Жанр: Боевик
(Инструктор Спецназа ГРУ 1-10)
...бутылки, но его опередила мать. Так Шкилет опять остался
при
своих.
Периоды между появлениями в квартире мужчин были относительно
спокойными. Мать пила, но в меру, и временами даже подрабатывала мