотрению - увы, не без помощи Забродова. Иларион не
мог бы с уверенностью сказать, хорошо это или плохо. С одной стороны, закон
следовало уважать хотя бы из принципа; с другой же, как ни крути, уважать закон,
который не работает, оказывалось трудновато. Илариону иногда становилось жаль
Сорокина, который был представителем закона и на каждом шагу оказывался
связанным по рукам и ногам как раз в тот момент, когда от него требовались
решительные действия. Именно в таких случаях Сорокин тайно прибегал к помощи
Забродова, проявляя порой чудеса изобретательности, чтобы заставить его принять
участие в очередном деле. Теперь все получалось наоборот, и это было бы даже
забавно, если бы речь шла не о Мещерякове, а о каком-нибудь постороннем
человеке.
Сорокин вошел в знакомую комнату, где книги и антикварные безделушки в
странной гармонии соседствовали с метательными ножами и армейской чистотой.
Рядом с кроватью стояла собранная дорожная сумка и объемистый фотографический
кофр, потертый, поцарапанный, с облупившейся краской, служивший своему хозяину
не один год. Сорокин никогда не слышал, чтобы Забродов увлекался фотографией, и
кофр этот он видел впервые. Впрочем, полковник хорошо владел собой, и брошенный
им в сторону кровати озадаченный взгляд был первым и последним.
- Ну? - нетерпеливо произнес Забродов, усадив полковника в кресло.
Прямо напротив кресла на стене висел большой липовый спил. Поверхность его
была варварски истыкана ножами, ближе к центру она вообще напоминала решето.
Четыре увесистых метательных ножа торчали в спиле так близко друг от друга, что
напоминали какой-то диковинный железный цветок с длинными узкими лепестками. Еще
один нож лежал поверх стопки книг на столе, прямо под рукой у Сорокина.
Полковник, как всегда, испытал почти непреодолимое желание метнуть нож в мишень
и, как всегда, сдержался: ему, солидному и уже немолодому человеку, не пристало
развлекаться таким несерьезным способом. К тому же он боялся промазать и чтонибудь
разбить или испортить. По этим двум и ещё многим другим причинам нож
бросать он не стал, но ощутил острый укол зависти к Забродову. Забродов же не
боялся показаться смешным и несолидным и практически никогда не мазал.
- Чего-то не хватает, - сказал полковник, ослабляя узел галстука и
расстегивая верхнюю пуговицу рубашки.
Забродов присел на краешек стола и невесело усмехнулся.
- Двух вещей, - сказал он. - Мещерякова и бутылки.
- О! - сказал Сорокин. - Точно! Смотри-ка, а я не сообразил. Просто
чувствую, что вроде бы какой-то некомплект... Ну, это не беда. Мещеряков
поправится - тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, а бутылку можно раздобыть.
- Фиг тебе, а не бутылку, - сказал Иларион. - Некогда мне с тобой
пьянствовать. Я завтра улетаю, дел невпроворот, а он - бутылку...
- И то правда, - согласился полковник. - Ладно, не стану тебя мучить. Есть
один субъект...
Он открыл лежавший у него на коленях портфель и извлек из него белую
картонную папку с надписью "Надзорное производство". Папка была тощая и имела
потертый, сиротливый вид. Иларион открыл её и первым делом наткнулся на
фотографию короткостриженого человека лет тридцати. Лицо у этого типа было
широкое и прямоугольное, с коротким носом и тяжелой нижней челюстью. Маленькие
бесцветные глаза торчали из глубоких темных глазниц, как два острых камешка из
глины, тонкие губы были плотно сжаты, и к ним от крыльев носа тянулись две
глубокие жесткие складки. Короткий белый шрам, просвечивавший сквозь жесткий
ежик волос над низким лбом, довершал этот портрет.
- Ну и рожа, - сказал Иларион.
- Рожа как рожа, - возразил Сорокин. - На свою посмотри. Рожа, она, брат,
от природы, её не выбирают, а вот биография - дело другое.
- Мельник Андрей Валентинович, - вслух прочитал Иларион сделанную от руки
надпись на верхней крышке папки. - Ну и какая же у нас биография?
- В прошлом - офицер-десантник, - сказал Сорокин. - Окончил Рязанское
училище ВДВ, в первую чеченскую кампанию командовал взводом. Старший лейтенант.
Во время штурма Грозного был ранен, в бессознательном состоянии попал в плен. В
плену находился полтора года, потом бежал...
- Или сказал, что бежал, - вставил Иларион, задумчиво разглядывая
фотографию старшего лейтенанта Мельника.
- В то время оснований сомневаться не было, - откликнулся Сорокин. - Да их
и сейчас нет. Бежал, откупился, сами отпустили - теперь этого не проверишь. Да
это нас, по сути дела, и не касается. Но вот в феврале прошлого года нашего
Мельника задержали по подозрению в двойном убийстве. Из армии он к этому времени
уже ушел, работал экспедитором в одной заграничной фирме... Знаешь, в какой?
- "Набуки фильм", - сказал Иларион сквозь зубы, чиркая зажигалкой в
безуспешных попытках прикурить сигарету. Зажигалка так и не сработала, и
Забродов раздраженно сунул сигарету за ухо.
- Догадливый, - похвалил его Сорокин. - Совершенно верно, "Набуки фильм".
Развозил товар по точкам - пленки там, реактивы, аппараты всякие... Они - в
смысле, "Набуки" - у нас тогда только начинали раскручиваться. Ну ты знаешь, как
это бывает: чтобы получить прибыль, надо поначалу хорошенько выложиться.
Заниженные цены на услуги, завышенные зарплаты персоналу... Словом, после
лейтенантских копеек - целое состояние. Водка, девки, кореша по всей Москве...
Женился, можно сказать, по пьяному делу, черт знает на ком, а она возьми и
спутайся с его приятелем. Встречались эти голубки у приятеля на даче, и вот в
одну прекрасную ночь дача сгорела дотла. На пепелище нашли два трупа - сам
понимаешь чьи. Обгорели оба порядочно, но все-таки не до костей, так что
экспертизу провести удалось. Оказалось, что смерть наступила в результате
удушения и перелома гортани. Предположительно стальной проволокой или чем-то в
этом роде. Почерк, само собой, один и тот же. А Мельник накануне как раз узнал,
что у него рога, как у оленя, и до двух часов ночи гонял свою супругу по всему
подъезду. Орал, грозился убить... В общем, соседям пришлось милицию вызвать.
История вроде ясная, но, когда начали этого Мельника раскручивать, оказалось,
что у него железное алиби. Три человека заявили, что в ту ночь Мельник вместе с
ними сидел в кабаке и никуда не отлучался. Персонал ресторана этого не
подтвердил, но и не опроверг - мало ли, кто там у них пьянствует от заката до
рассвета. Алиби это было шито белыми нитками, но свидетели стояли насмерть, и
Мельника пришлось отпустить. Вот такая петрушка, Забродов.
- Все совпадает, - сказал Иларион. - И "Набуки фильм", и удавка... Готовый
клиент для СИЗО, бери и сажай.
- Угу, - кивнул Сорокин, - мне тоже так показалось. Я, как только узнал,
что тот парень, который Мещерякова подстрелил, работал в "Набуки", сразу же
вспомнил про Мельника.
- И что?..
- Да ничего. Мельник в это время был на работе. Конечно, его работа
предполагает перемещения по всему городу, но киллер был задушен довольно далеко
от обычного маршрута Мельника, а в свое расписание наш экспедитор в тот день
уложился. И это, между прочим, несмотря на пробки. Теоретически, конечно, он мог
это сделать, но вот доказать мы ничего не сможем.
Иларион сходил на кухню и, вернувшись, поставил перед полковником бутылку,
в которой оставалось ещё немного коньяку.
- Получай, - сказал он. - Заслужил. Пей, напивайся.
- А ты? - с подозрением спросил Сорокин.
- А я - пас. Я за рулем, и вообще... Короче, ты пей, а я погляжу. Только
недолго, я тороплюсь.
- Да пошел ты, - обиделся Сорокин. - Что я тебе, алкоголик? Или стукач
конченый, который за рюмку работает?
- Так уж и за рюмку, - ухмыльнулся Иларион. - Тут с полстакана будет, а
может, и больше.
- Папку я заберу, - сухо сказал Сорокин, вставая. - Я её должен вернуть на
место до начала рабочего дня.
- Посмотрите на этого человека, - сказал Иларион, обращаясь к невидимой
аудитории. - Полюбуйтесь на него! Не так давно он обзывал меня психом.
Вглядитесь в его лицо и скажите: кто из нас псих?
Говоря это, он достал из нижнего ящика стола две коньячные рюмки и
поставил их рядом с бутылкой. Сорокин сел, все ещё немного хмурясь.
- Кто, кто... - проворчал он. - Конечно ты! Самый настоящий психованный
псих. Знаешь, я уже жалею, что пошел у тебя на поводу и навел тебя на этого
Мельника. А вдруг он действительно не виноват? Вдруг его подставляют? И вообще,
это может оказаться дурацким совпадением... Словом, если бы не Мещеряков, ничего
бы ты от меня не узнал.
- Если бы не Мещеряков, я бы ничего и не пытался узнать, - резонно
возразил Забродов, разливая по рюмкам коньяк. - Да не волнуйся ты так,
полковник! Я же не маньяк. Думаешь, охота мне руки марать? Тем более по ошибке.
- Вот-вот, - сказал Сорокин, осторожно нюхая рюмку и удовлетворенно кивая.
- По ошибке. Ошибки, знаешь ли, и в суде бывают, так что ты полегче все-таки...
- Тебе лучше меня известно, что такое судебные ошибки и откуда они
берутся, - ответил Забродов. - '-Следствие, которому нужно поскорее спихнуть
дело в суд, дурак-адвокат, равнодушный и некомпетентный судья - вот тебе и
судебная ошибка. А я не буду торопиться. Я его, родимого, обо всем подробненько
расспрошу...
Они выпили и закусили лимоном, который как-то незаметно оказался на столе.
- Значит, ты расспросишь, - невнятно проговорил Сорокин, старательно
пережевывая лимон. - А он, значит, возьмет и все расскажет. Сам. По собственной,
значит, инициативе. Ну-ну.
- Ну не сам, конечно, - согласился Иларион. - Я его очень попрошу. Ты
знаешь, я умею быть убедительным.
- Увы, - вздохнул полковник Сорокин, - знаю. Хотел бы я этого не знать...
Рю Тахиро неторопливо прохаживался по террасе, опоясывавшей загородную
резиденцию его нового работодателя, господина Набуки Синдзабуро, - человека не
только великодушного, но и поистине великого, которому Рю отныне был предан
душой и телом. Короткий стеганый суйкан и широкие хакама защищали от дувшего с
моря пронзительного ветра гораздо хуже, чем джинсы и утепленная куртка, но Рю не
роптал на судьбу, с благодарностью принимая все, что его отныне окружало. Если
господину Набуки было угодно организовать жизнь в своей загородной резиденции на
старинный манер - что ж, он имел на это полное право. К тому же господин Набуки,
бывая здесь, и сам одевался точно так же, разве что чуть побогаче. Впервые
увидев хозяина в таком облачении, Рю сразу перестал чувствовать себя ряженым. А
холод... Что ж, привыкнуть к холоду было все-таки полегче, чем к тюремной камере.
Рю просто не мог себе представить, как сумел бы прожить всю жизнь, не видя неба
над головой, в обществе воров и убийц, для которых не было ничего святого.
Дойдя до угла дома, он остановился и пошел в обратную сторону. Спрятанная
под суйканом наплечная кобура вобрала в себя тепло его тела и теперь пригревала
левый бок, словно под одеждой у Рю лежал свернувшийся клубочком котенок.
Повернув голову, Рю посмотрел на плескавшееся под обрывом море. Над морем висела
туманная кисея, сквозь которую едва проглядывала свинцово-серая поверхность воды
с белыми барашками волн. Приближалась пора осенних штормов, и сбросившая
обманчивый летний наряд природа понемногу приобретала свой истинный вид -
суровый и неприветливый. Где-то там, под свинцовой толщей воды, покоился мертвый
араб. Рю дотронулся кончиками пальцев до пластыря на левой скуле и усмехнулся:
ничего, арабу все равно хуже. Рыбы, наверное, уже успели основательно объесть
его лицо и руки, так что, когда тело выбросит на берег штормом, опознать араба
сумеет разве что его хваленый Аллах. Американского солдата, которого убил Рю,
опознали только по одежде да по именному жетону на шее - все остальное съели
жирные камчатские крабы...
Напротив мыса стояло на якоре какое-то судно - какое именно, отсюда было
не разглядеть. Рю вспомнил, что оно болтается здесь уже давно, и на всякий
случай сходил в дом за морским биноклем. Отрегулировав резкость, он увидел
небольшой траулер, на палубе которого суетились микроскопические фигурки в
оранжевых непромокаемых плащах - кажется, собирались поднять трал. Рю опустил
бинокль. Траулер не представлял никакой угрозы, да и вообще наблюдение за морем
не входило в обязанности Рю. Отрезок береговой линии, принадлежавший господину
Набуки, был отлично защищен со стороны моря и в случае необходимости мог
выдержать любое нападение, исключая разве что массированный штурм.
Штурмовать резиденцию господина Набуки конечно же никто не собирался.
Такое просто никому не могло прийти в голову. Другое дело - шпионы, всевозможные
любители подсмотреть или подслушать какой-нибудь секрет богатого и
могущественного человека, чтобы потом выгодно продать его тому, кто больше
заплатит. Эти люди способны проявлять настоящие чудеса хитрости и пронырливости,
пытаясь проникнуть туда, где в них никто не нуждается. Рю считал, что таких
людей нужно просто убивать, дав им предварительно забраться подальше и проявить
свои нечистые намерения. Однако сам господин Набуки придерживался иного мнения,
да и Сабуро, его правая рука, так опозорившийся во время памятного инцидента на
яхте, но при этом ухитрившийся сохранить расположение хозяина, строжайше
запретил Рю всяческую самодеятельность. "Делай только то, что тебе велят,
парень, - сказал Сабуро. - Не забывай, что ты до сих пор в розыске. Один
неверный шаг, и ты погубишь и себя, и господина Набуки." К сожалению,
приходилось признать, что Сабуро прав.
Впрочем, Рю нравилось жить в загородном доме господина Набуки.
Единственное, что его угнетало, это вынужденное безделье. Прогулки по террасе с
пистолетом под мышкой, как ни крути, трудно назвать работой. Тренировки на
татами, упражнения в стрельбе и владении холодным оружием скрашивали однообразие
теперешней жизни Рю, но ему хотелось настоящего дела, в котором он мог бы
проявить свою преданность господину Набуки.
Сквозь свист ветра в оголившихся ветвях и заунывный перезвон бамбуковых
колокольчиков до Рю донесся какой-то посторонний звук. Прислушавшись, молодой
охранник понял, что слышит шум двигателя и шелест шин по слежавшемуся гравию.
Кто-то подъехал к воротам усадьбы, понял Рю. Спустя мгновение его догадка
подтвердилась: раздался гудок автомобильного сигнала, и сразу же лязгнули,
открывшись, створки ворот. Рю обогнул угол дома и увидел старый черный лимузин,
плавно подкативший к парадному крыльцу. Машина остановилась, из неё торопливо
выбрался Сабуро и с почтительным полупоклоном распахнул заднюю дверцу. Это было
впечатляющее зрелище: старая, роскошная, идеально сохранившаяся машина, старый
слуга в форменной куртке и фуражке и величественный обломок империи на заднем
сиденье. Империя была для Рю пустым звуком, когда-то прочитанной страницей из
учебника истории, и ему было трудно поверить, что и господин Набуки, и Сабуро
жили во времена императора и хорошо помнят события тех далеких дней.
Он досмотрел величественный спектакль до конца и, когда господин Набуки
выбрался наконец из машины, бегом вернулся на свой пост. В доме было достаточно
прислуги, чтобы встретить хозяина; что же до Рю, то он был обязан охранять
задний двор и террасу. Словом, делай что ведено, и никакой самодеятельности.
Побродив по террасе ещё минут десять, он окончательно замерз и, чтобы
согреться, решил отработать несколько ударов, которым обучил его лично господин
Набуки. Когда Рю впервые вышел с хозяином на татами, он все время напоминал
себе, что нужно быть осторожным, дабы не причинить господину Набуки вреда. К его
огромному удивлению, выяснилось, что господин Набуки, невзирая на свой
преклонный возраст, был отменным бойцом. Там, на яхте, он мог бы в два счета
справиться с тем бешеным арабом - один, без посторонней помощи и намного
быстрее, чем это получилось у Рю, Сабуро и стюарда. Поначалу Рю даже немного
обиделся: зачем, в таком случае, господину Набуки телохранители, которых он
превосходит во всем, вплоть до владения боевыми искусствами? И, лишь
успокоившись и как следует поразмыслив, он понял, что так и должно быть. В конце
концов, то, что глава крупной фирмы или просто богатый человек способен
самостоятельно вымыть пол у себя в доме или приготовить обед, не означает, что
он должен заниматься этим с утра до вечера. Если господин Набуки в его почтенном
возрасте и при его общественном положении начнет драться на улицах, то что же
тогда, спрашивается, станут делать Сабуро и Рю? Чем они будут зарабатывать себе
на жизнь?
Постепенно Рю согрелся, а потом и увлекся боем с воображаемым противником.
Он раскраснелся, дыхание его сделалось отрывистым. Он забыл обо всем, целиком
отдавшись воображаемой схватке, и сильно вздрогнул от неожиданности, когда на
его плечо вдруг легла чья-то крепкая сухая ладонь. Не успев ещё прийти в себя,
он резко обернулся и нанес тому, кто стоял у него за спиной, стремительный
прямой удар кулаком. Удар был мастерски блокирован, рука Рю попала в хитроумный
замок, и в следующее мгновение он, зашипев от боли в локте и плече, упал на одно
колено.
- Ты утратил бдительность, мальчишка, - сказал Сабуро, продолжая
выкручивать ему руку, так что Рю приходилось все ниже пригибаться к полу. - Чем
ты здесь занимался? Это все равно что уснуть на посту. Я предупреждал тебя,
сопляк: смотри в оба.
- Я отвлекся только на минуту, - с трудом выдавил из себя Рю. Он уже стоял
на холодных каменных плитах обоими коленями, упираясь лбом в пол террасы. Боль в
плече была невыносимой, а проклятый Сабуро все выше задирал его попавшую в
капкан руку.
- Я стоял у тебя за спиной три с половиной минуты, - бесстрастно ответил
Сабуро. - А что, если бы это был не я, а наемный убийца? Ты был бы уже мертв,
деревенский дурень.
Рю изо всех сил стиснул зубы, решив, что больше не проронит ни звука, даже
если Сабуро совсем вырвет его руку из плеча. Пускай! Этот старик ждал случая
поквитаться с ним с того самого дня на яхте. Рю был свидетелем его слабости;
господин Набуки прочил Рю на его место; и стоит ли удивляться, что Сабуро сразу
невзлюбил молодого и более сильного соперника? Более сильного?.. Теперь, стоя на
коленях в унизительной позе, Рю склонен был в этом усомниться. А ведь он считал
тот удар неотразимым и думал, что владеет им в совершенстве...
Боль в руке внезапно исчезла, и Рю почувствовал, что свободен. Сабуро
схватил его за воротник суйкана и рывком поставил на ноги.
- Приведи себя в порядок и ступай к господину Набуки. Он хочет тебя
видеть.
Пробормотав слова извинения, Рю торопливо поправил одежду и бросился к
задней двери дома.
- Не туда, - сердито окликнул его Сабуро. - В подвал.
Загородный дом господина Набуки был построен в старых национальных
традициях. По крайней мере, с виду он напоминал дворец богатого средневекового
феодала, и тому, кто хотел найти отличия, пришлось бы изрядно попотеть. Даже
сложная бытовая электроника, без которой не может обойтись ни один современный
человек, была надежно упрятана в потайных нишах и не сразу бросалась в глаза.
Она становилась видна только тогда, когда этого хотелось господину Набуки, а
потом снова бесследно исчезала - Рю не всегда понимал, куда именно.
Помимо электроники и скрытого в зарослях декоративного кустарника гаража
на пять машин на вилле господина Набуки имелось ещё одно новшество, а именно
просторный и сухой бетонированный подвал. Как охранник и телохранитель, Рю
конечно же знал о существовании подвала. Ему даже пришлось изучить его подробный
план, но до сегодняшнего дня бывать там не приходилось. Откровенно говоря, Рю к
этому и не стремился: ну что интересного в подвале, кроме отопительного котла,
водопроводных труб, распределительного щитка и груды ненужного хлама, какого
всегда навалом в любом подвале?
Гадая, что могло понадобиться в таком странном месте господину Набуки, Рю
обогнул угол дома и спустился в подвал по выложенным каменными плитами
ступенькам. Плиты выглядели очень старыми, и окованная позеленевшей латунью
дверь из толстых плах мореного дуба тоже производила впечатление старины. Она
была слегка приоткрыта. Рю толкнул её и вошел, заранее морила нос в предвкушении
запаха тления и пыли. За дверью оказался тамбур - пустой параллелепипед с
гладкими бетонными стенами и яркой лампой под потолком. Прямо перед Рю была ещё
одна дверь, массивная, из блестящей отполированной стали, со сложным кодовым
замком. Над ней висела следящая видеокамера. Рю знал, что в доме есть такие
камеры, но эта была первой, попавшейся ему на глаза. Красный глазок рядом с
объективом горел недобрым огоньком - камера работала.
Рю остановился перед железной дверью, неловко переминаясь с ноги на ногу,
и заискивающе заглянул в объектив. Он понятия не имел, что нужно делать дальше.
Позвонить? Но звонка что-то не видно. Постучать? Или, может быть, назвать
пароль?
Пока он раздумывал, стальная пластина двери вдруг дрогнула, плавно пошла в
сторону и без единого звука исчезла в толще стены. Рю видел много автоматических
дверей, но такая встретилась ему впервые. Он кашлянул в кулак, словно
предупреждая о своем появлении, и нерешительно переступил порог. Дверь закрылась
у него за спиной, и теперь он все-таки услышал звук - длинный свистящий шелест,
с которым эта тяжеленная штуковина скользила по пазам.
- Перед Рю был коридор, вид которого не имел ничего общего с теми
подвалами, которые ему приходилось видеть до сих пор. Гладкий сводчатый потолок,
чистые циновки под ногами, богатые вазы в нишах... Все это что-то напоминало Рю,
но что именно? Уж конечно, не подвал в доме, где он снимал комнату, когда
работал плотником у себя на Окинаве. Командный пункт? Нет, здесь же вазы...
Роскошное бомбоубежище вроде того, что, по слухам, было у Гитлера в Берлине?
Пожалуй, что так.
Никакого господина Набуки в коридоре не было. Рю припомнил план
подвального этажа. Где-то впереди должно быть просторное помещение, в котором,
как он думал, стоял отопительный котел. Конечно, это место мало напоминало
котельную, но все же...
В голове у него молнией мелькнула страшная догадка:
Сабуро заманил его сюда, чтобы без помех расправиться с конкурентом. Чего
проще - выстрелить человеку в затылок из пистолета с глушителем, а потом сжечь
труп в топке котла... Выстрела никто не услышит, и никто не станет искать беглого
преступника Рю Тахиро в загородном доме самого господина Набуки...
Рю тряхнул головой, отгоняя глупые мысли, и решительно двинулся вперед. За
поворотом обнаружилась открытая дверь, а за ней - то самое обширное помещение,
которое он видел на плане.
Помещение это напоминало нечто среднее между музеем редких старинных вещей
и современным офисом. По всей видимости, именно здесь хранилась знаменитая
коллекция господина Набуки, - коллекция, о которой много писали в газетах и
которой завидовали многие богатые и влиятельные люди во всем мире. Рю
приходилось слышать об этой коллекции, но его она, честно говоря, не
интересовала: он был равнодушен к искусству и не понимал страсти к
коллекционированию всевозможного старья. Какой прок может быть, к примеру, от
стола, которому больше трехсот лет и на который нельзя даже поставить поднос с
чаем? А если учесть, что стоит этот стол как новенький спортивный автомобиль, то
можно прийти к выводу, что мир окончательно сошел с ума. Конечно, Рю даже в
голову не приходило осуждать хозяина: в конце концов, зачем господину Набуки
спортивный автомобиль? Тем более что ему ничего не стоит купить хоть сотню таких
автомобилей...
Господин Набуки был в этом помещении. Он сидел в глубоком кожаном кресле
перед низким столиком, на котором мерцал плоский монитор включенного компьютера.
Переодеться господин Набуки не успел. Он все ещё был в деловом европейском
костюме и блестящих кожаных туфлях, отчего Рю снова почувствовал себя неловко в
своем суйкане и широких, как юбка, хакама. Ощущение было такое, словно он явился
на собеседование в солидную фирму, забыв снять маскарадный костюм. Рю поклонился
и сел в предложенное господином Набуки кресло.
- Располагайся поудобнее, мой мальчик, - сказал господин Набуки. - Как
тебе нравится моя коллекция?
Рю пошарил в памяти и с трудом выдавил из себя несколько вежливых
комплиментов, которые, как ему казалось, подходили к случаю. Господин Набуки
снисходительно улыбнулся.
- Конечно, - сказал он, - чтобы оценить все это по достоинству, необходимо
быть специалистом. Но я позвал тебя не для этого. Насколько я понял, с
английским языком у тебя существуют определенные трудности, не так ли?
Рю со смирением подтвердил, что это так. Он изучал английский в школе, но
с тех пор прошло уже несколько лет, а способностью к усвоению иностранных языков
он никогда не отличался.
- О русском, конечно, и говорить не приходится, - констатировал господин
Набуки. - Что ж, это не страшно. В конце концов язык тебе и не понадобится. Все,
что нужно, ты узнаешь и хорошенько запомнишь здесь. Ты ведь умеешь обращаться с
компьютером, не так ли?
С компьютером Рю, как и любой другой японец его возраста, обращаться умел,
о чем и сообщил хозяину. Он никак не мог понять, к чему весь этот разговор, но
полагал, что это скоро прояснится.
- У меня есть друг, - продолжал господин Набуки. - Он постарше тебя, но,
как мальчишка, не может жить без компьютеров. Про него поговаривают, что, ложась
спать, он кладет клавиши под подушку... Его зовут Кицунэ Таками. Я попросил его
составить специально для тебя что-то наподобие электронного путеводителя. Ты
хорошенько изучишь этот путеводитель здесь, чтобы на месте у тебя не возникло
никаких затруднений. Видишь ли, я хотел бы отправить тебя в небольшое
путешествие. Тебе не мешает посмотреть мир. Заодно ты окажешь мне неоценимую
услугу. Не стану скрывать, что эта поездка опасна - в основном потому, что тебе
дважды придется пересечь границу Японии, где тебя могут поймать и вернуть
обратно в тюрьму. Но об этом тебе беспокоиться не стоит. Я приму меры, чтобы на
границе у тебя не возникло проблем. Твои документы почти готовы, билет на
самолет и туристическая виза вот-вот прибудут... Дело только за тобой. Согласишься
ли ты сделать то, о чем я тебя попрошу?
- Я ваш должник, - сказал Рю. - Кроме того, я состою у вас на службе. Куда
я должен буду поехать?
- В Москву, - ответил господин Набуки. - Ведь ты там ещё не был? Поверь,
на это стоит взглянуть.
Рю удалось сохранить невозмутимый вид, хотя это далось ему с некоторым
усилием. Он знал, что господин Набуки уже в течение нескольких лет ведет какието
дела с Россией, но никак не предполагал, что ему придется принять участие в
этих делах. Да и каким образом он мог оказаться полезным хозяину в далекой
Москве, не зная ни слова по-русски? Впрочем, он верил, что хозяину виднее.
Господин Набуки сделал вид, что не заметил его замешательства, и
повернулся к компьютеру. Неуверенно пощелкав кнопкой мыши, он сделал так, что на
мониторе возникло изображение многоэтажного здания из стекла и бетона. Это был
довольно уродливый параллелепипед, лишенный каких бы то ни было украшений, если
не считать украшением укрепленные на фронтоне буквы, - Рю показалось, что
русские.
- Это гостиница "Россия", - пояснил господин Набуки. - В московском
аэропорту тебя встретит гид, который говорит по-японски. Он - а возможно, она -
поможет тебе добраться до гостиницы и снять в ней номер. Говорят, из окон этой
гостиницы открывается неплохой вид... Ты проведешь там несколько дней.
Развлекайся, посещай экскурсии, ходи в рестораны - словом, веди себя как турист.
Денег у тебя будет достаточно. Я знаю, что тебя мало интересует искусство, но
придется потерпеть. Театры, музеи, выставки - все это входит в туристическую
программу, а я хочу, чтобы ты ничем не выделялся из массы туристов, ежедневно
прибывающих в Москву.
Рю молча кивнул, разглядывая сменявшие друг друга картинки на экране
компьютера: какие-то здания, улицы, концертные залы... Он по-прежнему не понимал,
чего от него хотят, но не спешил задавать вопросы. Господин Набуки вдруг оставил
в покое компьютер и вынул откуда-то - Рю не заметил, откуда именно, - мобильный
телефон. Аппарат был непривычно массивный, Рю не видел таких уже лет десять, а
то и больше.
"- Накануне отъезда из Москвы, - продолжал господин Набуки, - тебе
передадут вот такой аппарат. Для этого ты зайдешь в один из магазинов "Набуки
фильм", расположенный по адресу, который я тебе укажу. Ты купишь там пленку для
фотокамеры. На упаковке будут написаны цифры. Это номер ячейки в гостиничной
камере хранения и код замка. Заберешь из ячейки телефон, поднимешься к себе в
номер и нажмешь кнопку вызова. Вот она, на ней по-английски написано "send".
Если тебе ответят, передай от меня привет. Если не ответят, больше не звони.
Избавься от телефона и возвращайся сюда. Я буду ждать тебя с нетерпением.
- Просто передать привет? - не поверил своим ушам Рю. - Неужели я должен
ехать так далеко только для этого?
- Это очень важно для меня, - сказал господин Набуки. - Впрочем, я уже
говорил тебе, что ты можешь отказаться.
Рю понял, что опять сморозил глупость. Тон, которым господин Набуки
произнес последнюю фразу, полностью подтверждал это предположение. Разумеется,
дело было не в привете. Привет можно было передать по телефону, не выходя из
этого подвала. Видимо, далеко не вся деятельность господина Набуки на территории
России была Легальной. Рю даже показалось, что Господин Набуки испытывает к
русским враждебность не меньшую, чем та, которую он проявлял в отношении
американцев. Американцев Рю и сам терпеть не мог, но у него были на то свои
причины. Что же до господина Набуки, то корни его неприязни к янки крылись в
далеком прошлом, когда Америка и Россия сообща нанесли Японии жестокое поражение
в войне. А раз так, то чем Россия лучше Америки? Пожалуй, ничем - по крайней
мере, с точки зрения господина Набуки. К тому же не следует забывать про
Северные территории...
- Простите, Набуки-сан, - виновато сказал Рю. - Кажется, я забылся.
Разумеется, я с удовольствием выполню ваше поручение. Когда я должен отправиться
в дорогу?
- Очень скоро, - ответил господин Набуки. - Я думаю, не позднее чем через
неделю. На это время я освобождаю тебя от всех обязанностей. Сегодня в твоей
комнате установят компьютер. Тебе многое надо узнать и запомнить, прежде чем ты
сядешь в самолет.
Когда Рю Тахиро, пребывая в глубокой задумчивости, вышел из подвала, он
снова столкнулся с Сабуро. Личный шофер господина Набуки стоял на террасе,
смотрел в сторону моря и - небывалое дело! - курил сигарету. Вид у него был
осунувшийся и мрачный. Услышав шаги Рю, он обернулся, и в его окруженных сеткой
морщин глазах мелькнуло странное выражение. Рю показалось, что это была жалость,
но он решил, что ошибся: насколько он понимал, у Сабуро было множество причин
для неприязни к нему и ни одной - для жалости.
Мельник загнал машину во двор, вышел и закрыл за собой ворота. Для этого
ему, как обычно, пришлось приподнимать тяжелые, сильно просевшие вниз створки,
чтобы они не скребли по земле. С трудом задвинув тронутый ржавчиной засов,
Мельник привычно подумал, что ворота давно пора менять - так же, впрочем, как и
весь забор.
Дача была просторная, но ветхая от старости. Если верить слухам, в свое
время она принадлежала одному известному писателю, который много лет назад
стучал здесь на машинке и здесь же повесился, перекинув веревку с петлей через
чердачную балку. После этого дача долго пустовала. Наследники писателя продали
её за бесценок, и в течение последних десяти лет она неоднократно переходила из
рук в руки. Всем, кто приобретал её, фатально не везло - кто-то внезапно умирал,
кого-то убивали, кое-кто сел за решетку, так что Мельнику она досталась
буквально за гроши.
Андрей Мельник был не суеверен, и ему было глубоко плевать на дурную
славу, которой пользовалась дача. Подумаешь, дом с привидениями! Он, Мельник,
побывал в местах, где водятся твари пострашнее привидений, и ничего, не помер.
Не помер, нет, хотя бывали моменты, когда ему казалось, что не помер он
напрасно. Зря не помер, лучше было помереть. Но такие мысли были признаком
слабости, и Мельник гнал их подальше, как только они появлялись. К черту! С
какой стати ему желать себе смерти? И что такого страшного он натворил, чтобы
жизнь была ему не в радость? Да какая жизнь!
Жилось Андрею Мельнику, в общем, недурно. Богатства особого он не нажил,
но квартира в центре Москвы у него была, машина - трехлетний "додж" - была, и
большая дача в тихом престижном месте тоже была. Давно уже он не испытывал нужды
в чем бы то ни было, в том числе и в деньгах. Патологической жадностью Андрей
Мельник не страдал, в олигархи не рвался, на политику ему стало с некоторых пор
начхать - словом, жил он так, как многим и не мечталось. То есть жил бы, если бы
не некоторые досадные мелочи...
Первая такая мелочь приключилась с ним в недоброй памяти новогоднюю ночь,
в развороченном бомбежками и обстрелами, замерзшем, насквозь провонявшем гарью,
разложением и экскрементами Грозном. Тогда, во время штурма, осколок снаряда,
ударив по касательной, сшиб с него каску и надолго погрузил старшего лейтенанта
Мельника в ледяную тьму. Это был отличный момент для того, чтобы тихо и
благопристойно отдать концы во славу русского оружия, но Мельник почему-то им не
воспользовался. Он выжил и пришел в себя уже в плену, в окружении гогочущих
бородачей в камуфляже, которых очень забавляло то, как он удивленно и испуганно
таращил на них глаза. У этих людей было весьма своеобразное чувство юмора, и в
течение следующих полутора лет Мельник не раз оценил его в полной мере...
Он полез в карман и вынул оттуда непочатую пачку сигарет. Руки почему-то
дрожали, и, распечатывая пачку, он безобразно разодрал целлофановую обертку.
Налепленная в самом неудобном месте акцизная марка, как всегда, мешала откинуть
картонную крышечку. Теряя терпение, Мельник рванул, порвал крышечку, выбросил
станиолевую прокладку, сунул сигарету в зубы и принялся чиркать зажигалкой. И
вот так каждый раз, подумал он с ледяной злобой. Каждый раз, как вспомнишь,
хочется на стенку лезть. И главное, сделать ничего нельзя.
Фитиль зажигалки наконец загорелся. Мельник зажег сигарету и в пять жадных
затяжек выкурил её до самого фильтра. Окурок прочертил пологую красную дугу в
сгущающихся сумерках и рассыпался искрами, ударившись о гнилые доски забора.
Забор все-таки надо поменять, подумал Мельник с натугой. Не стоит откладывать до
весны. На хрен это надо - откладывать? Пока дожди не пошли, привезти доски,
жерди, столбы, пригнать работяг... Дня за три, за четыре управятся. Ну максимум,
за неделю. Тут работы-то - воробей нагадил. Зато вид будет совсем другой, не
стыдно людям показать. И дом давно пора покрасить. Вот пусть заодно и покрасят,
вместе с забором...
От этих будничных мыслей стало немного легче. Мельник запер машину и
пошел, в дом, скрипя рассохшимися ступенями крыльца.
В доме было уже совсем темно и густо пахло яблоками. Сад, на даче был
небольшой, тоже очень старый, заросший молодыми побегами, сорняками и даже
крапивой. Большинство деревьев в нем уже перестали плодоносить и медленно
умирали от старости и болезней, но две яблони - антоновка и штрифель - все ещё
давали урожай, и, когда у Мельника случалось подходящее настроение, он собирал
то, что не успевало сгнить.
Садоводством и огородничеством Мельник, разумеется, не занимался. Большим
любителем природы он себя тоже не считал, но в последнее время нервы у него
совсем расшатались, и он старался уезжать на дачу при первой же возможности - от
греха подальше. У соседей, которые жили прямо над ним в его московской квартире,
был пятилетний сын - настоящий придурок с вечным двигателем, вмонтированным
прямо в задницу. Мозгов у этого сокровища было не больше чайной ложки, но
родители в нем души не чаяли. Во двор они своего ребенка почти не отпускали -
другие дети недолюбливали его так же, как и Мельник, - и этот хорошо
откормленный даун целыми днями с топотом носился по квартире, время от времени
принимаясь прыгать со стульев. А может быть, и со шкафов. Грохот, во всяком
случае, стоял такой, словно Мельник сидел не у себя в квартире, а в блиндаже, по
которому прямой наводкой лупила вражеская артиллерия. Люстра под потолком
раскачивалась и жалобно позвякивала, и даже пол под ногами у Мельника испуганно
вздрагивал в такт тяжелым прыжкам наверху. Мельник терпел, просил, уговаривал и
даже грозил, но ничто не помогало. Это ребенок, отвечали ему любящие родители. С
восьми утра и до одиннадцати вечера у себя дома мы имеем право делать все, что
угодно, говорили они. Мельник понимал, что в чем-то они правы. Понимал он также
и то, что злиться на ребенка, да ещё обделенного умственными способностями,
просто грешно. Но по вечерам, сидя перед телевизором с бутылкой водки и слушая
тяжелый топот над головой, он стал все чаще ловить себя на мысли, как было бы
славно подстеречь маленького ублюдка на лестнице, затащить его в подвал и
накинуть ему на шею проволочную удавку. А ещё лучше - передушить к чертям все
семейство, чтобы безутешные родители, не ровен час, не додумались с горя завести
ещё одного пащенка.
Это были опасные мысли, особенно если принять во внимание не столь уж
давнюю историю с этой блудливой сукой, женой Мельника, и её бойфрендом.
Участковый до сих пор косился на Мельника, как солдат на вошь, так что новые
неприятности были ему ни к чему. Именно по этой причине Мельник пропадал на даче
и даже начал подумывать о том, чтобы переселиться сюда совсем. Спасаться
бегством от невоспитанного дитяти было, в общем-то, унизительно, но другого
выхода Мельник не видел: он не мог даже набить морду любящему папаше без
опасения сесть за решетку. Не убивать же, в самом деле, целую семью только за
то, что Господь не дал им ни ума, ни совести! Их, убогих, надо бы пожалеть, но
вот это у Мельника как раз и не получалось.
Зато на даче оказалось неожиданно хорошо и покойно. Воздух здесь был
чистый, вода в колодце сладкая, и тихо было до звона в ушах. До Москвы отсюда
было рукой подать, особенно на машине, соседи Мельника не беспокоили. Оставалось
только отремонтировать и утеплить дом, чтобы в нем можно было с комфортом
пересидеть зиму.
Мельник взял с подоконника яблоко - взял наугад, не выбирая, первое, что
подвернулось под руку, потер его о свитер и надкусил. Яблоко оказалось червивое.
Пришлось возвращаться на крыльцо и долго плеваться. Надкушенное яблоко Мельник
выбросил в темноту и услышал, как оно гулко ударилось о дощатую дверь нужника.
Пересидеть зиму... Вот именно - пересидеть. После недавней истории на
Можайском валу Мельник снова почувствовал неприятное внимание к своей особе со
стороны "соответствующих органов". Сделано все было, в общем-то, чисто, но
Лапоть, этот балашихинский недоумок, ухитрился получить пулю в бедро. Мельник
сам осмотрел рану и пришел к неутешительному выводу, что пуля засела где-то
возле самой кости, и без помощи опытного хирурга её оттуда не извлечь. Одно
слово, Лапоть... Лапоть и есть, раз сумел так глупо подставиться под выстрел.
Невелика потеря, решил тогда Мельник, и...
И сплоховал. Была за ним такая слабость - любовь к проволочной удавке. Еще
с армии, с первой чеченской войны. Очень ловко это у него получалось: неслышно
подойти сзади, молниеносно набросить на шею кусок проволоки с удобными ручками
на концах и одним резким движением перекрыть кислород. Когда надо, к примеру,
убрать часового, лучшего способа не найти. И ни шума, ни крови... Ну разве что
чуть-чуть - если сдавишь глотку слишком сильно, и проволока прорежет кожу. Но
такой ляпсус можно допустить разве что по неопытности, с перепугу или от
чрезмерного усердия. С Мельником такого не случалось. В этом деле он был
настоящим специалистом, и это-то его и подвело. Он просто не успел подумать -
руки сами сделали то, что считали нужным, и только потом он сообразил, что
Лапоть работал с ним в одной конторе и что дело с задушенными в любовном
гнездышке тварями наверняка не забылось. Тогда ему удалось отмазаться только
потому, что он вовремя позаботился о хорошем алиби. Позаботился он об алиби и на
этот раз, но не все менты целиком вырублены из дерева, кое-кто из них все-таки
умеет немного соображать, и больше всего Мельнику сейчас хотелось податься в
бега. Но мало ли чего ему хотелось! Как говорится, и рад бы в рай, да грехи не
пускают...
Вспомнив о грехах, Мельник спохватился и вернулся к машине. Выйдя на
крыльцо, он внимательно огляделся, но обнаружил во всем поселке только одно
светящееся окно. Окошко горело далеко от его дачи. Остальные дачники либо спали
после трудового дня, либо разъехались по домам, в Москву: была середина недели,
осень, пора отпусков осталась позади, да и урожай уже собрали, так что опасаться
действительно было некого.
Мельник открыл багажник своего "доджа" и при свете загоревшейся внутри
слабенькой лампочки ещё раз осмотрел коробку. Коробка была картонная, небольшая,
примерно пятьдесят на пятьдесят, сантиметров двадцать в высоту, но тяжеленная -
килограммов на тридцать. Она была вдоль и поперек переклеена скотчем, так что
вскрыть её, не оставив следов, не представлялось возможным. Вскрывать коробку
Мельнику строго-настрого запретили, да он и не стремился узнать, что там внутри.
Ну её к дьяволу! Меньше знаешь - лучше спишь. Уж, наверное, не деньги, а если
даже и деньги, то печатали их где-нибудь под Урус-Мартаном или в каком-нибудь
другом, столь же уютном местечке ..Взрывчатка? Мельник пожал плечами. Выбирать
ему не приходилось. Немного утешало только то, что ичкеры, как правило,
переправляли взрывчатку по другим каналам, да и партия была маловата. Что такое
тридцать килограммов? По современным меркам, пшик, ноль без палочки. Вот
полтонны - это да...
Мельник наклонился и, крякнув от натуги, одним плавным движением вынул
коробку из багажника. Он заметил, что обращается с ней как со взведенной бомбой,
готовой рвануть в любую минуту, и криво улыбнулся: подумаешь, напугали... Если
рванет, все равно ничего не почувствуешь - ни страха, ни боли, ни черта. Просто
не успеешь. Зато будешь свободен - раз и навсегда...
Он локтем захлопнул крышку багажника и, скрипя ступеньками, понес коробку
в дом. На ходу Мельник прикидывал, куда бы понадежнее спрятать эту хреновину,
так, чтобы и на виду не торчала, и мыши до неё не добрались. Хранить коробку у
себя на даче ему предстояло целую неделю, а за такой срок обнаглевшие грызуны
могли превратить её черт знает во что. Если в коробке взрывчатка, это бы ещё
куда ни шло - вряд ли мыши станут жрать тротил. А если фальшивые баксы или, к
примеру, наркота? Мельник представил себе сначала мышей, которые, исходя пеной,
валяются по всей даче и пачками подыхают от передозировки, а потом и Беслана,
бешено вращающего глазами, машущего своей неразлучной "тэтэшкой" и орущего на
весь дачный поселок: "И-гдэ мой кокс, слушай, да?! Куда дэвал, говори, ишак!".
Мельник ловко поддел носком ботинка нижний край приоткрытой двери, потянул
на себя, и дверь с протяжным скрипом открылась настежь. Он переступил порог,
зацепившись оттопыренным локтем за косяк, и вдруг услышал приближающийся шум
автомобильного двигателя. Судя по звуку, движок был бензиновый, довольно мощный,
и работал он на весьма высоких оборотах. Во дает, подумал Мельник. По здешним
дорогам только на такой скорости и гонять, особенно в темноте. Джип, наверное.
Мысль о джипе поселила в его душе тень беспокойства. Ему пришло в голову,
что это может быть Беслан. Перспектива на ночь глядя решать какие-то вопросы с
этим бешеным кавказцем Мельнику совсем не улыбалась. Не выпуская из рук коробки,
он оглянулся и увидел пляшущий свет фар приближавшейся на приличной скорости
машины. Рев двигателя нарастал, и очень скоро Мельник услышал металлическое
уханье и лязг, с которыми та проваливалась в многочисленные ямы и налетала на
ещё более многочисленные кочки. Чокнутый, подумал Мельник. Неужели все-таки
Беслан? Ишь, несется как угорелый...
Машина приблизилась к даче Мельника вплотную, но водитель даже не подумал
притормозить. Напротив, он ещё увеличил обороты. Мимо, решил Мельник, и в этот
момент раздался ужасный грохот. Запертые на засов тяжелые, вросшие в землю
створки ворот с гнилым треском вылетели вовнутрь, разбрасывая по всему двору
обломки досок и комья вырванного с корнем дерна. Какая-то машина, показавшаяся
Мельнику огромной, как грузовик, светя фарами, влетела во двор в вихре пыли и
деревянных обломков, подпрыгнула на угодившей под колеса створке ворот, с глухим
лязгом врезалась в багажник "доджа" и остановилась как вкопанная. Смятая крышка
багажника отскочила и, печально скрипнув пружинами, встала вертикально.
Мельник не глядя швырнул на пол коробку (да хоть бы и тротил, все равно
без детонатора не взорвется!), развернулся и, свирепея с каждым сделанным шагом,
ринулся с крыльца.
Пыль все ещё висела в воздухе едким облаком. Невредимые фары чужой машины
наполняли это вонючее облако размытым сиянием. "Сука, - подумал Мельник, широко
шагая через двор. - Сука рваная, позорная, один бампер на полштуки баксов
потянет, не говоря уже обо всем остальном... Я у тебя эти баксы голыми руками из
глотки вытащу вместе с гландами - через задний проход, блин, на фиг... Понакупят
джипов, поужираются до поросячьего визга и беспредельничают, сук-кины дети..."
- Ну что, доездился, урод? - заорал он ещё издали, так как уже убедился,
что влетевшая к нему во двор машина принадлежала не Беслану. Беслан ездил на
"паджеро", а это был, кажется, "лендровер", и притом далеко не новый. - Теперь
на инвалидной коляске будешь ездить, козья морда! Да и то, если бабок хватит. А
попал ты, мужик, по-крупному, не завидую я тебе...
- Прошу прощения, - вежливо перебил его водитель "лендровера", выходя из
машины. - Действительно, неловко получилось. Это вы Андрей Мельник? Я к вам по
делу.
Мельник задохнулся и несколько раз хватанул воздух широко разинутым ртом.
- Ты... Слышь, ты чего, совсем охренел? Какое ещё дело? Да ты чего, а?.. Я
тебя спрашиваю, козел, кто за ремонт платить будет?!
Незнакомец помахал ладонью перед лицом, разгоняя пыль. Он был невысок,
сухощав и не производил впечатления опасного человека. Впрочем, пьяным он тоже
не выглядел и никакой робости при виде разъяренного Мельника не проявлял. Это
было странно, поскольку Мельник помимо физиономии уличного громилы имел
соответствующее телосложение и весил сто десять килограммов.
- Да, вы Мельник, - деловито сказал незнакомец. - Другой такой рожи в
радиусе двадцати километров не сыщешь. Как это вас угораздило купить здесь дачу?
Тут ведь кругом сплошные художники, поэты, музыканты - словом, одни лохи, на
шашлык некого пригласить. А насчет машины не беспокойтесь. Она вам больше не
понадобится.
- Ты чего гонишь, сучара? - с угрозой спросил Мельник. - На кого ты
наезжаешь, рыло твое бухое? Жить надоело? Так я тебе сейчас помогу...
Он ударил вполсилы - просто чтобы заставить этого придурка опомниться и
перевести разговор в более конструктивное русло. Парень явно был не в состоянии
отвечать за свои слова. Водкой от него, правда, не пахло, но в наше время можно
запросто словить кайф и без водки, были бы бабки. Но, как бы то ни было. Мельник
твердо намеревался получить свои денежки сполна - и за разбитую машину, и за
ворота, и за моральный ущерб. Заодно он собирался выяснить, откуда этот умник
знает его имя и как это у него хватило наглости, зная, с кем имеет дело,
устроить такой цирк. Словом, Мельник ударил, целясь незваному гостю в грудь - не
сильно, но резко и точно, как на занятиях по рукопашному бою.
Незнакомец с неожиданной легкостью уклонился от удара и для начала пнул
Мельника в голень носком своего тяжелого армейского ботинка. Прием был
примитивный, но очень действенный. Мельник запрыгал на одной ноге, шипя от боли,
и тут же получил увесистый тычок в лицо раскрытой ладонью. Это было не столько
больно, сколько унизительно. Незнакомец играл с ним, как кошка с мышью, - с ним,
бывшим офицером ВДВ, ветераном Чечни!
- Дерись, - сказал незнакомец. - Что же ты, десантура? Дерись, черт бы
тебя побрал! Я могу прикончить тебя и так, но мне будет приятнее, если ты хотя
бы сделаешь вид, что дерешься.
Мельник тряхнул головой. Меньше всего он ожидал чего-нибудь подобного. В
его душу начал понемногу закрадываться страх. Этот парень слишком много говорил
о своем намерении убить его. Он ничего не требовал и даже ни о чем не спрашивал
- просто вломился во двор сквозь запертые ворота и сказал: я тебя убью. И он был
чересчур ловок для пьяницы или наркомана. Он был, пожалуй, чересчур ловок даже
для трезвого, тренированного, прошедшего курс боевой подготовки человека...
"Чепуха, - подумал Мельник. - Он просто застал меня врасплох. Я не успел
подготовиться, вот и схлопотал по ушам. Сейчас мы это поправим."
Он собрался с духом, сконцентрировался, насколько это было возможно в
данной ситуации, и ринулся в бой.
Придя в себя, Мельник не сразу понял, где находится и что с ним произошло.
В голове звенело и плыло, и во всем теле ощущалась странная легкость, как будто
оно было наполнено водородом. В то же время щекой, ладонями и правым боком он
чувствовал под собой что-то жесткое - наверное, пол. Он словно парил в пустоте,
одновременно прижимаясь к дощатому полу, как будто его вместе с этим полом - или
не полом все-таки? - выбросило в открытый космос и теперь уносило все дальше от
Земли по кометной орбите. В невесомости Мельнику было худо - тошно, жутко и
одиноко. Пахло в невесомости пылью и яблоками. Совсем как у меня на веранде,
подумал он, и тут его осенило: так это же, наверное, и есть веранда!
Он осторожно открыл сначала один глаз, потом второй. Ощущение невесомости
исчезло, зато сразу же начала жутко болеть голова. Он лежал на дощатом полу
веранды, упираясь носом в грязные доски, выкрашенные облупившейся коричневой
краской. На веранде горел свет. Занавески на окнах были задернуты, дверь закрыта
и даже заперта на крюк. Возле неё над открытым картонным ящиком спиной к
Мельнику сидел на корточках незнакомый ему человек в линялом камуфляжном
комбинезоне и, глядя в ящик, задумчиво насвистывал какой-то грустный мотивчик.
Память мало-помалу возвращалась к Мельнику, но в его воспоминаниях все равно
зиял огромный провал. Он помнил все до того момента, как бросился на незнакомца,
намереваясь превратить его в отбивную. На этом воспоминания обрывались, и
Мельник, поразмыслив, пришел к выводу, что провал был не так уж и велик. По всей
видимости, незнакомец оказался настоящим профессионалом - из тех, о которых
Мельник только слышал и которых ни разу в жизни не видал живьем, - и вырубил его
первым же ударом. Пинок в голень и тычок в физиономию в счет не шли - это были
просто дружеские похлопывания. Потом он зачем-то затащил бесчувственное тело на
веранду - это вместо того, чтобы сразу же убить, как обещал вначале. Значит,
разговор все-таки будет, с тоской подумал Мельник и начал прикидывать, как бы
ему добраться до топора, который лежал под лавкой и был ему отсюда отлично
виден.
Думал он об этом без всякого энтузиазма, по необходимости и, в общем-то,
через силу, так как идея была не из лучших. Мельник сильно подозревал, что даже
если ему и удастся каким-то чудом схватить топор, то буквально в следующую
секунду этот топор ему воткнут в.., словом, куда следует. Да ещё и провернут
пару раз для острастки, чтобы не рыпался.
Незнакомец в камуфляже, не переставая насвистывать, вдруг развернулся к
Мельнику всем телом. Мельник поспешно зажмурился, решив пока прикинуться
шлангом: а вдруг пронесет? Впрочем, зажмурился он не до конца, а так, чтобы
видеть своего мучителя сквозь ресницы.
Мучитель сидел на корточках, смотрел мимо Мельника и задумчиво похлопывал
себя по ладони охотничьим ножом. Мельник похолодел, но потом заметил прилипший к
лезвию клочок коричневого скотча и понял, что незнакомец вскрывал ножом ящик.
Тут он похолодел вторично: ящик! Уроет меня Беслан, с тоской подумал Мельник.
Живого в землю закопает. Если, конечно, я к тому времени ещё буду жив...
- Очухался? - по-прежнему глядя мимо Мельника, спросил незнакомец.
Голос у него был усталый, словно бы севший, да и лицо выглядело
осунувшимся, как будто этот человек не спал вторую неделю подряд. В зубах у него
торчала какая-то соломинка, и он задумчиво перебрасывал её языком из одного угла
рта в другой. В общем, на вид ничего страшного - мужик как мужик...
Незнакомец тяжело вздохнул и небрежным жестом бросил нож в висевшие на
поясе ножны. У Мельника немного отлегло от сердца: он терпеть не мог холодного
оружия, особенно когда этим оружием резали его. Поняв, что дальше притворяться
бессмысленно, он открыл глаза.
- Понимаешь, парень, - сказал ему незнакомец, - я ведь действительно
пришел тебя мочить. Но вижу, что поговорить все-таки придется. Я-то думал, что
ты просто подонок, а теперь вижу, что ты ещё и дурак, каких мало.
- Это как же ты увидел? - нашел в себе силы съязвить распростертый на полу
Мельник. Ни на что другое сил у него не было, да и произнесенная фраза, честно
говоря, далась ему с большим трудом.
- А вот заглянул в этот ящик и увидел, - сказал незнакомец. - Ты хотя бы в
общих чертах представляешь, что там лежит? Не представляешь... Ну а кто тебе
подсеял этот подарочек, помнишь?
- Да пошел ты, - с тоской сказал Мельник и попытался сесть. С первой
попытки это ему не удалось, и он решил ещё немного полежать, чтобы поднабраться
силенок. - Ты кто такой - прокурор, следователь? Какого хрена привязался? Пришел
мочить, так мочи.
- Мараться неохота, - сказал гость. - Да и не нужно мне это теперь -
мараться. Вот свяжу тебя хорошенько и позвоню в ментовку. Пожизненное тебе,
можно сказать, гарантировано, но до суда ты не доживешь - кореша тебя из-под
земли достанут и обратно в землю закопают. Знаешь, что в этом ящике? Посмотри.
Человек в камуфляже говорил так устало и равнодушно, с такой ленивой
уверенностью, что у Мельника что-то оборвалось внутри. Он собрался с силами и
сел, заскрипев зубами от нечеловеческих усилий.
- Ну не кривляйся, не кривляйся, - сказал незнакомец. - Не так уж сильно я
тебя приложил. Ты ведь тоже профессионал. Стыдно, Мельник. Конечно, водка, бабы
и сигареты - дело хорошее, но надо же хотя бы зарядку делать иногда. Разжирел,
как кабан, реакции никакой... Тоже мне, офицер! Ну, ползи, ползи сюда, родимый.
Посмотри, какой подарочек тебе друзья приготовили. Ты ведь не чайник штатский,
должен в таких вещах разбираться.
Мельник, кряхтя, поднялся на ноги, кое-как добрел до ящика и заглянул
внутрь, обмирая от нехорошего предчувствия.
Наступило долгое молчание. Потом Мельник сел на пол, крепко ударил себя
кулаками по глазам и тоненько заскулил. Все, что говорил незнакомец, было
правдой - от первого до последнего слова. И это была ещё не вся правда. Вся
правда была во сто раз страшнее.
- Я предлагаю сделку, - неожиданно сказал незнакомец. - Ты мне, я тебе.
Мельник перестал скулить и поднял на Своего гостя полные тоскливого ужаса
глаза.
- Надеюсь, ты понимаешь, что бежать бессмысленно, - продолжал тот. - Если
ты вздумаешь смыться, тебе не жить. Менты - ерунда. Но я буду охотиться за
тобой, пока не поймаю. Я это умею, поверь-. И есть ещё твои друзья, которые тоже
наверняка захотят с тобой встретиться. Ты понимаешь, чем это пахнет? - Он
небрежно поддел носком ботинка крышку ящика, и Мельник испуганно шарахнулся в
сторону, как будто это могло хоть что-то изменить. - Так вот, я предлагаю тебе
сделку. Ты прямо сейчас рассказываешь мне все про этот сундук и про тех, кто дал
его тебе. Еще ты рассказываешь мне про Можайский вал, про хакера, про удавку и
про все остальное. За это я ухожу отсюда и забираю с собой это дерьмо. - Он
снова пнул коробку, так что крышка лежавшего в ней чемодана со стуком
захлопнулась. - А ты садишься в машину и едешь сдаваться ментам. Про коробку
можешь ничего не говорить. Получишь свои двадцать лет, зато, может быть, спасешь
шкуру.
...Когда незнакомец ушел, унося с собой тяжелый чемодан, Мельник неторопливо
вышел во двор и сел в машину. Уже вставив ключ в замок зажигания, он заметил,
что так и не выключил свет на веранде, но, возвращаться не стал.
Он чувствовал себя опустошенным и невесомым. Тяжести на душе не было,
сомнений не осталось, надежды - тоже. Долги были оплачены, а те, что не были, он
собирался оплатить в ближайшее время.
Он завел двигатель, включил заднюю передачу и, хрустя обломками ворот,
выехал со двора. Для этого ему пришлось выставить голову в окошко - смотреть
назад мешал покореженный, - вставший торчком багажник. Это его не огорчило.
Незнакомец в камуфляже был прав: машина ему больше не понадобится.
Выезжая за ворота, он задел зеркалом столб - задел сильно, так, что
зеркало отлетело и разбилось вдребезги. Мельник коротко выругался - по привычке,
а не потому, что разозлился, - резко развернул машину на узкой дороге,
переключил скорость и дал газ. Он принялся шарить рукой по приборному щитку,
пытаясь включить музыку.
Щиток почему-то не светился. Спохватившись, Мельник включил фары, толкнул
кассету в приемную щель магнитолы и закурил. Музыка грохотала, но рев двигателя
перекрывал даже её. Мельник взглянул на тахометр, потом - на спидометр и снова
выругался: оказалось, что он забыл переключить передачу и до сих пор ползет на
первой. "Угроблю движок", - равнодушно подумал он, выжимая сцепление и плавно
переводя рычаг.
Вскоре впереди показался выезд на шоссе. Мельник, не снижая скорости,
выскочил на перекресток и, нарушая все правила, повернул налево - прочь от
Москвы. Изуродованный "додж" тяжело перевалил через газон, высаженный на
разделительной полосе, и, набирая скорость, пошел вперед.
Колонки бархатно ревели голосом Розенбаума, светящиеся указатели мелькали
справа и исчезали во тьме позади машины. Мельник почти не смотрел на дорогу: его
взгляд был прикован к мерцавшей рубиновым огнем стрелке спидометра. "Додж" тянул
великолепно: авария никак не отразилась на его ходовых качествах. Когда стрелка
подобралась к отметке "200" и медленно поползла дальше, машину стало немного
водить из стороны в сторону. Пора, понял Мельник, и стал до боли в глазах
вглядываться в обочину.
Он был спокоен. Скорость всегда помогала ему собраться, сосредоточиться и
отбросить все раздражающие мелочи. Он любил скорость.
Сигарета истлела до самого фильтра, и он не глядя выплюнул её под ноги.
Кажется, окурок упал на колени - какая разница? Еще немного...
Впереди показались огни железнодорожного переезда. Переезд вроде бы был
свободен. Отлично, подумал Мельник. Это как раз то, что надо.
"Караван, караван, караван..." - тянул Розенбаум. Мельник подпевал ему во
всю глотку, не забывая следить за скоростью и в последний раз скрупулезно
выверяя каждую мелочь.
Потом он плавно повернул руль вправо - совсем чуть-чуть, но этого хватило.
Розенбаум замолчал, когда "додж"
Мельника на скорости двести десять километров в час врезался в
осветительную опору. Мельник замолчал тоже, потому что рулевая колонка прошла
сквозь его грудную клетку, и петь ему стало нечем.
Иларион поставил машину на привычное место во дворе и вышел из салона,
прихватив чемодан, стоявший на соседнем сиденье. Чемодан был небольшой, но
чертовски тяжелый - Как, впрочем, и полагалось такому вот чемодану.
Ночь выдалась, мягко говоря, прохладная, в воздухе уже попахивало
приближающимися заморозками. Забродов любил этот запах - пронзительно-чистый,
бодрящий, свежий. Зима как таковая нравилась ему меньше, но приходилось
признать, что, не будь её, в круговороте времен года образовалась бы ничем не
заполненная дырка.
Он поставил чемодан на сухой асфальт, запер дверцу машины и закурил,
прислонившись к теплому радиатору. На черном бархате неба переливались мелкие
стекляшки звезд. Звезд было мало, потому что только самые яркие из небесных
светил могли пробиться сквозь электрическое зарево Москвы. Иларион вспомнил,
каким фантастически красивым выглядит звездное небо в горах или в пустыне, и
подумал, что там, куда он едет, оно тоже будет смотреться недурно - если,
конечно, позволит погода.
Потом он посмотрел на чемодан, который сиротливо стоял на пятачке
освещенного уличным фонарем асфальта. Это было довольно необычное ощущение -
стоять посреди притихшего ночного двора в центре Москвы и лениво покуривать на
сон грядущий в двух шагах от этой штуковины. Забродов поймал себя на том, что
побаивается, как бы случайная искра от его сигареты не попала на чемодан, и
улыбнулся очередной шутке, которую выкинуло его подсознание.
Впрочем, ничего смешного в создавшейся ситуации не было, и Забродов это
отлично понимал. Не понимал он другого: что теперь со всем этим делать? Мельник
рассказал ему многое, но ответа на этот вопрос Иларион не получил.
Бывший десантник работал на чеченцев с того самого момента, как те
выпустили его из плена. Никакого побега конечно же не было. Был договор с
дьяволом, заключенный сломленным, насмерть перепуганным человеком, который
угодил в смертельный капкан и не знал, как из него выбраться.
Если верить Мельнику, идея уволиться из армии и сделаться экспедитором в
японской фирме тоже принадлежала чеченцам. Это могло бы показаться очень
странным, если бы не история с самовзрывающимися телефонами, привезенная
Мещеряковым и Брузгиным из той же Чечни. Связь между боевиками и далекими
островами в Тихом океане теперь была столь же очевидной, сколь и недоказуемой.
Забродов летел на Дальний Восток для того, чтобы обрубить эту связь. В
совпадения он, конечно, верил, но считал, что все хорошо в меру: таких
совпадений, как это, на свете просто не бывает.
Чеченцы обеспечивали проявочные мастерские, магазины и рестораны японской
фирмы "Набуки", расположенные на территории России, криминальной "крышей".
Чеченцы протежировали Мельника при поступлении на работу, причем протежировали,
по его собственным словам, так основательно, что даже исполнительный директор
фирмы, разговаривая с ним, испуганно отводил глаза и отдавал приказы в форме
почтительнейших просьб. Чеченцы курировали работу Мельника и отдавали ему
распоряжения: сделать то-то, поговорить с тем-то, переправить такой-то товар...
Обычно это делал некий Беслан; иногда, впрочем, приказы поступали
непосредственно на компьютер Мельника по электронной почте. От кого они
исходили, Мельник не знал, но подозревал, что не от чеченцев, потому что Беслан
демонстрировал полную неосведомленность в делах, которыми Мельник занимался
после получения таких приказов. Именно таким путем - через Интернет - бывший
офицер-десантник получил приказ убрать засевшего на Можайском валу хакера и
всех, кто окажется рядом с ним.
Ситуация с покушением на Мещерякова, таким образом, прояснилась. Это был
неплохой подарок Сорокину: раскрытое за каких-нибудь полчаса громкое дело,
грозившее превратиться в "глухаря". Но вот дальше шли "подарки" такого масштаба,
что становилось непонятно, кому их преподнести.
Например, чемодан.
Иларион покосился на свою добычу, мирно стоявшую рядом с машиной. Чемодан
был как чемодан - по крайней мере, с виду. Весил он, правда, чертовски много для
чемодана таких размеров - килограммов тридцать, не меньше. Иларион пошарил в
памяти, припоминая полузабытую за ненадобностью премудрость, и удовлетворенно
кивнул: да, именно тридцать, грамм в грамм. Те, кто в весьма отдаленные времена
разрабатывал и собирал эту штуковину, обладали отменным чувством юмора: так и
представлялось, как некто входит в общественное место или государственное
учреждение, улыбаясь, раскланиваясь со знакомыми и непринужденно помахивая
тридцатикилограммовым кейсом... Получалось очень смешно, особенно если учесть
последствия такой прогулки.
Забродов растоптал окурок и закурил ещё одну сигарету. Ночной холодок
пробирал до костей, но хотелось все хорошенько обдумать, прежде чем нести
стоявший рядом с машиной предмет к себе домой. Нужно было, черт подери, решить,
что с ним делать.
Чемодан - точнее, коробку, в которой он лежал, - доставил Мельнику все тот
же Беслан. Что делать с грузом, Беслан не знал, но за несколько часов до его
прибытия Мельник получил по электронной почте очередной приказ: принять у
Беслана груз и, не вскрывая, доставить к указанному сроку в вестибюль гостиницы
"Россия". Там коробку у Мельника якобы должны были забрать, хотя и Забродов, и
сам Мельник (естественно, после того, как ознакомился с содержимым коробки)
пришли к выводу, что ждать в вестибюле гостиницы пришлось бы до самого Страшного
суда.
Срок доставки груза в гостиницу был назначен через неделю, что вселяло
некоторый оптимизм: по крайней мере, у него было время спокойно подумать.
Илариона сильно подмывало найти какой-нибудь способ доставить эту
"посылочку" обратно отправителю, чтобы, когда придет время, машинка включилась
прямо у него под седалищем. Сопоставив информацию, полученную от генерала
Федотова, с рассказом Мельника, было легко предположить, кто являлся этим
таинственным отправителем. Но дело казалось слишком серьезным, чтобы брать на
себя ответственность за единоличное принятие решения. И потом, оставался риск,
что машинка сработает по дороге. Иларион не знал, как она запрограммирована; он
не знал даже, когда и как сумеет добраться до недосягаемого господина Набуки.
Если внутри чемодана тикал таймер, такая неопределенность могла оказаться
роковой. Увы, Забродов не чувствовал себя достаточно компетентным для того,
чтобы самостоятельно разобраться в устройстве чемодана - вернее, в тех
изменениях, которые наверняка были в это устройство внесены. А если обратиться
за помощью к специалистам, чемодан у него сразу же отберут.
"А чего я, собственно, дергаюсь? - подумал Иларион, затягиваясь сигаретой.
- Зачем мне эта художественная самодеятельность? Тоже мне, вершитель судеб...
Просто свернуть этому Набуки шею голыми руками будет в сто раз легче, чем
подбросить ему чемодан. Да и вообще... По воробьям не стреляют из пушки, потому
что от такого способа охоты гораздо больше вреда, чем пользы. Для того чтобы
прекратить деятельность упомянутого господина, вовсе не обязательно отправлять
на дно морское половину острова Хоккайдо. Надо позвонить Федотову. Пусть они
заберут у меня этот сундук, обезвредят и в установленном порядке сдадут куда
следует - на хранение, или, к примеру, на утилизацию... Существует, правда,
вероятность того, что машинка сработает раньше, чем её успеют отключить. О том,
что случится тогда, лучше не думать. Тогда я разом недосчитаюсь многих своих
знакомых. И незнакомых, пожалуй, тоже.
Но каков этот самый Набуки! Он же бяки, он же буки... Экая, право, скотина!
Чем же мы ему так не угодили? Неужели это все из-за островов? Такой, понимаешь
ли, горячий патриот... У него явно не все дома, это факт. Крыша поехала на
старости лет. Сколько ему - семьдесят? Да, точно, семьдесят. Значит, в сорок
шестом было целых пятнадцать. Войну он должен помнить очень даже хорошо. Я,
например, отлично помню, что со мной было в пятнадцать лет. Не каждый день,
конечно, но все памятные события до единого. Первая любовь и все такое... У меня -
первая любовь, а у него - Хиросима и Нагасаки, не говоря уже обо всем остальном.
Правда, если так рассуждать, и впрямь можно прийти к выводу, что это он устроил
американцам одиннадцатое сентября. Тогда получается, что он - настоящий дьявол,
а бен Ладен, скажем, - просто бородатый клоун, марионетка, шут гороховый...
Добраться до кукловода - это очень заманчиво, но, как правило, трудновыполнимо.
И что, скажите на милость, мне делать с чемоданом?" Он закурил третью по
счету сигарету и стал добросовестно пытаться решить этот вопрос, но очень скоро
обнаружил, что думает почему-то не о чемодане, а о том, каким образом оказался
втянутым в эту историю. Ведь, если припомнить все как следует, началась она
гораздо раньше, чем Мещерякова нашпиговали пулями в том подвале на Можайском
валу. Похоже, во время памятного разговора в Завидовском заповеднике генерал
Федотов имел в виду что-то вполне определенное. Он уже тогда о многом
догадывался и многое знал. Знал он, в частности, и то, что бывший инструктор
учебного центра Иларион Забродов окончательно отошел от дел и что заставить его
принять участие в разрабатывавшейся операции будет практически невозможно. В то
же время он, Забродов, был идеальной кандидатурой хотя бы потому, что являлся
частным лицом, доказать связь которого с тем же генералом Федотовым было бы
невозможно.
Ведь не генерал организовал покушение на Мещерякова, из-за которого
Иларион согласился принять участие в этой безумной афере. На что же он тогда
рассчитывал?
И потом, как все-таки Матвей Брузгин отыскал его в том японском ресторане?
В темноте раздались неторопливые шаги. Кто-то приближался, негромко
постукивая каблуками по асфальту. Иларион бросил быстрый взгляд на чемодан, попрежнему
стоявший почти в центре светового круга. Не ко времени разыгравшееся
воображение живо нарисовало ему веселенькую картинку: пока он дерется с шайкой
грабителей, один из них тихонько подкрадывается сзади, хватает чемодан и дает
стрекача. Забродов усмехнулся: бедняги, наверное, даже не поймут, что именно
сперли, и попытаются толкнуть добычу где-нибудь на радиорынке, а то и просто
возле первого попавшегося магазина, где торгуют бытовой техникой и
радиодеталями...
Он прислушался и немного расслабился: никакой шайки поблизости не было, за
это он мог поручиться головой и своим добрым именем. Человек, шедший к нему из
темноты, был один - скорее всего просто случайный прохожий или запоздалый
собачник, который вывел на прогулку своего чересчур нетерпеливого питомца.
Человек, шаги которого так обеспокоили Забродова, показался на границе
светового круга. Это была молодая женщина, одетая без всяких затей: джинсы,
простая кожаная куртка и ботинки на толстой подошве. Когда незнакомка подошла
поближе, Иларион увидел, что она довольно хороша собой, почти не пользуется
косметикой или пользуется очень умело - так, что это совершенно не бросается в
глаза. Волосы у неё были каштановые, собранные на затылке в конский хвост, и
очень густые. Иларион посмотрел на часы. Было начало второго - не самое удобное
время для одиноких прогулок.
- У вас сигаретки не найдется? - поинтересовалась незнакомка.
"Довольно примитивный ход", - снисходительно подумал Иларион, доставая из
кармана пачку и протягивая её женщине. С любовником поссорилась, наверное. Или с
мужем. Хуже, если с мужем, не люблю я этого... Хотя мне-то какое дело? Мне сейчас
не до этого, у меня самолет в три.., в смысле, в пятнадцать ноль-ноль.
Он чиркнул зажигалкой и поднес её женщине. Та благодарно кивнула, глубоко
затянулась сигаретой, выпустила дым и спросила, указав глазами на чемодан:
- Уезжаете?
Он неопределенно повел плечами и ответил:
- В этом роде.
В незнакомке было что-то настораживающее. Иларион не сразу понял, что это
такое, а потом вдруг сообразил: голос. Ее голос казался Забродову мучительно
знакомым, слышанным где-то совсем недавно. Даже не столько сам голос, сколько
интонации...
Он начал пристально вглядываться в незнакомку, пытаясь найти в этом,
бесспорно, миловидном и привлекательном, но совершенно чужом лице знакомые
черты.
- Ну что смотришь, Забродов, - с усмешкой спросила она, - не признал?
- Ба, - тихо сказал Иларион. Он действительно чувствовал себя сраженным
наповал. - Ну и ну! Здравствуйте, Анастасия! Чем вызвано такое преображение?
Его так и подмывало спросить, за каким дьяволом она вообще сюда явилась,
но он чувствовал себя немного виноватым за то, как поступил с нею в ресторане, и
потому сдержался.
- Во-первых, меня зовут Нина, - сказала она. "Ну конечно, - подумал
Забродов. - Я ведь сразу решил, что Анастасия Самоцветова - просто псевдоним. На
самом деле таких имен просто не бывает."
- Очень приятно, - сказал он вслух. - А во-вторых?..
- А во-вторых, вы улетаете, и мне не хотелось, чтобы я запомнилась вам
полной идиоткой.
- Стоп, - сказал Иларион. - А откуда вам известно, что я улетаю? На
чемодане это не написано.
- Интересный у вас чемодан, - сказала Нина. - Может быть, хватит
притворяться? Генерал уверен, что вы давно меня раскусили.
- Он мне льстит, - ответил Иларион. - Я начал догадываться всего пару дней
назад... Что ж, нет худа без добра. Теперь я, по крайней мере, знаю, кому
выставить счет за ремонт моей машины. Это было сделано в духе спецназа - грубо,
но эффективно. Вы что же, всерьез рассчитывали таким манером выжить меня из
Москвы аж на Дальний Восток?
- Это ведь было только начало, - скромно потупилась Нина. - Я способная.
Иларион неопределенно хмыкнул.
- Любопытно, - сказал он, - а Мещеряков был в курсе?
- Он и придумал, - прозвучало в ответ.
- Можно было сразу догадаться, - проворчал Забродов. - Это в его духе.
Старый козел! Знаете, что я скажу ему первым делом, как только он придет в себя?
Не рой другому яму.
- Ну будет вам, - мягко сказала Нина. - Вы же так не думаете.
- Это факт, - пробормотал Забродов - Того, что я сейчас думаю, женщине
вслух не скажешь. Слушайте, а зачем вы вообще пришли? Ведь с вечера; наверное,
караулите.
- Зачем пришла? Ну и вопрос... Попрощаться. Извиниться. Особенно за то
безобразие в ресторане. Правда, вы тоже были хороши. Если все мужики начнут
утихомиривать женщин, тыча их пальцами в нервные узлы...
- Ну извините. Это я от растерянности. Уж очень крепко вы меня достали.
Хотя, если бы я знал, кто вы такая на самом деле, тычком в нервный узел дело бы
не ограничилось.
- Ну, при других обстоятельствах я бы тоже не стала прикидываться,; что вы
попали куда целились, а дала бы сдачи.
- Ах, вот как?
- Да, вот так!
- Слушайте, - сказал Иларион, - а ведь я вас, кажется, припоминаю. Учебный
центр, да? Занятия по рукопашному бою. Я еще, помнится, все удивлялся: ну на кой
черт эта пигалица сюда влезла? Вы сильно изменились.
- В худшую сторону?
- Да нет, пожалуй, наоборот. Или это здесь освещение такое?
- Все-таки вы хам, Забродов. Солдафон. Мне о вас все уши прожужжали: ах,
книгочей, ах, фантазер, ах, дамский угодник! А он держит замерзшую женщину на
улице и говорит двусмысленные комплименты, да ещё и с такими уточнениями, что
другая на моем месте давно развернулась бы и ушла.
- Я просто даю вам возможность докурить, - сказал Иларион. - И потом, вы
ведь все равно не уходите.
- Да, - сказала она, - не ухожу. Сама не знаю почему.
- Чаю, наверное, хотите, - вкрадчиво предположил Забродов.
- Наверное, хочу.
- С коньяком?
- Пожалуй, без. Я имею в виду - без чая.
Забродов не выдержал и все-таки рассмеялся.
- Наш человек, - сказал он. - Договорились. Но если окажется, что вас
опять прислал Федотов...
- Успокойтесь. Если генерал узнает, что я у вас была, мне крупно влетит.
- Тогда пошли, - решительно сказал Иларион и подхватил чемодан. При этом
он едва не крякнул: он уже успел забыть, какая эта штука тяжеленная. - Пойдемте
греться, Нина.
К счастью, Нина не стала спрашивать, почему он таскается с чемоданом и что
у него там, внутри. Дома Иларион первым делом сунул чемодан под вешалку и ногой
задвинул его подальше: с глаз долой - из сердца вон. Леший с ним, решил он. До
пятнадцати ноль-ноль ещё вагон времени - успею решить, что делать с этим куском
дерьма.
Только оказавшись у себя на кухне и увидев в мойке грязные рюмки, Иларион
вспомнил, что коньяк они выпили вдвоем с Сорокиным. Он озадаченно поскреб
затылок и вернулся в комнату. Нина стояла прислонившись плечом к книжной полке и
перелистывала сборник японской поэзии, который Забродов перечитывал накануне на
сон грядущий, чтобы проникнуться японским национальным самосознанием. В комнате
горел верхний свет, что давало Нине возможность разбирать мелкий шрифт, а
Забродову помогло убедиться в том, в чем он и так не сомневался: она
действительно сильно похорошела со времени их последней встречи в учебном
центре, превратившись из угловатой девчонки в очень привлекательную женщину. А
если сравнивать её с Анастасией Самоцветовой, роль которой она так успешно
исполняла, то ещё и помолодела лет на десять - пятнадцать...
Иларион украдкой посмотрел на часы и мысленно махнул рукой: плевать, в
самолете высплюсь. Полет будет долгий, с ума можно сойти от скуки. Хорошо бы
проспать его целиком, но это вряд ли получится. Побриться, что ли?
- Знаете, Нина, - сказал он виновато, - получилась страшная неприятность.
Оказывается, весь мой коньяк вылакал один бессовестный мент. Я вытягивал из него
строго секретную информацию, а чтобы информация легче вытягивалась, смазывал его
гортань французским коньяком. У него оказался неожиданно большой расход
смазочного материала, и вот...
- Странный народ эти японцы, - задумчиво сказала она, закрывая книгу и
кладя её на место. - Совершенно другая система мышления. Как инопланетяне. Помоему,
понять их до конца невозможно.
- Теперь - да, - сказал Иларион. - Если бы они остались такими же, какими
были до так называемого открытия Японии американской эскадрой коммодора Перри,
понять их было бы легче. Но теперь на их менталитет наложилась европейская
культура, и получился такой винегрет, что они сами, как мне кажется, до сих пор
не в состоянии разобраться, где там у них морковка, а где соленый огурец. И
вообще, ещё одно слово о Японии и японцах, и я решу, что вы здесь все-таки
выполняете задание. Ну их к дьяволу, честное слово! Меня уже тошнит от
разговоров и мыслей про Японию.
- Простите, - сказала Нина. - Я просто пыталась представить, с чем вам
придется столкнуться.., там.
- А, - легкомысленно махнул рукой Забродов, - с чем придется, с тем и
столкнусь. Зачем заранее переживать? Так вы будете чай?
- Да, конечно. А на горячий душ вашего гостеприимства хватит? Я
действительно замерзла, как волчий хвост в проруби.
- Душ в вашем распоряжении, - сказал Забродов. - А что касается его
температуры, так это не ко мне. Это - в городские теплосети...
Он ушел на кухню, поставил на плиту чайник, закурил и присел на табурет у
окна. В ванной зашумела вода, стукнуло упавшее на дно ванны мыло. Вот так,
подумал Забродов, глядя на свое размытое отражение в черном стекле. Эх, ты,
старый мерин, а все туда же... А главное, как просто все это делается в наше
время!
"Только не надо быть ханжой, - сказал он себе. - Ханжество - далеко не
лучшая человеческая черта, и происходит оно либо от ограниченности, либо от
зависти - почему, дескать, кто-то может, а мне нельзя? И потом, это всегда было
просто. И сложно тоже было. Это зависит не от эпохи, а от обстоятельств. Мы с
ней во многом одинаковы и не нуждаемся в фиговых листках, которыми в так
называемом приличном обществе принято маскировать свои намерения. Это нормально.
Это нормально даже в том случае, если я герой не её романа и сегодня она просто
решила немного приподнять мой боевой дух перед предстоящей операцией. Но это -
вряд ли, вряд ли... Почему вряд ли? Да потому, что мне этого не хочется. Уж очень
это получается унизительно: любовь по заданию с последующим предоставлением
подробного рапорта о ходе выполнения такового. Так и представляю себе Федотова,
который читает этот рапорт и прикидывает на карманном калькуляторе эффективность
воздействия женских прелестей на изношенную психику некоего военного пенсионера.
То есть, Федотов, конечно, на это способен. Если это потребуется для дела,
старый хрен прочтет такой вот рапорт или, скажем, просмотрит видеозапись и даже
не покраснеет. И я бы не стал его осуждать, только очень уж это противно. Нельзя
же вечно подозревать всех на свете.
Не хочу. Надоело."
Он раздавил сигарету в пепельнице, сходил в прихожую и перенес чемодан
Мельника из-под вешалки в кладовку. Совсем выкинуть проклятую штуковину из
головы никак не получалось. Потом он пошел на кухню проверить чайник. Чайник уже
вскипел. Иларион сполоснул кипятком заварник, насыпал туда заварки, но тут из
душа вышла Нина... Словом, вышло так, что чай остался невыпитым.
Позже, когда Нина уже спала, разметав по подушке свои чудесные волосы,
Забродов долго лежал с открытыми глазами, наблюдая, как редеет за окном темнота,
и думал. Потом он вдруг ухмыльнулся - широко и очень хитро, как школяр,
измысливший очередную каверзу, повернулся на бок и мгновенно уснул. Сон его был
спокойным и крепким, потому что Забродов наконец решил, что ему делать со
свинцовым чемоданом, в котором хранился один из ядерных мини-зарядов, бесследно
исчезнувших из военных арсеналов после развала СССР.
Он проснулся поздно, в половине восьмого утра, и сразу же испугался, что
проспал. Подняв голову, он посмотрел на Нину. При утреннем освещении она
выглядела ничуть не хуже, чем вечером, что, как неоднократно убеждался Иларион,
среди женщин встречается не так уж часто. Задуманная накануне операция с
чемоданом вдруг показалась ему не столь уж важной. "Но-но, - строго сказал он
себе и начал осторожно, чтобы не потревожить Нину, выбираться из постели. -
Раздухарился, старый хрен!"
Он встал, прихватил со стула одежду, сунул под мышку телефон и на цыпочках
удалился в ванную. По мере того как ночная лень уходила из пробуждавшегося тела,
оставшаяся в постели женщина все больше отодвигалась на второй план. Вот так
всегда, подумал Иларион, закрывая за собой дверь ванной и осторожно задвигая
защелку. Все хорошее кончается быстрее, чем к нему успеваешь привыкнуть, и даже
не то что привыкнуть, а хотя бы разобраться, хорошо это было или плохо... Ха,
плохо! Давайте не будем кокетничать, товарищ капитан. Давайте будем выражаться
честно и прямо, как и полагается людям военным, а не каким-нибудь шпакам: это
было здорово. Вам в вашем возрасте на такое, собственно, и рассчитывать-то не
приходилось, а вот поди ж ты...
Он улыбнулся, скорчил зверскую рожу своему отражению в зеркале, включил
душ и стал, одной рукой натягивая штаны, большим пальцем другой набирать номер
генерала Федотова.
- Доброе утро, товарищ генерал, - сказал он, когда Федотов ответил. -
Забродов беспокоит. Тут такое дело... Видите ли, я случайно нашел ядерный
чемоданчик. Вам не требуется? Уступлю по дешевке.
- Не понял, - сказал Федотов. - Ты что, пьяный? Повтори, что ты там нашел.
Иларион повторил. Некоторое время генерал молчал, а потом осторожно, с
почти вопросительной интонацией, послал Илариона в место, которого нет ни в
одном географическом атласе, но которое с легкостью можно найти в атласе
анатомическом.
- Хорошо, - сказал Иларион. - Я так понял, что вы советуете мне обратиться
в милицию.
Ему пришлось на какое-то время отвести трубку подальше от уха.
- Никаких шуток, - сказал он, когда генерал выдохся. - Кто же шутит
святыми вещами?
- Я пришлю людей, - после длинной паузы сказал генерал. - И учти: я дам им
приказ стрелять на поражение, если окажется, что это розыгрыш. Вот уж это точно
не шутка.
- Одну секунду, - сказал Иларион и сжато, уже без всяких шуток, объяснил
Федотову, что ему от него требуется.
- Я подумаю, - без особого энтузиазма сказал генерал. - Ерунда какая-то.
Не пойму, зачем тебе это нужно Но это точно?..
Окончание вопроса повисло в воздухе, но и без слов было ясно, что имел в
виду Федотов. Кажется, ему было трудно поверить в то, что он услышал, Забродову
стало жаль старика. В самом деле, каково это: проснуться в одно прекрасное утро
и вдруг, без подготовки, услышать такое? Служба, подумал Иларион. Хочешь спать
спокойно - иди в дворники.
- Точно, - сказал он. - То есть включать я, конечно, не пробовал, но
думаю, что, если бы попробовал, вы бы это заметили.
- Я пришлю людей, - повторил Федотов и отключился.
Иларион положил трубку на крышку стиральной машины, взялся обеими руками
за штаны, но передумал и все-таки полез под душ, тем более что вода все равно
лилась и уже успела из едва теплой превратиться в горячую. Когда он, умытый,
свежий и лохматый после душа, вернулся в комнату, Нина уже не спала. Она
улыбнулась ему, придерживая у подбородка одеяло, и Илариону почудился в этой
улыбке оттенок робости.
- Привет, - сказал он. - У тебя странное выражение лица. Это спросонья или
что-то не так?
- Забудь, - сказала она. - Поговорим об этом, когда ты вернешься. Если
захочешь, конечно.
- Конечно захочу, - усмехнулся Забродов. - Когда такому старому валенку,
как я, выпадает такой шанс, надо быть полным кретином, чтобы добровольно от него
отказаться.
- Цинизм - оружие слабых, - сказала Нина.
- Это афоризм, - с важным видом заявил Иларион. - Есть ещё один афоризм.
Правда, грубоватый. С бабой спорить - себя не уважать.
- Казарма, - поморщилась Нина. - Хотя суть схвачена верно. А кому ты
звонил?
- Звонил? - Иларион сделал большие глаза. - Из ванной?
"Ну вот, пожалуйста, - подумал он. - За первой ночью - первый допрос. Всетаки
женщины - странные существа. Так им все и расскажи..."
- У тебя телефон в руке, - сказала Нина. - Странные существа - женщины,
правда? Все им надо знать, везде они суют свой любопытный нос...
Иларион вздрогнул. "Ну и ну, - подумал он. - С каких это пор в нашем
учебном центре стали готовить телепатов? Все-таки я здорово отстал от жизни..."
- Я звонил приятелю, - сказал он, чтобы закрыть тему. - Не хотел тебя
будить. Кофе хочешь?
- Хочу. Ты ведь звонил насчет чемодана? Иларион резко обернулся, стоя в
дверях.
- Я же все-таки офицер, - виновато сказала Нина. - Сначала я думала, что
чемодан просто похож, а потом, когда ты на лестнице так потешно притворялся, что
тебе не тяжело... Свинцовая оболочка, плюс масса заряда, итого - тридцать кило
чистого веса. Не слишком удобная вещица для того, чтобы носить её одной рукой.
- Елки-палки, - сказал Иларион. - Значит, ты меня сразу расколола... Зачем
же ты осталась? Надеюсь, не из-за острых ощущений? Знаешь, когда-нибудь ты
сможешь выгодно продать мемуары. "Секс на ядерном заряде" или что-нибудь в том
же духе.
- Я осталась, потому что мне этого хотелось, - твердо ответила Нина. - И
хватит молоть чепуху. Дадут мне когда-нибудь кофе или нет?
Сварить кофе Иларион не успел, потому что в дверь позвонили. "Оперативно,
- подумал он. - Ну, ещё бы! Федотов наверняка боится, как бы я не начал крутить
ручечки и дергать за провод очки."
- Ты лежи, - сказал он, заглянув в комнату по дороге к двери. - Это
быстро. Заберут и уедут. О'кей?
- Ладно, - сказала Нина.
Забродов открыл дверь и попятился. На пороге стоял генерал Федотов
собственной персоной.
- Когда ты позвонил, я как раз проезжал неподалеку. - объяснил он. - Решил
убедиться собственными глазами. При всем моем уважении к тебе, в это как-то
трудно поверить.
- Да уж, - промямлил Иларион.
Генерал шагнул вперед и в нерешительности остановился, поскольку Забродов
все ещё торчал в дверях, загораживая ему дорогу.
- Ты чего? - спросил он подозрительно. - Пускать меня не хочешь, что ли?
- Что вы, как можно, - спохватился Иларион и с большой неохотой отступил в
сторону, давая Федотову пройти. - Это я так... Обалдел от неожиданности.
- Обалдел он... А что тогда про меня говорить? Доведете вы меня до инфаркта,
черти окаянные.
- Ничего, - сказал Иларион, лихорадочно соображая, как быть. - Сейчас
кофейку организуем, поправим нервишки... На кухню, товарищ генерал, а то у меня
там неприбрано...
- Нашел, чем удивить, - проворчал Федотов, - неприбрано... Как будто у тебя
когда-нибудь бывает прибрано! Не люблю я на кухне сидеть. Годы мои не те - по
табуреткам маяться.
- А я вам подушечку... - заикнулся было Иларион, но генерал уже решительно
шагнул мимо него в комнату. На пороге он остановился. Повисла нехорошая пауза.
- Так, - медленно, веско сказал Федотов. - Это и есть твой мини-заряд?
- Здравия желаю, товарищ генерал, - невозмутимо прозвенел голос Нины.
Иларион заглянул через плечо Федотова в комнату. Нина, полностью одетая и
даже причесанная, сидела на краешке дивана, чинно сложив руки на коленях.
Свернутая в тугой валик постель лежала в уголке дивана, прикрытая старой
газетой. Рядом с Ниной обложкой кверху лежал раскрытый посередине сборник
японской поэзии. Забродов схватил себя за нос двумя пальцами и крепко сдавил,
чтобы ненароком не разразиться неприличным ржанием. Переждав пару секунд, он
отпустил нос и сказал:
- Вы что, знакомы? Надо же... Эх, товарищ генерал! А сами говорили, что не
знаете никакой Самоцветовой... Или вы с ней потом познакомились? Отбить, наверное,
хотели?
...После отъезда спецгруппы Иларион все-таки сварил кофе, разлил его по
чашкам и принес в комнату на старинном подносе литого серебра. Федотов все ещё
отдувался и озадаченно вертел головой, то и дело принимаясь вытирать шею носовым
платком, как будто в квартире стояла невесть какая жара. Когда Иларион поставил
перед ним поднос с кофе, генерал покосился на свою чашку так, словно опасался,
не налил ли туда Забродов цикуты или ещё чего-нибудь похлеще. На Нину он не
смотрел вообще, а та буквально пожирала его огромными, чересчур преданными
глазами. Иларион сдержал улыбку, подал ей кофе, а потом взял свою чашку и
опустился в свободное кресло напротив генерала: Нина туда сесть, очевидно, не
рискнула, предпочтя насиженное место на диване.
В комнате работал телевизор. Звук был отключен, на экране мелькали кадры
какого-то очередного кровавого безобразия - не то автомобильной аварии, не то
террористического акта. Иларион скользнул по картинке равнодушным взглядом и
вдруг напрягся: на экране был виден разбитый в лепешку "додж", на полном ходу
врезавшийся в осветительную опору. Марка и цвет были Илариону знакомы, но это
полбеды: он узнал смятый багажник с отскочившей крышкой и понял, что Мельник
выбрал единственно верный путь к разрешению всех своих неразрешимых проблем. Он
был трусливым скотом и садистом, он чуть не послужил причиной гибели тысяч и
тысяч людей, но настроение у Забродова все равно испортилось.
На экране спасатели в своих световозвращающих комбинезонах принялись
кромсать гидравлическими ножницами сплющенный металл, пытаясь извлечь тело
водителя. Иларион поискал глазами пульт, не нашел, привстал с кресла и выключил
телевизор по старинке, вручную. Экран погас, и сразу стало легче.
- Ну? - сказал генерал, сердито глядя в чашку.
- Нет, ребята, - со вздохом сказал Иларион, - я не гордый. Не заглядывая
вдаль, я скажу: зачем мне орден? Я согласен на медаль!
- Болтун, - убежденно произнес Федотов.
- Твардовский, - поправил Иларион. - "Василий Теркин". Помните, как он там
из трехлинейки "мессер" завалил? А потом говорит: нет, говорит, ребята, я не
того, не гордый...
Нина отвернулась и стала осторожно прихлебывая кофе, смотреть в окно. За
окном не было ничего интересного, если не считать голубя, который, поминутно
скрежеща коготками по жести, бродил по карнизу.
Генерал терпеливо пропустил мимо ушей тираду Забродова, подождал ещё
немного и сказал:
- А если по существу?
Иларион сделал большие глаза и с трагическим выражением лица кивнул в
сторону дивана.
- Перестань корчить рожи, - строго сказал генерал. - Об этом надо было
думать раньше. Нет, это ж надо такое учудить! - не выдержав, взорвался он. -
Заниматься черт знает чем с ядерным зарядом под кроватью! Извращенцы, - закончил
он с отвращением.
- Да, - сказал Иларион. - Моральный облик ваших сотрудников оставляет
желать лучшего. Плохо у вас поставлена воспитательная работа, товарищ генерал!
Сплошные неуставные взаимоотношения. Но вы сами виноваты. Сначала подсылаете ко
мне женщин, а потом чем-то недовольны. А чемодан, между прочим, стоял не под
кроватью, а в кладовке.
- Да, это в корне меняет дело, - ядовито согласился Федотов. - Собачья у
меня работа, - вдруг признался он. - В кои веки случится что-то занятное, и ведь
никому не расскажешь! А расскажешь, так не поверят. В кладовке... - Он неожиданно
фыркнул в чашку, едва не расплескав кофе. - Анекдот! Ну признайся, Иларион, ты
ведь специально это устроил?
Забродов отчаянно замотал головой - Никак нет. Нога попала в колесо,
понимаете? Федотов тяжело, по-стариковски развернулся в кресле и некоторое время
внимательно разглядывал Нину, которая так же внимательно разглядывала что-то за
окном, хотя там уже не было даже голубя. Голубь улетел, оставив после себя лишь
пару перышек да несколько живописных визитных карточек.
- Да, - закончив осмотр, согласился генерал. - Это я могу понять. Это мне
доступно.
Нина отвернулась от окна и взглянула на него с живым интересом.
- Но-но, - сказал Федотов. - Ты кому глазки строишь, коза? По гауптвахте
соскучилась? Твоя школа, - сообщил он Забродову и вдруг посерьезнел, словно его,
как телевизор, переключили на другой канал. - У нас мало времени, Иларион. Ведь
история, я полагаю, длинная?
- Да не так чтобы очень, - вздохнул Иларион. - Дурацкая - это да. Нелепая
- сколько угодно. А длинная... Нет, пожалуй, не длинная.
Он залпом допил кофе и подробно рассказал присутствующим, кто такой
Мельник, как и откуда попал к нему пресловутый чемодан и что Мельник должен был
с этим чемоданом делать. Не умолчал он и о том, каким образом раздобыл эти
сведения, а в качестве завершающего штриха сообщил, что только что видел бывшего
владельца чемодана по телевизору, и описал его плачевное "состояние. Рассказ
получился сжатым, весьма информативным и имел законченную форму, то есть сильно
напоминал идеально составленный рапорт, в представлении генерала Федотова. В
этом рапорте было одно-единственное слабое место, но опытный взгляд генерала
сразу же за него зацепился.
- А как, собственно, ты вышел на этого Мельника? - спросил генерал.
- Погода сегодня чудесная, - невпопад ответил Забродов. - Вылечу,
наверное, точно по расписанию. Главное, чтобы в пункте назначения не было
тумана. Вы прогноз погоды не слышали, товарищ генерал?
Федотов побарабанил ногтями по краю кофейной чашки, и та отозвалась
мелодичным звоном.
- Вот что, капитан, - сказал он. Иларион удивленно вскинул брови, но
Федотов смотрел не на него, а на Нину. - Поезжай-ка ты, дочка, в нашу контору и
пробей этого... Беслана, да?.. Пробей его по всем нашим каналам. Можешь связаться
с ФСБ, с Потапчуком. Сошлись на меня, он поможет. Этого стервеца надо взять, он
многое может рассказать, и тянется за ним немало - и по нашей линии, и по какой
угодно...
Нина торопливо поднялась и направилась к двери, но на полпути остановилась
и посмотрела на Илариона.
Федотов неловко завозился в кресле, покряхтел и сердито сказал:
- Сами выходите, если вам надо. Я пожилой человек, и кресло удобное... Мне и
тут неплохо. Могу отвернуться, если хотите.
Иларион медленно покачал головой и встал. Нина уже была в куртке. Она
улыбнулась Забродову, вынула из кармана шариковую ручку, записала прямо на
дверном косяке какой-то номер, кивнула обоим мужчинам и быстро вышла.
- Телефон, - уверенно сказал Федотов, когда за ней захлопнулась дверь.
Иларион промолчал. Он и без Федотова видел, что это телефонный номер.
- Интересно, чем ты их берешь? - спросил генерал.
- Начитанностью, - буркнул Забродов, падая обратно в кресло.
Генерал взял со стола метательный нож, задумчиво поковырял его кончиком
под ногтем большого пальца, укололся, коротко выругался, положил нож на место и
принялся сосать палец.
- Как насчет моей просьбы? - поинтересовался Иларион.
- Насчет медали, что ли? - спросил генерал, озабоченно разглядывая палец.
- Насчет медали все ясно, - усмехнулся Забродов. - Бойцам невидимого
фронта - невидимые правительственные награды... Посмертно. Я насчет чемодана,
аэропорта и всего прочего.
- Чемодан тебе скоро привезут, - проворчал генерал. - Если не взорвутся к
чертовой матери, конечно. Времени-то маловато, а ради тебя они в лепешку
расшибутся. Если бы ты вечером позвонил, было бы другое дело. Но ведь ты же был
занят!
- Нечего вам на меня ворчать, - сказал Иларион. - Во-первых, была уже
ночь, а никакой не вечер. Нормальные люди в это время уже спят, и вы в том
числе. Я вам выспаться дал! Вы бы полночи нервничали, людей собирали, а потом
они бы все равно взорвались - не впопыхах, так спросонья... Какая разница?
Генерал ответил в рифму - образно, но совершенно неприлично. Забродов
вздохнул.
- Хотите ещё кофе?
- Не хочу я твоего кофе, - ворчливо ответил Федотов. - У меня от него
мотор стучит. Насчет аэропорта не волнуйся. Пройдешь мимо контроля, я уже
договорился. Ну за дополнительный вес, конечно, придется раскошелиться.
- Тридцать кило! - возмутился Забродов.
- Это была твоя идея, - напомнил генерал. - Не понимаю, на кой черт тебе
это надо.
- Долг платежом красен, - сказал Забродов. - Каждому воздается по делам
его, понимаете? Пускай прочувствует на собственной шкуре, каково это - быть
жертвой террористического акта.
Говоря это, он улыбался, но глаза оставались непривычно жесткими, как
будто он сидел не за столом в собственной квартире, а в засаде. Федотов подумал,
что давно не видел Илариона Забродова таким, и мысленно посочувствовал
незнакомому японцу.
- Ты давай, - сказал он, - собирайся потихоньку. Я, с твоего позволения,
пока посижу здесь. Все равно работать не смогу, пока ты не улетишь. Не обращай
на меня внимания, ладно? Собирайся.
- Да я уже давно собрался, - ответил Иларион, но все-таки встал. - Книжку
вам дать? Скучно ведь, наверное.
- Хотел бы я немного поскучать, - вздохнул Федотов. - Да разве ж вы
дадите?
- А вы подайте рапорт и ступайте себе на пенсию, - тоном профессионального
провокатора сказал Иларион. - Мещеряков давно по генеральским погонам тоскует.
Будете рыбку удить, помидоры выращивать, скучать перед телевизором... А когда
вашему преемнику от вас что-нибудь потребуется, он вам машину изуродует,
сумасшедшую бабу подсунет, хулиганов каких-нибудь на вас натравит, потому что
прямо попросить о помощи ему будет неудобно. Неловко, знаете, пенсионера по
пустякам беспокоить...
Генерал крякнул.
- Ну извини, - сказал он. - И вообще, это была идея твоего закадычного
приятеля. Забродов посмотрел на часы.
- Время ещё есть, - задумчиво проговорил он. - Может, наведаться в
госпиталь? Перекрыть ему, гаду, кислород, или что там у него... А то, не ровен
час, оклемается и ещё что-нибудь учудит. Нет, серьезно, от него одни
неприятности. Если бы не он, я бы нипочем об этот чертов чемодан не споткнулся.
Поедемте вдвоем, а? Вы на стреме постоите, а я его подушкой придушу. Или
наоборот.
- Давай свою книжку, - вздохнул генерал и вынул из внутреннего кармана
футляр с очками. - От твоего юмора и в самом деле удавиться хочется.
Иларион озадаченно почесал в затылке, прикидывая, какое чтиво предложить
генералу, а потом взял с дивана томик японских поэтов.
- Вот, - сказал он, - полюбопытствуйте. Ознакомьтесь с психологическим
портретом противника.
Федотов подозрительно оглядел обложку и перелистал несколько страниц.
- Так это же стихи, - сказал он. Иларион пожал плечами.
- Конечно. Причем в довольно приличном переводе. Я вам уже говорил, что
одиннадцатое сентября задумал поэт.
- Ты все-таки считаешь, что наш японец имеет отношение к одиннадцатому
сентября?
- А вы, товарищ генерал, разве так не считаете? Даже после этой истории с
чемоданом? Вы только представьте себе, что могла натворить эта штука, если бы
она взорвалась в вестибюле гостиницы "Россия"!
Федотов не спеша водрузил на нос очки и закрылся книгой. Воцарилось
молчание, нарушаемое только шелестом переворачиваемых страниц. Воспользовавшись
паузой, Иларион навел в комнате порядок, то есть отнес на кухню поднос с
кофейной посудой и убрал на место все ещё спрятанное под прошлогодней газетой
постельное белье.
Потом привезли чемодан. В квартиру его внес Матвей Брузгин, и Забродов
понял, что это не случайно: генерал Федотов принял меры к тому, чтобы сузить
круг людей, посвященных в эту историю. Наблюдая за тем, как Брузгин
протискивается в прихожую, Иларион в который уже раз подумал, как, наверное,
хорошо быть простым обывателем. Ходи себе на работу, смотри по выходным футбол,
пей пиво и ни о чем не думай. Если ты не полный идиот, все у тебя будет хорошо и
гладко, и тебе даже в голову не придет, что вот только что, сию минуту, в какомнибудь
неприметном, забрызганном грязью автомобильчике мимо тебя провезли
ядерный заряд, способный стереть с лица земли пол-Москвы. И если даже отголосок
чего-нибудь подобного ненароком просочится в газеты, ты только пожмешь плечами
и, раздраженно отшвырнув скомканный лист, проворчишь: "Брехня. Надоело..."
Квадратный и приземистый Матвей Брузгин управлялся с чемоданом легко и
небрежно, словно тот весил не тридцать килограммов, а три. Иларион даже
заподозрил подмену и поспешил с ненужной предупредительностью принять у Матвея
чемодан. Подмены не было: проклятая штуковина весила столько же, сколько и
вчера, и даже ещё больше, потому что спецы из управления упрятали её в другой
чемодан, с виду неотличимый от обычного дорожного кейса.
- Ручка-то выдержит? - подозрительно спросил Забродов, оглядывая
пластиковый корпус со всех сторон.
- Не боись, выдержит, - успокоил его Брузгин. - Если не станешь этой
хреновиной кого попало по башке молотить, непременно выдержит. А сдуру, сам
знаешь, что можно сломать... А, товарищ генерал, и вы здесь! Здравия желаю.
- Здравствуй, Матвей, - сказал генерал, опуская книгу и неторопливо снимая
очки, которыми пользовался только для чтения. В эту минуту он больше всего
напоминал не генерала, а пожилого учителя - ну максимум, директора школы. -
Проходи, показывай, что вы там наковыряли.
- Значит, так, - сказал Брузгин, отбирая у Илариона чемодан и без
церемоний водружая его на стол прямо поверх разбросанных книг.
Забродов поморщился, но промолчал: на перевоспитание Матвея Брузгина у
него уже не было времени, потому что самолет вылетал через три с небольшим часа.
Брузгин щелкнул замками и жестом дистрибьютора, намеревающегося втереть
лохам партию просроченной косметики, откинул пластиковую крышку. Под ней, как и
предполагал Забродов, оказался слой каких-то тряпок, имитирующий обычный багаж
путешественника, а под тряпками - знакомый до отвращения чемодан.
- Игрушка, как видите, на месте, - сказал Брузгин. - Мы с ребятами в ней
порылись, посмотрели, что к чему. Игрушка наша, отечественная, но какой-то умник
её усовершенствовал. Управлялась она дистанционно - насколько мы поняли, с
помощью одного из тех веселых телефонов, которые мы с Мещеряковым обнаружили в
Чечне.
Иларион озадаченно поскреб щеку. Он ожидал чего-то в этом роде, но
получить подтверждение своим догадкам все-таки было как-то.., в общем,
неприятно. Он живо представил себе, как Мельник, сунув на лапу швейцару,
втаскивает в вестибюль гостиницы "Россия" картонную коробку, вдоль и поперек
переклеенную скотчем, и садится с этой коробкой где-нибудь в уголке. Он сидит и
ждет человека, который должен забрать у него груз, подсчитывает в уме выручку от
этого пустячного дела, нервно покуривает и, возможно, даже пьет кофе. Потом
внутри коробки вдруг раздается приглушенная трель телефонного звонка, Мельник
удивленно поворачивает голову на звук - если, конечно, успевает - и мгновенно,
совершенно безболезненно испаряется, разнесенный чудовищным взрывом.
В голове у Федотова, очевидно, бродили схожие мысли. Он, вероятно,
представлял, как все это выглядело бы со стороны и какие могло вызвать
последствия, как в масштабе страны, так и на мировом уровне. Ему представлялись
руины Кремля и, в самом лучшем случае, оживленный обмен встревоженными
телефонными звонками между президентами ядерных держав. В худшем случае право
принятия решений могло бы попасть в руки какого-нибудь нервного генерала,
который, быть может, ещё с Суворовского училища ждал случая ответить ударом на
удар и показать американскому империализму кузькину мать. По-настоящему
представить себе все это было очень нелегко, но трое находившихся в комнате
людей отлично знали, что последние полвека мир все время находился в одном шаге
от описанного выше развития событий.
Лицо генерала Федотова, когда он слушал Матвея Брузгина, выглядело
осунувшимся и сильно постаревшим. Иларион с отсутствующим видом проводил
пальцами по щеке сверху вниз, глядя куда-то в угол невидящим, обращенным
вовнутрь взглядом. И только сам Брузгин, объяснявший, каким образом можно было
взорвать содержимое чемодана и какие изменения внесли в его устройство
специалисты-оружейники, оставался спокойным и деловитым. Он был человеком
действия и не видел смысла в том, чтобы волноваться из-за событий, которые могли
бы произойти, но так и не произошли. Не произошли, и баста! На то и спецназ,
чтобы вовремя предотвращать одни события и организовывать другие.
- Вот таким манером, - завершил свою лекцию Брузгин. - На-ка вот, возьми.
Это тебе подарочек от технического отдела. Мы, конечно, не японцы, но тоже коечто
умеем.
Иларион протянул руку и принял протянутый Матвеем массивный хронометр на
кожаном ремешке. Часы были как часы, разве что чересчур массивные и грубоватые -
Иларион такие не любил. Из хромированного корпуса выступали аж три заводные
головки. Они тоже были крупные, и каждую из них защищали от случайных
воздействий выступы на корпусе. Словом, вещица была довольно уродливая, да ещё и
с аляповатой красной звездой на циферблате. Забродов повертел часы перед глазами
и вознамерился было сунуть их в карман, но Брузгин остановил его.
- Надень на руку и не снимай, - сказал он. - Не ровен час, потеряешь. Это
хорошие часы, и ход у них хороший, точный.
- Могли бы сделать поизящнее, - проворчал Забродов, с недовольным видом
застегивая ремешок на левом запястье.
- Чего? - не понял Матвей. - А, поизящнее... Так это нарочно. Чтобы, значит,
никто не позарился. А то дадут тебе по тыкве и часы заберут.
Забродов фыркнул, сердито разглядывая красную звезду на циферблате. Звезда
была крупная, её можно было увидеть даже издалека. Подобные звезды обычно
красуются на башнях танков, нарисованных детьми дошкольного возраста. Когда-то
Иларион сам рисовал такие.
- Верхняя головка - будильник, - объяснял тем временем Матвей. - Средняя,
как обычно, для установки времени и завода пружины. Самая нижняя - твоя. Ее надо
вытянуть до конца. В смысле, совсем.
- То есть вырвать? - уточнил Иларион.
- Вот именно.
- - И что будет?
Матвей показал руками, что будет. Выходило, что будет взрыв. Иларион
подозрительно посмотрел на него и для пробы попытался вытянуть головку.
- Довольно неудобно, - ворчливо заметил он.
- Это сделано нарочно, - сказал Брузгин. - А то захочешь завести часы, а
сам в это время задумаешься или, скажем, спросонья... Схватишься не за ту головку,
и ку-ку.
- А какой у этой штуки радиус действия? - спросил Иларион.
- Сто метров, - ответил Брузгин.
Иларион недовольно пожевал губами. Федотов покачал головой, глядя то на
чемодан, то на Забродова. Лицо у него было хмурое.
- Подарочный набор "Юный камикадзе", - сказал Иларион. - Сто метров . Да,
это впечатляет. По мне, так телефон был лучше. Гуманнее. Все-таки у японцев дело
с охраной труда поставлено основательнее, чем у нас.
- Я так понял, что это - на самый крайний случай, - сказал Брузгин.
Иларион снова почесал щеку.
- В общем, да, - сказал он.
- Ну а чего ты тогда скрипишь? Иларион пожал плечами: он и сам не знал,
почему скрипит.
- Как там Мещеряков? - спросил он, чтобы сменить тему.
- Состояние стабилизировалось, - сказал молчавший до сих пор Федотов.
- Когда придет в себя, передайте ему привет, - попросил Иларион.
- Сам передашь, - проворчал генерал. - Что это тебя на приветы потянуло?
Ты бы ещё завещание составил.
Брузгин укоризненно покачал головой и, отвернувшись, поплевал через левое
плечо.
- И то правда, - после паузы сказал Иларион и встал. - Ну что, господа
военные... Я так понимаю, что пора собираться.
- Я тебя подвезу, - сказал Брузгин, закрывая крышку чемодана.
- Уж будь так добр, - сказал Забродов. - А то как подумаю, сколько мне ещё
эту тяжесть на своем горбу таскать... Вы куда сейчас, товарищ генерал?
- Я побуду здесь, - ответил Федотов. - Подожду вашего звонка из аэропорта.
- Я позвоню, - пообещал Брузгин. - Как только самолет будет в воздухе, так
сразу.
- Дверь не забудьте запереть, - сказал Иларион. - И не балуйтесь с ножами.
- Он рассеянно оглядел комнату и вздохнул:
- Ну с богом, православные!
- Вчера русские опять пытались задержать "Коньэй-мару", - сообщил Сабуро,
подавая господину Набуки захваченную на всякий случай непромокаемую куртку из
ярко-красной прорезиненной материи.
Господин Набуки натянул куртку и застегнулся - медленно, неуверенно,
совсем по-стариковски. Перед тем как затянуть "молнию" у горла, он выпростал изпод
куртки увесистый профессиональный фотоаппарат в пластиковом чехле. Ремень
фотоаппарата резал шею, и господин Набуки недовольно повел головой, начиная
жалеть о том, что пустился в это путешествие. Пестрая толпа туристов, облепившая
поручни небольшого теплохода - или большого катера, это уж кому как нравится, -
вызывала у него раздражение. Соленые морские брызги, то и дело касавшиеся кожи,
казались чересчур холодными, солнце слишком ярко сверкало в безоблачном, тоже
излишне синем небе. Все краски утратили полутона и буквально били по глазам;
плеск волн, крики чаек и голоса туристов сливались в невыносимо громкую
какофонию, от которой у господина Набуки начала разламываться голова. Даже
Сабуро, верный слуга, соратник и, пожалуй, единственный настоящий друг, вызывал
раздражение своей заботливостью и ненужной предупредительностью - "Коньэй-мару"?
- переспросил господин Набуки, изо всех сил стараясь скрыть владевшее им дурное
настроение.
Он не сразу понял, о чем идет речь и какой реакции ждет от него Сабуро.
Какая ещё "Коньэй-мару"? Потом его взгляд упал на рыболовный траулер,
бороздивший воды Кунаширского пролива примерно в полумиле от их прогулочного
теплохода, и до него наконец дошел смысл сказанного. Сабуро говорил об одном из
рыболовецких судов, принадлежавших корпорации Набуки и снабжавших разбросанные
по всему миру рестораны и торговые точки свежими морскими продуктами. Тот факт,
что понимание пришло не сразу, обеспокоил его: в последнее время он стал
невнимателен к мелочам и многое забывал. Это была старость, и она несла с собой
весь букет сопутствующих удовольствий: слабость ума, немощь тела, никчемность;
забвение и в конечном итоге смерть, которая никого по-настоящему не огорчит.
Он повернул голову и посмотрел на Сабуро. Сабуро стоял рядом с ним в такой
же ярко-красной штормовке с белыми иероглифами на груди и спине и смотрел на
него глазами, полными тревоги и беспокойства. Похоже, он отлично видел, что
творится с его хозяином, и от этого раздражение господина Набуки только
усилилось. Конечно, Сабуро был рядом с ним долгие годы и знал господина Набуки
лучше, чем кто бы то ни было. Но раньше главе корпорации без труда удавалось
скрывать свои эмоции и мысли даже от Сабуро, и то, что старый слуга заметил его
состояние, говорило о частичной потере контроля. Господин Набуки знал, что это
только начало. Он ещё мог попытаться замедлить неумолимый процесс разрушения, но
понимал, что повернуть его вспять не удастся: время было неумолимо. Безумное
напряжение последних месяцев вызвало переутомление, от которого, как отчетливо
осознавал господин Набуки, ему было уже не оправиться.
Спохватившись, он сделал над собой нечеловеческое усилие и изобразил на
лице вежливую улыбку.
- Надеюсь, все закончилось благополучно?
- Да, - сказал Сабуро. - "Коньэй-мару" - хорошее судно, крепкое и
быстроходное. Русские дважды стреляли в воздух, но догнать наш корабль так и не
смогли.
Господин Набуки пожал плечами и отвернулся. Угасшее было раздражение
вспыхнуло в нем с новой силой. Если все закончилось благополучно, зачем об этом
говорить? До каких пор он, глава могущественной корпорации, пожилой усталый
человек, должен лично входить в каждую мелочь? Или Сабуро просто дразнит его?
Ему вдруг захотелось снять с шеи тяжелый футляр с фотокамерой, выбросить
его за борт и посмотреть, как он пойдет ко дну. Это дало бы отличный выход его
раздражению, но вокруг было слишком много туристов, которые галдели и шарили
видоискателями своих камер по всем четырем сторонам горизонта в поисках
впечатлений. Они заплатили за эту экскурсию и жаждали зрелищ - любых, какие
попадутся на глаза. Господину Набуки отнюдь не улыбалось даже на короткое время
сделаться объектом их любопытства. Стоило только оказаться в центре внимания
этой толпы безмозглых идиотов, и кто-нибудь непременно опознал бы в нем главу
"Набуки корпорейшн". Идиоты не прощают сильным мира сего поступков, которые для
них самих считаются в порядке вещей. Стоило господину Набуки позволить себе
любую экстравагантную выходку - хотя бы плевок за борт, не говоря уже о том,
чтобы утопить в море фотокамеру, стоимость которой для него была близка к нулю,
- и газеты трепали бы его имя на каждом углу до полного изнеможения. Идиоты,
какие же они все идиоты...
- Идиот убежден, что все, кроме него, идиоты, - сказал он негромко, глядя
на пенившуюся вдоль борта катера воду.
Вода была темно-синяя и напоминала густое желе. Взбитая форштевнем катера
пена походила на паутину стеклянных нитей с вплетенными в неё бесчисленными
пузырьками. Крупные чайки кружили над кораблем, оглашая воздух своими
пронзительными неблагозвучными криками. На корме туристы кормили их с рук, и
большие черно-белые птицы со снайперской точностью на лету выхватывали из
протянутых ладоней кусочки пищи.
- Акутагава, - откликнулся Сабуро. - Он знал толк в жизни, хотя и рано
умер.
- Чепуха, - резко возразил господин Набуки. - Знай он толк в жизни, он не
покончил бы с собой в тридцать шесть лет. Талант писателя состоит не в том,
чтобы хорошо знать и понимать жизнь. Талант не имеет ничего общего с мудростью.
Заставить людей поверить, что ты мудр, и принять твою точку зрения - вот
настоящий талант.
- То же самое можно сказать не только о писателях, - осторожно заметил
Сабуро. Он был рад случаю отвлечь господина Набуки от мрачных мыслей и очень
боялся оттолкнуть его неосторожно сказанной фразой. - Политики, например...
- Верно, - нетерпеливо перебил его господин Набуки. - Не бывает таланта в
какой-то отдельно взятой области - в литературе, в живописи, в политике... Талант
огромен и всеобъемлющ. Это что-то наподобие мандарина, который люди делят на
дольки. Одна долька - умение сочинять музыку, другая долька - способность вести
за собой войска и выигрывать сражения... Кому-то достается одна долька, кому-то
пять или шесть, а ещё кому-то - кожура мандарина, а то и вовсе ничего.
- Некоторые люди просто не способны воспользоваться даже тем немногим, что
им дано, - сказал Сабуро.
- Это другой вопрос, - пожал плечами господин Набуки. - Если человек не
может переварить дольку мандарина, значит, у него проблемы с желудком. Это надо
не осуждать, а лечить. Акутагава это очень хорошо понимал. Он-то выжал из своей
дольки все до последней капли. Зачем ему было продолжать жить?
Сабуро молча кивал, глядя, на выраставшие из моря обрывистые берега
Кунашира. Двигатель катера размеренно стучал где-то под палубой, сизый дымок
дизельного выхлопа стелился над самой водой Разговор получился странный и не
слишком приятный, но это было все-таки лучше, чем совсем ничего: Сабуро
побаивался господина Набуки, когда тот вот так угрюмо молчал. Хозяин понемногу
начал сдавать, но в последнее время этот процесс пошел с пугающей скоростью.
, Господин Набуки тоже смотрел на приближавшийся берег. Разговор с Сабуро
на какое-то время отвлек его от мрачных раздумий, но, как только оба замолчали,
прежние мысли вернулись, словно никуда и не уходили Почему-то вспомнились давние
времена, когда он впервые начал осознавать свое предназначение - то, ради чего
он родился и уцелел в войне, не погиб вместе со всей своей семьей. Тогда ему
казалось, что он обязательно доживет до того дня, когда над потерянными Японией
островами снова взовьется флаг с изображением восходящего солнца. Теперь
господин Набуки начал понимать, что ею надежды оказались напрасными. Обиднее
всего было то, что до осуществления его мечты оставалось совсем немного времени
- год, два, от силы десять лет. Но он чувствовал, что столько ему не протянуть.
Виноват в этом был не возраст и даже не здоровье. Просто желание жить покидало
господина Набуки, и с каждым днем этого желания оставалось все меньше.
"Ничего, - подумал господин Набуки. - Это ничего. Мне действительно
незачем больше жить. Я сделал в тысячу раз больше, чем мог бы сделать любой
человек, любой политик. Я заставил этот подлый мир содрогнуться от ужаса. Я
отомстил обидчикам, покарал убийц и осквернителей святынь моего народа. Это
сделал я, я один, и, когда пробьет мой час, мир узнает, кто его покарал и за
что. Мир должен об этом узнать, и он узнает. Но сейчас думать об этом рано.
Нужно все подготовить, чтобы смерть не застала меня врасплох, но, пока я жив,
мне придется действовать - до самой последней минуты действовать так, словно
впереди у меня ещё сто лет жизни. Потому что дело ещё нужно довести до конца.
Потому что я не имею права умирать раньше, чем..."
- Сабуро, - позвал он, - мальчишка улетел? Сабуро ответил не сразу, и эта
пауза не понравилась господину Набуки. Похоже, его старый друг и соратник имел
что-то против его последнего замысла. Неужели не только глупый и подлый мир, но
и железный Сабуро, его верный помощник, его правая рука, начал испытывать
содрогание от того, что делал его хозяин?
Этого не может быть, сказал себе господин Набуки. Этого не может быть,
потому что не может быть никогда. Сколько людей убил Сабуро? Кто знает... Пожалуй,
он и сам сбился со счета. Почти у каждого из этих людей были семьи и друзья, но
Сабуро это никогда не останавливало. И убивал он не потому, что так велел ему
господин Набуки - вернее, не только потому. Он убивал и отдавал приказы наемным
убийцам, потому что верил и знал: так нужно для дела, иначе о справедливости
лучше забыть. "Каждому да воздается по делам его" - так сказано в Библии. Вряд
ли Сабуро придерживался иной точки зрения. Старость - это возраст постепенного
угасания, а не перемен. Все старики консерваторы, и профессиональные убийцы - не
исключение. Так в чем же дело?
- Да, - ответил Сабуро, когда господин Набуки уже готовился повторить свой
вопрос. - Да, Набуки-сан, Рю Тахиро вылетел из Токио час назад под именем
Эдогава Тагомицу. Сообщение об этом поступило на мой пейджер пятьдесят с
небольшим минут назад.
- Почему ты не сказал мне об этом сразу? - спросил господин Набуки.
- Простите, Набуки-сан. Вокруг было слишком много посторонних. Кроме того,
я не думал, что это достойно упоминания. Кицунэ Таками лично подготовил парню
все документы, так что никаких неожиданностей быть не могло.
- Позволь мне самому судить о том, что достойно упоминания, а что нет, -
резко сказал господин Набуки и немедленно устыдился своей ничем не оправданной
вспышки, увидев, как дернулось, словно от пощечины, морщинистое лицо Сабуро. -
Прости меня, Сабуро, - сказал он, помедлив и совладав со своими эмоциями. Голос
его теперь звучал так же, как всегда - ровно, вежливо и бесстрастно. - Я немного
волнуюсь. Это вторая крупная акция за два месяца. Мне кажется, я начал уставать.
Ты позаботился о том, чтобы в этом деле прослеживался чеченский след?
- Да, господин, - ответил Сабуро. - Этим тоже занимался Кицунэ, а у него
не бывает накладок.
Господин Набуки кивнул. Да, у лисицы Таками накладок не случалось, разве
что в далекие дни его молодости, но об этом никто ничего не знал. Собственно,
особого умения здесь и не требовалось. Сложнее было раздобыть бомбу и доставить
её в Москву. Вот это действительно потребовало больших усилий, изобретательности
и огромных капиталовложений. А после того, как бомба взорвется, превратив в
радиоактивные руины самый центр Москвы, версия о причастности к этому взрыву
чеченцев возникнет сама собой в миллионах умов по всему миру. Найдутся, конечно
же, те, кто станет сомневаться и строить собственные версии, одна из которых
скорее всего будет недалека от истины. Но кто станет слушать этих людей, когда
чеченские бандиты все время под рукой? Это очень удобно: всегда иметь под рукой
кого-то, на кого можно с легким сердцем свалить любое преступление и чья
виновность будет всеми единодушно признана - без суда, следствия и сбора улик.
С нью-йоркскими небоскребами было сложнее, но зато все вышло изящно. То,
что произошло на Манхэттене одиннадцатого сентября, имело вид законченного
произведения искусства, хотя сделать это было нелегко. Тут господину Набуки
сильно помогла знаменитая фраза бен Ладена, который не придумал ничего умнее как
угрожать американцам с экранов их телевизоров. Правда, после того как американцы
начали его преследовать, Усама опомнился и попытался сделать новое заявление, в
котором категорически отрицал свою причастность к событиям одиннадцатого
сентября. Вот тут-то господину Набуки в очередной раз пригодился Кицунэ - тот
самый Кицунэ, который уже много лет подряд негласно контролировал все каналы
связи "террориста номер один" с внешним миром. Усилиями этого старого лиса
панические вопли перепуганного араба так и остались гласом вопиющего в пустыне.
"Да, - подумал господин Набуки. - Кицунэ Таками - это находка, и благодарить за
неё следует Сабуро. Недаром бен Ладен прислал ко мне своего человека, и недаром
этот человек так брызгал слюной у меня на яхте... Усама неглуп, он сразу
догадался, кто подставил его шею под американский топор. Пусть знает. Пускай
кусает локти, мечтая о мести. Ему все равно не успеть."
- Сабуро, - сказал он, - что ты станешь делать, когда я умру? Ты, Кицунэ и
другие...
- Не говорите так, Набуки-сан, - сказал Сабуро. - Я не думал об этом. Я не
хочу об этом думать. И потом, нам не дано знать, когда мы умрем. Откуда вы
взяли, что умрете первым?
- То, что ты задал этот вопрос, уже само по себе означает, что тебе
отпущен больший срок. Ты моложе меня, Сабуро, и ты до сих пор уверен, что
человеку не дано знать о приближении смерти. На самом деле это не так. Во всяком
случае, не всегда. Иногда человек знает, что скоро умрет, так же точно, как то,
что завтра взойдет солнце.
- Вы больны, Набуки-сан? - встревожился Сабуро.
- Я совершенно здоров, - суховато ответил господин Набуки. - А вот тебя, я
вижу, что-то гложет. В чем дело, Сабуро?
Сабуро снова задержался с ответом. Их судно прошло мимо стоявшего на рейде
российского пограничного катера, небольшого, серого, очень старого, с однойединственной
скорострельной пушкой на палубе и с бессильно повисшим флажком на
корме. Господин Набуки подумал, уж не этот ли катер вчера безуспешно преследовал
скороходную "Коньэй-мару", и невольно усмехнулся: да, шансов догнать новенькую
шхуну на этом ржавом корыте у русских нет. По палубе пограничного катера
прохаживался моряк в линялой синей робе. Он окинул прогулочный теплоход с
туристами равнодушным взглядом. Господин Набуки, сам не зная зачем, помахал ему
рукой. Пограничник отвернулся. Пограничники не любили туристов с соседних
островов; они вообще не любили японцев, хотя никогда не упускали случая купить
по дешевке старую японскую машину и перепродать её втридорога своим
соотечественникам. Господин Набуки не осуждал их за это: нужда толкала людей на
поступки, которые в глазах всего остального мира делали их смешными. Впрочем,
сочувствовать русским пограничникам в их бедственном положении он тоже не
собирался: их сюда никто не звал, и им давно пора убираться восвояси - на
Сахалин, а то и подальше. Россия напоминала господину Набуки огромного,
неразборчивого и не знающего меры в еде монстра, который на глазах у всего света
издыхал в страшных мучениях от несварения желудка. Единственное, чего боялся
японец больше всего, это чтобы ядовитые миазмы разложения не достигли берегов
Японии, отравляя землю и воздух, мутя рассудок людей и губя все живое. Это могло
случиться; это уже было однажды и могло повториться вновь. Господин Набуки
никогда не испытывал ненависти к отдельным людям - за редким исключением,
конечно. Он ненавидел народы в целом - народы, которые стали виновниками того
второстепенного положения, которое занимала теперь Япония. Народы, чьи солдаты
убили его отца и мать и лишили его того будущего, для которого он был рожден.
Впрочем, настоящей ненависти в его душе не было. Он был потомственный
японский дворянин, он дал клятву отомстить, и этого достаточно. Он дал клятву на
лезвии отцовского меча - давно, более полувека назад. И он её выполнил - по
крайней мере, процентов на восемьдесят. Остальное - потом, когда вести из
развороченной ядерным взрывом Москвы достигнут Японии. Господин Набуки знал день
и даже час, когда это произойдет, и почти не волновался: у Кицунэ Таками никогда
не случалось накладок, а Рю Тахиро был идеальным исполнителем - храбрым,
преданным и недалеким.
- Мне не очень нравится, что вы послали туда мальчишку, - отвечая на
вопрос, о котором господин Набуки уже успел забыть, вдруг сказал Сабуро. - Мне
его почему-то жаль.
- Тебе не было его жаль, когда ты предлагал списать на него всех убитых на
Окинаве янки, - тихо, чтобы не услышали туристы, сказал господин Набуки.
- Тогда он был для меня просто именем. А что такое имя без человека?
Пустой звук. Но вы приняли участие в его судьбе, и я увидел в нем себя - такого,
каким я был когда-то, очень давно. Ведь первого своего американца я тоже убил
камнем. Правда, меня не поймали. Вы сами сказали, что в нем жив дух бусидо, и,
присмотревшись повнимательнее, я понял, что это правда.
- А мне казалось, что ты его недолюбливаешь, - сказал господин Набуки.
Этот бесцельный разговор уже утомил его, но ему стало любопытно, что ещё скажет
Сабуро.
- Я был к нему суров, - согласился Сабуро. - Точно так же я был бы суров с
собственным сыном, если бы он у меня был. Мне не нравится, как воспитывают
нынешних детей. Они не готовы встретить трудности лицом к лицу. Они даже не
догадываются, что бывают настоящие трудности, а не та чепуха, которая считается
теперь трудностями. Мне это не нравится - Я вижу, тебе многое не нравится, -
мягко сказал господин Набуки. Он был ошеломлен упорством и жесткостью, с
которыми обычно бессловесный Сабуро вдруг принялся излагать свои взгляды на
жизнь. - Говори, Сабуро. Я же вижу, что тебе хотелось бы высказаться, но ты
почему-то ходишь вокруг да около. В чем дело?
- Да, Набуки-сан, - сказал Сабуро, твердо глядя ему в лицо, - мне
действительно многое не нравится в последнее время. Я смело говорю вам об этом
потому, что знаю: вы меня поймете. Мы многое сделали вместе, через многое
прошли, и теперь мне кажется, что пора остановиться. То, что мы с вами сделали в
Нью-Йорке, - это чересчур, Набуки-сан. Такая страшная кара не должна исходить от
людей. Это дело богов, а мы с вами далеко не боги и даже не их посланцы.
Господин Набуки слушал его, не веря собственным ушам.
- Постой, - сказал он, немного оправившись, - я возражу тебе. Кто был тот
американский летчик, который сбросил бомбу? Кем были те, кто послал его на это
ужасное дело? Тогда погибли не десятки тысяч, Сабуро. Там остались миллионы.
Миллионы японцев! Так кем они были, эти янки, - богами?
- Я отвечу, - сказал Сабуро. Странно, но напор господина Набуки ничуть не
смутил его - по крайней мере, внешне он оставался спокойным. - Они были самыми
обыкновенными людьми. И я думаю, что они уже много лет жестоко страдают в аду за
свои преступления. Это их личное дело. Мне не хотелось бы составить им компанию.
Господин Набуки усмехнулся.
- Похоже, ты считаешь, что мое место рядом с ними, - сказал он.
- Я сказал, что мне не хотелось бы оказаться в их компании, - возразил
Сабуро, - но я не говорил, что этого не будет.
- Послушай меня, - сказал господин Набуки - Раз уж мы все равно ударились
в мистицизм, попробую объяснить это тебе так, как понимаю сам. Древние боги
давно покинули плоскость земли, но они все ещё наблюдают за нами. Времена
изменились, Сабуро, и высшие силы теперь не действуют так же открыто, как
раньше. Почему - кто знает? Им приходится прибегать к помощи слабых людей
наподобие нас с тобой, потому что при виде несправедливости их сердца обливаются
кровью так же, как наши.
- Вы рассказываете мне сказки, как будто я ребенок, - сказал Сабуро. - Мне
самому уже впору иметь внуков, Набуки-сан.
- Ты первый заговорил о богах и демонах, - напомнил господин Набуки.
- Но женщины, - сказал Сабуро, - дети... Прошу вас, Набуки-сан, отзовите Рю!
Уже достаточно крови...
- Достаточно ли? Откуда нам знать, что есть справедливость и отмщение в
глазах богов? Возможно, для них то, что мы делаем, это только начало, и кому-то
придется Продолжить наше дело после того, как мы умрем. Мне, например, кажется,
что дело обстоит именно так. Можешь считать, что это поведал мне потусторонний
голос, когда сегодня ночью я лежал без сна в своей постели.
Сабуро тяжело вздохнул, и тут оба совершенно неожиданно для себя заметили
приземистого толстяка в больших очках, пестрой куртке и дурацкой белой панаме,
который стоял в каком-нибудь метре от них и разинув рот прислушивался к их
разговору. Господин Набуки внутренне содрогнулся: как глупо! Какая
непростительная неосторожность! Сабуро едва заметно отшатнулся, и его лицо на
какое-то мгновение сделалось почти неотличимо похожим на морду деревенской
лошади, шарахнувшейся от внезапно вылетевшего из-за угла автомобиля.
Турист, поняв, что обнаружен, тоже заметно испугался и, невнятно
пробормотав какие-то извинения, вознамерился было ретироваться Господин Набуки
остановил его окликом.
- Простите, господин, не могли бы вы нам помочь? - сказал он, улыбаясь
так, как умел улыбаться только господин Набуки, когда это было ему необходимо.
Перед такой улыбкой не мог устоять никто, и турист замер в нерешительности. -
Видите ли, - продолжал господин Набуки, - у нас с другом вышел отвлеченный спор,
результаты которого, однако, будут иметь определенные практические последствия.
Дело в том, что я пишу книгу - нечто среднее между автобиографической повестью,
историческим романом и политическим детективом. Мой друг считает, что я ввожу в
книгу слишком много батальных сцен и вообще.., гм.., крови. Рассудить нас может
только незаинтересованный человек.
- Простите, - промямлил турист, натянуто улыбаясь и начиная потихоньку
пятиться вдоль борта. - Простите ещё раз мою нескромность, я... Я был бы счастлив
помочь, но, увы, я ровным счетом ничего не смыслю в литературе. Признаться, я со
школьной скамьи не прикасался к книге. Тысяча извинений, господа! Всего
наилучшего Блестя линзами очков и продолжая через силу скалить в улыбке
искусственные зубы, толстяк попятился ещё дальше и быстро затерялся в толпе.
- Не спускай с него глаз, - глядя на приближающийся берег и почти не
шевеля губами, сказал господин Набуки. - Не теряй его из виду ни на минуту и
постарайся убить прежде, чем он успеет позвонить в полицию или хотя бы обсудить
это странное происшествие с женой. Надеюсь, ты понимаешь, что это необходимо, и
не станешь умолять меня пощадить этот мешок с салом.
- Конечно, Набуки-сан, - твердо сказал Сабуро. - Я все сделаю. Верьте мне!
Господин Набуки повернулся к нему, заглянул в лицо и молча кивнул. Он
знал, что Сабуро сдержит свое обещание, потому что видел его глаза - окруженные
похожей на чешую сеткой морщин холодные немигающие глаза гигантской черепахиубийцы.
Через несколько минут катер мягко, почти без толчка, подвалил к замшелому
причалу. Заскрипели о скользкий камень желтые резиновые шары кранцев, стукнул
спущенный на берег трап. По обе его стороны стали двое российских пограничников
- хвала богам, автоматов при них не было. Паспортный контроль выглядел пустой
формальностью. В отдалении, укрывшись в тени гигантского покоробленного щита с
наполовину смытым дождями изображением чрезмерно мускулистой женщины в, платке и
ещё более мускулистого мужчины в рыбацкой шляпе, нетерпеливо переминалась с ноги
на ногу кучка встречающих из местного населения. Испитый мужчина, в тельняшке и
брезентовых штанах, но почему-то босиком, держал над головой плакат с надписью
по-японски. "Добро пожаловать, господин Набуки!" - гласила надпись. Плакат
выцвел и покоробился едва ли не так же сильно, как фанерный щит с изображением
рыбака и рыбачки, а в надпись вкрались целых три ошибки, но господин Набуки уже
привык и не обращал на это внимания. Он видел этот плакат в каждый свой приезд
на Кунашир, вот уже двенадцать лет подряд - время, за которое можно притерпеться
к чему угодно. Мужчина, который держал плакат, заметно покачивался, так что было
непонятно, кто кому не дает упасть - он плакату или плакат ему. К этому господин
Набуки привык тоже, как и к энтузиазму, с которым его соотечественники-туристы
принялись снимать живописную группу встречающих на фото - и видеопленку. По
прошествии двенадцати лет с момента первого визита в эти края о сюжетах и
снимках, на которых была запечатлена радостная встреча населением Кунашира
своего единственного друга и благодетеля, господина Набуки Синдзабуро, не хотели
слышать ни в одной японской газете, не говоря уже о телекомпаниях.
Чуть поодаль от кучки бедно одетых аборигенов стояла другая кучка,
поменьше и почище, состоявшая всего из трех человек: представителя местной
администрации (сам глава местной администрации не прибыл, чему господин Набуки
был только рад, поскольку за двенадцать лет так и не смог убедить ни одного из
занимавших этот пост достойных мужей в том, что физически не способен выпить в
один присест литр водки), начальника милиции и директора местной школы. Все они
были господину Набуки хорошо знакомы и воспринимались им как неизбежное зло.
Однако, вопреки обыкновению, сегодня на причале было не две, а целых три кучки
встречающих. Третью, обособленную кучку составлял один-единственный человек. Был
он загорелый, среднего роста, с военной выправкой и в то же время весь какой-то
расслабленный - не расхлябанный, не опустившийся" и не обвисший, а именно
расслабленный. Такое умение полностью расслабляться, не теряя при этом
подтянутости и грациозности, господин Набуки встречал только у представителей
семейства кошачьих да ещё у самых прославленных мастеров каратэ и дзюдо. Одет
этот странный абориген - да и абориген ли? - был очень просто и вместе с тем
аккуратно. На его выпуклой груди, обтянутой линялой фуфайкой цвета хаки, висело
две фотокамеры, на боку болтался объемистый видавший виды фотографический кофр,
в уголке насмешливого рта дымилась сигарета. На ногах у незнакомца были далеко
не новые, но вычищенные до блеска высокие армейские ботинки.
Господин Набуки не знал, что именно привлекло его внимание в этом
человеке, до которого ему, в сущности, не было никакого дела. Однако у
незнакомца, похоже, имелось какое-то дело к господину Набуки. С кажущейся
рассеянностью скользнув серыми глазами по толпе выгружавшихся на причал
туристов, незнакомец мигом отыскал в ней господина Набуки и, опередив всех
встречающих, первым шагнул ему навстречу. На втором шаге он спохватился (или
только сделал вид, что спохватился), отлепил от нижней губы окурок, бросил его
на землю и придавил подошвой ботинка. После этого он, широко и плавно ступая,
приблизился к господину Набуки и без предупреждения щелкнул затвором своей
камеры. Господин Набуки зажмурился и невольно поднял ладонь в запоздалой попытке
защитить глаза от молнии фотовспышки.
- Коннити-ва, Набуки-сан! - весело прокричал незнакомец и ещё раз щелкнул
фотоаппаратом.
Господин Набуки опустил ладонь и сквозь плавающие перед глазами цветные
пятна посмотрел на фотографа. Тот широко и радостно улыбался прямо ему в лицо.
Улыбка у него была открытая, белозубая и очень располагающая, но господину
Набуки от этой улыбки вдруг стало не по себе. Он сердито поджал губы, обогнул
фотографа и, заранее протягивая для пожатия чопорно сложенную руку, двинулся
навстречу представителям местной администрации.
- Коннити-ва! - крикнул ему вслед веселый фотограф.
Господину Набуки очень хотелось обернуться и ещё раз хорошенько его
рассмотреть, но он сдержался, хотя это стоило ему больших усилий.
Иларион Забродов надел на объектив старенького "Никона" пластмассовый
колпачок и застегнул потертый кожаный футляр. На губах у него все ещё блуждала
тень задумчивой улыбки, но глаза, которыми он смотрел в спину удалявшемуся
японцу, были внимательными и холодными.
Забродов неплохо разбирался в людях и с первого взгляда понял, что перед
ним - очень достойный противник. Сухое коричневое лицо с аккуратной щеточкой
седых усов, благородная седина на голове, осанка и, главное, взгляд - все это
заставляло забыть о дурацкой красной ветровке и белых кедах, которые делали
господина Набуки неотличимым от толпы туристов, хлынувших с борта прогулочного
теплохода, чтобы осмотреться на местности, которая, как им казалось, должна была
снова сделаться частью их родины. Но всякому, у кого были глаза и желание
обдумать увиденное, сразу же становилось ясно, что господин Набуки и туризм -
понятия несовместимые. У таких людей, как господин Набуки, просто не бывает
времени на пассивные развлечения наподобие туристических поездок или просмотра
телевизионных сериалов.
Иларион рассеянно нашарил в нагрудном кармане пачку, двумя пальцами выудил
из неё сигарету и закурил, прищуренными глазами наблюдая за церемонией
торжественной встречи. Судя по тому, что никаких особенных речей и вообще
излишнего ажиотажа вокруг приезда богатого и влиятельного японца не наблюдалось,
можно было сделать вывод, что господин Набуки наезжал сюда частенько.
Представитель местной администрации с заученной сердечностью потряс руку
гостя, улыбаясь так, как умеют улыбаться только политики нижнего звена. Директор
школы смотрел на японца так, что казалось: будь у него хвост, он вилял бы им без
остановки. Начальник милиции, худой и сутулый майор, скалил желтые лошадиные
зубы и смотрел японцу прямо в рот, хотя тот пока не говорил ничего
заслуживающего внимания. Жиденькая толпа под выцветшим транспарантом
полюбовалась привычным зрелищем минуты две, от силы три, и начала потихонечку
рассасываться.
Наконец высокий гость в сопровождении местных тузов направился к стоявшей
неподалеку машине. Собственно, машин было две - видавшая виды "тойота"
представительного черного цвета и милицейская "Волга" с мигалками на крыше. Пока
господин Набуки и его пожилой спутник в точно такой же, как у него, красной
ветровке усаживались на заднее сиденье "тойоты", начальник милиции подошел к
машине сопровождения и, наклонившись к открытому окошку, что-то сказал. Из
"Волги" поспешно выбрался старший лейтенант и, на ходу нахлобучивая парадную
фуражку с орлом, неторопливо, с солидной уверенностью направился прямиком к
Илариону.
Представитель администрации уселся на "хозяйское" место рядом с водителем
"тойоты", майор погрузился в "Волгу", и короткая кавалькада тронулась, обдав
клубами белой пыли директора школы, которого по какой-то причине начальство не
сочло нужным пригласить с собой. Иларион усмехнулся, краем глаза наблюдая за
приближением старшего лейтенанта.
По мере того как расстояние между ними сокращалось, лицо милиционера под
надвинутым козырьком фуражки принимало все более строгое и официальное
выражение, пока не стало напоминать бронзовую физиономию памятника героям
революции. Правда, это сходство было весьма отдаленным: у героев революции -
точнее, у их памятников - никогда не было таких глупых физиономий.
Когда милиционера отделяло от Забродова каких-нибудь пять-шесть метров, в
голову последнему пришла отличная идея. Он быстро расстегнул чехол, снял
колпачок с объектива и, направив камеру на старшего лейтенанта, дважды щелкнул
затвором. У него не было никакой уверенности в том, что кадры получатся, да это
ему и не требовалось: психологический эффект был важнее.
Эффект превзошел все ожидания. Старший лейтенант шарахнулся, словно в него
дважды выпалили из полевой гаубицы, и сделал запоздалую попытку спрятаться за
собственной растопыренной ладонью. Когда он понял, что опоздал с мерами
самозащиты, его физиономия позеленела от злости, и он, раздувая ноздри, бросился
к Илариону.
- Вашу камеру, пожалуйста, - сказал он, делая безуспешную попытку казаться
вежливым. Это ему не удалось: слова были правильные, но вот голос дрожал и
срывался от с трудом подавляемого праведного гнева.
- Пожалуйста, - Сказал Иларион, улыбаясь ему в лицо самой оскорбительной
из своих улыбок. - Только сначала объясните, на каком основании. Если это обыск,
у вас должен быть ордер. А если ограбление, вам придется достать свой пистолет и
попробовать отнять камеру силой. Но имейте в виду, что тогда я вас просто
искалечу - в целях самозащиты, разумеется.
Как и ожидал Иларион, сочетание насмешки с угрозой не охладило пыл
старшего лейтенанта, а, наоборот, подхлестнуло его. Его необходимо было как
следует завести, чтобы потом, когда придет время, он побольнее треснулся своим
каменным лбом о несокрушимый монолит простенькой истины: милицейские погоны не
всегда служат символом вседозволенности.
- Ты мне ещё поговори! - взревел старший лейтенант. Иларион поморщился:
этот тип был ещё глупее, чем ему показалось вначале. - Давно на нарах не
ночевал? Если ты такой умный, я тебе быстро срок организую! Камеру сюда, быстро!
- Основание, - с улыбкой повторил Иларион, длинной струей выпуская в его
сторону сигаретный дым.
- Какое еще, на хрен, основание! Я работник милиции и имею право
производить досмотр личных вещей подозрительных граждан.
- Правильно, - сказал Иларион. - А я российский гражданин и имею право
отказаться от досмотра своих личных вещей, тем более что я себе подозрительным
не кажусь. А вот ты кажешься. Дай тебе в руки камеру, а ты с ней либо убежишь,
либо испортишь что-нибудь. Кто потом чинить будет?
- Гражданин, е-н-ть, - презрительно передразнил его мент. - Сейчас вот
вызову наряд, тогда посмотрим, какой ты гражданин!
- Нормальный гражданин, - заверил его Иларион. - С документами, пропиской
и, главное, хорошей физической подготовкой. Пока твой наряд сюда из ЮжноКурильска
доберется, я тобой трижды подотрусь, и поминай как звали.
- Мудак ты, а не гражданин, - внезапно успокаиваясь, сказал старлей. -
Поминай как звали... И куда ж ты денешься, если не секрет? Вплавь уйдешь,
недотыкомка" Предъявите документы! - закончил он официальным тоном.
Иларион ничего не имел против. Момент истины настал, и нужно было ковать
железо, пока горячо. Он полез в карман и протянул старшему лейтенанту свой
паспорт и журналистское удостоверение. Тот хищно цапнул документы, невнимательно
перелистал паспорт и заглянул в удостоверение.
- Специальный корреспондент газеты "Красная звезда", - сказал он, впадая в
легкую задумчивость. Иларион знал, что это ненадолго, и ждал продолжения. - Ну и
что? - сказал мент, что-то, по всей видимости, сообразив. - У меня нет никаких
инструкций по поводу вашего пребывания на Кунашире. А где разрешение на въезд в
погранзону?
- Ах да, - сказал Иларион и снова полез в карман. - Прошу.
Старший лейтенант бегло просмотрел протянутую Забродовым бумагу и, подумав
ещё немного, спросил:
- А разрешение на проведение съемок?
- Здесь нет военных объектов, - возразил Иларион, - зато полно японцев,
которые бродят по всему острову с фотоаппаратами и видеокамерами. Я что-то не
заметил, чтобы вы спрашивали у них какие-то разрешения. Это что, покушение на
свободу слова? Такие вещи в наше время непопулярны, старший лейтенант.
- Слушай, парень, не нарывайся на неприятности, - сказал старший
лейтенант, вертя в руках документы Илариона. - Ну что ты уперся? Мне всего-то и
надо, что засветить твою пленку. Приказ у меня, понимаешь? Начальник милиции
приказал, что я могу поделать? Остров у нас маленький, мне с майором ещё служить
и служить, поэтому приказ я выполню: деваться мне некуда, понял? И нечего лезть
в бутылку. Здесь тебе никакая "Красная звезда" не поможет. Кто их теперь читает,
эти ваши газеты? Мало ли, чего в них понаписано. На кой хрен тебе весь этот
геморрой? Ты же никому ничего не докажешь. Засунем тебя в камеру, и на суде два
десятка свидетелей подтвердят, что ты напился до белых лошадей, бегал голый по
острову, приставал к малолетним и пугал японцев. Отдай фотоаппарат. Ну не хочешь
отдавать - не отдавай, просто крышку открой, засвети пленку.
- Да, - сказал Иларион, - я вижу, что материал для хорошего фельетона у
меня уже есть. Российская милиция на жалованье у японцев - звучит! И главное,
актуально.
- Так, - веско произнес старший лейтенант и спрятал документы Илариона в
карман куртки. - Придется пройти, гражданин. Для выяснения личности А ведь в
чем-то он прав, подумал Иларион, невнимательно разглядывая гладко выбритую
физиономию старшего лейтенанта. На кой хрен мне весь этот, как он выразился,
геморрой? Японец здесь, я тоже здесь... Засветить пленку, чтобы этот дурак от меня
отстал, прогуляться по берегу - пейзажи здесь отменные, купить вареного краба,
сожрать его целиком под пиво, а потом, когда нашего господина Набуки привезут
обратно на причал, просто шлепнуть его из-за угла... Оружия нет, но это не
страшно. Ножик в кармане, и значит, все путем. Один удачный бросок, и старикану
каюк. Пока его довезут до больницы, пока местные коновалы сообразят, что делать,
он просто истечет кровью... А способ свалить отсюда я как-нибудь нашел бы. Но както
все уж очень непрофессионально. И потом, Сорокин был прав: даже суд иногда
ошибается. А вдруг этот Набуки ни при чем? То есть что он сволочь и делает все,
чтобы выжить нас с островов, более или менее понятно, но я ведь приехал сюда не
из-за этого. Все-таки, как это ни печально, самый простой выход - не всегда
самый правильный...
- Куда пойдем-то? - спросил он у старшего лейтенанта. - В Южно-Курильск?
Далековато. И вообще, старлей, ты хоть понимаешь, на что нарываешься? Приказ
приказом, но иногда ведь и головой думать надо. Да твой майор тебе задницу в
клочья порвет, когда узнает, что ты организовал ему журналистское расследование
с опубликованием результатов в центральной прессе. Тебе тогда только одно
останется - взять табельное оружие и застрелиться. Ты ведь парень грамотный,
Должен понимать, что это такое - целенаправленный наезд центральной прессы. А
где пресса, там и телевидение. Тоже центральное. Тут тебе никакие липовые
свидетели не помогут, никакие суды. А главное, из-за чего сыр-бор? Из-за одной
несчастной фотографии. Да плевал я на нее, если хочешь знать. Но это, во-первых,
дело принципа, а во-вторых, у меня на этой пленке полно классных кадров -
пейзажи, лодки всякие, крабы такие здоровенные.. Я на эту пленку целый рабочий
день угрохал, а ты мне говоришь - засвети... Вот проявлю пленку, и негатив с этим
японцем лично тебе подарю, хочешь? На память. А заодно и твой портрет - в полный
рост, в парадной форме и при исполнении. Ну?..
Старший лейтенант нерешительно взялся за клапан кармана, в котором лежали
документы Забродова. Он явно пребывал в мучительнейших раздумьях, не зная, на
что решиться. Японец тут был скорее всего ни при чем: за старлеем и его
начальником наверняка числилась масса грешков, красочное описание которых в
центральной прессе было им, естественно, ни к чему. С другой стороны, его
самолюбие было жестоко уязвлено, и ему очень хотелось посмотреть, каким голосом
запоет корреспондент центральной газеты в руках у парочки дюжих сержантов. К
тому же у него был приказ начальника - засветить пленку, и прямо перед ним стоял
столичный наглец, мешавший ему этот приказ выполнить. Положение создалось весьма
двусмысленное, и Иларион поспешил разрядить обстановку, выудив из кармана
хрустящую купюру и задумчиво почесав её уголком кончик носа.
- Ну? - настойчиво повторил Забродов, вынимая из кармана ещё одну бумажку.
- Думай быстрее, старлей. Сам посуди, зачем нам ссориться? Я погорячился, ты
тоже был хорош.. Так ведь с кем не бывает! Мы же с тобой русские люди, неужели
между собой не разберемся?
- Приказ... - нерешительно произнес милиционер, завороженно глядя на деньги.
Иларион снова полез в карман и достал оттуда ещё одну купюру, третью по
счету. При этом он испытывал неловкость, поскольку это был, несомненно, удар
ниже пояса: его оппонент наверняка остро нуждался в деньгах, и деньги ему
требовались скорее всего не на излишества, а просто чтобы кормить семью. Вряд ли
профессия милиционера в здешних краях служила источником сверхприбылей, так что
показывать старлею деньги было неэтично.
- А что приказ? - пожал плечами Забродов. - Тебе что приказали - голову
мою принести? Тебе же приказали пленку засветить. Вот и доложи, что засветил в
лучшем виде. Кто проверит? Знаешь, как в армии говорят: получив приказ, ответь
"есть!", ложись на кровать и жди, когда приказ отменят.
- У нас тоже так говорят, - с невольной усмешкой сказал старлей.
- А то нет, - понимающе кивнул Иларион, продолжая держать на виду веер из
денежных бумажек. - Что армия, что милиция - один хрен. В некотором роде. Я ведь
тоже не по собственному желанию в эту вашу дыру приехал. Приказ! Военный
корреспондент - это, брат, сначала военный, а потом уж корреспондент. Ну так
как? Может, по сто граммов за дружбу?
С этими словами он протянул деньги милиционеру, но тут же одернул руку.
- Только сначала документы.
Старлей поколебался ещё пару секунд, но он уже был готов. Вокруг давно
никого не осталось, только на японском катере возились двое матросов, выдраивая
затоптанную туристами палубу, да где-то в отдалении истошно визжала циркулярная
пила.
Подозрительно оглядевшись по сторонам - не подглядывает ли кто, -
милиционер решительно расстегнул клапан кармана и вернул Илариону документы,
ухитрившись при этом совершенно незаметно принять от него деньги. Перед тем как
расстаться с бумагами Забродова, он бросил цепкий взгляд на подписанное
начальником погранотряда разрешение. Илариону был знаком этот взгляд, и он
внутренне усмехнулся: несмотря на то что дело завершилось к обоюдному
удовольствию, мент взял его на заметку. Этот парень соображал туго, да и
полученные от Забродова деньги слегка затуманили его рассудок, но рано или
поздно взращенная годами подозрительность должна была взять верх. В самом деле,
где это видано, чтобы человек, действующий по приказу, так щедро разбрасывался
собственными деньгами? А если не собственными, то что это за редакция, которая
отваливает своему корреспонденту такие суммы на взятки представителям местных
властей? Словом, телефонный звонок из здешней милиции в редакцию "Красной
звезды" был вопросом ближайшего времени. А когда выяснится, что никакого
спецкора Забродова в "Красной звезде" никогда не было, тогда у здешних ментов
появится богатая пища для размышлений. Иларион надеялся, что пища для
размышлений появится не только у них и что все, кто станет к нему внимательно
приглядываться, придут к правильным выводам. Оставалось только аккуратно
подтолкнуть их в нужном направлении, и Забродов решил не откладывать этого дела
в долгий ящик.
- Слушай, брат, - сказал он, небрежно засовывая документы в карман, - а
что это за японец, которого так любит твой начальник?
Это был очень рискованный вопрос. Если бы оказалось, что Иларион хотя бы
немного ошибся в оценке умственных способностей своего собеседника, подозрения
могли возникнуть раньше времени. Ведь он сам несколько минут назад приветствовал
господина Набуки по имени, а следовательно, знал, кого фотографировал.
- Этот? - рассеянно переспросил старлей, любовно разглаживая ладонью
клапан нагрудного кармана, под которым были надежно упрятаны полученные от
Забродова деньги. - Да так, один... Спонсор, в общем. Благотворитель, блин. Я так
понимаю, что он себе здесь местечко под дачу присматривает. В широком смысле
слова, конечно.
- Конечно, в широком, - подхватил Иларион. - То-то я гляжу, что ваши шишки
перед ним так и стелются...
При этих его словах старлей сразу посуровел. Он даже как будто стал
немного выше ростом, снова надвинул козырек фуражки на глаза и посмотрел на
Илариона с профессиональной подозрительностью.
- Поаккуратнее, - предупредил он. - И вообще, об интервью мы не
договаривались.
- Можем договориться, - миролюбиво сказал Забродов, снова берясь за
карман. - Сколько? Понимаешь, очень меня этот японец заинтересовал.
- Меня не купишь, - заявил старлей. Это было так неожиданно, что Иларион
едва не утратил контроль над своим лицом, в самый последний миг сдержав хохот. -
Смотри-ка, что выдумал - информацию из меня тянуть! Знаем мы, какие у вас в
Москве гонорары.
- Гонорар заработать надо, - сказал Иларион, сообразивший наконец, в чем
причина столь внезапно проявившейся неподкупности старшего лейтенанта. -
Гонорар, приятель, платят за готовый материал. И потом, в Москве и жизнь
подороже, чем здесь, так что напрасно ты мои деньги считаешь.
Старлей без нужды поправил фуражку и картинно пожал плечами, давая понять,
что проблемы Илариона его нисколько не беспокоят. Глядя на него, Забродов
внутренне усмехнулся. Даже если бы он действительно собирал материал для статьи,
то последним источником информации, к которому ему захотелось бы прибегнуть,
стал бы этот мент. Осведомленность старлея наверняка оставляла желать лучшего, и
даже его начальник вряд ли мог многое рассказать о господине Набуки - ну разве
что подробности, не имевшие, в сущности, никакого значения. Иларион и без
старшего лейтенанта знал, что господин Набуки уже много лет подряд вкладывает в
то, что осталось от социальной сферы Кунашира, Шикотана и Итурупа, суммы, по
сравнению с которыми поступления из госбюджета выглядят просто смешными.
Деньги господина Набуки шли не только на развитие туристического бизнеса,
который приносил островитянам хоть какой-то дополнительный доход, но и на такие
цели, как закупка продуктов питания и медикаментов, которые под бдительным
наблюдением японцев раздавались местным жителям. Кое-что перепадало из щедрых
рук господина Набуки и здешним школам, и поселковым медпунктам - словом, всем
понемногу. Еще на Итурупе, в одноэтажной, похожей на барак гостинице для
приезжих, Иларион услышал от администраторши имя господина Набуки, произнесенное
с тем же несколько ироническим почтением, с каким произносится обычно имя главы
государства, когда уповать остается только на него. "У вас в номере потолок
провис, - сказала Илариону эта доброжелательно настроенная дама, - так это
оттого, что крыша вот-вот рухнет. Вот Набуки наш приедет, деньжат подкинет -
глядишь, крышу-то и поправят"
Царившее на островах запустение потрясло Илариона. Местное население
здорово напоминало племя выживших после ядерной катастрофы людей, влачащих
жалкое существование на обломках цивилизации. Даже рыба в здешних местах
перестала ловиться: её выгребли японские траулеры, гордо бороздившие окрестные
воды и не боявшиеся ни Бога, ни черта, ни тем более российских пограничников.
Липовое журналистское удостоверение открывало Илариону любые двери и развязывало
людям языки; там же, где одного удостоверения оказывалось мало, неизменно
помогала водка и небольшие суммы денег, вручаемые в качестве "гонораров"
поставщикам информации. Выпив стаканчик, люди становились разговорчивее, и в их
рассказах то и дело упоминалось имя Набуки - упоминалось вскользь, как нечто
весьма привычное и само собой разумеющееся. Алкаши, курившие самокрутки на
сгнившем крылечке покосившегося поселкового магазина, вспоминали, как "в
запрошлом годе" их наняли строить проявочную мастерскую и магазин
фотографических принадлежностей "Набуки фильм" и за каждый день работы платили
аж по сорок долларов, - жалко, что закончилось это быстро. Командир сторожевого
катера, с которым Иларион "не для печати" разговорился на Шикотане, тоже
упоминал имя господина Набуки, причем в таких выражениях, что опубликовать их не
решилась бы ни одна газета. Этот усатый капитан-лейтенант был, пожалуй,
единственным собеседником Забродова, который видел в господине Набуки не
благодетеля, пускай себе и действующего с какой-то задней мыслью, а сильного и
наглого врага, бросавшего лично ему, капитан-лейтенанту Кривоносову, а в его
лице и всей России открытый вызов. "Трах-тарарах! - рычал он после второго
стакана, стуча по столу каменным кулаком. - Да как ты не поймешь, что, если
великая держава позволяет вытворять такое у себя под носом, значит, это не
великая держава, а просто большая куча дерьма! У этого твоего Набуки здесь целая
флотилия. Ловят что хотят и где хотят, и плевали они на нашу великую державу с
высокой колокольни. Они, гады, мне с палубы руками машут и смеются: знают, что у
меня каждый литр солярки и каждый патрон на счету. Догнать я их не могу, топить
не имею права: международный, мать его, скандал... Эх, журналист, знал бы ты, как
хочется врезать прямой наводкой по ихним иероглифам, чтобы только бы брызги
полетели! Да чего там... Японцы - бизнесмены, а какой же бизнесмен упустит случай
безнаказанно попользоваться халявой? А тут, - он обвел размашистым жестом добрую
половину горизонта, - кругом сплошная халява, бери - не хочу..."
Представители местной администрации - те, кто вообще согласился
встретиться со "столичным корреспондентом", - отзывались о господине Набуки
очень сдержанно: да, есть тут один такой, появляется периодически, ну и что? Их
можно было понять: обходиться без помощи щедрого японца им было все труднее с
каждым годом, но они не могли не сознавать, что помощь эта является
разновидностью Троянского коня. Словом, за четыре дня своего пребывания на
островах Иларион узнал о господине Набуки вполне достаточно, чтобы не тратить
время, расспрашивая кунаширского мента. Собранная им информация носила такой
характер, что Иларион начал задумываться над тем, не слить ли ему, в самом деле,
эту информацию кому-нибудь из московских журналистов.
Прежняя профессия Забродова приучила его держаться подальше от
представителей прессы и вообще по мере возможности оставаться в тени. Всю свою
жизнь он старательно избегал контактов с журналистами даже на личном уровне, так
что внезапно пришедшая в голову идея не нашла дальнейшей поддержки.
К тому же он прибыл сюда не для сбора информации, компрометирующей
господина Набуки в глазах международной общественности. Он приехал, чтобы
отомстить за нападение на Андрея Мещерякова, и все, что он хотел узнать,
сводилось к одному-единственному вопросу: в действительности ли господин Набуки
Синдзабуро являлся тем человеком, который стоял за всей этой историей?
Существовал только один способ в этом убедиться, и Иларион Забродов собирался
воспользоваться им в ближайшее время.
- Так как насчет этого дела? - с ухмылкой спросил он, красноречиво щелкнув
себя указательным пальцем по кадыку. - Махнем по сотке за знакомство?
- На службе не пью, - огрызнулся старлей, заметно огорченный тем, что
приятный разговор" о гонорарах так резко оборвался в самом начале.
- Ну и зря, - сказал Иларион. - А я вот употреблю. Вот только надо пленку
поскорее дощелкать, я же тебе негатив с этим японцем обещал. Кстати, где тут у
вас можно её проявить?
- Пленку? - мент с трудом переключился с размышлений о деньгах, которые
можно было вытянуть из столичного фраера, на более прозаические предметы. - Вон,
по той улице поднимешься до площади, там увидишь вывеску...
- "Набуки"? - быстро спросил Иларион.
- Ага. Погоди-погоди... Набуки, точно... Слушай, а ведь ты его по имени
назвал!
- Когда это?
- Да когда он с корабля сошел, а ты его сфотографировал. Я же сам слышал,
как ты сказал: "Коннити-ва, Набуки-сан!". Ты откуда знаешь, как его зовут?
Иларион пожал плечами и улыбнулся, стараясь, чтобы это вышло как можно
загадочнее.
- Догадался, - сказал он. - И вообще, тебе послышалось. Ну, будь здоров,
начальник. Негатив я тебе завтра занесу. Зачем мне неприятности с властями?
Оставив растерявшегося старлея стоять на причале, он двинулся по разбитой
дороге к поселку, на ходу закуривая сигарету и во всех живописных деталях
представляя встречу, которую завтра подготовят ему в местном отделении милиции,
- встречу, являться на которую он конечно же он собирался.
Рю забрал из ячейки увесистую коробку, кивком поблагодарил служащего и
неторопливо покинул камеру хранения. В просторном вестибюле он ненадолго
остановился, чтобы рассмотреть коробку получше. Она была продолговатая,
картонная, и на её крышке красовалось изображение какого-то печенья. Рю зачем-то
поднес коробку к самому лицу и понюхал. Его ноздри уловили исходивший от коробки
слабый запах ванили. Крышка коробки была старательно заклеена липкой лентой, и
Рю не стал вскрывать её здесь, на виду у множества людей: в этом не было никакой
нужды, потому что он и так отлично знал, что лежит внутри. Чего Рю не знал, так
это зачем господину Набуки понадобились такие сложности. Если он хотел передать
кому-то привет, мог бы позвонить из Токио или прямо из своего дома на Хоккайдо...
Впрочем, у господина Набуки наверняка имелись веские причины поступить
именно так, а не иначе, и Рю не считал себя вправе пытаться разнюхать то, что от
него скрывали. Он был в долгу перед этим господином и искренне полагал, что тот
мог требовать от него чего угодно. Разумеется, оказаться в совершенно чужой
стране, не зная не только языка, но даже и цели своего пребывания здесь, было не
очень-то приятно, но это путешествие, хвала богам, уже подходило к концу: завтра
утром Рю должен был вылететь обратно в Токио.
За четыре дня, проведенных в Москве, Рю до тошноты насмотрелся на местные
достопримечательности и пришел к выводу, что его соотечественники, по
собственной воле тратящие огромные деньги на подобные экскурсии, страдают какойто
сложной формой умственного расстройства Большой желто-серый неуютный город с
его громоздкой приземистой архитектурой не шел ни в какое сравнение с Токио. Его
жилые районы имели по-настоящему отталкивающий вид, а попытки придать центру
сходство с современными городами цивилизованного мира вызывали смешанное чувство
жалости и отвращения. Москва напоминала Рю пожилую женщину, безуспешно
пытающуюся вернуть себе привлекательность при помощи румян и пудры, и он не
понимал туристов, которыми была набита гостиница, где он жил: их восторги по
поводу здешних красот и экзотики казались ему если не притворством, то
извращением.
Балета Рю не любил, классической музыки не понимал, а старинная русская
архитектура казалась ему чересчур массивной, незатейливо-безвкусной и в то же
время слишком аскетичной по сравнению с тем, что он видел дома. Кроме того,
несмотря на стоявшую в Москве необычайно солнечную для этого времени года
погоду, Рю здесь постоянно мерз.
Даже одежда доставляла ему массу неприятностей. Господин Набуки зачем-то
настоял на том, чтобы Рю изображал из себя преуспевающего бизнесмена, и нарядил
ею в деловой костюм и длинный черный плащ, полы которого путались в ногах хуже
любых хакама. Галстук, которого Рю не надевал со дня окончания школы, мешал ему
дышать, наглухо застегнутый воротник сорочки немилосердно натирал шею; кроме
того, воздух здесь был так грязен, что белый воротник становился черным
буквально за несколько часов, и Рю не успевал менять проклятые рубашки.
Излишняя предупредительность гостиничной обслуги смущала Рю, хотя господин
Набуки предусмотрительно обучил его основным приемам обращения с этой породой
людей. Переводчица, присланная туристической фирмой, говорила по-японски через
пень-колоду, зато всеми доступными ей средствами давала Рю понять, что готова в
любой момент разделить с ним постель. Похоже, подобный вид услуг входил в её
прямые профессиональные обязанности, но на вкус Рю она была чересчур худа и
костлява. Кроме того, перед отъездом Сабуро сделал ему внушение именно по этому
поводу. "Любая женщина, - сказал он, - даже та, которую ты случайно подцепишь на
улице, может оказаться специально подосланным к тебе шпионом. Твой гид будет
шпионить за тобой наверняка, поэтому держись от женщин подальше. Тебя будут
соблазнять, но ты должен помнить о том, что я тебе сказал. Если терпеть станет
трудно, есть хороший способ снять напряжение. - Тут Сабуро сделал несколько
красноречивых движений свернутой в трубочку ладонью. - Это не слишком красиво,
зато отлично помогает сохранить твердость духа и ясность ума." Впрочем, этот
совет Рю не пригодился: переводчица была настолько не в его вкусе, что её плохо
замаскированные намеки не вызывали у него ничего, кроме раздражения.
Один раз Рю посчастливилось посетить неплохой японский ресторан. Он очень
обрадовался, случайно узнав, что заведение принадлежит господину Набуки, - это
было как привет из дома. Он провел в ресторане целый вечер, наслаждаясь
изысканным вкусом знакомых блюд, слушая национальную музыку, к которой раньше
был, в общем-то, равнодушен, и отдавая должное мастерству, с которым русская
официантка в японском кимоно организовала для него настоящую чайную церемонию.
В назначенный день и час он явился по заученному заранее адресу в
небольшой магазинчик фотографических принадлежностей "Набуки фильм". Весь
персонал магазина и проявочной мастерской был набран из русских, так что Рю
пришлось прибегнуть к услугам переводчицы. Он попросил катушку пленки для своего
фотоаппарата, которым старательно щелкал с утра до вечера, чтобы сойти за
настоящего туриста, и пленка была ему незамедлительно вручена в обмен на
несколько местных купюр, в достоинстве которых он даже не пытался разобраться.
Стоявший у кассы молодой человек в белой рубашке и узком черном галстуке просто
наклонился, взял из ящика коробочку с пленкой и положил её на стеклянный
прилавок, глядя на Рю как на пустое место. Не было ни многозначительных
взглядов, ни обмена условными сигналами - ничего, говорившего о том, что Рю
узнан, но, когда у себя в номере он вынул катушку с пленкой из кармана, на
упаковке, как и обещал господин Набуки, обнаружилась строчка аккуратно
выведенных шариковой ручкой цифр - номер и код ячейки в камере хранения
гостиницы. Это заставило Рю задумался о том, как далеко простираются пределы
влияния господина Набуки.
Переводчицу он отпустил перед тем, как подняться в номер, и теперь мог без
помех выполнить просьбу господина Набуки. До назначенного времени оставалось
около получаса. Рю сунул коробку из-под печенья под мышку и вошел в лифт.
Его номер располагался на десятом этаже, и вид отсюда открывался довольно
приличный - настолько, насколько это вообще было возможно в Москве. Сверху город
выглядел более упорядоченным, геометрически точным и чистым, как только что
изготовленный макет, но Рю все равно был сыт им по горло и мечтал только об
одном: поскорее сесть в самолет и, пройдя все формальности на таможне, снова
оказаться дома, на загородной вилле господина Набуки, под присмотром сурового
Сабуро.
Всю неделю, которая предшествовала вылету в Москву, Рю провел в обществе
Сабуро. За это время они неожиданно близко сошлись. Оказалось, что под суровой
личиной скрывался отличный товарищ, относившийся к Рю говеем как отец - внешне
строго, но с любовью. Время от времени Рю ловил на себе странный взгляд Сабуро,
который впервые так поразил его на террасе, где они столкнулись после разговора
с господином Набуки в подвале дома. Этот взгляд был полон затаенной жалости, как
будто Сабуро знал о поездке Рю нечто такое, чего господин Набуки предпочел не
сообщать. Воспоминание об этом взгляде беспокоило Рю, как заноза, и он гнал его
прочь: все шло превосходно, а в ближайшем будущем обещало стать ещё лучше.
В отделанной матовыми деревянными панелями прихожей своего номера Рю
положил коробку на столик под зеркалом и первым делом избавился от опостылевшего
плаща. Затем он с наслаждением стащил с шеи галстук и расстегнул верхнюю
пуговицу на рубашка Дышать сразу сделалось легче, а когда Рю скинул двубортный
пиджак с прямыми ватными плечами, стало совсем хорошо.
Пошарив в холодильнике, он извлек оттуда бутылку кока-колы, вскрыл её
лежавшей здесь же открывалкой и, прихватив со столика коробку, направился в
гостиную.
Номер был просторный. В гостиной и спальне царил идеальный порядок -
наверное, в отсутствие постояльца здесь побывала горничная. Не привыкшему к
отельным порядкам Рю было трудновато смириться с тем, что занимаемое им
помещение периодически посещается совершенно посторонними людьми. Это было то же
самое, что жить на улице, но, с другой стороны, скрывать ему было нечего: он не
устраивал у себя в номере оргий, не хранил под подушкой чемоданов с валютой и
контрабандой и даже не пил ничего крепче кока-колы. Присутствие в номере
посторонних выражалось только в идеальном порядке, встречавшем его всякий раз,
когда он возвращался сюда из своих безрадостных прогулок по чужому городу. Уюта
и комфорта это тем не менее не добавляло, и Рю был рад тому обстоятельству, что
уже завтра утром покинет это место раз и навсегда.
Усевшись в удобное кресло напротив телевизора, он аккуратно отлепил
клейкую ленту и вскрыл коробку из-под печенья. Исходивший от коробки аромат
ванили усилился, но внутри, как и следовало ожидать, лежали не кондитерские
изделия, а уже знакомый Рю телефонный аппарат. Он вынул его из коробки, снова
удивившись его размерам и архаичной форме, а главное - избыточному для сотового
аппарата весу. Как всякий современный японец, Рю привык к чудесам техники, но
этот аппарат больше походил на переносную рацию, по странному капризу дизайнера
выполненную в форме телефона. Кроме того, в аппарате была ещё одна диковинка, а
именно отсутствие какого бы то ни было фирменного логотипа. Рю так и не смог
припомнить ни одного изделия современной мировой промышленности, на котором в
той или иной форме не было бы обозначено название фирмы, выпустившей это изделие
в свет. То же касалось и большинства продуктов - по крайней мере, тех, что были
упакованы промышленным способом. Телефон же, который Рю держал в руках, почемуто
был анонимным. Чтобы не ломать голову над неразрешимой проблемой, Рю решил,
что изготовитель попросту постеснялся поставить свое имя на корпусе этой
уродливой штуковины. А что, в самом деле, ему оставалось думать? Он понимал, что
является лишь незначительной деталью какой-то непостижимо сложной комбинации
господина Набуки, но за неимением лучшего такая роль его вполне устраивала.
Рю ещё раз сверился с часами и положил телефон на полированную крышку
журнального столика. Перед тем как выпустить аппарат из руки, он легонько провел
кончиком указательного пальца по выпуклой поверхности кнопки вызова. Сделанная
из упругой, слегка шероховатой резины кнопка, казалось, льнула к пальцу, вызывая
безотчетное желание щупать её, гладить и в конечном итоге вдавить до отказа,
чтобы... Чтобы что? Передать кому-то привет от господина Набуки? Все-таки это было
очень странно. Рю покачал головой, отхлебнул из горлышка глоток кока-колы и,
нашарив справа от себя пульт, включил телевизор.
Судя по всему, передавали дневной выпуск новостей, и речь опять шла о том,
что случилось одиннадцатого сентября в Америке. На экране снова были
сенсационные кадры - самолеты, по очереди врезающиеся в сверкающие зеркальным
стеклом башни небоскребов ВТЦ. Рю не без удовольствия досмотрел это
увлекательное кино до конца и выключил телевизор.
Конечно, радоваться чужой беде, да ещё такой огромной, было недостойно,
однако... Рю хорошо понимал, что безумно далек от совершенства, и вовсе не
претендовал на то, чтобы служить примером для подражания. Он, Рю Тахиро, был
тем, кем он был, и он ненавидел американцев всеми фибрами своей души. И дело тут
было не только в его сестре, которую жестоко избил и изнасиловал солдат с
американской военной базы на Окинаве. Рю вырос неподалеку от этой базы и
насмотрелся на янки досыта - и на солдат, и на офицеров, и на туристов,
частенько навещавших остров. Туристы были даже хуже солдат - тучные, рыхлые,
белые, как непропеченное тесто, громкоголосые, безвкусно одетые, тупые и
самодовольные, раз и навсегда уверовавшие в свое превосходство над всем
остальным миром и ни на минуту не сомневающиеся в том, что любой из туземцев в
лепешку расшибется, если ему показать засаленный доллар.
Он стиснул зубы, зажмурил глаза и вдруг словно наяву увидел ту ненастную
ночь и ярко освещенное здание бара, в котором проводили свободное от службы
время американские морские пехотинцы. Он просидел в кустах возле этого бара
целый месяц - каждый вечер, каждую ночь до самого закрытия, изнывая от
неутолимой жажды мщения. Раньше ему всегда казалось, что никакой жажды мщения на
самом деле не существует, что это просто красивое сочетание слов, придуманное
журналистами. Рю Тахиро занимал свой наблюдательный пост в придорожном
кустарнике, стараясь пореже вспоминать о сестре, которая весь месяц молча
просидела на циновках в самой дальней комнате дома, не смея показаться людям на
глаза. Весь этот месяц она разговаривала только с изображением "Ивовой Каннон"
на старинном какэмоно, что висело в нише; и весь месяц, думая о ней, Рю Тахиро
сходил с ума от жалости и страха: он боялся, что сестра покончит с собой.
В ту ненастную ночь он наконец дождался. Обидчик, рослый светловолосый
солдат, слегка покачиваясь, вышел из бара, нетвердыми шагами спустился по
ступенькам и, завернув за угол, принялся мочиться, дымя зажатой в углу рта
сигаретой, что-то напевая себе под нос и время от времени звучно срыгивая. Под
его рубашкой цвета хаки перекатывались выпуклые бугры мышц, и такие же, только
меньшего размера, бугры ходили на его скулах. У него были мощные руки,
треугольная спина, выбритые виски, густой ежик волос на макушке и вечно
прищуренные серо-стальные глаза. За месяц Рю запомнил облик своего врага до
мельчайшей черточки, от цвета загорелого лица до узора на подошве его ботинок.
Это был образ эталонного американского героя, словно целиком сошедший с
голливудского боевика, и, подкрадываясь к этому киногерою со спины с зажатым в
руке острым обломком камня, Рю испытал чувство, близкой к религиозному экстазу.
Мучившая его жажда достигла наивысшей точки; в этот момент он чувствовал себя
способным зубами рвать дымящееся мясо врага и, захлебываясь, пить его горячую
кровь.
Он подошел к солдату сзади - тихо, совсем неслышно, медленно занес камень
над головой, на мгновение замер, прислушиваясь к себе, и что было сил опустил
свое оружие на стриженый мускулистый затылок. Он услышал, как хрустнул
проломленный череп, и ощутил теплые брызги. Не издав ни звука, солдат повалился
вперед и с глухим стуком ударился лбом о доски, которыми была обшита стена бара.
Сигарета выпала из безвольно распустившихся губ и, дымясь, откатилась в сторону.
Ударившись о стену, тело упало на бок, попав в полосу света с автомобильной
стоянки. Рю наклонился и нанес ещё один удар камнем - в висок, сминая в лепешку
ненавистное лицо. Занеся камень для третьего удара, он содрогнулся от
отвращения, когда заметил, что, мертвец продолжает дело, начатое ещё при жизни:
по светлой ткани брюк расплывалось обширное мокрое пятно. Камень выпал из разом
ослабевших рук; жажда была утолена, но вместо удовлетворения Рю испытал лишь
холодное безразличие ко всему на свете, в том числе и к собственной судьбе. Он
ещё нашел в себе силы отвезти тело подальше в море и утопить, но это было
сделано чисто механически - просто потому, что он заранее принял такое решение.
Сестра закричала, увидев его на пороге, с головы до ног забрызганного
чужой кровью: он даже не подозревал, что так сильно испачкался. Она и мать
плакали не переставая все время, пока помогали ему умыться и переодеться в
чистое. Они уговаривали его бежать или сдаться полиции, ежеминутно противореча
самим себе. Он оставался безучастным, лишь краешком сознания отметив, что
владевшее его сестрой оцепенение исчезло без следа. Видимо, где-то в глубине её
души все это время жила та же неутолимая жажда, которая толкнула его на
убийство. Теперь эта жажда прошла, и сестра могла жить дальше, понемногу забывая
о своем несчастье. Это было хорошо.
Он нелегал убегать, но и Сдаваться в полицию не пошел. Полиция пришла за
ним сама - утром, едва забрезжил рассвет. Он не сопротивлялся и не отрицал своей
вины; он как будто умер и воскрес лишь тогда, когда люди господина Набуки пришли
за ним в камеру...
Рю открыл глаза и посмотрел на свое отражение в пустом темном экране
телевизора. Когда башни-близнецы рухнули, как построенные из костяшек домино
домики, они похоронили под собой намного меньше людей, чем погибло в Хиросиме и
Нагасаки, - намного, намного меньше. Они не раз обсуждали эту тему с господином
Набуки, и тот повторял это неоднократно, но Рю и сам так думал - во всяком
случае, он был уверен, что думал именно так ещё до встречи с господином
Набуки.., если он вообще мог о чем-нибудь думать там, в тюрьме. Рю не знал,
сумел бы он поступить так же, как те люди, что захватили "Боинги" и направили на
небоскребы, зная наверняка, что погибнут; но он понимал этих людей, потому что
уже попробовал, какова на вкус жажда мщения. Сильный склоняется перед силой,
наглец умолкает и трепещет перед наглостью многократно превосходящей его
собственную; только так можно добиться справедливости в этом подлом, извращенном
мире.
Спохватившись, он бросил взгляд на часы и увидел, что прошла уже целая
минута после назначенного господином Набуки срока. Рю подозревал, что точность в
данном случае не слишком важна, да и его часы могли слегка спешить, но он все
равно чувствовал себя едва ли не предателем, когда схватил со стола трубку
странного телефона и торопливо нажал указательным пальцем кнопку вызова. После
этого он, начиная понемногу успокаиваться, поднес трубку к уху, ожидая услышать
гудки, но в наушнике не было ничего, кроме потрескивания статических атмосферных
разрядов. Он недоуменно взглянул на трубку и встряхнул её, подозревая, что
телефон неисправен. Впрочем, индикаторная лампочка на трубке рдела багровым
глазком, да и шорохи в наушнике говорили о том, что аппарат включен. Рю снова
подумал, что эта штука больше напоминает портативный приемопередатчик, чем
телефонный аппарат, и ещё раз нажал на кнопку "send".
Все осталось по-прежнему Рю озадаченно повертел трубку в руках, на всякий
случай ещё пару раз ткнул пальцем в кнопку вызова и наконец решил оставить эти
бесплодные попытки: ведь господин Набуки заранее предупредил, что ответа может и
не быть.
Но ответ пришел. Он пришел внезапно и совсем не из телефонной трубки, как
можно было ожидать, а из коридора. Входная дверь вдруг распахнулась, как от
сильного порыва ветра, и с грохотом ударилась о стену. В прихожую повалили
какие-то люди в камуфляжных комбинезонах, легких бронежилетах и черных масках,
которые скрывали их лица. В руках у этих людей Рю заметил короткоствольные
автоматы. Действуя стремительно и четко, пятнистые фигуры в считанные доли
секунды заполнили весь номер, и Рю даже не успел заметить, каким образом
оказался на полу с заложенными за голову руками, широко разведенными в стороны
ногами и щекой, прижатой к колючему ворсу ковра.
Лежа на ковре, Рю снизу вверх наблюдал за тем, как в номер неторопливо
вошел какой-то пожилой человек в штатском. Остановившись в нескольких шагах от
Рю, штатский окинул его странным взглядом, неуловимо напомнившим ему то, как
смотрел на него перед расставанием Сабуро, и негромко произнес несколько фраз
по-русски. Рю вздрогнул: ему показалось, что среди них мелькнуло искаженное на
местный манер слово "камикадзе". Затем штатский сделал знак рукой, и пятнистые
фигуры удалились в коридор. Впрочем, не все спецназовцы покинули номер: двое
стали у дверей, широко расставив ноги в высоких шнурованных ботинках и не сводя
с пленника холодных внимательных глаз.
Как только номер освободился, в него вошел ещё один штатский, помоложе
первого, и остановился у него за плечом. Пожилой что-то сказал, и тот, что был
помоложе, перевел:
- Вы можете встать. Присядьте в кресло.
- Что происходит? - сердито спросил Рю, отряхивая колени и заправляя в
брюки выбившийся подол рубашки.
Это был праздный вопрос, поскольку он уже начал в общих чертах
догадываться, что происходит и почему - Господин Эдогава, - сказал переводчик, -
вы задержаны по подозрению в попытке совершения террористического акта.
Наступило молчание. Все смотрели на Рю. В глазах переводчика не было
ничего, кроме боязливого любопытства зеваки, стоящего в двух шагах от клетки с
половозрелым самцом гориллы; безликие фигуры по обе стороны от входа сверлили
пленника глазами, которые мало чем отличались от дул их короткоствольных
автоматов; и лишь пожилой человек в сером плаще и старомодной шляпе разглядывал
Рю с непонятным сочувствием, носившим оттенок легкой брезгливости. Растерявшись,
Рю чуть было не спросил, кто такой этот господин Эдогава, вместо которого его
схватили, но вовремя опомнился: в Москву он приехал по поддельным документам на
имя какого-то Эдогава Тагомицу.
- Не понимаю, - упрямо сказал он. - Какой ещё террористический акт?
Выслушав перевод, пожилой грустно покачал головой и что-то сказал. В
глазах переводчика что-то мигнуло: он был поражен тем, что услышал. Автоматчики
у дверей остались невозмутимы, словно они тоже были иностранцами и нуждались в
услугах переводчика.
- Неужели вы этого не знаете? - перевел последний слова пожилого. -
Аппарат, который лежит у вас на столе, должен был привести в действие помещенный
в вестибюле гостиницы ядерный мини-заряд.
- О какой гостинице вы говорите? - тупо спросил Рю.
- Об этой, - по собственному почину уточнил переводчик. - О гостинице
"Россия", в которой мы с вами находимся.
Затем он негромко заговорил, склонившись к плечу пожилого - видимо,
переводил для него этот короткий обмен репликами. Пожилой снова покачал головой
и даже вздохнул. Потом он что-то сказал. Переводчик озадаченно взглянул на него,
с сомнением пожевал губами, но все-таки перевел!
- Человеческая глупость безгранична, господин Эдогава. Даже зло имеет
какой-то предел, но глупость человеческая простирается за горизонты.
Рю не стал спорить, потому что это была правда. Он вспомнил полные жалости
глаза Сабуро, отеческую улыбку господина Набуки, представил себе все, что ждало
его впереди, и принял решение. Он сделал шаг, и один из автоматчиков,
натренированный, как сторожевой пес, мигом оценив обстановку, метнулся ему
наперерез. Уроки господина Набуки не пропали даром; теперь Рю был готов к
нападению, и пятнистая фигура, нелепо взмахнув руками, отлетела в сторону, как
сбитая кегля. Второй автоматчик попытался схватить его сзади за рубашку, но
опоздал на какую-то долю секунды, и в следующее мгновение Рю, с грохотом и
звоном пробив головой двойную раму, нырнул в яркую синеву осеннего неба.
Его полет с десятого этажа был стремительным, беззвучным и прошел без
осложнений.
Ближе к полудню Иларион начал понимать, что несколько переусердствовал,
настраивая против себя местную милицию. Старший лейтенант не стал дожидаться его
у себя в отделении, а попросту прислал за ним наряд. Забродову удалось
своевременно покинуть гостиницу через окно и уйти огородами раньше, чем
неповоротливые сержанты успели сообразить, что происходит, но это происшествие
поставило его перед неприятной необходимостью повсюду таскать за собой проклятый
чемодан. Чертова штуковина становилась все тяжелее с каждым пройденным шагом, и
Забродова так и подмывало вывалить её содержимое в какую-нибудь канаву.
Ежеминутно рискуя переломать себе ноги на острых обломках скал, он
спустился к самой кромке воды и присел на камень, покрытый бурой подушкой сухих
водорослей. В воде суетились какие-то мелкие насекомые, воздух пах йодом и
морской солью. Океан лениво плескался у самых ног Илариона, словно отдыхая перед
очередным штурмом, призванным окончательно стереть с лица планеты этот ничтожный
клочок суши, а заодно и Илариона Забродова вместе со всеми его проблемами. В
полусотне метров от берега на волнах качались чайки, похожие отсюда на бумажные
кораблики или на новенькие пенопластовые поплавки, отмечающие место, где
поставлены сети. Время от времени какая-нибудь шальная волна с громким шлепком
разбивалась о камни, обдавая Забродова солеными брызгами.
Иларион с облегчением выпустил из ладони скользкую от трудового пота ручку
чемодана, немного поерзал, устраиваясь поудобнее на круглой макушке камня, и с
недоверием покосился на насекомых, которые продолжали деловито сновать среди
гниющих водорослей, не обращая на него ни малейшего внимания. Насекомые
подозрительно напоминали очень крупных блох, а может быть, наоборот, чрезвычайно
мелких муравьев. И то и другое могло оказаться в равной степени неприятным, и
Илариона утешала лишь близость воды, в которой при необходимости можно было
спастись от въедливых паразитов. Правда, вода была, мягко говоря, прохладная, а
точнее, ледяная, и купаться в ней Иларион не испытывал ни малейшего желания.
Избавившись от чемодана и вытерев рукавом вспотевший лоб, Забродов полез в
карман за сигаретами. Пачка была неприятно тощей на ощупь, и, выудив её из
кармана, Иларион пересчитал оставшиеся сигареты. Итог был неутешительный: всего
четыре штуки. Остальное, целых полтора блока, ему пришлось бросить в гостиничном
номере вместе с дорожной сумкой, и теперь его движимое имущество наверняка стало
добычей местных ментов. Помянув последних недобрым словом, Забродов сунул в зубы
сигарету и закурил, пряча в ладонях трепещущий огонек зажигалки.
Налетевший с моря ветер сорвал дым с его губ, скомкал, разметал и швырнул
тающие клочья на каменистый берег. Иларион курил и думал о том, что вот он как
ни в чем не бывало сидит на самом краешке земли, а перед ним на сотни и тысячи
километров нет ни единого клочка суши - далеко, до самой Америки. Он посмотрел
на солнце, бросил взгляд на часы, сориентировался по сторонам света, припомнил
карту и кивнул головой, соглашаясь с самим собой: да, точно, ни единого.
Алеутские острова немного севернее, а Гавайи - намного южнее, так что, если
плыть строго по прямой, окажешься где-то между Ванкувером и Сиэтлом...
Посидев так ещё немного, он почувствовал, что ему ничего не стоит убедить
себя в том, что никакого Ванкувера, никакого Сиэтла и вообще никакой Америки
там, за океаном, нет. Здесь, на этом диком берегу, требовалось совсем ничтожное
усилие, чтобы представить себе гигантский водопад, низвергающийся в звездную
пустоту где-то далеко за горизонтом.
Чайка нехотя взлетела с соседнего камня, выразив свое неодобрение резким
скрипучим криком, и, набирая высоту, ушла в сторону моря.
- Лети, лети, - напутствовал её Забродов, - нагадь там на макушку
господину Набуки! Да передай, что я скоро буду... Пусть завещание пишет, черт
узкоглазый!
Он вздохнул, недовольный собственной мальчишеской выходкой, в последний
раз, обжигая губы, затянулся сигаретой, бросил окурок под ноги и зачем-то
прикрыл его плоским камнем. Камень был шершавый, желтовато-серый, белесый от
морской соли сверху, а снизу темный и мокрый от проступавшей сквозь мелкую
гальку океанской воды; Иларион с усилием вдавил его в неохотно поддающийся берег
и втоптал поглубже каблуком. Галька при этом хрустела и скрежетала почти как
битое стекло, только намного тише.
Покончив с этим бессмысленным занятием, Забродов встал, с хрустом
потянулся и с ненавистью посмотрел на чемодан. Чемодан стеснял его, как чугунное
ядро, прикованное цепью к ноге каторжника. Появляться с ним на людях нельзя,
невозможно также оставить это конгениальное творение рук человеческих без
надлежащего присмотра в местах, где люди уже не первый год жили чем Бог пошлет.
Все, что лежало плохо, и даже просто не очень хорошо, здесь давно было
подобрано, разделено и приватизировано; следовательно, если Иларион не хотел и
дальше таскать эту тридцатикилограммовую дурищу в руке, значит, её следовало
тщательно припрятать.
По-стариковски кряхтя и громко жалуясь равнодушной природе на свою
несчастную судьбу, Забродов оторвал от гальки чемодан, который за время привала,
казалось, успел пустить корни, и побрел вдоль полосы прибоя, высматривая в
береговых откосах что-нибудь наподобие пещеры, способной вместить в себя его
тяжкую ношу. Постепенно до него начало доходить, что он движется по морскому
дну, обнажившемуся в результате отлива, и что прятать чемодан здесь равносильно
тому, что попросту зашвырнуть его в море с высокой скалы. Он понял, что надо
выбираться наверх, и с чувством, близким к панике, обнаружил, что выбраться не
удастся - по крайней мере, здесь и с чемоданом. Проклятый чемодан! Он был
повсюду, лез буквально во все щели, путался под ногами, обрывал Илариону руки,
срывал его планы и не приносил никакой пользы, кроме вреда.
Иларион заставил себя успокоиться и попытался вспомнить, когда должен
начаться прилив. Совладать со своими нервами, как всегда, оказалось легче
легкого, но вот вспомнить время прилива Иларион был решительно не в состоянии.
"Ай-яй-яй, - подумал он. - Какой срам! Пятый день я здесь торчу, море все время
перед глазами, а таких элементарных и даже, можно сказать, основополагающих
вещей не знаю. Когда имеешь дело с морем, такие вещи нужно знать назубок, как
"Отче наш"..."
Он попытался сообразить, помнит ли "Отче наш", обнаружил, что помнит, и на
всякий случай пробормотал молитву от начала до конца. Это было неловко, но
Иларион утешался тем, что его никто не видит. В конце концов, он был человеком
сугубо сухопутным, а не каким-нибудь морским пехотинцем и имел полное право
побаиваться моря. Тем более что перед ним было не море, не Каспий какой-нибудь,
а самый настоящий океан - Великий и Тихий...
- Океан, - громко повторил Забродов, стараюсь не слишком откровенно
пыхтеть под тяжестью чемодана, - ясно вам это?! Океан - это звучит гордо. Вот
разберусь со своими делами, обязательно куплю себе тельняшку и научусь плясать
"Яблочко". Эх, яблочко... Дьявол с ним, с приливом. Обогну вон тот мыс и, если не
найду удобного местечка для подъема, поверну обратно.
Он заметил, что разговаривает с самим собой, замолчал и ускорил шаг,
насколько это позволяло почти непроходимое каменное крошево под ногами. Это были
скользкие, поросшие водорослями и облепленные ракушками руины павших под
натиском океана обрывистых береговых бастионов, и идти по ним оказалось
чертовски тяжело, особенно - а как же? - с тридцатикилограммовым чемоданом в
руке.
Чтобы обогнуть мыс, ему пришлось, минут пятнадцать брести по колено в
воде. За эти пятнадцать минут Иларион успел тысячу раз проклясть все на свете, и
особенно - ну, ещё бы! - чемодан, который ему пришлось нести над головой, чтобы,
не дай бог, не замочить. Соленая вода вряд ли повредила бы содержимое чемодана,
но Иларион не нуждался в дополнительных килограммах. Поскальзываясь на неровных
подводных камнях и проваливаясь по грудь в воду, он склонялся к мысли, что
утонет здесь, как мышь в ведре, на радость господину Набуки и охочему до
гонораров старшему лейтенанту, своему вчерашнему знакомому.
Достигнув оконечности мыса, Иларион пробормотал "ура" и торопливо побежал
вперед, разбрызгивая воду и по-прежнему держа чемодан над головой на вытянутых
руках. Впереди, за мысом, была небольшая бухта с галечным пляжем, который полого
поднимался вверх. На крайней точке этого окаймленного валом из мертвых
водорослей каменистого полумесяца лежал ржавый остов какого-то суденышка, в
незапамятные времена выброшенного на берег штормом, да так и оставшегося
догнивать здесь то ли за ненадобностью, то ли, в силу свойственной славянам
широты натуры.
Вода в океане действительно была холодной, но, когда Забродов выбрался
наконец на сушу, стало ещё хуже: резкий ветер, порывами налетавший со стороны
моря, продувал до костей, превращая прилипшую к телу мокрую одежду в ледяной
компресс. Бормоча проклятия, Иларион взвалил чемодан на плечо и припустил по
пляжу мелкой спотыкающейся рысью. Камни стучали и скрипели у него под ногами, в
ботинках противно чавкало, набрякшая водой одежда стесняла движения, да и
чемодан теперь, казалось, весил уже добрых полтонны, так что примерно на полпути
Забродов согрелся, а на подходах к выброшенному на берег катеру даже вспотел.
Остановившись и опустив чемодан на землю, он посмотрел в сторону моря. Ему
показалось, что море приблизилось - видимо, начинался прилив. Впрочем, это могло
оказаться иллюзией, да и угроза утонуть вместе с чемоданом теперь миновала -
позади был пологий откос, по которому ничего не стоило подняться наверх и
вернуться в поселок, к людям.
Но прежде нужно было избавиться от чемодана.
Иларион осмотрел катер. Судя по установленной на корме лебедке, это было
рыболовное суденышко. С клепаных бортов слоями отваливалась ржавчина, обломанные
лопасти гребного винта обросли белесым мочалом сухих водорослей, из пустых
глазниц иллюминаторов несло какой-то тухлятиной. Трудно было отделаться от
ощущения, что там, в темном, наполовину залитом черной стоячей водой трюме, до
сих пор покоятся скелеты моряков, опрометчиво рискнувших выйти на этой утлой
посудине в оке-, ан. Это была, конечно, полная ерунда, но вот использовать катер
в качестве камеры хранения нечего было и мечтать. Судя по некоторым признакам,
во время прилива посудина оказывалась под водой почти полностью, так что снаружи
оставался только угол рубки да еще, пожалуй, стрела лебедки - самый её кончик.
Иларион почесал в затылке и с сомнением посмотрел т чемодан. Рядом с
чемоданом обнаружился краб, совсем небольшой, не чета тем чудищам, которых можно
было за каких-нибудь сто рублей купить на местном рынке и даже просто на улице.
Видимо, это был подросток. Со свойственным всем подросткам любопытством краб
ковырял клешней пластиковый бок чемодана, пробуя его на прочность.
- Рыбаки ловили рыбу, а поймали рака, - задумчиво сообщил ему Иларион. -
Давай ковыляй отсюда, а то я сегодня голодный. Не посмотрю, что ты молодой,
употреблю прямо в сыром виде.
Краб нерешительно потоптался на месте, пошевелил клешнями и действительно
заковылял прочь, от греха подальше. Забродов проводил его взглядом и стал
прикидывать, как может сказаться на содержимом чемодана многочасовое пребывание
под водой. Если спрятать чемодан внутри катера, в море его конечно же не унесет,
и вероятность, что кто-нибудь его случайно обнаружит, тоже сведется к минимуму,
но вот товарный вид он потеряет наверняка, а это уже минус. К тому же Иларион не
мог с уверенностью сказать, когда в чемодане возникнет нужда, а нырять за ним в
холодную воду и на ощупь разыскивать чертову штуковину в темном трюме... Бр-р-р!..
Он рассеянно полез в карман и вынул оттуда пачку с тремя последними
сигаретами. Из пачки текло. Она расползалась в пальцах, а внутри обнаружилась
неаппетитная каша из мокрого табака и раскисшей бумаги, в которой издевательски
желтели невредимые цилиндрики сигаретных фильтров. Иларион напомнил себе, что
японцам, да и вообще всем приличным людям на свете, свойственно философское
отношение к жизни, в том числе и к имеющим место неприятностям. Подумаешь,
сигареты пропали...
Он привстал на цыпочки, дотянулся до круглого провала выбитого
иллюминатора и бросил бывшую пачку с бывшими сигаретами туда, чтобы не оставлять
на берегу следов своего пребывания. Пачка канула в темноту абсолютно беззвучно,
как будто там, за иллюминатором, была бездна. Иларион зябко передернул плечами и
подумал, что пачка скорее всего просто упала на что-нибудь мягкое - на
водоросли, например, или на остатки груза...
Становилось холодно. Постукивая зубами, Иларион наклонился за чемоданом и
застыл в странной позе, глядя на море. Из-за мыса, размеренно постукивая
дизельным движком, неторопливо двигался серый корпус сторожевого катера. Слишком
неторопливо, подумал Иларион. И слишком близко к берегу. Там же камней до черта,
им что, делать нечего? Какого дьявола они там ищут?
Впрочем, он тут же сообразил, что ищут пограничники, и напрягся,
соображая, в какую сторону бежать. День явно не задался, причем с самого начала.
Хотя, с другой стороны, все зависело от точки зрения. Если рассмотреть ситуацию
под определенным углом, вся эта суета была Илариону на руку. Единственное, что
от него требовалось, это все время делать правильные ходы.
"Да уж, - иронически подумал Иларион, осторожно отодвигаясь под прикрытие
ржавой кормы катера и втаскивая туда же чемодан. - Мелочь какая - делать
правильные ходы! Да это нам раз плюнуть. Вот именно - нам. Мне и моему
чемодану..."
Бежать, пожалуй, было бесполезно: вооруженные морскими биноклями
пограничники живо засекли бы его на пустом каменистом берегу. Они, наверное,
даже не стали бы терять время, гоняясь за ним по суше, а просто вызвали бы по
рации поселок и сообщили ментам координаты места, где был замечен подозрительный
тип, выдававший себя за корреспондента газеты "Красная звезда". Да и зачем это
нужно - бежать? "Я не бегать сюда приехал, - подумал Иларион, вглядываясь в
белевший на хищно вытянутом вперед носу сторожевика бортовой номер. - Пускай
теперь они от меня бегают. Вот только чемодан..."
Он посмотрел на чемодан, а потом снова на сторожевой катер. Теперь, когда
корабль подошел поближе, номер на его носу был хорошо виден. Иларион беззвучно
рассмеялся и сказал своему неразлучному спутнику:
- Чемодан, чемодан, улыбнитесь! Камни снова заскрипели под подошвами его
армейских ботинок, когда он уверенно шагнул из укрытия. Отойдя от катера на
несколько шагов, Иларион принялся размахивать руками над головой и пронзительно
вопить, привлекая к себе внимание. Между делом он подумал, что сейчас, наверное,
очень сильно напоминает потерпевшего кораблекрушение, увидевшего входящий в
бухту спасительный корабль. Главное, подумал он, чтобы на борту корабля
оказались не пираты...
Его усилия вскоре увенчались успехом. Сторожевик застопорил ход, и с его
борта спустили шлюпку - не шлюпку, собственно, а резиновую лодку с мотором.
Мотор несколько раз чихнул, взревел, затрещал и запел на высокой ноте. Описав
стремительную пенистую дугу, лодка пошла к берегу, высоко задирая нос и
подпрыгивая на мелкой волне.
В нескольких метрах от берега мотор заглох, и лодка с громким шорохом
выползла на пляж. Из неё молодцевато выпрыгнули двое матросов в линялых синих
робах, и один из них немедленно навел на Забродова автомат. Лица у обоих были
по-мальчишески округлые, с пухлыми, почти детскими губами, а у того, который
целился в Илариона из автомата, физиономия была густо усыпана веснушками бледноморковного
цвета. Автомат у него стоял на предохранителе, но Забродов не стал
делать по этому поводу никаких замечаний: так было спокойнее.
- Все, все, ребята, - сказал он миролюбиво. - Воевать не будем.
Второй матрос казался чуть-чуть постарше конопатого, и на плечах у него
Иларион разглядел старшинские нашивки, такие же линялые и обесцвеченные, как и
сама роба. Услышав слова Забродова, он едва заметно усмехнулся краешком рта:
вероятно, заявление какого-то подмокшего штатского, вооруженного одним
пластиковым чемоданом, о том, что он не будет с ними воевать, показалось
смешным.
- Мы доставим вас на борт для установления личности, - веско сообщил
старшина. - Необходимо выяснить кое-какие обстоятельства.
- Это факт, - сдерживая улыбку, согласился Иларион. - Поехали, старшина.
Будь так добр, возьми чемодан. Он мне все руки оборвал, черт тяжеленный!
Старшина оказался парнем покладистым и не стал мелочиться. Он присел,
придерживая правой рукой заброшенный за спину автомат, и схватился левой за
ручку чемодана. Иларион наблюдал за ним с живым интересом.
- Ох, ни х.., себе! - удивленно выдохнул старшина, оторвав чемодан от
земли. - У вас там камни, что ли?
- Атомная бомба, - сказал Иларион.
Мальчишеское лицо старшины сразу посуровело: он не собирался шутить шутки
с потенциальным нарушителем государственной границы и, может быть, даже шпионом.
С усилием приподняв чемодан обеими руками, старшина перевалил его через надувной
борт и плашмя уложил на дно моторки. Илариона погрузили следом, конопатый матрос
столкнул лодку в воду, и она, набирая скорость, взяла курс на стоявший в
полусотне метров от берега сторожевик.
Труднее всего оказалось втащить на борт чемодан. Матрос, который
перегнулся через леера, чтобы принять у своих товарищей имущество задержанного,
слово в слово и даже с той же интонацией повторил то, что сказал по поводу
чемодана старшина. Вслед за злополучным чемоданом на палубу поднялся Иларион и
сразу же нос к носу столкнулся со старым знакомым.
- Здорово, корреспондент, - приветствовал его капитан-лейтенант
Кривоносов, с которым Иларион пил медицинский спирт на Шикотане. - Признавайся,
чего ты тут наколбасил.
Капитан-лейтенант улыбался, демонстрируя радость от встречи со знакомым,
но глаза у него были холодные, цепкие и настороженные, так что Иларион сразу
понял:
Кривоносов оказался здесь не случайно. Видимо, командир сторожевика
получил приказ обогнуть остров и перехватить беглеца, если тот и впрямь
попытается уйти морем. Иларион немного поколебался, припоминая подробности
своего предыдущего разговора с Кривоносовым, а потом мысленно махнул рукой: в
конце концов без посторонней помощи ему не обойтись, а из командира сторожевого
катера мог получиться такой помощник, что лучше и не придумаешь. Впрочем, мог и
не получиться. "Ой, плохо мне будет, если не получится, - подумал Иларион. - Ой,
плохо!.."
Он пожал плечами и изобразил на лице смущенную улыбку.
- Да вот, понимаешь, вышел погулять и заблудился. Капитан-лейтенант
выразительно кашлянул в кулак, недвусмысленно поглядев на чемодан.
- Старшина, - сказал он, - отведи задержанного ко мне в каюту.
- С чемоданом, - уточнил Иларион.
Кривоносов хмуро взглянул на него, но Забродов лишь энергично покивал
головой, давая понять, что его нежелание расставаться с чемоданом не является
капризом.
- Ладно, чемодан тоже, - неохотно согласился капитан-лейтенант.
- Тяжелый, - пожаловался старшина.
- Мало каши ел, салага? - проворчал Кривоносов и, не вдаваясь в споры,
повернулся к чемодану спиной.
- Краюхин, бери чемодан, - не растерялся старшина. - Вперед, задержанный!
Конопатый матрос без особого энтузиазма оторвал чемодан от палубы, и
Иларион в третий раз услышал фразу, которую произносили все, кто без
предварительной психологической подготовки брал чемодан в руки В сопровождении
старшины и конопатого матроса с чемоданом он под взглядами немногочисленного
экипажа сторожевика проследовал в капитанскую каюту. По дороге он размышлял над
тем, что скажет Кривоносову. Пожалуй, капитан-лейтенанта будет не так уж трудно
убедить действовать заодно с Иларионом, но как насчет чемодана? Брякнуть эту
штуковину на стол, поднять крышку и сказать! "Понимаешь, вот это должны были
взорвать в вестибюле гостиницы "Россия"?". Пожалуй, от такого сообщения у
неподготовленного человека может поехать крыша...
Неожиданно по всему телу Забродова прошла колючая волна озноба. На него
словно плеснули ледяной водой, и он едва не остановился посреди коридора, во
всех подробностях представив себе ситуацию, избежать которой удалось, в общемто,
только благодаря счастливой случайности. Если бы Сорокин не вывел его на
Мельника, судьба господина Набуки стала бы представлять чисто академический
интерес, его смерть потускнела бы и затерялась на фоне немыслимого количества
жертв задуманной им акции.
Акции... Пользуясь тем, что никто не видит его лица, Иларион скорчил
презрительную гримасу. "Мы умные люди, - подумал он. - Культурные, грамотные. Мы
придумали массу слов, при помощи которых можно грамотно описать самые
отвратительные, страшные и извращенные вещи и поступки. Не дерьмо, а фекалии. Не
массовая резня, а акция. Не колониальная война, а контртеррористическая
операция. Не карательный отряд, а подразделение специального назначения. Не
удачливый мошенник, а крупный бизнесмен или, пуще того, олигарх. Не наемный
убийца, а агент по особым поручениям... И так далее, до бесконечности. Хорошенькая
дикторша по телевизору так и сыплет учеными терминами, и даже бровью при этом не
ведет. А ведь перескажи ей то же самое простыми словами, так её же, беднягу,
наизнанку вывернет прямо перед камерой..."
Каюта, в которой обитал командир сторожевого катера Кривоносов, оказалась
узким железным ящиком, в котором только и помещалась что откидная койка, стол
под иллюминатором, книжная попка да привинченный к полу вращающийся табурет. На
столе поверх каких-то бумаг и морских карт валялся обложкой кверху детектив
Агаты Кристи, с которым соседствовала пустая пепельница, издававшая резкий запах
никотинового перегара.
Кривоносов сидел на койке, нетерпеливо барабаня пальцами по краю стола Вид
у него был хмурый и в то же время заинтригованный. Старшина, не утруждая себя
уставными телодвижениями, буркнул: "Привел", а конопатый Краюхин, пыхтя,
поставил у двери чемодан и удалился, тряся онемевшей кистью. Кривоносов
посмотрел на Илариона, на чемодан, а потом на стоявшего в дверях старшину.
- Свободен, - сказал он. - Дверь хорошенько закрой. И скажи там, чтобы ко
мне со всякой ерундой не бегали. Ну, - продолжал он, повернувшись к Илариону, -
докладывай. И не надо скалить зубы, радоваться нечему. Менты на берегу рвут и
мечут, начальству моему все телефоны оборвали, но добились, чтобы я за тобой
пошел.. Говорят, что никакой ты не журналист, а вообще неизвестно кто.
- Это точно, - со вздохом признался Иларион, - не журналист...
- А удостоверение? Ты же мне удостоверение показывал, интервью брал..,
снимки, мать твою, делал!
- Удостоверение липовое, - сказал Иларион, - интервью мне было нужно для
дела, а снимкам грош цена, потому что в твоем корыте только одна военная тайна -
год постройки. Даже не год, а, пожалуй, век...
- Так, - неожиданно спокойно сказал Кривоносов. - Это надо понимать как
признание в военном шпионаже или как-нибудь еще?
- Дай закурить, - вместо ответа потребовал Иларион. - Мои размокли, а
пойманных шпионов на допросе полагается угощать сигаретами и водой из графина.
Ты что, кино про разведчиков не видел?
Кривоносов хмыкнул и бросил на стол пачку сигарет. Графин, на три четверти
наполненный прозрачной жидкостью, он почему-то сначала переставил подальше от
Забродова, а потом и вовсе убрал со стола. Иларион ухмыльнулся: на этом судне,
как и на множестве других, навигационные приборы, аппаратура связи и масса иного
оборудования в глаза не видели спирта, которым их, по идее, должны были
регулярно протирать.
- Короче, - сказал Иларион, прикуривая от поднесенной Кривоносовым
зажигалки, - прошу учесть, что шутки кончились. Протокола, слез, раскаяния и
перечисления явок и фамилий не будет.
- А что будет? - с осторожным интересом спросил Кривоносов. - Ты, вообще,
кто такой?
- Частное лицо, - ответил Иларион. - Обыкновенный военный пенсионер,
которому требуется твоя помощь.
- Слушай, ты, лицо, - начиная закипать, сказал капитан-лейтенант. - Если
мы с тобой вместе пили, это не значит...
- Не значит, - быстро согласился Иларион - Дело не в том, кто с кем пил, а
в том, кто зачем сюда приехал. И откуда. И по какой причине. И по чьей просьбе.
- Ну и зачем, к примеру, ты сюда приехал?
Иларион в последний раз окинул собеседника оценивающим взглядом, глубоко
затянулся сигаретой, потом поманил Кривоносова пальцем и, когда тот подался
вперед, негромко сообщил:
- Не за чем, а за кем. Да твоим лучшим другом. За господином Набуки.
День уже клонился к закату, когда в бухту осторожно вошел сторожевой катер
Кривоносова. Коротко взвыла сирена, винты, отрабатывая назад, взбили под кормой
густую тучу брызг и пены, и сторожевик осторожно подвалил к причальной стенке.
Заскрипели, смягчая удар, резиновые кранцы, и на пирс с металлическим лязгом
упал трап.
В конце пирса виднелся стоявший нараспашку милицейский "уазик", возле
которого топталось несколько фигур с автоматами. Фигуры участников комитета по
торжественной встрече казались громоздкими и неуклюжими из-за напяленных поверх
серой милицейской формы пятнистых бронежилетов. Когда один из матросов
сторожевика, соскочив на пирс, принялся обматывать брошенный с катера конец
вокруг причальной тумбы, от группы милиционеров отделилась фигура уже знакомого
Илариону старшего лейтенанта. Старлей был без автомата, но тоже в бронежилете, и
руку он демонстративно держал на кобуре, которая висела у него на животе, как у
офицера вермахта.
- Вся королевская рать, - пробормотал Кривоносов и бросил окурок в узкую
щель между бортом катера и причалом, где беспорядочно плескалась покрытая слоем
мелкого плавучего мусора зеленоватая вода.
- Хорошо, хоть каски не надели, - ответил ему Иларион. - А то, ей-богу, я
бы побоялся на берег сходить: а вдруг палить начнут?
Капитан-лейтенант мрачно усмехнулся. Ему, конечно, не впервой было
действовать на свой страх и риск, но сейчас между ним и его новым союзником
оставалось много недосказанного, а дело как-никак грозило обернуться крупным
международным скандалом. Кривоносов давно мечтал насыпать господину Набуки соли
на хвост, но ему было далеко не безразлично, каким именно образом Забродов
намеревается это осуществить. Честный служака, военный моряк, Кривоносов с
подозрением относился ко всякого рода шпионским штучкам и секретным миссиям, в
особенности к тем, которые осуществляются "частными лицами" наподобие этого
липового корреспондента "Красной звезды".
- Может, все-таки скажешь, что у тебя в чемодане? - спросил он без особой
надежды.
- Я не могу, - ответил Иларион. - Ведь на самом деле ты этого не хочешь.
Ну подумай: ведь не хочешь же? Меньше знаешь - крепче спишь.
- А если я сам туда загляну? Без спроса, а? - Забродов пожал плечами.
- А мне плевать. Заглядывай на здоровье. Я теперь человек штатский и
хранить все эти вонючие тайны вовсе не обязан. А вот ты, Леша, обязан, так что
я, если разобраться, о тебе забочусь. О твоем, браток, психическом здоровье. И
не только о психическом. Эта штука, - он махнул рукой куда-то в сторону палубной
надстройки, - срока давности не имеет. Вот выйдешь ты на пенсию, поедешь с
друзьями на рыбалку, выпьешь пару стаканов, и захочется тебе приятелей удивить,
рассказать им, как ты с этой хреновиной в чемодане через пролив ходил. Раз
стерпишь, два промолчишь, а на третий возьмешь да и расскажешь. Друзья
посмеются, скажут - травишь, мол, Алексей Степаныч, а ты назавтра проснешься в
комнате без окон, без дверей и будешь долго объяснять вдумчивым дядям в
штатском, при каких это обстоятельствах ты эту штуку видел. Это в лучшем случае.
А в худшем можешь вообще не проснуться.
- Фу-ты ну-ты, - сказал Кривоносов, но физиономия у него сделалась
озабоченная. - Без окон, без дверей... Полна ж.., огурцов. Напугал! Я теперь всю
ночь не усну.
- Конечно не уснешь, - заверил его Иларион. - Ночью поплывем, как
договорились.
- Это дерьмо плавает, - скривился капитан-лейтенант, - а моряки ходят.
Сколько можно объяснять?
- Ну извини, - сказал Иларион и, махнув рукой, двинулся навстречу судьбе,
которая, победно ухмыляясь, поджидала его у трапа в лице знакомого мента.
Кривоносов шумно вздохнул у него за спиной. Этот вздох был таким мощным,
что настиг Илариона на середине трапа. Он оказался пропитан парами неусвоенного
медицинского спирта - того самого, который стоял в графине на столе у
Кривоносова. Забродов, не оглядываясь, укоризненно покачал головой, хотя и сам
пах немногим лучше. Таковы были издержки затеянного им предприятия: в здешних
краях все важные решения было принято спрыскивать девяностошестипроцентным
алкоголем-.
Знакомый старлей, ухмыляясь во все тридцать два зуба (добрая половина
которых сверкала нержавеющей сталью), приветствовал Илариона на берегу. Он
широко раскинул руки, словно собираясь обнять счастливо возвращенного беглеца, и
Забродов увидел, что на указательном пальце его правой руки висят, покачиваясь,
вороненые браслеты наручников.
- Кого я вижу! - радостно закричал старлей. - Пожалуйте ручки!
- Перетопчешься, - холодно сказал ему Иларион. - Ишь, обрадовался.
Он вынул из внутреннего кармана удостоверение, которого старлей ещё не
видел, и с размаху припечатал его ладонью к пятнистому бронежилету мента,
стараясь выглядеть как можно более пьяным - ну если не совсем в стельку, то
почти, От молодецкого удара по плечу старший лейтенант покачнулся. На мгновение
его лицо приобрело зверское выражение, но он тут же взял себя в руки и,
недоверчиво усмехаясь, заглянул в удостоверение. Иларион наблюдал за ним с
нескрываемым удовольствием.
- Федеральная служба контрразведки, - упавшим голосом прочел старлей. Руки
у него заметно подрагивали, но он ещё брыкался. - Подумаешь, удивил. Твое
журналистское удостоверение я уже видел. Откуда мне знать, что и это тоже не
липа?
"Золотые твои слова, - подумал Иларион. - Липа, как есть липа!"
- А ты проверь, - внятно и, главное, громко предложил он. - Позвони в
Москву, узнай номер.., ик!., в справочной.., и скажи: я тут задержал одного типа
с вашим удостоверением. Он, блин, говорит: я, говорит, на задании... А я ему: сиди
в "обезьяннике", морда, суд разберется. И главное, не забудь объяснить, за что
ты меня повязал. Ты сам-то это помнишь? За то, что я японцу не понравился, ради
которого меня сюда прислали. Ты никогда не задумывался, с чего это господин
Набуки такой добрый? Вот и подумаешь, когда тебя зашлют... Черт, куда ж тебя
заслать-то? Дальше вроде уже и некуда... А! Придумал. На Северный полюс, белых
медведей штрафовать, вот куда.
Он сочувственно похлопал старлея по плечу нетвердой рукой, качнулся и
тихонечко рыгнул, деликатно прикрыв рот ладонью. При этом он оглянулся на
качавшийся у причальной стенки сторожевик и увидел, что капитан-лейтенант Леша
Кривоносов буквально повис животом на леерах и млеет от удовольствия, наблюдая
за бесплатным представлением. На шее у него висел морской бинокль, и
бессердечный Кривоносов время от времени подносил его к глазам, чтобы получше
разглядеть выражение лиц участников этой сцены, хотя расстояния тут было всего
ничего - метров пять-шесть, никак не больше.
Старлей был полностью деморализован. Дрожащей рукой вернув Илариону его
липовое удостоверение, он замер в мучительном раздумье. У него даже рот
приоткрылся от умственных усилий: никак он, бедняга, не мог решить, что ему
теперь делать - то ли сразу застрелиться, то ли попробовать выслужиться...
- Как звать-то тебя, сынок? - отстранив поверженного в прах противника на
расстояние вытянутой руки и глядя на него отеческим взором, спросил Иларион.
- Колей". Виноват! Старший лейтенант Слепаков, товарищ.., э - Зови меня
просто: товарищ полковник, - милостиво разрешил Иларион. Если бы было можно, он
назвался бы генералом - просто в пику Федотову, но тогда у старлея Коли снова
возникли бы сомнения: как правило, генералы не занимаются оперативной работой,
особенно в таких местах, как это.
Впрочем, старлею Коле хватило и полковника: он вытянулся перед Иларионом
во фрунт и начал усиленно поедать его глазами. Стоявшие у машины менты не
слышали ни слова из их разговора и теперь наблюдали за происходящим с
нескрываемым удивлением.
- Ну пойдем, - сказал ему Иларион, разворачивая его в сторону машины. -
Пойдем, сынок, поговорим. Подумаем, как с тобой поступить. Попрощайся с дядей.
Старлей послушно развернулся на сто восемьдесят градусов, помахал рукой
Кривоносову и крикнул:
- Пока! Спасибо, Леха! С меня бутылка! Кривоносов жестом фокусника извлек
откуда-то здоровенный мегафон, поднес его к губам и щелкнул тумблером.
- Будь здоров, - разнесся по всей бухте оглушительный металлический рык, -
не кашляй!
Кривоносов опустил мегафон и негромко, но отчетливо добавил: "Пошел в
ж...!". Несмотря на звон в ушах после мегафонного рева, слышимость была
великолепная. Иларион ухмыльнулся, а старлей Слепаков заметно покраснел и
обиженно поджал губы. Судя по всему, он и Кривоносов друг друга, мягко говоря,
недолюбливали.
Возле машины Иларион снова остановился.
- Так, - сказал он. - Пленку и фотографии ты, я полагаю, из мастерской
конфисковал?
- Так точно, - с покаянным видом признался Слепаков.
Иларион повнимательнее вгляделся в его физиономию и грозно нахмурился.
- Вещички мои где? - спросил он тоном, не предвещавшим ничего хорошего.
- В отделении, товарищ полковник, - уже совсем виновато доложил старлей.
- Ага... - Иларион, казалось, сменил гнев на милость. - Ну это ладно, этого
следовало ожидать... Только скажи своим орлам, чтобы вернули сигареты.
Слепаков широко развел руками и задрал брови, демонстрируя свое полное
неведение относительно судьбы каких-то сигарет. Двое стоявших поодаль сержантов
моментально приобрели отсутствующий вид и потихонечку двинулись в обход машины,
норовя исчезнуть из поля зрения грозного "товарища полковника".
- Ты мне глазки не строй, - строго сказал Иларион. - Это тебе не шуточки...
Коля. К твоему сведению, там было полтора блока, и одну пачку, с самого краешка,
я на всякий пожарный случай зарядил ипритом. Доза слабенькая, но слона убьет на
месте. Я вообще удивляюсь, как вы все не взорвались к чертовой бабушке. Ведь
рылись же, наверное, в сумке-то, обломы тамбовские!
При слове "иприт" один из сержантов заметно позеленел и схватился за
карман, не отдавая себе в этом отчета. Иларион немного посверлил его взглядом и
повторил:
- Сигареты вернуть!
После этого он по-хозяйски забрался на переднее сиденье "уазика",
предоставив остальным решать между собой, кому где сидеть: машина была набита
под завязку, и место для лишнего пассажира было отведено в зарешеченном
загончике позади пассажирского сиденья, где обычно возят задержанных. После
короткой перебранки это уютное местечко занял один из сержантов, и машина
наконец тронулась.
В отделении Иларион бегло проинспектировал свою дорожную сумку (сигарет,
естественно, не было), невнимательно осмотрел сваленные в кучу фотографические
причиндалы и безапелляционным тоном потребовал немедленно связать его с Москвой.
Теперь настала очередь старлея Коли покрываться трупной зеленью: бедняга решил,
что "товарищ полковник" сию минуту начнет хлопотать насчет его перевода за
Северный полярный круг, если не в качестве блюстителя порядка, то наверняка в
незавидном амплуа вальщика леса. Он начал что-то бормотать про ошибки, которые
случаются со всяким, про свою семью и двоих несовершеннолетних детей, он погнал
одного из сержантов за украденными у Илариона сигаретами, а другого в магазин,
чтобы восполнить то, что его подчиненные уже выкурили. Он намеревался во что бы
то ни стало вымолить себе прощение, и Забродову пришлось сильно повысить голос,
чтобы покрытый ледяным потом Слепаков, поминутно попадая пальцем не в те дырки
на диске, соединил его наконец с Москвой.
- Как дела? - не представляясь, спросил Иларион, когда на том конце
провода сняли трубку.
Слышимость была отвратительная, и ему с трудом удалось разобрать ответ
генерала Федотова, смысл которого сводился к тому, что дела - как сажа бела, но,
в общем, все более или менее под контролем.
- Ясно, - сказал Иларион. - А как насчет чемодана? По поводу чемодана
генерал сказал, что с тех пор, как Иларион ушел из учебного центра, там готовят
остолопов, которым только бабки в подворотне сшибать. "И вообще, - доверительно
сообщил генерал Илариону, - пропади оно все пропадом! Правильно ты сделал, что
ушел."
- Понятно, - сказал Забродов. - Упустили.
- Вот тебе - упустили! - сказал генерал. Иларион не мог его видеть, но
готов был спорить на что угодно, что Федотов сопроводил эти слова неприличным
жестом. - Если бы упустили! Того, кто сбежал, можно хотя бы ловить, а тут... Взяли
с поличным - сидел в номере на десятом этаже и давил на кнопку, как лабораторная
крыса в клетке. Представляешь, этот урод, похоже, даже не знал чем занимается... А
когда я ему объяснил, он возьми да и нырни головой в окошко! Вот и допрашивай
его теперь...
- Туда ему и дорога, - подумав, сказал Иларион. - Зачем вам все эти
сложности: допросы, представители посольства, экстрадиции всякие... Имя-то у него
было?
- Эдогава Тагомицу, - сказал генерал. - Эдогава - фамилия, Тагомицу - имя.
Вечно у них все шиворот-навыворот. Даже гайки и те с левой резьбой. Ты понял?
Расслышал? Эдогава Тагомицу!
- Да понял я, понял, - сказал Иларион. - Не надо так орать, слышимость
улучшилась.
- Да, действительно, - сказал генерал. - Сам-то как?
- Как в сиропе, - ответил Иларион. - Осматриваюсь. Крабы здесь - знаете
какие? Не крабы - звери. Голыми руками не возьмешь. Лично я к такому без
пистолета ни за какие коврижки не подошел бы.
- Тебе что, говорить неудобно? - догадался Федотов. - Ты откуда звонишь?
- Из отделения милиции, - порадовал его Иларион. - Меня тут прихватили как
подозрительного типа.
При этих словах Слепаков, который внимательно прислушивался к разговору,
спрятавшись для приличия за газету, выглянул из своего укрытия, сделал умоляющее
лицо и приложил ладонь к сердцу. Забродов окинул его холодным равнодушным
взглядом и отвернулся.
- Развлекаешься, - ворчливо констатировал Федотов.
- Работаю по плану, - возразил Иларион.
- У тебя это одно и то же. Ты там не очень.., того. А то тут некоторые за
тебя волнуются.
- Ну да? - сказал Иларион. Глаза у него потеплели при воспоминании о Нине,
но он тут же нахмурился: расслабляться было нельзя. - Некоторым - наилучшие
пожелания. Пусть не беспокоится, я тут как у Христа за пазухой. А как...
Он не договорил, но генерал понял его с полуслова.
- Мещеряков? Очнулся и передает тебе привет. Он быстро идет на поправку,
даже врачи удивляются.
- Врете ведь, - сказал Иларион.
- Генералы не врут, - обиделся Федотов. - В самом крайнем случае генералы
несколько искажают факты в интересах дела.
- Несколько - это сколько?
- Сколько надо... Да ты не волнуйся, с ним все в порядке. В сознание он,
правда, ещё не приходил, но врачи им действительно довольны. Тебе не об этом
сейчас надо думать.
- Об этом, об этом, - сказал Иларион. - О чем же еще? Черта с два я бы
сюда поехал, если бы не это. Тут наш общий знакомый сильно прокололся. Не надо
было ему этого делать.
- Грешно это, конечно, - вздохнул Федотов, - но я до сих пор не нарадуюсь,
что Андрея подстрелили. Если бы не тот случай, если бы ты не взъерепенился...
Знаешь, на что сейчас был бы похож центр Москвы?
- Догадываюсь, - сказал Иларион и положил трубку.
Старый черт, подумал он, кусая губы и старательно отворачиваясь от
Слепакова, чтобы тот не увидел его лица. Не нарадуется он... Что наша работа с
людьми делает! Да что там работа... Генеральские звезды - вот где главная-то
зараза! Человек начинает мыслить широкими категориями: один-два покойника для
него - тьфу, чепуха в пределах статистической погрешности, а вот сто тысяч - это
уже ощутимо. Да и то он ещё станет разбираться, ради какой цели эти сто тысяч
положили: дескать, если цель велика, то за неё и миллиона не жалко...
Сержант принес сигареты - полтора блока без трех пачек и три пачки другого
сорта, надо полагать в возмещение ущерба. Распечатанный блок он нес осторожно,
как взведенную мину, держа его как можно дальше от себя. Иларион не глядя
распечатал пачку, сунул в зубы сигарету. Сержант торопливо забренчал коробком,
зачиркал спичкой и поднес ему огня. "Зря я так", - подумал Иларион, дымя
сигаретой и по-прежнему старясь не смотреть на милиционеров.
В отделении стояла почтительная тишина, нарушаемая только монотонным
зудением мухи и частыми твердыми щелчками, когда она пыталась с разгона
пролететь сквозь пыльное стекло. "Как этот Эдогава Тагомицу, - подумал Иларион.
- Только здесь не десятый этаж, а у мухи, в отличие от того японца, есть крылья.
Мозгов у нее, правда, совсем нет, но и у Тагомицу их, похоже, тоже было не
очень-то много. А на генерала я зря баллон качу. Это мне может быть жалко
Мещерякова и страшно при мысли о том, что мог натворить этот Эдогава, не выхвати
я у него из-под носа чемодан. А у Федотова помимо жалости, страха и прочих
человеческих чувств есть ещё и ответственность, от которой его никто не
освобождал. Мне бегать, фотографировать крабов и пугать господина Набуки, а
Федотову за все отвечать - и за успехи, и за провалы, и за трупы..."
"Черт бы побрал этого Кривоносова с его спиртом, - подумал Иларион. -
Называется, "вошел в образ" - принял пять капель для запаха... Не умею я
успокаивать, и врачевать душевные раны тоже не умею. Не мое это дело, не моя
специальность. Вот хребты голыми руками ломать или, скажем, стрелять с бедра, да
так, чтобы вся обойма в яблочко, - это пожалуйста, это сколько угодно. Невелика
хитрость. Э, да чего там! Нельзя мне сейчас на эти темы даже думать, потому что,
если я сейчас дам слабину, все мои старания пойдут козе под хвост. Боится меня
Слепаков? Ну и правильно, что боится, я ведь этого и добивался. Ну, вперед, пока
у него штаны не просохли!"
Он стиснул зубы, гася в себе остатки слабости, раздавил окурок о крашеный
подоконник и сразу же закурил ещё одну сигарету.
- Так, - резко сказал он, оборачиваясь к Слепакову. - Фотографии где?
- А?.. - вскинулся тот, от неожиданности уронив газету.
- X.., на, - нагрубил ему Иларион. - Фотографии мои где? Пленка где?
Живее, Коля, шевели поршнями!
Слепаков шарахнулся в угол, забренчал ключами, протяжно скрипнул дверцей
сейфа и мелкой рысью вернулся к Илариону, неся фирменный бумажный конверт с
фотографиями и проявленной пленкой. Иларион небрежно вытряхнул содержимое пакета
на стол, отложил в сторону пленку и принялся просматривать фотографии.
Первым делом в глаза бросалось отличное качество фотографических
материалов, производимых фирмой господина Набуки, - точнее, одной из
принадлежащих ему фирм. Снимки получились просто на загляденье, и это при том,
что Иларион никогда не считал себя профессиональным фотографом. Бегло просмотрев
их, Забродов пришел к выводу, что у него получился очень недурной фоторепортаж,
который при удачном стечении обстоятельств можно было недешево продать какомунибудь
иллюстрированному журналу.
Вот Кривоносов рядом со скорострельной пушкой, а за спиной у него
пронзительная, не правдоподобная синева бухты. Это Шикотан. Снимок сделан между
вторым и третьим стаканами, и по этой причине лицо у Кривоносова" мужественное и
сосредоточенное - лицо настоящего морского волка, покорителя соленых просторов.
А здесь сильно помятые жизнью тетки в резиновых сапогах на босу ногу и
стареньких ситцевых халатиках прямо на обочине Дороги продают вареных крабов.
Одна из них держит краба за клешню на уровне своей груди, а вторая клешня этого
чудища свешивается вниз, доставая почти до земли...
А там уже другие тетки и место другое - маленькая бухточка с песчаным
пляжем в окружении диких скал Одна тетка стоит по колено в воде и подрывает
песчаное дно обыкновенной лопатой, а другая ходит за ней с сачком и на ощупь
собирает во взбаламученной воде поднятых со дна моллюсков - рыбы нет, и крабы
встречаются все реже, а кормиться как-то надо...
Неожиданно красивая, очень изящная бетонная стела, торчащая прямо из
дикого бурьяна на обочине разбитой дороги. На стеле - щит с выложенной
бронзовыми буквами надписью по-русски: "Передача островов Японии - жест доброй
воли". Еще одна стела, но надпись на сей раз короче: "Спасибо за острова!".
Краткость - сестра таланта...
А вот кадры поинтереснее. Черный траулер с ярко-оранжевой палубной
надстройкой и ватерлинией, окрашенной в такой же вызывающий цвет, поднимает до
отказа набитый рыбой трал. С трала, сверкая миллиардами бриллиантовых брызг,
стекает вода, тонны спрессованной в один округлый ком рыбы блестят, как живое
серебро, на палубе траулера - низкорослые люди в кричаще-желтых резиновых
дождевиках. На оранжевой переборке - черная вязь иероглифов. "Это "Коньэй-мару",
- сказал Илариону местный рыбак по имени Санек, которого Забродов за литр водки
нанял на целый день вместе с его моторкой. - Главная сука в здешних краях.
Делают, что хотят, и нет на них никакой управы. Наши пограничники их день и ночь
пасут, да только ни хрена не выходит: кишка, блин, тонка." У японского траулера
- стремительные струящиеся обводы; и даже мачта поставлена с легким наклоном
назад. Это воплощение скорости, и у Кривоносова с его сторожевиком, судя по
всему, действительно нет ни единого шанса угнаться за "главной сукой" здешней
акватории "Коньэй-мару". Иларион фотографировал траулер с приличного расстояния
телескопическим объективом. Подходить ближе Санек отказался наотрез. "Утопят на
хрен, - сказал он, - и ни одна падла не спросит, куда это мы с тобой подевались.
Утопли и утопли - мало ли что в море случается.." - Забродов не стал настаивать,
потому что сразу же вспомнил о судьбе Славы Горбанева, который совсем недавно
утонул где-то в этих водах при весьма схожих обстоятельствах.
На следующей фотографии - сам Санек на корме своего дощатого корыта. Лет
Саньку около тридцати пяти, но на вид ему все пятьдесят, а то и пятьдесят пять.
Худая морщинистая физиономия со впалыми щеками, дубленая кожа кирпичного цвета,
редкие пряди седеющих волос, торчащие во все стороны из-под вязаной шерстяной
шапочки. Улыбка Санька напоминает ограду палисадника после большой драки возле
сельского клуба: на пять погонных метров забора - одна штакетина. Оставшиеся
штакетины, то бишь зубы, в количестве четырех штук выставлены напоказ и желты от
никотина. Санек с двенадцати лет курит "Беломор" и охотно объясняет всякому, у
кого хватает терпения дослушать его лекцию до конца, что папиросы приносят
организму гораздо меньше вреда, чем сигареты: дескать, проходя через длинный
картонный мундштук, дым успевает остыть и потерять большинство своих вредоносных
качеств. Где он это вычитал, остается загадкой, поскольку последней прочитанной
Саньком книгой был отрывной календарь за 1986 год. У Санька трое детей от пяти
до четырнадцати лет и больная туберкулезом жена. Настроен он при этом вполне
философски: японцы - тоже люди, и рыба им нужна не меньше, чем нам. С рыбой у
Санька отношения особые: он браконьер, как и подавляющее большинство аборигенов.
Но вот беда: в незапамятные времена Санек чем-то не потрафил участковому
Слепакову, и с тех пор старлей Коля штрафует его чуть ли не каждую неделю, а
недавно грозился конфисковать лодку.
Иларион покосился на Слепакова. Старлей смотрел на него преданными,
собачьими глазами. Он даже слегка подался вперед, всем своим видом выражая
полнейшую готовность немедленно выполнить любое распоряжение "товарища
полковника".
"Сука, - подумал Иларион. - Тварь позорная, дешевка трехкопеечная..."
Желание говорить Слепакову теплые слова окончательно пропало.
Еще на одной фотографии был гусеничный вездеход, беспомощно уткнувшийся
носом в глубокую, как противотанковый ров, рытвину. Сколько ни примеривался
Забродов, сколько ни ломал голову, у него все время выходило, что загнать такую
машину в столь очевидную могилу, находясь в трезвом уме, невозможно. Покатые
борта вездехода были заметно побиты ржавчиной, стекла кабины отсутствовали, а
сквозь траки гусениц проросла сорная трава.
Фотографий было ещё много: местные пейзажи, поражающие первозданной
красотой, виды тихо догнивающих, наполовину оставленных жителями разрушающихся
поселков и пустующих рыбозаводов, какие-то люди, пьющие водку прямо из горлышка
на покосившемся крыльце магазина, тесная бухта, забитая ржавеющими трупами
катеров и траулеров, снова дикие, небывалой красоты пейзажи... Иларион отложил в
сторонку два снимка. На обоих был господин Набуки крупным планом - сначала с
удивленно приподнятыми бровями, а потом испуганный, перекошенный, зажмурившийся
после ударившей прямо в глаза фотовспышки.
- Факс есть? - отрывисто спросил Иларион у Слепакова Он знал, что
факсимильного аппарата в отделении милиции нет, но догадывался, где он может
быть. Вернее, надеялся.
- Никак нет, - четко отрапортовал Слепаков. - Но я знаю, где есть В
проявочной мастерской, я сам видел.
Иларион даже не кивнул. И так было ясно, что если в поселке и имеется
факс, то стоять он должен в местном отделении "Набуки фильм".
- Ручку, - потребовал он, и Слепаков немедленно протянул ему шариковую
ручку.
Иларион взял ручку и, сильно нажимая на стержень, написал поперек одной из
фотографий: "Интересующий вас объект. Прибытие на Кунашир". Ниже он поставил
дату и время, когда был сделан снимок, и размашисто расписался, постаравшись
сделать это так, чтобы подпись не разобрал ни один графолог. После этого он
бесцеремонно выдрал из украшавшего стол Слепакова прошлогоднего перекидного
календаря первый попавшийся листок и записал на нем номер факса общественной
приемной ФСБ.
- Вот, - сказал он, подвигая листок и фотографию господина Набуки поближе
к Слепакову. - Немедленно отправьте снимок по факсу. Вот по этому номеру. В
разговоры не вступать, на расспросы не отвечать, бумажку с номером уничтожить,
номер забыть. Все ясно?
- Так точно! - молодцевато ответил Слепаков и повернулся к одному из своих
сержантов. - Хрунов, дуй в мастерскую, к своему шурину, пускай передаст!
- А платить кто будет? - недовольно поинтересовался мордатый сержант по
фамилии Хрунов.
- Поговори у меня, е-н-ть, - сказал старлей Коля. - Шурин твой мне должен,
как земля колхозу. Если ему срок нужен, я это мигом организую, так и передай.
- Да ладно, - проворчал Хрунов и лениво цапнул со стола фотографию
господина Набуки. - Чего ты сразу - срок, срок... Щас сделаем. Было бы из-за чего
кипеж подымать!
То обстоятельство, что в мастерской "Набуки фильм" работал родственник
одного из здешних ментов, показалось Илариону обнадеживающим. Честно говоря, о
лучшем нельзя было и мечтать. Теперь оставалось только поплотнее перекусить и
ждать развития событий: Забродов готов был спорить, что господин Набуки как-то
проявит себя ещё до того, как они с Кривоносовым выйдут в море.
- Мужики, - лениво сказал он, когда за сержантом Хруновым закрылась дверь,
- как бы чего-нибудь пожрать? И вообще, не мешало бы все-таки по сто грамм за
знакомство... А, Коля? Как в песне поется: наша служба и опасна, и трудна, а без
водки на хрен она нужна...
...Через час из открытой форточки отделения милиции клубами валил табачный
дым и раздавался нестройный хор мужских голосов, с большим чувством выводивших:
"Ой, мороз, мороз...". А спустя ещё полтора часа из дверей отделения, заметно
качаясь и хватаясь за что попало в безуспешных попытках сохранить ускользающее
равновесие, вывалился "товарищ полковник" Забродов и, немелодично напевая себе
под нос, сложным зигзагом удалился в неизвестном направлении.
Больше его на Кунашире не видели.
В шестнадцать часов тридцать две минуты в штаб-квартире "Набуки
корпорейшн" началось нечто, со стороны напоминавшее тихую панику. Собственно,
паникой была охвачена далеко не вся штаб-квартира, и даже не большая её часть;
паника царила исключительно в приемной господина Набуки, где два его секретаря -
госпожа Окими и господин Томосава - пытались сдержать напор посетителя,
которому, по их мнению, нечего было делать в кабинете босса, но который при этом
упорно рвался туда, не обращая внимания на их уговоры. Вежливые доводы
секретарей, взывавших к здравому смыслу, приличиям и субординации, вдребезги
разбивались о железную решимость посетителя во что бы то ни стало прорваться в
святая святых корпорации. Подобная неприличная настойчивость была делом
неслыханным; тем более подобного поведения нельзя было ожидать от столь
почтенного, воспитанного и в высшей степени осознающего разницу между собой и
господином Набуки человека, каким являлся посетитель. Положение усугублялось тем
обстоятельством, что господин Набуки заперся в кабинете на ключ и не велел себя
беспокоить: ему требовалось время для каких-то размышлений - по всей видимости,
очень важных, ибо ради них он отменил три деловых свидания.
Все это было в самой вежливой и убедительной форме изложено посетителю, но
тот продолжал с прискорбным упрямством настаивать на личном и, более того,
немедленном свидании с самим господином Набуки. Господин Томосава, взращенный на
голливудских боевиках и вспоенный шотландским виски, начал мало-помалу терять
терпение, заражая своей нервозностью невозмутимую госпожу Оки-ми; обстановка
накалялась. Приводимые обеими спорящими сторонами аргументы становились все
более резкими, а тон беседы неуклонно повышался. В тот самый момент, когда
госпожа Окими, запыхавшись с непривычки, отошла к окну и принялась мелкими
глотками пить воду, чтобы успокоиться, дверь кабинета господина Набуки
открылась. Видимо, голоса спорящих пробились-таки сквозь акустическую защиту,
потревожив хозяина кабинета. Госпожа Окими быстро поставила недопитый стакан на
подоконник и подумала, что такого безобразия эти стены не видели, наверное, со
дня постройки здания. Еще она подумала, что через минуту-другую кое-кто
наверняка лишится работы - конечно, не она и не господин Томосава, а этот глупый
старик, возомнивший о себе невесть что и явившийся к хозяину без вызова.
- Простите, Набуки-сан, - слегка заикаясь от возмущения, сказал Томосава.
- Мы не виноваты. Этот человек...
Господин Набуки остановил его неторопливым движением руки, окинул приемную
внимательным взглядом своих выцветших глаз, пошире распахнул дверь кабинета и,
отступив в сторону, сделал приглашающий жест в сторону назойливого посетителя.
- Не волнуйтесь, господин Томосава, - сказал он своим негромким, слегка
шелестящим голосом. - Окими-сан, все в порядке. Мы с Сабуро - старые друзья, а
друзьям позволено многое из того, что недоступно всем прочим.
Личный водитель главы корпорации Сабуро молча прошел в кабинет, не
удостоив посрамленных противников даже кивком. Когда дверь за ним закрылась,
мягко чмокнув язычком защелки, господин Томосава нервным движением поправил узел
галстука, провел дрожащей рукой по волосам и демонстративно пожал плечами.
- Друзья, - недовольно пробормотал он. - Какие там друзья! Объясните мне,
Окими-сан, какая дружба может быть между главой крупной корпорации и водителем
его автомобиля?
Госпожа Окими уже сидела на своем месте за столиком в углу, и её тонкие
пальцы с непостижимой скоростью порхали по клавиатуре компьютера, извлекая из
неё мягкий стрекочущий звук.
- Я думаю, - ответила она своим нежным голоском, не отрывая взгляда от
экрана, - что мы с вами знаем слишком мало, чтобы об этом судить.
Господин Томосава подождал продолжения, но так ничего и не дождался:
видимо, госпожа Окими сказала все, что считала нужным сказать. "Ловко, - подумал
господин Томосава. - Ничего не скажешь, умно. Эта Окими-сан явно метит на мое
место. Она даже стала меньше краситься, когда поняла, что старику это не по
нутру. А самое смешное, что этот примитивный прием, похоже, неплохо действует:
господин Набуки стал её выделять. Ну а мне что делать? Ходить на службу в кимоно
и соломенных дзори?"
Пока старший секретарь господина Набуки мучился переживаниями карьериста,
под которого подкапывается его подчиненный, в кабинете происходил по-стариковски
неторопливый разговор, имевший далеко идущие последствия для всех служащих
"Набуки корпорейшн". Разговор этот при всей его размеренной неторопливости был
гораздо более драматическим и напряженным, чем недавно разыгравшийся скандал в
приемной. Однако секретарям господина Набуки это было невдомек: Сабуро для них
по-прежнему оставался просто водителем лимузина, которому давно пора на пенсию.
Одна из панелей стены напротив рабочего места господина Набуки была
сдвинута в сторону, открывая взгляду плоский экран большого телевизора, целиком
спрятанного в просторной нише. Телевизор работал: господин Набуки смотрел выпуск
новостей на канале Си-эн-эн. На экране были видны старые русские танки, ведущие
огонь по горному склону. При каждом выстреле танки подскакивали на месте,
заволакиваясь густыми облаками желтой пыли. Звук был отключен: господин Набуки
ждал совсем других новостей, и подробности американской акции возмездия его
совершенно не интересовали.
- В чем дело, Сабуро? - спросил он, опускаясь в свое кресло боком к
работающему телевизору и делая водителю знак подойти.
- Плохие новости, Набуки-сан, - сказал Сабуро, приблизившись к столу.
Господин Набуки покачал головой.
- Хороших новостей не бывает, друг мой, - сказал он. - Новость - это
всегда неожиданность, а неожиданности обычно не несут с собой ничего хорошего.
Особенно в нашем возрасте и при наших с тобой занятиях. Если появляются
неожиданные новости - значит, что-то пошло не по плану, что-то упущено, не
предусмотрено, вышло из-под контроля... А это всегда плохо. Более того, это
опасно. Но ведь нам не впервой встречать опасность лицом к лицу, не так ли?
Сабуро почтительно наклонил голову в знак согласия. Размеренный тон
господина Набуки, как обычно, мгновенно заставил его взять себя в руки, усмирив
бушевавшее в груди волнение. В то же время он подумал, что встречать лицом к
лицу такую опасность господину Набуки до сих пор не приходилось.
Он заметил, что господин Набуки все время косится на работающий телевизор,
и бросил быстрый взгляд на настольные часы. Унявшееся было беспокойство снова
всколыхнулось: он не понимал, почему все телевизионные каналы мира до сих пор не
трубят об очередной катастрофе. Судя по времени, эфир должен был буквально
ломиться от панических сообщений, сопровождаемых вселяющими ужас картинками
страшных разрушений. Вместо этого Си-эн-эн демонстрировала уже успевшие изрядно
надоесть публике кадры, на которых американские летчики перепахивали фугасными
бомбами афганские горы.
- Ты сказал, что у тебя есть новости. - Голос господина Набуки оторвал
Сабуро от невеселых раздумий, и он невольно вздрогнул. - Неужели ты нарушил все
наши правила и ворвался сюда только для того, чтобы посмотреть телевизор?
- Кицунэ Таками получил сообщение с Кунашира, - сказал Сабуро. - Помните
человека, который сфотографировал вас на причале?
- Что-то припоминаю, - равнодушно ответил господин Набуки, но в душе у
него шевельнулся неприятный холодок: фотограф с Кунашира ему сразу чем-то не
понравился, хотя он не смог бы вразумительно объяснить, что именно его не
устраивало в этом человеке - А в чем дело? Меня часто фотографируют, я к этому
привык. К тому же, я надеюсь, Что наши друзья на Кунашире выполнили мою просьбу
и фотографий больше нет.
Он сделал ироническое ударение на слове "друзья";
Сабуро отреагировал на это короткой улыбкой, которая искривила его губы,
но не коснулась глаз.
- Фотографии есть, - сказал он. - Наш человек на острове прислал по факсу
копии. Вот, взгляните.
Он вынул из внутреннего кармана пиджака и положил на стол стопку
факсимильных копий. Господин Набуки перебрал фотографии, лишь ненадолго задержав
внимание на двух своих портретах - Бывали времена, - сказал он, - когда я
получался на фотографиях гораздо лучше.
Потом в руки ему попал снимок, на котором "Коньэй-мару", краса и гордость
его флотилии, поднимала до отказа набитый рыбой трал.
- Основная идея этой подборки мне ясна, - проговорил господин Набуки и
снова покосился на телевизор. По телевизору опять показывали танки - на сей раз
израильские. Он вгляделся в титры и вздохнул, да, репортаж из Палестины... Где же,
наконец, сообщения из Москвы? - Этот человек, - он постучал пальцем по
разъехавшейся стопке фотографий, - не очень похож на туриста.
- На туриста он вообще не похож, - согласился Сабуро. - Он представлялся
корреспондентом одной из московских газет. Армейской, кажется..
- Представлялся корреспондентом? - Господин Набуки снова посмотрел на
фотографии. - Да, это похоже на репортаж. Я уже говорил, что здесь четко
прослеживается основная идея, даже несмотря на отсутствие подписей.
- Подписи тоже есть, - сказал Сабуро и вынул из кармана ещё одну
фотографию. - Вот этот снимок он просил передать по факсу в Москву.
Лицо у Сабуро было чернее тучи. Господин Набуки взял у него копию снимка и
не сразу понял, в чем дело: это опять был его портрет - тот, на котором он
зажмурился, ослепленный вспышкой. Потом он увидел размашистую надпись, наискосок
пересекавшую снимок, и попытался её прочесть, но быстро сдался: по-русски он
читал плохо, а написанное от руки не мог читать вообще. Ему удалось разобрать
только дату и время - тот самый день и тот самый час, когда был сделан этот
снимок.
- Что здесь написано? - спросил он.
Бумажка с переводом уже была у Сабуро в руке. Он поднес её почти к самому
лицу и прочел, делая ударение на каждом слове:
- Интересующий вас объект. Прибытие на Кунашир.
- Интересующий кого? - ворчливо спросил господин Набуки. Ситуация ему
активно не нравилась, Сабуро зачем-то ходил вокруг да около, тянул резину и
напускал тумана, как будто пришел специально для того, чтобы помучить своего
хозяина. И почему, в конце концов, до сих пор молчит Москва?
- Номер, по которому он просил отправить факс, принадлежит российской
службе безопасности, - мрачно сказал Сабуро. - Аппарат установлен в общественной
приемной ФСБ.
- Тогда это какая-то неумная шутка, - сказал господин Набуки. - Если он
работает по заданию, то какой смысл афишировать это, посылая факс в общественную
приемную, да ещё через посторонних людей?
- Шутка? - с сомнением переспросил Сабуро.
- Если не шутка, то анонимный донос. Хотя мне кажется, что доносчик сам
плохо представляет, о чем конкретно ой доносит.
- Это ещё не все, - сказал Сабуро. - Будучи задержанным милицией, он
предъявил удостоверение сотрудника ФСК. Это русский контрразведчик, Набуки-сан.
- Какая чепуха, - с раздражением произнес господин Набуки, заставляя себя
смотреть на Сабуро, а не на экран телевизора. - Все это кажется мне совершенно
лишенным смысла. Они что, хотят прикрыть наш рыбный промысел, обвинив меня в
шпионаже? Но это же смешно!
- Мне это смешным не кажется, - мрачно сказал Сабуро, собирая со стола
разбросанные фотографии. - Вспомните попытку проникновения в базу данных банка
Аригато. Вспомните русского, который собирал досье на вас с помощью того
подонка, Сигэцу. Вспомните другого русского, которого нашим рыбакам пришлось
утопить вместе с лодкой. Они не оставят вас в покое, Набуки-сан.
- Ничего, - сказал господин Набуки, - скоро им станет не до меня. Я думаю,
им уже не до меня. Гром уже прогремел, а в новостях ничего нет, потому что
русские, как никто, умеют засекречивать любую информацию.
- Хотелось бы в это верить, - мрачно буркнул Сабуро. - Но боюсь, эта
информация не из тех, которые легко поддаются засекречиванию. Мне думается, это
было бы заметно даже с орбиты. Я говорил вам, Набуки-сан: не надо было посылать
на это дело мальчишку. Сопляк наверняка что-то перепутал или просто попался...
- Ему нечего было путать, - резко оборвал его господин Набуки. - И
попадаться ему тоже было не на чем. Он ничего не знает и ничего не может
рассказать. Никому. Вот что, Сабуро, с ним нужно связаться...
Сабуро удивленно шевельнул бровями, но господин Набуки уже взял себя в
руки и изменил опрометчивое решение.
- Прости, я что-то нервничаю... Это дело слишком важное, чтобы я оставался
спокойным. В данном случае отсутствие новостей - тоже новость, и очень
неприятная. Так что с тем русским контрразведчиком?
- Насколько я понял из сообщения нашего агента, этот человек ведет себя
вызывающе. Он почти не скрывает, что прибыл на Северные территории исключительно
ради вас, Набуки-сан. У меня сложилось странное ощущение, что он бросает вам
вызов. В противном случае это обыкновенный глупец, и остается только гадать, как
ему удалось дослужиться до полковничьего чина.
- Глупец в чине полковника - не такое уж редкое явление, - сказал господин
Набуки. - Особенно у русских. В течение семидесяти с лишним лет они исповедовали
бредовую идею, согласно которой любая кухарка может управлять государством. А
последствия такого управления им приходится расхлебывать до сих пор. Полковник
контрразведки, выполняющий специальное задание на Кунашире. В такой ситуации,
если ты не слишком умен, легко почувствовать себя Богом.
- Примерно так и обстоит дело, - согласился Сабуро. - Он ведет себя именно
как Бог - точнее, как самоуверенная свинья. Но это получается у него как-то
вызывающе, словно он сам напрашивается на неприятности.
Господин Набуки припомнил лицо и фигуру человека, который так бесцеремонно
приветствовал его на Кунашире. Образ, вставший перед его внутренним взором, мало
соответствовал представлению господина Набуки о том, как должен выглядеть
облеченный властью глупец. Но чего в таком случае он добивается? Если в
поведении русского контрразведчика и была какая-то логика, то настолько
извращенная, что господин Набуки оказался не в силах её понять. Одно было
очевидно: с самого начала русский стремился заявить о себе, иначе к чему была
эта выходка на причале?
У господина Набуки возникло тревожное ощущение, что он не только опознан
русскими как враг, но и, более того, уже сброшен со счетов как глава крупного
бизнеса. Похоже, отныне с ним не собирались церемониться Господин Набуки
почувствовал себя гроссмейстером, севшим играть в шахматы с чемпионом мира по
боксу: поняв, что судьба партии решена, его противник передвигал свои фигуры как
попало, с нетерпением ожидая момента, когда эта тягомотина наконец закончится и
можно будет, вскочив со стула, опрокинуть господина Набуки на пол одним ударом -
Как ты думаешь, Сабуро, - спросил хозяин, задумчиво пощипывая усы, - зачем он
сюда приехал?
- Мне кажется, это киллер, - без раздумий ответил шофер.
Господин Набуки придерживался в точности такого же мнения. Русские почуяли
в нем опасного врага. Поначалу они пытались действовать по правилам, но все их
поползновения собрать улики для преследования господина Набуки потерпели крах.
Логика русских была ему ясна: отрицательный результат - тоже результат, и
поголовная гибель их агентов послужила косвенным доказательством вины господина
Набуки. Решение напрашивалось само собой: врага нужно было уничтожить раньше,
чем он соберется с силами для удара. Эта тактика была стара как мир и дожила до
наших дней по той простой причине, что человечество до сих пор не придумало
более действенного способа разрешения проблем.
"Ну что же, - подумал он, - если русские решили перейти от шахмат к боксу,
я готов. Их ждет большой сюрприз, потому что я тоже кое-что умею."
Он вспомнил фанатика, которого недавно подослал к нему бен Ладен. Тот
глупый араб был далеко не первым, кто пытался убить господина Набуки Всех убийц
постигла одинаковая участь. Так почему же русский должен быть исключением? Тем
более что он, если верить Сабуро, сам на это напрашивается...
- Да, - сказал он. - Вероятнее всего, это убийца. Что ты намерен
предпринять?
- Я распорядился не спускать с него глаз, - сразу же ответил Сабуро,
ждавший этого вопроса. - По поводу более радикальных мер я хотел предварительно
проконсультироваться с вами.
- У русских есть одна очень верная пословица: береженого Бог бережет, -
сказал господин Набуки. - Это означает, что меры предосторожности не бывают
излишними. Ты поступил правильно, Сабуро, решив сначала посоветоваться со мной;
и мне кажется, мы будем правы, если ликвидируем угрозу, прежде чем она примет
конкретные очертания.
- Я немедленно отправлюсь на Хоккайдо, - сказал Сабуро, - и оттуда передам
приказ по радио. Вы разрешите мне воспользоваться вашим вертолетом, Набуки-сан?
- Разумеется. Я сейчас распоряжусь. Впрочем, достой. Я лечу с тобой.
Он развернулся лицом к столу, нажал клавишу селектора и отдал распоряжение
срочно приготовить вертолет. Сабуро в кабинете уже не было: он отправился
проследить за приготовлениями. Господин Набуки бросил последний взгляд на
беззвучно мерцающий экран телевизора и решительным движением пальца отключил
изображение. Экран померк, превратившись в широкий прямоугольник темно-серого
стекла, тускло отражавший обстановку кабинета и встревоженное лицо господина
Набуки.
Господин Набуки выбрался из-за стола и направился к дверям, но на полпути
передумал и свернул в угол, где у окна стоял низенький чайный столик. С минуту
постояв в нерешительности, господин Набуки перегнулся через столик, нечаянно
толкнув его коленом, и снял с подставки меч полковника Минамото. Его пальцы
коснулись шелковистой поверхности лакированных ножен, мускулы слегка напряглись,
ощутив приятную тяжесть древнего клинка, вселяющую уверенность. Правая ладонь
господина Набуки медленно сомкнулась вокруг туго обмотанной полуистлевшим
кожаным ремешком рукояти. Внезапно он увидел, какая маленькая, сухая и
морщинистая у него рука. На фоне длинной толстой рукояти она выглядела совсем
немощной, ни на что не годной, и господин Набуки вдруг подумал, что время
безнадежно упущено: ему следовало умереть много лет назад.
Это была неожиданная мысль, и она совсем не понравилась господину Набуки.
Умирать ему было рано даже теперь: слишком многое осталось недоделанным. Если бы
он умер много лет назад, дело всей его жизни умерло бы вместе с ним, не успев
даже толком начаться, как святое дело мятежного Мисимы умерло вместе с Мисимой.
Но крамольная мысль ни в какую не желала уходить: а может быть, так было бы
лучше для всех? Его воистину грандиозная месть, по своим масштабам почти
неотличимая от кары Господней, не принесла облегчения бесчисленным жертвам
Хиросимы и Нагасаки; напротив, она породила огромное количество новых жертв.
Теперь, когда это произошло, господин Набуки чувствовал, что месть не принесла
облегчения даже ему самому. Ему осталось лишь горькое удовлетворение, что он
сдержал данную ещё в отрочестве клятву; но теперь, когда он, пожилой немощный
человек, стоял посреди пустого кабинета с тяжелым старинным мечом в руках,
удовлетворение это вдруг показалось ему мелким и недостойным упоминания. Миру не
было дела до его клятв; миру ни до чего не было дела. Он катился в пропасть сам
по себе, как пущенный с крутого склона горы каменный шар; так стоило ли тратить
целую жизнь на то, чтобы заставить его катиться чуть-чуть быстрее?
Поздно, подумал господин Набуки и покрепче стиснул рукоять меча. Как бы то
ни было, менять жизнь поздно, да и зачем это нужно - менять то, что уже
свершилось? Если миру нет дела до господина Набуки, то и ему, Минамото-но
Хорикава, нет никакого дела до этого глупого, бездарного мира. Он был самураем -
может быть, последним на этой печальной планете, - и он сдержал свое слово.
Остальное просто не имело значения.
Господин Набуки решительно сунул меч под мышку, открыл скрытый в толще
стены платяной шкаф и вынул оттуда смокинг, который хранился в кабинете на
всякий непредвиденный случай. Когда он обмотал смокингом меч, получился
неаккуратный продолговатый сверток довольно странного вида. Но все-таки он был
не таким странным, каким мог бы показаться служащим "Набуки корпорейшн"
самурайский меч, среди бела дня торчащий из-под мышки у главы корпорации.
Уже поднимаясь в лифте на крышу здания, где ждал его вертолет, господин
Набуки попытался понять, зачем ему понадобился меч, долгие годы пролежавший на
одном и том же месте в углу кабинета, но так и не смог сформулировать причины,
толкнувшие его на столь неожиданный поступок.
Ему просто захотелось взять меч с собой.
Гидрокостюм был утепленный и плотно облегал тело от макушки до кончиков
пальцев на ногах. Свободными оставались только кисти рук и лицо, резко
выделявшиеся на фоне черной прорезиненной материи. Костюм негромко поскрипывал
при каждом движении и слегка жал в плечах. Иларион расставил ноги, растопырил
руки и, наклонив голову, с любопытством оглядел себя, как человек, без зеркала
примеряющий только что купленную вещь. После этого он удовлетворенно похлопал
себя ладонью по туго обтянутому резиной животу (звук получился звонкий и какойто
неуместно жизнерадостный) и сказал:
- Вылитый ниндзя, только маски не хватает. Капитан-лейтенант Кривоносов
недовольно поморщился: ему было не до шуток, да и упоминание о ниндзя намекало
на такое развитие событий, о котором он, кадровый офицер ВМС, предпочел бы
ничего не знать. Он наконец-то в полной мере оценил деликатность Забродова,
который отказался посвящать его в подробности предстоящей операции и отговорил
совать нос в загадочный чемодан.
- Слушай, ты, ниндзя, - сказал Кривоносов, - прошу тебя: поаккуратнее с
казенным имуществом. Задницей чую, что эта наша прогулка дорого мне обойдется.
Иларион озабоченно подвигал левой рукой. Плечо ныло, как больной зуб, но
ключица, кажется, все-таки уцелела. Реакция есть, подумал Иларион, прислушиваясь
к своим ощущениям. Реакция есть, но уже не та. Лет пять назад он бы меня вообще
не достал Это ж надо было додуматься: ломом!.. Киллеры доморощенные... Двадцать
первый век на дворе, а он - ломом - Не дрейфь, Леша, - сказал он Кривоносову. -
Если дело выгорит, я тебя в обиду не дам. Орденов и благодарностей не жди, но я
уж постараюсь сделать так, чтобы под трибунал ты точно не угодил.
- Вот спасибочки, - поблагодарил Кривоносов и отвесил иронический
полупоклон. - Утешил, добрый человек. А если не выгорит?
Иларион перестал улыбаться и принялся деловито стаскивать с себя
гидрокостюм, в котором ему было слишком жарко.
- Выгорит, - процедил он сквозь зубы, прыгая на одной ноге. - А если не
выгорит... Ты, Леша, боевой офицер. Работа у тебя такая - жизни не жалеть. Не
погон, Леша, а жизни.
- Это смотря за что, - буркнул Кривоносов.
- За Россию, Леша. В самом прямом смысле - за Россию. Не за какие-то там
государственные интересы, не за интернациональный долг и не за чужие
нефтепроводы, а за Россию. Даже не за народ, а за людей - живых, обыкновенных,
которые ни хрена не знают и знать не должны.
- Я тоже ни хрена не знаю, - проворчал Кривоносов.
- А я тебе все объясню, - пообещал Иларион. - Потом, когда дело сделаю.
- На том свете ты мне все объяснишь, - пояснил Кривоносов. - Когда на
одной сковородке жариться будем.
- Типун тебе на язык, - сказал Иларион и потрогал левую скулу, на которой
багровела широкая ссадина самого предосудительного вида - Кстати, этот бланш
тебе тоже за Россию навесили? - поинтересовался капитан-лейтенант, заметив его
движение.
- Не сомневайся, - сказал Иларион, - именно за нее.
...На него напали в тот час, когда густые сумерки готовы были превратиться в
ночь. Небо на западе ещё сохраняло багровый отсвет утонувшего в море солнца, но
очертания окружающих предметов уже растворились в полумраке. Иларион ожидал
этого нападения, более того, он его сам спровоцировал, но ожидание оказалось
таким долгим, что его бдительность несколько притупилась. Выпитый на протяжении
дня алкоголь тоже сыграл свою роль: пьяным Забродов конечно же не был, но коечто
ему все же перепало, и реакция у него слегка замедлилась.
Слежки за собой он так и не заметил, но это вовсе не означало, что её нет.
За ним должны были следить; отсутствие слежки означало бы, что он совершил
какую-то ошибку, и тогда его пребывание здесь не имело ни малейшего смысла.
Поэтому Иларион вел себя так, как если бы точно знал, что за ним неотступно
наблюдают. Первым делом он побывал в магазине и вышел оттуда на заплетающихся
ногах, бережно прижимая к груди две бутылки водки. После этого он вернулся в
закрепленный за ним номер гостиницы и целый час пьяным голосом пел революционные
песни Водку он вылил в раковину умывальника, а бутылки одну за другой вышвырнул
в открытое настежь окошко с интервалом в полчаса. Бутылки с глухим стуком
приземлились в заросли бурьяна, который здесь, на Кунашире, с успехом играл роль
главной сельскохозяйственной культуры. Выждав для верности ещё немного, он
последовал за бутылками и добрых десять минут ворочался в бурьяне, треща сухими
ломкими стеблями и изрыгая пьяные проклятия Выбравшись наконец на дорогу, он
побрел прочь из поселка - не к морю, где ждал его сторожевик Кривоносова, а в
глубь острова, где гипотетическим убийцам было бы удобнее привести в исполнение
свои черные замыслы.
Он ждал нападения сзади, но темная фигура человека внезапно вынырнула из
кустов прямо перед ним, и Забродов увидел, как отсвет догорающего заката
скользнул по длинным спаренным стволам охотничьего ружья. Двустволка смотрела
ему прямо в лицо. Не тратя даром драгоценного времени, Иларион на полуслове
оборвал бесконечный пьяный монолог, которым развлекал не столько себя, сколько
участников слежки, быстро шагнул вперед и, схватившись за стволы рукой, резко
задрал их кверху. Чисто теоретически он учитывал, что нападавший мог оказаться
не наемным убийцей, а обыкновенным грабителем из местных, который решил срубить
немного деньжат, обобрав пьяного в стельку москвича, и потому ограничился одним
коротким ударом в солнечное сплетение Нападавший охнул и послушно сложился
пополам, выпустив ружье Победа была полной.
В следующее мгновение что-то подсказало Илариону, что нужно отклониться
вправо. Это можно было назвать как угодно: мистикой, предчувствием, инстинктом,
но на самом деле Иларион точно знал, что никакой помощью свыше здесь и не
пахнет. Просто его натренированный слух уловил какой-то едва различимый
посторонний шорох, краешком глаза он заметил какой-то намек на движение за своим
левым плечом. Возможно даже, что его разгоряченной кожи коснулся легкий ветерок
от стремительно двигавшегося сверху вниз предмета; так или иначе, организм
отреагировал на опасность раньше, чем сознание успело воспринять тревожный
сигнал. Иларион рванулся в сторону, но недостаточно быстро тяжелый стальной лом,
который должен был размозжить ему череп, скользнул по щеке, содрав с неё клочок
кожи, и обрушился на левое плечо.
Боль была адская. Иларион присел, уверенный, что подкравшийся сзади
подонок сломал ему ключицу своей десятикилограммовой железякой, торопливо
обернулся и чуть успел вскинуть над головой ружье, отразив очередной
сокрушительный удар. Левая рука слушалась неохотно, но все-таки слушалась, и это
было хорошо.
Лом мелодично зазвенел, отскочив от вороненой оружейной стали. Иларион
выпрямился и нанес жестокий удар ногой, целясь противнику в пах. Было темно, но,
кажется, он попал. Тяжелый лом глухо звякнул о каменистую землю, убийца тихо
заскулил, медленно опускаясь на землю с прижатыми к поврежденному месту руками.
Забродов коротко ткнул прикладом ружья в смутно белевший овал лица. Что-то
хрустнуло - не то переносица, не то зубы, - и противник Забродова молча
опрокинулся в темноту. В то же мгновение Иларион обратным движением нанес
колющий удар стволами ружья назад, снова угодив в солнечное сплетение первому из
нападавших, который к этому времени уже ухитрился подняться на ноги и даже успел
вынуть из кармана нож.
Коротко вскрикнув от боли, убийца схватился обеими руками за ствол и
потянул ружье на себя. Учитывая то обстоятельство, что стволы ружья все ещё
упирались ему в живот, это был не самый разумный поступок. Видимо, парень просто
растерялся от неожиданности.
В этот момент на его лицо упала полоса лунного света. Иларион не понял,
откуда взялась луна: занятый своими делами, он пропустил её восход, но свет
оказался весьма кстати. Последние сомнения исчезли, когда Забродов узнал лицо
приемщика из проявочной мастерской "Набуки фильм" - того самого, которому
накануне сдал на проявку отщелканную на островах пленку. Видимо, это и был шурин
сержанта Хрунова, распоряжавшийся единственным в поселке аппаратом факсимильной
связи. Глаза у парня были полны испуга и какого-то, детского изумления.
"А то как же, - подумал Иларион без тени жалости. - Я бы на его месте тоже
удивился. Так все было хорошо, так славно! Работа интеллигентная, непыльная,
платят валютой - и немало, наверное, платят. Всего и делов-то - печатай
фотографии, а в свободное от основной работы время информируй хозяина обо всем,
что происходит на острове. Не работа, а синекура. Что тут такого особенного
может происходить? Разве что внеплановые рейды кривоносовского корыта да иногда
появление какого-нибудь подозрительного типа из Москвы, вроде меня или Славы
Горбанева. Стуканул вовремя - получил премию. Не жизнь, а санаторий. Шурин -
мент, что создает массу дополнительных удобств. Благополучие и безнаказанность -
опасное сочетание. Начинаешь чувствовать себя всесильным и неуязвимым Закон тебе
не писан, делай что хочешь... При случае можно и замочить кого-нибудь -
родственник отмажет, господин Набуки заплатит, и все будет шито-крыто. Как тут
не удивиться, получив в рыло от человека, которого ты уже считаешь трупом Его
палец скользнул под предохранительную скобу и коснулся гладкого металла
спускового крючка.
- Вот незадача, правда? - сказал Иларион и спустил оба курка.
Выстрел был сделан в упор и прозвучал глухо, как в подушку. Шурин Хрунова
выпустил ружье и упал на дорогу, пачкая серебристую от лунного света пыль
черной, как деготь, кровью Иларион бросил ружье и услышал позади себя
удаляющийся треск бурьяна - второй "киллер" улепетывал со всех ног Забродов
подумал, не догнать ли его, и махнул рукой: да пусть себе живет, недотыкомка .
...Они стояли на мостике. Свежий ветер, пахнущий солью, высекал из сигареты
Кривоносова длинные красные искры, которые стремительно уносились назад и гасли,
падая в воду. Свесившись через леера и вывернув голову назад, можно было увидеть
линялое полотнище флага, перечеркнутое голубым андреевским крестом,
полоскавшееся на корме. Зачехленное брезентом дуло скорострельной пушки было
задрано кверху и напоминало собаку, собирающуюся завыть на луну. Море
таинственно поблескивало в лунном свете, размеренно стучал двигатель, и журчала
вдоль бортов черная вода с кружевной каемкой белой пены. Плыть - вернее, идти -
было совсем недалеко. Цель их ночной прогулки уже показалась впереди,
вырисовываясь на фоне лунных бликов неясной громоздкой кучей черноты. Сторожевик
шел малым ходом: воды здесь были довольно коварные, а прожекторы Кривоносов
велел погасить ввиду неофициального характера мероприятия.
Конопатый Краюхин принес и поставил у ног Илариона чемодан. Вид у него при
этом был торжественный и одновременно какой-то взъерошенный, так что Иларион
даже заподозрил, что экипаж сторожевика ознакомился-таки с содержимым чемодана.
Впрочем, в таком случае Кривоносов вряд ли удержался бы от некоторых вопросов.
"Южно-Курильская лирика, - подумал Иларион - Кривоносый Кривоносов удержался от
расспросов... Да какие там расспросы! Он же все-таки кадровый офицер, а не хулиган
на пенсии, как некоторые. Да если бы он заглянул в чемодан, я бы уже давно сидел
в ближайшем отделении ФСБ, а вокруг чемодана ходила бы целая толпа экспертов, и
каждый косился бы на других, не рискуя первым поднять крышку, потому как мало ли
что . А пацан этот конопатый потому так светится, что чувствует командир его
любимый затеял какую-то партизанщину."
- Ты все-таки скажи мне, - нарушил молчание Кривоносов, - чем ты там
намерен заниматься? Хотя бы в общих чертах.
- В общих чертах - пожалуйста, - ответил Иларион. - В самых общих чертах
дело обстоит так: либо они меня, либо я их.
- Это я к тому, что у тебя же нет ничего, кроме этого сундука. Он,
конечно, тяжелый, как черт знает что, но драться им как-то... Неудобно им драться.
Может, тебе ножик дать?
- Ножик? Что ж, ножик - вещь хорошая. Дай мне ножик, Леша. Если получится,
верну непременно.
Кривоносое крякнул, залез пятерней под пилотку и с шумом почесал затылок.
Его явно одолевали какие-то сомнения. "Что это с ним? - подумал Забродов. -
Ножик, что ли, пожалел? Так ведь сам как будто предложил... Или думал, что я
откажусь?"
- Самый малый вперед, - буркнул Кривоносов в переговорную трубу и
повернулся к рулевому:
- Так держать. Я сейчас вернусь.
Капитан-лейтенант вышел из рубки, и стало слышно, как он торопливо сбегает
вниз по железному трапу. Где-то внизу лязгнула стальная дверь. Иларион распустил
"молнию" гидрокостюма, который снова натянул на себя перед тем, как подняться
сюда, выудил из кармана сигареты и закурил. Он едва успел выкурить сигарету до
половины, как Кривоносов снова появился на мостике.
В руках у капитан-лейтенанта был поясной ремень, с которого свисали ножны,
а под мышкой он держал какой-то сверток.
- Держи, - сказал он, протягивая пояс Илариону. - Пригодится.
Забродов вынул из ножен нож и благодарно похлопал Кривоносова по плечу.
Это была классическая финка, отлично сбалансированная и острая как бритва.
Оказалось, впрочем, что это ещё не все. Капитан-лейтенант, подозрительно
покосившись на рулевого, повернулся к нему спиной и развернул свой сверток. В
свертке оказалась непривычного вида кобура, из которой Кривоносов осторожно
извлек странный пистолет с длинным тонким стволом, массивным спусковым крючком и
непривычно большой предохранительной скобой, рассчитанной, судя по всему, на то,
чтобы под неё легко пролез палец в перчатке.
- Ба! - сказал Иларион. - Что я вижу! Да это ж СПП!
- Да тише ты, - прошипел Кривоносов, снова покосившись на рулевого. - Чего
ты орешь? СПП, да. Сконструирован для стрельбы под водой, но и на берегу слона
завалит в лучшем виде. Бьет стрелами, стрел в магазине четыре штуки...
- Да знаю я, знаю, - перебил его Забродов. - В свое время все разведки
мира за этой штукой кипятком писали. Умеем, когда хотим. Скажи лучше, где ты его
спер Выражение легкого разочарования, которое появилось было на лице
Кривоносова, когда он понял, что удивить Забродова лекцией о возможностях чудооружия
ему не удастся, сменилось хитрой ухмылкой.
- Почему же сразу - спер? - сказал, он. - Купил. Канистру спирта отдал,
между прочим. У нас на Итурупе одно время стоял отряд боевых пловцов. Ну знаешь,
эти.., подводный спецназ, в общем. Вот я там с одним мичманом и снюхался.., на
основе взаимовыгодного сотрудничества, как теперь говорят. Три года его с собой
таскаю, и ни разу он мне не пригодился. Может, хоть ты попользуешься.
- Даже не сомневайся, - сказал Иларион. - - Если попользуюсь, то
непременно с толком. Не жалко? Могу ведь и не вернуть.
- Для дела - нет, не жалко.
Кривоносов застопорил ход, и сторожевик плавно развернулся боком к
каменистому островку, до которого оставалось каких-нибудь полторы сотни метров.
- Ну все, - сказал он, - приехали Отсюда до Хоккайдо при попутном ветре
доплюнуть можно. Обогнешь этот остров и, если повезет, увидишь огни на мысу. Там
у нашего приятеля Набуки вилла. Хорошо устроился гад - с видом на свои любимые
Северные территории. Говорят, у него там настоящий рай - в представлении японца,
естественно. Ну а если огней не будет, пойдешь по азимуту. Компасом пользоваться
умеешь? Хотя о чем это я...
Он произносил слово "компас", на морской манер, с ударением на последнем
слоге, и Забродову это почему-то показалось забавным.
- Посмотрим, - невпопад сказал Иларион, застегнул гидрокостюм и опоясался
ремнем, на котором болтались ножны с финкой и кобура с СПП. Рулевой косил на
него любопытным глазом, и вид у него был в точности такой же, как давеча у
конопатого Краюхина, - торжественный и взъерошенный.
Забродов подхватил чемодан и покинул капитанский мостик. Через минуту он
уже сидел в надувной шлюпке. Чемодан лежал перед ним, заметно прогибая своей
тяжестью резиновое дно. Отсюда, из лодки, все выглядело совсем не так, как с
мостика. Поле зрения сузилось, перспектива изменилась, и каменистый островок
прямо по курсу заслонял весь горизонт, представляясь стеной абсолютного мрака,
разделившей мир надвое. Тихий океан опасно шевелился под тонким слоем резины,
как огромное живое существо.
Кривоносов сверху осветил лодку фонариком. Воспользовавшись этим, Иларион
развязал узел на веревке, которой его "плавсредство" было пришвартовано к корме
сторожевика. Теперь ему достаточно было разжать пальцы, чтобы обрести полную
свободу передвижений.
- Семь футов под килем! - послышался сверху, из-за слепящего светового
круга, голос капитан-лейтенанта. - С курса не сбейся, ниндзя. Возьмешь чуть
левее - пиши пропало. Это тебе не Клязьма, это океан.
- Фонарь убери, - проворчал в ответ Забродов, - глаза слепит.
Свет погас. Иларион поморгал глазами, заново привыкая к темноте, отпустил
веревку и рванул стартер. Лодочный мотор ожил, вспенив за кормой воду, и
Забродов едва успел вовремя повернуть руль, чтобы не протаранить сторожевик. Он
уже очень давно не управлял моторкой и, оказывается, успел основательно
подзабыть, как это делается.
- Тушканчик сухопутный! - перекрикивая шум мотора, прокомментировал это
событие Кривоносов.
Иларион не ответил. "Тоже мне, морской волк, - подумал он, ведя моторку на
безопасном расстоянии от ощетинившейся острыми обломками скал береговой линии. -
Знал бы ты, что у меня в чемодане, так небось поседел бы за три секунды, когда я
на таран пошел. А так, конечно, можно и повеселиться...
Островок наконец остался за кормой. Серебряная монетка луны, больше не
заслоненная черными скалами, засияла у Илариона над головой, бросая блики на
поверхность моря, а впереди, над самой водой замигали острые белые огоньки. Они
напоминали крупные звезды, но Иларион знал, что огни горят в усадьбе господина
Набуки. Это было очень кстати, потому что только теперь, оказавшись посреди
океана на утлой надувной лодчонке, Забродов до конца осознал, что такое океан.
Стоило ему чуть-чуть отклониться в сторону, и он в лучшем случае пристал бы к
берегу Хоккайдо за много километров от цели, где был бы, вне всякого сомнения,
арестован японской береговой охраной. В худшем же случае неверный курс мог
увести его в открытый океан - без пресной воды, без пищи и почти без надежды на
спасение. Любая, даже самая непредвиденная и сложная ситуация, которая могла
приключиться с ним на суше, была Илариону Забродову нипочем, но вот морским
волком он себя никогда не считал и, выступая в этом новом для себя амплуа,
испытывал довольно неприятное чувство, похожее на обыкновенный испуг.
Впрочем, по мере того как огни на далеком берегу росли и становились ярче,
он приходил в себя. Вскоре при свете луны Иларион мог различить крутые береговые
утесы, почти отвесно вздымавшиеся из моря, и едва заметную полоску белой пены у
их подножия. Спустя ещё пару минут электрические звезды, по которым он сверял
курс, исчезли, скрытые краем обрыва, и Забродов понял, что близок к цели Он
проверил пояс с оружием, закрепил руль, без нужды подтянул повыше застежку
гидрокостюма и, крепко ухватившись за веревочный леер, пропущенный сквозь
расположенные вдоль бортов лодки кольца, перевалился через борт. Если берег
охранялся - а Иларион готов был биться об заклад, что так оно и есть, - то шум
лодочного мотора не мог не привлечь внимание охраны.
Это было сделано очень вовремя. В следующее мгновение на берегу беззвучно
вспыхнула ослепительная бело-голубая звезда, и её луч, расширяясь конусом, косо
упал на слегка волнующуюся поверхность пролива. Круг яркого света запрыгал по
волнам и вскоре нащупал пустую резиновую лодку, которая продолжала идти прежним
курсом. Этот курс должен был привести её прямиком на узкий каменистый пляж,
жавшийся к подножию берегового утеса. Едва луч прожектора коснулся мокрой
резины, Иларион выпустил веревочный леер и погрузился в холодную горько-соленую
воду.
Подсвеченная прожектором вода была совершенно Прозрачной. Иларион отлично
видел поднимавшиеся кверху пузырьки воздуха, черное днище моторки и её бешено
вращающийся винт. Потом моторка ушла вперед, вместе с ней ушел луч, и стало
темно Забродов осторожно вынырнул и, стараясь не шуметь, поплыл к берегу. Два
прожекторных луча скрестились на лодке и вели её к берегу. Иларион испугался,
как бы какой-нибудь нервный охранник не полоснул по лодке из автомата, раньше
времени утопив чемодан, но охрана не торопилась стрелять: по всей видимости, они
чувствовали себя в полной безопасности.
Правая нога Илариона коснулась каменистого дна, а в следующее мгновение на
берегу вспыхнул третий прожектор Его луч задержался на пустой моторке всего лишь
на секунду, после чего принялся осторожно ощупывать воду в поисках пловца.
"Сообразительные ребята", - подумал Иларион, набирая в грудь побольше
воздуха и погружаясь с головой. Соленая океанская вода немедленно принялась
выталкивать его наверх, прямо под лучи прожекторов и пули охранников. Он присел,
дотянулся руками до дна, вцепился пальцами в скользкую поверхность какого-то
камня и, вытянувшись параллельно поверхности, двинулся вперед, перебирая руками
по дну.
Он двигался так в течение нескольких мучительных минут, время от времени
выныривая, чтобы глотнуть воздуха, - разумеется, только в те моменты, когда луч
прожектора уходил далеко в сторону. Это был не самый удобный способ
передвижения, но и он в конце концов привел Илариона на сушу.
Притаившись за выступавшим из воды обломком скалы в паре метров от берега,
Иларион осторожно осмотрелся Лодка уже была на берегу. Ее двигатель заглох сам
собой, когда винт уперся в каменистое дно и остановился. Возле лодки стояли трое
японцев в темной униформе и с опаской разглядывали чемодан, светя на него
карманными фонарями. Ход их мыслей был Илариону ясен моторка не могла прибыть
сама по себе, и, если она пришла к берегу пустой, пассажир либо вывалился из неё
случайно, либо намеренно покинул суденышко, чтобы не встречаться с охраной. Во
втором случае охранникам ничего не оставалось как заподозрить в лодке некое
подобие брандера - парусного судна, начиненного горючими материалами и
предназначенного для тарана и поджога вражеских кораблей. Лежащий на дне пустой
лодки чемодан мог оказаться бомбой неизвестной мощности и с неизвестным
принципом действия, поэтому осторожность охранников была вполне оправданной. На
их месте Иларион постарался бы развернуть лодку носом в море, запустить мотор и
отправить подозрительную посылку туда, откуда она пришла. Это был бы самый
простой и логичный выход из затруднительного положения, и Забродов срочно внес в
обстановку свои коррективы, выстрелом из подводного пистолета свалив одного из
охранников Ему никогда не доводилось стрелять из СПП, и он был поражен
произведенным эффектом. Звук выстрела получился глухой, "кашляющий, совсем
негромкий, зато отдача чуть не вывернула пистолет из руки. Главная особенность
пистолета заключалась в хитроумной системе отвода пороховых газов, которая не
давала им разорвать ствол при стрельбе под водой. Насколько было известно
Илариону, систему эту до сих пор не смог превзойти никто во всем мире. Правда, в
последние годы СПП и даже подводными автоматами АПС вовсю торговали на мировом
рынке, так что гордиться тут было уже нечем. Зато бил СПП, как и обещал
Кривоносов, действительно наповал. Двенадцатисантиметровая стальная стрела
прошила охранника насквозь, и Забродов готов был поклясться, что слышал, как она
лязгнула о камни, выйдя с другой стороны.
Он встал во весь рост и, держа пистолет обеими руками, ещё дважды
выстрелил по берегу, полностью очистив себе плацдарм для высадки. В следующее
мгновение прямо в глаза ему ударил прожекторный луч. Забродов временно ослеп, но
ему и не нужно было видеть, чтобы понять: он не один на берегу. Вокруг него
щелкали затворы и раздавались возбужденные голоса. Иларион изо всех сил
прищурился и выпустил последний заряд прямо в середину ослепительного светового
диска. Стрела не долетела, прожектор продолжал светить, и прямо из этого
слепящего сияния на Забродова набросились какие-то люди. Одного он свалил ударом
пистолетной рукоятки, другого успел ткнуть финкой, а когда противников стало
слишком много, Иларион перестал сопротивляться и безропотно дал себя скрутить.
Некоторое время его с удовольствием избивали ногами, а потом рывком поставили на
ноги и тычками погнали вверх по крутой деревянной лестнице, извивавшейся по краю
берегового утеса.
Господин Набуки выключил телевизор и уставился на охранника, не скрывая
удивления.
- Как ты сказал?
Охранник, одетый так же, как одевались все его коллеги, несшие службу в
доме и вокруг него, то есть в короткий суйкан и широченные самурайские штаны -
хакама, растерянно улыбнулся: раньше у хозяина не водилось проблем со слухом.
- Госпожа Окими, - повторил он, - ваша секретарша. Она ждет в машине у
ворот. С ней молодой человек по имени Арихито Таяма, её жених. Госпожа Окими
утверждает, что вы пригласили их на ужин ещё полторы недели назад.
Господин Набуки закрыл глаза и мысленно сосчитал до десяти, пытаясь
успокоиться. Когда это не помогло, он сосчитал до десяти ещё раз и только после
этого открыл глаза. Никакого спокойствия не было и в помине - господин Набуки
был вне себя. Как можно было допустить такую оплошность?! Пригласить девчонку на
ужин, да не куда-нибудь, а именно сюда, и не когда-нибудь, а как раз сегодня!
Пригласить вместе с женихом, этим студентом Арихито, будущим юристом, а потом
начисто позабыть об этом!
Полторы недели назад, когда служба безопасности "Набуки корпорейшн"
предоставила господину Набуки отчет, из которого следовало, что Арихито Таяма
чист и не представляет для компании никакой угрозы, точный срок проведения
московской акции ещё не был известен. Господин Набуки пригласил секретаршу и её
жениха на ужин без всякой задней мысли: ему хотелось, во-первых, сделать
девчонке приятное, а во-вторых, присмотреться к её жениху, коль скоро он обещал
ему место в юридическом отделе корпорации. Госпожа Окими была прекрасной
сотрудницей, а после того, как она пыталась через адвоката Сигэцу помочь
осужденному Рю Тахиро, господин Набуки заинтересовался ею всерьез. Похоже,
Окими-сан была не только красивой женщиной, но и вышколенной секретаршей, и
господин Набуки начал всерьез подумывать о том, чтобы заменить ею этого набитого
дурака Томосава, который раздражал его с каждым днем все больше.
Посему не было ничего удивительного в том, что он пригласил секретаршу в
гости вместе с её женихом. Но до чего же неудачно все сложилось! Акция в Москве,
которая по какой-то неизвестной причине дала сбой, этот убийца из русской
контрразведки, а теперь ещё и гости - и все в один день, даже в один вечер!
Смутное ощущение, преследовавшее господина Набуки в последнее время, - ощущение,
что на склоне лет судьба наконец от него отвернулась, навалилось на него с новой
силой. Подобную забывчивость трудно было списать на возраст и загруженность
срочными делами: это был знак свыше, и знак этот не сулил ничего хорошего.
"Девчонка тоже хороша, - подумал господин Набуки. - Могла бы, кажется,
позвонить, прежде чем являться сюда вместе со своим дружком!" Впрочем, он тут же
постарался унять свое раздражение. Госпожа Окими была ни при чем: он сам
пригласил её, назначив точное время, а значит, в телефонном звонке не было
никакой нужды.
Первым его побуждением было отменить приглашение и отправить секретаршу
восвояси, но он тут же спохватился, вспомнив, что они находятся на самой
северной оконечности Хоккайдо, а на дворе ведь не утро. Молодые люди проделали
неблизкий путь, чтобы добраться сюда из Токио, и, несомненно, понесли
определенные расходы, которые при их финансовом положении могли оказаться весьма
значительными. К тому же отправить их сейчас обратно, даже не поговорив с ними,
было бы с его стороны вопиющей невежливостью, которой они - во всяком случае,
Окими-сан - ничем не заслужили.
Охранник все ещё стоял у дверей, ожидая приказаний. Господин Набуки велел
ему проводить гостей в дом и расплатиться с таксистом. Когда охранник ушел,
шелестя широкими штанинами, господин Набуки встал и направился следом за ним,
чтобы встретить гостей у дверей и принести подобающие извинения за задержку. По
дороге он спохватился, кликнул прислугу и велел срочно накрывать ужин на три
персоны, подумав при этом, что богатство все-таки имеет некоторые преимущества:
по крайней мере, в доме всегда найдется чем попотчевать гостей.
Арихито Таяма оказался застенчивым юношей с приятными чертами лица и
манерами, которые после надлежащей шлифовки обещали стать вполне приемлемыми в
приличном обществе. Одет он был аккуратно, и неброско, говорил мало и очень
старался ничем не выдать своего смущения. Как это часто бывает с молодыми
людьми, ещё не успевшими как следует встать на ноги, Арихито Таяма казался
намного моложе и неопытнее своей прекрасной избранницы. Господин Набуки подумал,
что это обязательно пройдет, как только парень обзаведется собственным
банковским счетом. Пока же он был просто заготовкой, из которой можно было
выточить что угодно, от детали сложнейшего прибора до гвоздя, - правда,
заготовкой весьма высокого качества.
Госпожа Окими была ослепительна. Она казалась даже более красивой, чем
обычно, хотя платье на ней было очень простенькое, а косметика и украшения
отсутствовали вовсе, если не считать двух маленьких сережек с бриллиантами -
скорее всего поддельными, которые сверкали в мочках её аккуратных розовых ушек.
Волосы госпожи Окими сегодня были гладко зачесаны назад и собраны в тугой узел
на затылке, что придавало её овальному личику какую-то особую прелесть. Но дело
было не в этом, а в чем-то другом, гораздо более существенном. Господин Набуки
не сразу понял, что это было, а когда понял, даже слегка загрустил: знакомые
черты лица секретарши светились любовью - чувством, которого господин Набуки не
испытывал очень давно. После этого он начал смотреть на Арихито Таяма по-новому:
с любопытством и не без легкой ревности, как будто госпожа Окими была его
дочерью, которая собралась замуж.
После второй чашечки сакэ обстановка несколько разрядилась. Извинения
господина Набуки, объяснившего возникшую у ворот задержку нерасторопностью и
забывчивостью начальника охраны, были приняты, и даже Арихито Таяма, казалось,
перестал стесняться своего европейского костюма, выглядевшего довольно нелепо на
фоне отделанного в традиционном японском стиле интерьера и столь же традиционной
одежды господина Набуки. Когда же речь зашла о том, что было ему действительно
близко и интересно, то есть о тонкостях юридической науки, парень окончательно
расслабился и даже начал слегка горячиться.
Господин Набуки и сам не заметил, как увлекся спором. Такого с ним не
случалось давно, и, поймав себя на необычной, почти юношеской горячности, с
которой вел беседу, он снова загрустил. На минуту ему представилось, что госпожа
Окими - действительно его родная дочь, которая впервые привела в дом молодого
человека. "Наверное, это чудесно - иметь дочь, - подумал господин Набуки. -
Растить её, воспитывать, чтобы потом вместе с нею радоваться первым шагам
внуков. Но в жизни, увы, всегда приходится выбирать что-то одно. Какова бы ни
была твоя цель - взорвать Нью-Йорк или дать достойное воспитание детям и внукам,
- ты должен целиком посвятить себя ей. Только тогда то, что у тебя получится,
будет стоить затраченных усилий В противном случае ты рискуешь жить и умереть
посредственностью - такой же серой, как миллиарды тех, что были до тебя и будут
после.
Нет, - мысленно сказал он себе, - все правильно. Неужели ты думаешь, что
только ты один стоял перед проблемой выбора? Миллионы людей думали о том же, о
чем и ты в тот проклятый день сорок шестого года - о мести. Но они взвесили
последствия и решили, что безопаснее будет жить так, словно ничего не произошло,
предоставив событиям идти своим чередом. И они по-своему счастливы в своем
созданном на кровавые американские деньги раю Они сытно едят, хорошо одеваются,
ездят на лучших в мире автомобилях, рожают детей и балуют внуков Ты не можешь
презирать их за это, Набуки-сан, Минамото-но Хорикава Твой выбор касается только
тебя. Твоя одинокая старость, горечь и страх перед завтрашним днем -
единственная награда, на которую ты мог рассчитывать, сделав этот выбор. Это
очень щедрая награда, учитывая то обстоятельство, что ты мог попросту не дожить
до сегодняшнего дня Человеку, который в течение пятидесяти с лишним лет бился
один против целого мира, есть чем гордиться"
- Давайте прекратим ненужный спор, Арихито-сан, - сказал он с улыбкой. -
По-своему вы правы, но поверьте моему опыту: в вашей юридической практике
встретится множество вещей, о которых ничего не написано в университетских
учебниках. Я предлагаю вернуться к нашему разговору несколько позже, когда у вас
появится опыт практической работы. Кстати, о практической работе. Вы уже решили,
где станете работать, когда получите диплом? Мы с Окими-сан как-то обсуждали
этот вопрос, и мое тогдашнее предложение все ещё остается в силе. Вы думали над
этим, Арихито-сан?
Госпожа Окими вспыхнула от радости - в точности так же, как в тот день,
когда господин Набуки пообещал предоставить работу её жениху. Да, она,
несомненно, любила этого нескладного парня. Что-то сделает с этой любовью
беспощадное время?..
- Я с радостью приму ваше предложение, Набуки-сан, - ответил Арихито
Таяма, неловко приподнимаясь со своего места и отвешивая хозяину что-то вроде
поклона. - Я очень вам благодарен, хотя должен честно признаться, что был
несколько озадачен подобным вниманием с вашей стороны Не думаю, чтобы ваша
компания испытывала нужду в юристах, да еще, как вы совершенно справедливо
заметили, не имеющих опыта практической работы. Ведь вы можете выбрать лучших из
лучших, господин Набуки!
Госпожа Окими сделала ему какой-то знак глазами, по всей видимости
призывая не зарываться и помнить свое место.
"А парень неглуп, - подумал господин Набуки. - Со временем из него выйдет
толк, особенно если Окими-сан поработает над его манерами."
- Лучших из лучших, - повторил он задумчиво. - Скромность украшает,
Арихито-сан, но не следует недооценивать себя. Я уже говорил вашей невесте, что
не занимаюсь благотворительностью Я высоко ценю Окими-сан и уверен, что она
выбрала лучшего из лучших. По-настоящему хорошая, крепкая компания должна
представлять собой одну большую семью, и родственные узы, связывающие
сотрудников, играют в этом деле немаловажную роль. Как видите, я придерживаюсь
несколько устаревших взглядов на жизнь, но мне они кажутся верными. Признаюсь,
госпожа Окими для меня как дочь. Во всяком случае, я хотел бы иметь такую дочь,
как она. Поэтому вы, Арихито-сан, заранее представляетесь мне.., ну едва ли не
членом моей семьи.
Парень слегка набычился: возможно, откровенность господина Набуки казалась
ему преждевременной, а может быть, он усмотрел в ней намек на некие чувства,
весьма далекие от отцовских. Зато госпожа Окими снова вспыхнула от радости и
смущенно потупила глаза.
- Я думаю, - продолжал господин Набуки, - что когда-нибудь - и, надеюсь,
очень скоро - из вас выйдет отличный начальник юридического отдела. Вас же,
Окими-сан, я хотел бы в ближайшее время назначить на должность старшего
секретаря-референта.
Госпожа Окими с благодарностью поклонилась, но в то же время бросила на
своего жениха какой-то непонятный взгляд. Что-то тут было не так, и щедрое
предложение господина Набуки обрадовало её гораздо меньше, чем можно было
ожидать. Господин Набуки взял со стола чашечку с сакэ и неторопливо пригубил,
давая ей время собраться с мыслями и самой высказать то, что её смущало.
- Прошу простить меня, Набуки-сан, - старательно глядя в пол, тихо
произнесла госпожа Окими. - Поверьте, я ценю вашу доброту, но мне придется
отказаться от вашего предложения. Боюсь, что вскоре мне вообще придется уйти с
работы, потому что... Словом, по состоянию здоровья.
- Вы больны? - встревожился господин Набуки. - Почему же вы молчали до сих
пор? Я с удовольствием оплачу любое лечение, любую операцию... Скажите мне,
насколько это серьезно?
"Возможно, это знак свыше, - подумалось ему. - Я погубил много жизней во
имя своей великой цели; так, может быть, настало время спасти хотя бы одну?"
Госпожа Окими смущенно улыбнулась.
- Вы не правильно меня поняли, Набуки-сан, - сказала она. - Я совершенно
здорова. Просто я.., то есть мы с Таяма.., ждем ребенка. Теперь вы можете меня
уволить, но я не стану от него избавляться. Я хочу, чтобы он родился. Мы с Таяма
этого хотим.
Господин Набуки провел согнутым указательным пальцем по усам, пряча
улыбку. Мальчишка Арихито смотрел на него с вызовом: он, несомненно, готов был
пожертвовать карьерой и пойти укладывать асфальт, чтобы обеспечить свою семью,
которой у него даже ещё не было.
- Окими-сан, - мягко сказал господин Набуки, - мне непонятно ваше
смущение. Более того, я задет. Почему вы решили, что беременность может
послужить причиной вашего увольнения? Неужели вы думаете, что эта одежда - он
взмахнул просторным рукавом своего хаори - определяет образ моего мышления? Она
мне просто нравится, как некоторым нравятся джинсы. Что же до вашего будущего
ребенка, то это величайшее счастье. Вы готовитесь выполнить свое основное
предназначение, так что же в этом постыдного? Разумеется, на какое-то время вам
придется оставить работу, а мне - взять другого секретаря или взвалить ваши
обязанности на бедного господина Томосава. Но я очень надеюсь, что это
произойдет как можно позднее и что наша разлука не будет долгой. Место старшего
референта будет ждать вас, Окими-сан. Только не задерживайтесь надолго: мне
становится все труднее лицезреть голливудскую улыбку господина Томосава.
Возможно, это просто старческий каприз, но пусть мой возраст послужит мне
оправданием.
- Благодарю вас, Набуки-сан, - прошептала госпожа Окими. - Вы очень добры.
- Благодарю вас, Набуки-сан, - эхом повторил Арихито Таяма. - Отныне вы во
всем можете рассчитывать на меня.
"Ну вот, - подумал господин Набуки. - Делать добро легко и приятно. А
главное, выгодно. Теперь они мои - во всяком случае, готовы стать моими душой и
телом. Теперь, даже если кому-то из них захочется меня предать, им придется
сначала преодолеть некоторое внутреннее сопротивление. Преодоление внутреннего
сопротивления - это такой процесс, который не проходит бесследно. При наличии
опыта его легко заметить, а это обеспечивает контроль Верность и преданность
сейчас не в моде, потому что полный контроль гораздо надежнее такой неосязаемой
вещи, как доверие..."
Еще около часа они болтали о пустяках. Затем господин Набуки заметил, что
его секретарша с трудом подавляет зевоту, и спохватился: время действительно
было позднее. Он позвал прислугу и велел приготовить для гостей одну из
пустующих спален. Поначалу господин Набуки хотел распорядиться насчет отдельных
комнат, но потом решил, что на заре третьего тысячелетия ханжество вряд ли может
служить украшением даже для такого пожилого человека, как он.
Госпожа Окими с благодарностью приняла предложение отправиться в постель;
Арихито Таяма согласился ещё немного посидеть с радушным хозяином. Парень был
слишком возбужден, чтобы ложиться спать, в голове у него наверняка роились
грандиозные планы и честолюбивые мечты, вызванные к жизни очевидным
расположением господина Набуки. Его будущее отныне было предопределено; о лучшем
ему не приходилось даже мечтать. Отныне он мог не беспокоиться о своей карьере.
"Набуки корпорейшн" достаточно крепко стояла на ногах, чтобы обеспечить ему
безбедное существование, и в то же время компания не являлась одним из
гигантских финансово-промышленных монстров наподобие "Мицубиси", где начинающего
юриста поджидала бы незавидная должность мелкого клерка - фактически мальчика на
побегушках у более опытных сотрудников. В "Набуки корпорейшн" Арихито Таяма
ждала живая, интересная работа. ("Пожалуй, даже чересчур живая и интересная", -
подумал господин Набуки.) Прежде чем сделаться главой юридического отдела (а
именно эта должность наверняка уже виделась Арихито в перспективе), парню
придется ещё очень многое узнать, и кое-что, возможно, придется ему не по вкусу.
Но к тому времени он уже будет смотреть на мир совсем другими глазами - об этом
господин Набуки позаботится лично.
Они попивали сакэ и вели неспешный, истинно мужской разговор. Господин
Набуки от души веселился, наблюдая за тем, как мальчишка изо всех сил пытается
соответствовать требованиям окружавшей его обстановки. Господин Набуки с
удивлением понял, что гости действительно развлекли его настолько, что он почти
позабыл о своих многочисленных проблемах. Почти, да... Вот именно, почти. Но, в
конце концов, даже это превзошло самые смелые его ожидания.
Потом Арихито Таяма попросил разрешения выйти на террасу, чтобы подышать
свежим воздухом. Господин Набуки ни на мгновение не сомневался в том, что парню
, попросту требуется отравить организм очередной порцией никотина: он все время
безотчетно теребил карман, где у него наверняка лежали сигареты. Это была весьма
прискорбная привычка, но господин Набуки не спешил: впереди у него сколько
угодно времени на то, чтобы заставить мальчишку отказаться от пагубного
пристрастия.
Вернувшись с террасы, Арихито сказал, что слышал доносившиеся со стороны
моря выстрелы. Впрочем, добавил он, расстояние было слишком велико, чтобы можно
было с уверенностью утверждать, что это были именно выстрелы.
Господин Набуки выключил телевизор (в отсутствие Арихито он снова смотрел
новости по Си-эн-эн, и снова с тем же результатом), снял очки и подумал, что из
парня получится весьма недурной юрист. Он, видите ли, слышал выстрелы, но не
может ничего утверждать, поскольку человеку свойственно ошибаться, а других
свидетелей поблизости не было! Мальчишка был не из тех, кого легко поймать за
язык, и господину Набуки это понравилось.
- Возможно, это волны, - предположил хозяин. - Знаете, они иногда издают
очень странные звуки, особенно когда попадают в пустоты берега... А может быть,
это пьяные русские пограничники развлекаются. Отсюда до Кунашира рукой подать.
Вы никогда не бывали на Кунашире? Право же, я просто обязан устроить вам
экскурсию. Это очень поучительное зрелище, поверьте. Вы, несомненно, видели
телевизионные репортажи и снимки в газетах, но это не то.
Арихито Таяма не успел ответить. Седзи вдруг раздвинулась, и в комнату
вбежал взволнованный Сабуро. Увидев постороннего, он взял себя в руки и придал
лицу обычное бесстрастное выражение. Господин Набуки встал и, извинившись перед
гостем, увлек Сабуро в соседнюю комнату.
Через минуту он вернулся один. Лицо у него было озабоченное и хмурое.
Увидев по-прежнему сидевшего за столом Арихито, господин Набуки слегка
вздрогнул, словно от испуга: он успел забыть о госте и очень удивился,
наткнувшись на него в своей гостиной.
- Прошу меня простить, - сказал он с легким поклоном. - Вам лучше
отправиться в свою комнату, Арихито-сан. Время уже позднее, и Окими-сан,
наверное, волнуется. У меня же возникло неотложное дело. Еще раз прошу меня
извинить.
- Может быть, я могу вам как-то помочь? - с Искренней озабоченностью
спросил Арихито.
- Не думаю, - возразил господин Набуки. - Дело совершенно пустяковое. Ко
мне забрался вор.
Господин Набуки и сам не знал, зачем сказал это. Едва закончив говорить,
он спохватился, но было поздно.
- Вор? - оживился Арихито. - Но в таком случае я, как будущий юрист, мог
бы квалифицированно свидетельствовать в суде...
- Арихито-сан, - неучтиво перебил его господин Набуки, - простите меня,
но, если вы намерены работать под моим руководством, вам придется смириться с
тем, что мои приказы, распоряжения, просьбы.., мои пожелания, наконец, не
обсуждаются. Прошу вас удалиться в вашу спальню, Арихито-сан. Поверьте, в данный
момент я не нуждаюсь в вашей помощи. Надеюсь, что вы не сочтете мою
настойчивость оскорбительной для себя.
- Ни в коем случае, - ответил Арихито. Голос его дрожал, но мальчишка
быстро справился с собой.
"Пусть привыкает, - подумал господин Набуки. - Плохо, конечно, что это
случилось при первой же нашей встрече, но на дипломатию сейчас просто нет
времени."
- Прошу извинить меня за неприличную настойчивость, - продолжал Арихито. -
Я действительно хотел помочь. Позвольте пожелать вам спокойной ночи.
Господин Набуки распрощался с ним в самых изысканных выражениях, а когда
гость наконец удалился в отведенную для него спальню, торопливо направился в
подвал, куда должны были доставить схваченного на берегу человека.
Выходя из комнаты, господин Набуки зачем-то прихватил с собой привезенный
из Токио меч.
- Коннити-ва, Набуки-сан!
Господин Набуки нахмурился. Голос, который произнес это приветствие,
показался ему странно знакомым - даже не столько голос, сколько интонация,
веселая и насмешливая. Перед ним стоял пленник, похожий в своем черном
гидрокостюме на персонаж какого-то приключенческого фильма, - не то ниндзя в
представлении гонконгских кинорежиссеров, не то пришелец из космоса - и улыбался
разбитыми губами, на которых висели густые капли цвета переспелой вишни. Лицо
его утратило симметрию и было залито кровью, струившейся из рассеченной брови и
ссадины на левой скуле; кровью оказались испачканы даже его зубы, отчего улыбка
неприятно напоминала оскал вампира. Но голос человека, который стоял перед
господином Набуки со связанными за спиной руками, звучал спокойно и приветливо,
а главное, совершенно естественно, как будто он просто зашел в гости к приятелю,
чтобы скоротать вечерок.
Господин Набуки покачал головой, отказываясь верить собственным глазам.
Это казалось невероятным, но факт оставался фактом: перед ним был тот самый
фотограф с Кунашира, агент русской контрразведки, которому полагалось умереть
уже несколько часов назад. "Что ж, - подумал господин Набуки, - лучше поздно,
чем никогда. Во всяком случае, иметь дело с достойным противником приятно."
- Здравствуйте, - с большим трудом произнес он по-русски. - Я не знать
ваше имя...
- Вряд ли вы смогли бы его произнести, даже если бы знали, - все тем же
веселым тоном заявил пленник, без усилий перейдя на приличный английский. - Я
вижу, вы говорите по-русски намного лучше, чем я по-японски, но все-таки мне
кажется, что английский будет удобнее для нас обоих.
- Как вам будет угодно. - Господин Набуки постарался произнести это
вежливо, но сухо: ему очень не понравилось то обстоятельство, что пленнику
удалось навязать ему свой тон. - Вы совершили чудо, оставшись в живых и
добравшись сюда, так что я не могу лишать вас права выбора в подобной мелочи.
- Чудо? - Пленник беззвучно рассмеялся. - О чем это вы, Набуки-сан? Уж не
о тех ли двоих увальнях, которые пытались отправить меня на тот свет при помощи
лома и охотничьего ружья?
- Лом? - переспросил господин Набуки.
- Толстый металлический прут, - пояснил пленник, - длиной около полутора
метров и весом до десяти килограммов. С одного конца заостренный, а с другого,
как правило, расплющенный наподобие э..., отвертки. Применяется в России до сих
пор в качестве инструмента для земляных работ, скалывания льда и раскалывания
черепов. Ну и ещё в качестве рычага.
- Да, - сказал господин Набуки, - пожалуй, это было опрометчиво. Но вы
должны войти в мое положение: откуда же на Кунашире возьмутся профессионалы? Вас
я, конечно, не считаю.
- Вы мне льстите, - сказал пленник. - Сейчас я выступаю в роли любителя.
Господин Набуки поморщился.
- Полноте, - сказал он - Мне показалось, что у нас с вами доверительный
разговор. Я же знаю, что вы офицер русской контрразведки.
- Вы в это поверили?
Пленник зашелся своим беззвучным смехом. Глядя на него, можно было
подумать, что он является хозяином положения. Вероятно, то же самое ощущение
испытывали и охранники, потому что один из них взял его за плечо и сильно
встряхнул. Пленник не глядя ткнул его локтем в солнечное сплетение. Бедняга
отлетел назад, ударился спиной о дверной косяк и тихо опустился на корточки,
озабоченный только тем, чтобы снова начать дышать. Второй охранник занес над
головой пленника бамбуковую дубинку, но тот молниеносным движением боднул его в
лицо. Охранник выронил дубинку и обрушился в угол, едва не опрокинув стоявшую на
высокой подставке китайскую вазу.
- Династия Цинь, - бросив на вазу быстрый взгляд, сказал пленник. - Третий
век до нашей эры. На вашем месте, Набуки-сан, я отозвал бы своих псов Если они и
дальше будут встревать в разговор, боюсь, вы недосчитаетесь некоторых экспонатов
своей бесценной коллекции.
Господин Набуки недовольно посмотрел на своих людей, которые, судя по
всему, до сих пор не могли взять в толк, что с ними произошло, а потом обвел
взглядом набитую редкими произведениями искусства комнату. Вести беседу с
пленником на его условиях было унизительно, но приказать охране пристрелить его,
как бродячего пса, означало бы признать свое поражение Кроме того, господину
Набуки было интересно узнать, насколько русские осведомлены о его делах.
Пленник, похоже, был не прочь поговорить, и господин Набуки решил пойти ему
навстречу Он велел охраннику, который первым пришел в себя, развязать русскому
руки и отойти в дальний угол. Сабуро молча стоявший за креслом господина Набуки,
недовольно покачал головой и вынул из-под одежды огромный "магнум" с глушителем.
- Мне нравится ваше мужество, - сказал господин Набуки. - Ведь вы не
можете не понимать, что живым вам отсюда не выйти. Вы должны были знать это
заранее Зачем же вы пришли?
- За вами, - просто ответил пленник, растирая затекшие запястья, на
которых краснели глубокие следы, оставленные веревками. - Помните историю
доктора Фауста? Он тоже обладал неограниченным могуществом, а потом за ним
пришли - Вы не первый, - усмехнулся господин Набуки, - кто явился сюда,
воображая себя Мефистофелем Ваши речи свидетельствуют об уме, но о человеке
принято судить по его поступкам А с этой точки зрения вы, к сожалению, выглядите
глупцом. Самоуверенным глупцом - Готов спорить, что вы получаете огромное
удовольствие, повторяя эти слова каждому, кто стоит перед вами со связанными
руками, - сказал пленник Господин Набуки нахмурился "Идиот убежден, что все,
кроме него, - идиоты", - вспомнил он. Неужели Акутагава имел в виду и его тоже?
Во всяком случае, русский намекал на это.
- Хорошо, - сказал он, - оставим это. В самом деле, предаваться взаимным
оскорблениям нет никакого смысла. Я понял вас так, что вы имели определенные и,
видимо, весьма веские причины желать мне смерти. Вы собирали информацию обо мне,
вы фактически выступили против меня с поднятым забралом, сделав все, чтобы
привлечь мое внимание. Вы избежали покушения (и теперь я понимаю, как это вам
удалось), пересекли пролив и высадились на территории моей усадьбы, убив троих
охранников и надолго выведя из строя ещё двоих. Все это было проделано
мастерски, хотя и довольно грубо. Вы утверждаете, что не являетесь офицером
контрразведки, и я не вижу причин сомневаться в ваших словах, поскольку ложь не
способна ни усугубить, ни облегчить ваше положение. Так ответьте мне прямо, кто
вы такой и почему хотели меня убить.
- Я не хотел вас убить, - живо откликнулся пленник. - Я вас убил. Вы
покойник, Набуки-сан. Вы можете сколько угодно тешить себя иллюзиями, но вы
умерли в тот самый миг, когда моя лодка достигла берега.
Господин Набуки услышал, как у него над ухом с характерным звуком
провернулся барабан "магнума", и понял, что Сабуро начинает терять терпение.
- Согласен, - сказал он, одновременно делая успокаивающий жест в сторону
Сабуро. - Рано или поздно всем нам придется уйти в мир иной. С самого момента
рождения мы - потенциальные трупы. Но .
- Да нет же, - нетерпеливо перебил его пленник. - При чем тут философия?
Вы - покойник в самом прямом смысле этого слова. Что отличает живого человека от
мертвеца? Я вам отвечу: свобода выбора. А у вас нет больше выбора, Набуки-сан.
- Вероятно, он имеет в виду чемодан, который привез с собой, - негромко
сказал по-японски Сабуро. - Очень тяжелый чемодан. Мы не стали его открывать.
Наверное, там бомба. Я вызвал Кицунэ, он разбирается в этом лучше меня.
Пленник наблюдал за ними с благожелательной улыбкой.
- Мой помощник говорит, что с вами был какой-то чемодан, - перевел
господин Набуки. - Вы не скажете мне, что в нем?
- В этом нет нужды, - прозвучало в ответ. - Вам лучше меня известно, что в
нем. Дело в том, что это ваш чемодан. Я даже не берусь предположить, сколько вы
за него заплатили. Признаюсь, когда сумма зашкаливает за двадцать тысяч
долларов, для меня это уже не деньги, а чистая абстракция. Я совершенно случайно
наткнулся на этот чемодан в Москве, узнал, что он принадлежит вам, и решил, что
такую ценную вещь необходимо вернуть владельцу.., со всеми вытекающими из этой
вещи последствиями.
Господин Набуки ощутил странную пустоту внутри, и в этой пустоте тяжелым
комом висело его огромное сердце Оно билось неровно и гулко, и его удары,
казалось, беспорядочно сотрясали невесомое тело господина Набуки - Вы говорите
загадками, - с трудом шевеля непослушными губами, сказал он - Да неужто? -
удивился человек в гидрокостюме. - Полно, Набуки-сан! Вам ни о чем не говорит
имя Эдогава Тагомицу?
Господин Набуки закрыл глаза. "Так вот почему до сих пор нет новостей из
Москвы, - понял он. - Их просто не могло быть Пока я сидел перед телевизором и
ждал слов, которые должны были возвестить мой триумф, позор и гибель шли ко мне
широкими шагами А я ничего, ничего не предпринял, потому что ни о чем не
подозревал..."
Он услышал, как у него над ухом заскрипел зубами Сабуро, но не обратил на
это внимания. Усталый мозг мучительно барахтался, ища путей к спасению, и
господин Набуки спросил чужим голосом:
- Где чемодан?
- В гараже, - хрипло ответил Сабуро. - Мы отнесли его туда, потому что там
прочные стены...
- Не слишком далеко, правда? - спросил пленник. - На стены гаража вряд ли
стоит рассчитывать, когда речь идет об игрушке, способной уничтожить весь центр
Москвы.
У вас отличная коллекция раритетов, Набуки-сан. Жаль, что все так вышло.
Сердце господина Набуки заполнило весь объем грудной клетки и билось с
трудом - видимо, ему мешали ребра. Каждый удар причинял мучительную ноющую боль,
которая долго не проходила. "Мне семьдесят лет, - подумал господин Набуки, - и я
покойник. Очень старый, очень глупый, отменно прожаренный покойник."
- Вы, - сказал он, нечеловеческим усилием выталкивая колючие шарики слов
из пересохшей глотки, - как вас там... Вы лжете. Этого не может быть. Вы что,
сумасшедший? Зачем вы это сделали?
- А вы? - вопросом на вопрос ответил пленник. Он больше не улыбался. -
Разве то, что вы сделали, и то, что собирались сделать, было сделано психически
нормальным человеком? Вы пролили море крови, Набуки-сан, и совершили это чужими
руками.
- Что вы понимаете в мести? - с трудом выдавил господин Набуки. Он
пребывал в смятении и ярости; ему хотелось кричать, но голос не слушался: мешало
застрявшее в глотке, разбухшее до невообразимых размеров, готовое лопнуть, как
воздушный шарик, сердце. - Что вы о ней знаете?
- То же, что и вы, - спокойно ответил русский. - Вы, видимо, все ещё
думаете, что меня сюда послали российские спецслужбы. Ничего подобного, Набукисан.
Просто вы допустили ошибку, убив людей, которые были мне близки. Вам не
следовало этого делать. Тем более не следовало связываться с бандитами. Это
тупые подонки, с такими каши не сваришь. Что я знаю о мести... Месть, Набуки-сан,
это - око за око, зуб за зуб, удар за удар. Вы убили моих друзей - значит, вы
должны умереть.
- Вы противоречите сами себе, - из последних сил сохраняя невозмутимое
выражение лица, сказал господин Набуки. Он подозревал, что невозмутимость дается
ему плохо: мускулы лица словно одеревенели, потеряв подвижность, но делал все,
что мог. - Мстить за смерть близких, подрывая ядерный заряд в густонаселенной
местности, это.., это...
Пленник с улыбкой закивал головой, и господин Набуки замолчал, поняв, что
только что сморозил глупость, разом перечеркнувшую все, во что он верил и за что
боролся на протяжении полувека.
- Вот именно, - сказал Иларион Забродов и принялся шумно заводить
массивный хронометр, висевший на его левом запястье. - По крайней мере, объект
моей мести находится в этой густонаселенной местности - кстати, не такой уж
густонаселенной по сравнению с Москвой или Нью-Йорком. Вы же, Набуки-сан, мстили
ни в чем не повинным людям. Иными словами, вы вели себя как бешеный пес. Я не
понимаю, о чем мы вообще разговариваем. Черт возьми! Вы знаете, что этот сопляк,
ваш Эдогава Тагомицу, выбросился с десятого этажа, когда узнал, с какой целью вы
послали его в Москву? Он-то в чем перед вами провинился?
Господин Набуки услышал прерывистый вздох Сабуро у себя за спиной и понял,
что гранитный монолит преданности дал трещину.
- Глупая ложь, - скрипучим голосом произнес он, - пустая демагогия. Я вам
не верю. Принесите чемодан! - крикнул он охранникам.
Голос снова слушался его, сердцебиение стало утихать. Стоило сделать одноединственное
усилие, чтобы навеянная словами пленника гипнотическая муть лопнула
и растаяла, как тает при пробуждении липкая пелена ночного кошмара.
- Не спускай с него глаз, - приказал он Сабуро.
- Слушаюсь, Набуки-сан, - ответил тот. Голос у Сабуро был глухой и
надтреснутый, но он держался хорошо - по крайней мере, для человека, стоящего
лицом к лицу с неотвратимой смертью. Собственно, иного поведения господин Набуки
от него и не ожидал.
Один из охранников, шмыгая разбитым носом, с которого все ещё капала
кровь, выскочил за дверь, направляясь в гараж. Пленник огляделся с видом
человека, пришедшего на скучную вечеринку у начальника, отыскал взглядом
свободный стул, подошел к нему и уселся, по дороге слегка оттолкнув второго
охранника. Затем он забросил ногу на ногу, скрестил на груди руки и развалился в
такой расслабленной позе, что со стороны могло показаться, будто в его теле нет
ни одной кости. Сабуро свирепо засопел за спиной у господина Набуки, но
промолчал, понимая, что в подобной ситуации формальностями лучше пренебречь.
- Кстати, - с расчетливой жестокостью нанес очередной удар Забродов, -
если не секрет... Скажите, Набуки-сан, а сколько здесь в доме сейчас народу? По
мне, так чем меньше, тем лучше, но большая компания тоже имеет свои преимущества
- по крайней мере, в дороге не соскучишься. Женщины-то есть?
- Нет, - автоматически ответил господин Набуки и снова вынужден был
закрыть глаза, пережидая очередной приступ удушья. Окими-сан в эту самую минуту
спала в комнате наверху, доверчиво прижимаясь к своему Арихито Таяма, -
счастливая, довольная жизнью, успокоенная и обнадеженная. А в её чреве уже
шевелилось новое существо - тоже счастливое, потому что, если верить врачам,
состояние матери мгновенно передается плоду... Господин Набуки снова забыл о ней -
теперь уже, надо полагать, в последний раз.
Он заставил себя не думать о госпоже Окими. В конце концов, далеко не
каждому удастся умереть счастливым, да ещё во сне, даже не успев ничего
почувствовать. Госпоже Окими можно только позавидовать. Если бы ещё не её
ребенок...
- Что с вами? - сквозь звон в ушах услышал он голос пленника. - Вам плохо,
Набуки-сан? Не хотите ли стакан воды?
"Я стар, - подумал господин Набуки, прислушиваясь к пульсирующей боли в
груди. Боль нарастала, сильно отдавая в левое предплечье. - Я стар, - подумал он
снова, повторяя это про себя, как заклинание. - Сколько мне осталось? Я давно
смирился с тем, что мое время уже не за горами. Так, может быть, это выход?"
Он открыл глаза. Русский разглядывал его с нескрываемым интересом, скаля в
ухмылке окровавленные зубы. Господина Набуки замутило, и он снова закрыл глаза.
Не маньяк же он... Как же тогда должен выглядеть маньяк, если это чудище
претендует на звание психически нормального человека?
- Воды? - повторил свой вопрос пленник. Он вед себя так, словно это
господин Набуки был у него в плену, но теперь уже это не имело значение.
- Благодарю вас, - не открывая глаз, сказал господин Набуки. - Со мной все
в порядке.
Это была ложь. Гипноз русского оказался слишком силен, мутная пелена
кошмара снова затянула уставший от бесплодных усилий мозг. "Полно, - подумал
господин Набуки, - при чем тут гипноз? Быть может, все наоборот? Возможно, всю
свою жизнь я прожил во власти снов, и лишь теперь настал миг пробуждения?
Ерунда, - подумал он, делая последнюю попытку сопротивления. - Этого просто не
может быть, он блефует. В наше время даже русские поумнели, среди них больше нет
камикадзе. А что, если я все-таки имею дело с сумасшедшим?.."
Господин Набуки снова открыл глаза, когда в дверь, заметно кренясь на одну
сторону и покряхтывая от натуги, протиснулся вернувшийся охранник. Все ещё
шмыгая носом, он поставил чемодан у самых ног хозяина. Господин Набуки невольно
отшатнулся, но тут же взял себя в руки: лишний метр в данной ситуации вряд ли
мог его спасти.
- Откройте, - приказал он.
Охранник замялся, бросая на присутствующих нерешительные взгляды, а Сабуро
беспокойно кашлянул в кулак.
- Это не опасно, - верно поняв причину всеобщего замешательства, сказал
пленник. - Даю вам слово. Хотите, я сам открою?
- Ни в коем случае! - поспешно сказал Сабуро и осекся.
Господину Набуки осталось лишь печально покивать головой: русский выиграл
очередной раунд, поставив их в глупейшее положение, когда любое действие - а
равно и бездействие - могло привести к непредсказуемым последствиям.
- Открывайте, - повторил он. - Я должен убедиться.
Чемодан был как чемодан - большой, пластиковый, с сильно поцарапанными
боками, при одном взгляде на которые становилось ясно, что он побывал во
множестве дорожных передряг. Охранник присел перед ним на корточки, открыл
замки, поднял крышку и отступил в сторону.
Господин Набуки увидел внутри ещё один чемодан, размером поменьше первого.
Оставшееся свободным пространство было проложено поролоном. То, что лежало в
мягком поролоновом гнезде, было господину Набуки хорошо знакомо.
- Вы готовы пожертвовать собственной жизнью? - словно со стороны донесся
до него собственный голос.
- Вообще-то, я не собирался, - прежним тоном ответил Забродов, - но раз уж
так вышло.. Все равно ведь пропадать, правда? У нас говорят: двум смертям не
бывать, а одной не миновать. Чего там, в самом деле Скажу вам по секрету,
Набуки-сан: я уничтожил много плохих людей, но вы станете моим шедевром, после
которого можно умереть со спокойной душой.
- Он блефует, - внезапно подал голос Сабуро. - У него нет телефона, а без
телефона это просто ящик, которым в лучшем случае можно проломить кому-нибудь
голову. Возможно, телефон припрятан где-нибудь на берегу, но туда ему уже не
попасть. С вашего позволения, Набуки-сан, я унесу это отсюда, а потом вернусь и
с удовольствием придушу вашего гостя голыми руками.
"Вряд" ли, - подумал господин Набуки, - Сабуро недооценивает противника
Идиот убежден, что... Ну, и так далее"
- Черта с два, - быстро сказал пленник. Он выставил вперед левое запястье
и постучал ногтем по стеклу своего безвкусного, чересчур массивного хронометра.
- Вот эта штука - передатчик Мы успели внести в конструкцию чемодана некоторые
изменения.. Словом, когда я выдерну вот это, - его пальцы сомкнулись на одной из
трех заводных головок хронометра, - сработает небольшой заряд. Он разобьет
склянку с кислотой, которая начнет разъедать слой изолирующего материала... Короче
говоря, на отход у меня будет полчаса плюс-минус две минуты. При удачном
стечении обстоятельств можно уцелеть. Но, как я уже говорил, человек
предполагает, а Бог располагает.
Сабуро сделал какое-то резкое движение и обмяк, поняв, что не успеет.
- Тц-тц-тц, - поцокал языком пленник. - Ничего не выйдет. Что ж, господа,
давайте прощаться. Принимая во внимание характер того, что должно произойти
здесь в ближайшие полчаса, я думаю, что писать завещания и прощальные записки не
имеет смысла."
- Полчаса - изрядный срок, - вполголоса заметил Сабуро.
- Я об этом думал, - сказал Иларион. - За полчаса бомбу можно увезти
километров на двадцать, а то и на все тридцать. Увезти в глубь, как вы
выразились, густонаселенного района. Можно отправить её обратно тем же путем,
каким она сюда попала, то есть по морю. Но в миле отсюда дежурит российский
сторожевой корабль, командир которого клятвенно пообещал мне утопить любую
посудину, пытающуюся отчалить от этого берега. Он это сделает, Набуки-сан,
поскольку ваши пираты довели его до белого каления. Он давно мечтает кого-нибудь
утопить... И потом, получаса у вас не будет. Нас здесь пятеро при одном
револьвере. Не хочу хвастать, но попасть в меня из этой вашей гаубицы будет
довольно сложно. Так что, если кто-то из вас и останется в живых после нашей
потасовки, он вряд ли сможет унести чемодан далеко - сил не хватит, да и времени
тоже. К тому же.., гм.., мне неловко в, этом признаваться, но изменения вносили
в большой спешке, так что эта штука может взорваться сразу.
- Или не взорваться вообще, - сказал Сабуро, но голос, которым он это
произнес, заметно подрагивал.
- Скоро у вас будет шанс это проверить, - пообещал Иларион. - Во всяком
случае, пытаться разрядить бомбу не советую. На этот случай в ней предусмотрена
система мгновенного самоподрыва.
- Довольно, - сказал господин Набуки. - Даже если заряд взорвется в
тридцати километрах отсюда, на Хоккайдо непременно выпадут радиоактивные осадки.
Игра проиграна, Сабуро. Я устал и больше ничего не хочу.
Но может быть, - он повернулся к Илариону, - вы согласитесь забрать мою
жизнь, сохранив остальные?
- С удовольствием свернул бы вам шею, - сказал Забродов, - но как быть с
бомбой? Знаете, как я намучился, пока дотащил её сюда из Москвы? Не пропадать же
добру!
- Будьте человеком! - взмолился господин Набуки, не сводя глаз с пальцев
пленника, которые рассеянно играли с заводной головкой хронометра, то вытягивая
её почти до отказа, то снова утапливая в корпус. - В доме находится моя
секретарша, она беременна.
- А вы никогда не задумывались, сколько детей и женщин, в том числе и
беременных, погибло одиннадцатого сентября в Нью-Йорке? Одной вашей жизни будет
маловато, чтобы покрыть такой долг. Впрочем, когда в детстве я приходил из школы
с синяками на лице, моя мама говорила мне: будь умнее своих обидчиков, сынок.
Правда, папа потом добавлял: будь умнее, сынок, и сразу бей так, чтобы обидчик
не скоро встал. Хорошо, Набуки-сан, что вы предлагаете?
- Я готов умереть, - сказал господин Набуки, вставая из кресла и величаво
выпрямляясь во весь рост, - если вы поклянетесь оставить бомбу в покое. Я
прикажу своим людям отпустить вас, и они подчинятся. Только не надо взрыва. Вы
были правы, меня уже можно считать мертвецом.
- Продано? - деловито сказал Забродов и легко поднялся со своего стула,
жестом полевого хирурга поддергивая рукава гидрокостюма. - Только велите своим
гориллам очистить помещение. Это зрелище не для нервных, а я не хочу, чтобы мне
пальнули в затылок.
Сабуро быстро шагнул к нему, сделав знак стволом револьвера. Охранники
разом прыгнули на Илариона с двух сторон и тут же отскочили, как два теннисных
мячика. На этот раз ваза, разменявшая уже третью тысячу лет, все-таки сорвалась
с подставки и с печальным треском разлетелась вдребезги на полу. Сабуро собрался
спустить курок - такой великолепный шанс было грешно упускать, - но вместо этого
вдруг ощутил острую боль в руке, сжимавшей револьвер, а в следующее мгновение
обнаружил, что лежит на спине, разглядывая затейливо раскрашенный потолок. Его
тяжелый "магнум" с длинным глушителем отлетел в дальний угол и, со звоном
обрушившись в самую середину старинного чайного прибора, отколол носик
драгоценного церемониального чайника.
Больше ни о чем не думая, Сабуро с размаха хлопнул себя ладонью по груди,
где в застегнутом на пуговицу кармане лежал миниатюрный радиопередатчик,
представлявший собой фактически просто кнопку, с помощью которой можно было
подать сигнал тревоги. Двери подвала с грохотом распахнулись, и туда ворвались
вооруженные пистолетами и автоматами люди - двое, а потом ещё трое.
- Стойте! - властно прозвучал голос господина Набуки. - Прекратите это
безобразие! Не стрелять!
- Правильно, - как ни в чем не бывало поддержал его Забродов, - стрелять
не надо.
Господин Набуки только теперь заметил, что отдал приказание на английском
языке, и тут же повторил его по-японски - на тот случай, если кто-нибудь не
понял.
- Я умру, - обращаясь к пленнику, сказал господин Набуки, - но умру на
собственных условиях. Я хочу сделать это так, как подобает самураю.
- Так вы у нас ещё и самурай, - насмешливо произнес Забродов. - Впервые
слышу, что был самурайский род Набуки. Или это ваше сценическое прозвище?
- - Минамото-но Хорикава! - пролаял господин Набуки. - Вот мое родовое
имя!
- Банзай! - воскликнул Иларион. - Ваши предки будут рады встретиться с
вами на том свете. Уверен, у них есть что вам сказать. Вряд ли все они были
такими же уродами, как вы, Набуки-сан.
Господин Набуки не обратил внимания на оскорбление: он его не услышал.
Сделав несколько шагов на негнущихся ногах, он с трудом наклонился и поднял с
кушетки какой-то длинный сверток. В свертке оказался тяжелый старинный меч.
- Сабуро, - шелестящим голосом позвал господин Набуки, - мне понадобится
твоя помощь Подай мне вакидзаси.
Сабуро тяжело поднялся с пола и направился в угол, где на специальной
подставке лежали мечи - большой, катана и малый - вакидзаси Иларион, наблюдавший
за этой сценой, заметил, что мечи на подставке выглядят гораздо более новыми и
менее настоящими, чем тот, что был в руках у господина Набуки Сабуро снял с
подставки малый меч и подал его господину Набуки Взамен господин Набуки отдал
ему свой клинок Иларион понял, что господин Набуки намеревается совершить
харакири; Сабуро же, судя по всему, должен был нанести последний милосердный
удар, срубив голову своему хозяину и разом оборвав его мучения Руки у
телохранителя заметно дрожали. Иларион подумал, что господин Набуки запросто
может повторить незавидную судьбу мятежника Мисимы, адъютант которого трижды бил
его по шее мечом, но так и не сумел справиться со своей задачей.
Господин Набуки опустился на колени. Похоже, он неважно себя чувствовал, и
ему пришлось прибегнуть к помощи Сабуро, чтобы не упасть на четвереньки, но
картина при этом все равно получилась торжественная и величавая. Охранники
стояли, почтительно и скорбно опустив головы. В помещении повисла тишина,
нарушаемая лишь неровным свистящим дыханием господина Набуки.
Потомок древнего самурайского рода немного отдышался, с видимым усилием
поднял вакидзаси и освободил из лакированного плена ножен сверкающий зеркальным
блеском, слегка изогнутый клинок Красиво, черт подери, подумал Забродов.
Чересчур красиво для этого подонка. А, была не была!
- Набуки-сан, - позвал он, - а знаете, я передумал.
Он выждал секунду, давая своим словам дойти до сознания господина Набуки,
а когда отрешенное выражение в глазах последнего сменилось обыкновенным
человеческим испугом, выдернул из подаренных прапорщиком Брузгиным часов
заводную головку и бросил её на пол.
В чемодане что-то глухо хлопнуло, как будто там взорвалась петарда, и изо
всех его щелей струйками потек едкий желтоватый дымок. Господин Набуки, стоявший
на коленях в метре от чемодана, вздрогнул. Глаза его широко распахнулись, рот
открылся в безуспешной попытке вдохнуть воздух. Его искаженное страшной гримасой
лицо покрылось смертельной бледностью, сжимавшие рукоятку вакидзаси пальцы
разжались, и малый самурайский меч с глухим стуком упал на покрытый ковром пол В
следующее мгновение господин Набуки мягко повалился следом, мучительно перебирая
ногами, словно пытаясь убежать от смерти, и затих Сабуро, все ещё держа в руке
родовой меч Минамото, опустился на одно колено, перевернул хозяина на спину,
вгляделся в мертвое лицо с широко распахнутыми остекленевшими глазами, приложил
ладонь к его шее под челюстью, пытаясь нащупать пульс, и медленно встал - Неужто
окочурился? - прозвучал в тишине голос Забродова.
Сабуро что-то рявкнул пронзительно, по-японски. Охранники, опрокидывая
мебель и топча ногами хрупкие экспонаты бесценной коллекции господина Набуки,
мгновенно бросились на пленника.
- Так прямо и помер? - спросил Андрей Мещеряков. Забродов пожал плечами.
- Не знаю, прямо или криво, - сказал он, - но что помер, это факт
Сердечный приступ, насколько я понимаю Я сразу заметил, что его беспокоит
сердце, и постарался довести его до белого каления Ну а когда эта штука
взорвалась, сердечко у него не выдержало Фактически он умер от испуга. Что и
требовалось доказать Мещеряков закряхтел и устроился поудобнее, скрипя пружинами
кровати. Иларион наклонился и поправил у него под спиной подушку. Мещеряков
наградил его сердитым взглядом и нетерпеливо махнул рукой.
- Не понимаю, - сказал он. - Ну а если бы старик оказался чуть-чуть
покрепче? Если бы он не откинул копыта, что тогда? Зачем тебе понадобилось
выбрасывать свой единственный козырь? Пускай бы выпустил себе кишки. Тебе-то что
за дело?
Забродов осторожно почесал бровь, на которой виднелась красная полоска
незажившего шрама, и покачал головой.
- Нет, Андрюха, - сказал он. - Как это - пускай бы выпустил кишки? Пойми,
я просто не мог допустить, чтобы он ушел вот так - весь в белом. Собаке -
собачья смерть, я так понимаю. Не хватало еще, чтобы об этом ублюдке ходили
легенды. А если бы он не умер, уж я бы, поверь, нашел способ его достать. До
него и было-то метра три, не больше. Они бы просто не успели меня остановить.
- Крепко он тебя достал, - сказал Мещеряков и покосился на тугую повязку,
которой была перетянута его грудь под больничной рубашкой. Заживающие раны
немилосердно чесались, и полковнику все время приходилось бороться с острым
желанием забраться под бинты и начать сладострастно скрести их ногтями. -
Слушай, а как тебе удалось выбраться? Инфаркт инфарктом, но ведь там, насколько
я понимаю, была ещё и охрана.
- А, эти... - невесело усмехнулся Иларион. - Ну я, честно говоря, думал, что
меня разорвут в клочья. Ребята оказались шустрые, со всеми я бы не справился. Но
этот их Сабуро первым сообразил, что они только даром теряют время. Стрелять им,
видимо, не хотелось, потому что в доме были посторонние. Какой резон им
связываться с полицией? Набуки оказал им большую услугу, умерев от сердечного
приступа. Помер и помер, без шума и пыли - при чем здесь охрана? Для них это был
отличный выход, нужно было только по-быстрому избавиться от меня и, главное, от
бомбы. Знаешь, двадцать первый век на дворе, все эти самурайские штучки остались
только в кино... Тебе известно, кто такие "сорок семь самураев"? Это самураи,
прославившиеся тем, что свершили месть за смерть своего господина. За всю
историю Японии - сорок семь! Ну допустим, их было больше, и имена многих просто
забыты... Но это все равно не так уж много. Словом, времена нынче не те, и, когда
эти ребята сообразили, что часики продолжают тикать, им, естественно, захотелось
спасти свои шкуры. А как это сделать? В общем, Сабуро нашел соломоново решение.
Они меня скрутили, упаковали, погрузили вместе с чемоданом в мою же лодку,
заклинили руль, запустили мотор и отправили в открытое море. А потом, наверное,
рванули в разные стороны, как тараканы из-за печки...
- Ну а ты? - спросил Мещеряков. Он подумал, что, расскажи ему подобную
историю кто-то другой, оставалось бы только рассмеяться. Но это был не кто-то
другой, а Забродов, так что полковнику было не до смеха.
- А что - я? Взорвался, уплыл в открытое море и утонул к чертям в пяти
милях от побережья Северной Калифорнии... Ты же видишь, что я - вот он, сижу перед
тобой и травлю байки. Меня подобрали ребята со сторожевика. Правда, я пошел
другим курсом, в стороне от острова, и они догнали меня уже в нейтральных водах.
Хорошо еще, что заметили.
- А бомба?
- Какая ещё бомба? Ты что, на самом деле решил, что я все это время таскал
за собой бомбу? Меня ты, конечно, можешь считать умственно отсталым, но Федотов
- твой прямой начальник. Считать генерала чокнутым - грубейшее нарушение
субординации, ведущее к самым неприятным последствиям. Не было никакой бомбы,
Андрюха. Петарда была - китайская, с рынка. Простенькая электронная схема. А
заряд оттуда сразу вынули. Даже не знаю, чего Брузгин в чемодан вместо него
напихал - песка или камней...
Мещеряков некоторое время молча хлопал глазами, а потом неуверенно
улыбнулся.
- То есть ты хочешь сказать, что взял всю эту банду на понт? - спросил он
наконец.
Забродов самодовольно ухмыльнулся и ничего не ответил.
- Ну ты кретин, - удивленно протянул Мещеряков. - Такого фортеля я не
ожидал даже от тебя. Слушай, почем ты ничего не делаешь по-человечески? Что это
за манера вечно выворачивать все наизнанку?
- Не понимаю, - тараща на него наивные глаза, сказал Забродов. - Потвоему,
устроить японцам ещё одну Хиросиму было бы по-человечески?
- Тьфу на тебя, - проворчал Мещеряков. - Ну и что ты сделал с чемоданом?
- Выбросил конечно, - ответил Иларион. - Только сначала показал командиру
сторожевика. Он, понимаешь, просто умирал от любопытства. Пришлось показать.
Мещеряков хмыкнул. Иларион конечно же был сумасшедшим, но полковник дорого
бы отдал за то, чтобы хоть одним глазком взглянуть на физиономию командира
сторожевого катера, когда Забродов открыл перед ним свой легендарный чемодан.
Хорошо, что наши моряки - крепкие ребята, подумал Мещеряков. А то не миновать бы
и им инфаркта...
- И что он сказал?
- Сказал, что такого чучела в жизни не видывал, - смущенно признался
Иларион.
- Спорю на свои анализы, что он имел в виду не чемодан, - сказал
полковник.
Забродов опять ограничился ухмылкой. Мещеряков отвернулся и стал смотреть
в окно, где на фоне свежей белизны чернели голые ветви деревьев и расчищенные
дорожки больничного парка. Первый снегопад пришел в Москву с большим опозданием,
но он все равно оказался неожиданным после теплой осени. О том, что осень в этом
году была просто сказочная, говорили все, и Мещерякову оставалось лишь
раздражаться по поводу этих всеобщих восторгов, поскольку он провел большую
часть осени в болезненном забытьи, прикованный к госпитальной койке. Полковник
смотрел в окно, стараясь избавиться от неприятного осадка, вызванного не столько
рассказом Забродова, сколько тем, о чем Иларион умолчал. У Мещерякова было такое
чувство, словно он, проснувшись поутру, из выпуска телевизионных новостей узнал,
что, пока он спал, вокруг его кровати прошелся торнадо. Там, за окном, по
первому снегу деловито спешили куда-то тысячи людей, не имевших даже понятия о
том, что только что совершили головокружительную прогулку над пропастью по
тоненькой проволочке. Они ничего не знали; более того, сколько бы они ни кричали
о гласности и свободе выбора, они ничего не хотели знать и предпочитали, чтобы
выбор за них делал кто-то другой.
"Свобода - страшная штука, - подумал Мещеряков. - Благополучие, пусть даже
очень относительное, и безопасность, хотя бы и призрачная, требуют полного
отказа от свободы Свобода - это ответственность, это не только право, но и, увы,
обязанность все решать самому. А решать порой так непросто.. Даже за себя
одного. Что уж говорить о тех, кто обременен семьей! Да ну её к дьяволу, такую
свободу! Кому захочется быть белой вороной?
Наверное, это одна из причин, почему Забродов так и не обзавелся семьей.
Он один из тех немногих чудаков, которые предпочитают всегда принимать решения
самостоятельно. И отвечать за последствия этих решений - тоже..."
- Старый пруд, - вдруг негромко произнес Забродов. - Прыгнула в воду
лягушка. Всплеск в тишине.
- Не понял, - сказал Мещеряков. - Это ещё что такое?
- Это стихи одного великого японца, который умер ещё в семнадцатом веке.
Его звали Басе. А вообще-то, это мое настроение. Старый пруд, тишина... Всплеск, а
потом снова тишина.
Мещеряков ещё немного покряхтел, скрипя сеткой кровати. Ему казалось, что
он понял Илариона. Тут он увидел на подоконнике коробку конфет, поверх которой
лежал букет полураспустившихся роз, и обрадовался возможности сменить тему.
- Ты зачем приволок этот веник? - сердито спросил он, указывая на букет. -
Кажется, я ещё не покойник. И шоколад.. Я здесь этого шоколада нажрался на три
жизни вперед. Говорят, полезно.. Ей-богу, как увижу апельсин или шоколадную
конфету, так пошел бы и удавился.
- Живи, Андрюха, - сказал Забродов. - Это не тебе, это так... А тебе - вот.
Он бросил взгляд на матовую дверь палаты и вынул из кармана куртки плоскую
стеклянную фляжку, под самую пробку наполненную коричневой жидкостью Мещеряков с
неожиданным проворством схватил фляжку и, в свою очередь воровато покосившись на
дверь, быстренько затолкал драгоценный подарок под подушку.
- Небось армянский, - проворчал он вместо слов благодарности. - Все у
тебя, Забродов, шиворот-навыворот. Кому рассказать - побывал человек в Японии и
вернулся с пустыми руками! Даже бутылочку сакэ старому другу не привез.
- На кой черт тебе сакэ? - спокойно ответил Иларион. - Обыкновенная
рисовая самогонка, да ещё и слабенькая к тому же. Зато видел бы ты, какого краба
я твоей жене презентовал! Даже двух. Одного вареного, он тебя в морозилке
дожидается, а другого в виде чучела. Насилу довез, очень уж хрупкий. А
здоровенный!..
- Ты смотри у меня, ходок, - шутливо проворчал полковник, хорошо знавший о
нежных чувствах, которые его супруга питала к Забродову. - А то я тебя твоим же
крабом.. И вообще, оставил бы ты его себе. Водрузил бы на полку, сдувал бы с
него пыль и вспоминал...
- Вот потому и не оставил, - перебил его Забродов и встал, отодвинув
табурет. - Ну, полковник, выздоравливай. Мне пора.
- И куда ж ты так торопишься? - сварливо спросил Мещеряков. Близилось
время послеобеденных процедур, и настроение у него в связи с этим стремительно
портилось. - Ишь, вырядился, как павлин, цветочки, конфетки...
- Читательская конференция, - не моргнув глазом ответил Забродов. -
Встреча с одной малоизвестной поэтессой.
- Это кто же такая? - подозрительно спросил Мещеряков.
- Да так, - отмахнулся Иларион, засовывая под мышку конфеты и взяв букет.
- Ничего особенного. Это я про стихи. В общем, будь здоров, я ещё загляну.
"Стихи, - подумал Мещеряков, глядя на закрывшуюся за Иларионом дверь. -
Читательская конференция... Новое дело Что же это за поэтесса такая таинственная,
и с каких это пор читатели на конференциях дарят авторам помимо цветов ещё и
наборы шоколадных конфет?"
Тут его осенило. Отпустив короткое ругательство, полковник приподнялся на
руках и посмотрел в окно, вытягивая шею, как гусь, чтобы лучше видеть. Ждать
пришлось недолго. Вскоре на парковой дорожке у засыпанного снегом фонтана
появился Иларион. Он остановился возле пустой цементной чаши и огляделся по
сторонам, кого-то высматривая. Из соседней аллеи выбежала девушка в короткой
шубке. Голова у неё была непокрыта, густые каштановые волосы рассыпались по
плечам. Она подбежала к Забродову, на секунду прильнула к нему, а потом
отстранилась и, видимо, что-то спросила. Забродов ответил, махнув рукой в
сторону больничного корпуса. Девушка повернула голову, и Мещеряков узнал её
Потом двое у фонтана повернулись к нему спиной и рука об руку зашагали по аллее
в сторону выхода.
- Вот негодяй, - пробормотал полковник и, не удержавшись, расплылся в
широкой улыбке.
Он немного полежал на спине, глядя в потолок и отдыхая после непривычных
усилий Потом дверь палаты распахнулась, послышалось до отвращения знакомое
звяканье, и, повернув голову, Мещеряков увидел медсестру Танечку. В руках у
Танечки был накрытый стерильной салфеткой поднос со шприцами. Полковник
закряхтел и начал переворачиваться на живот. Впрочем, сегодня пережить уколы
было легче, чем обычно: Мещерякова согревала и подбадривала мысль о спрятанной
под подушкой фляжке с армянским коньяком.
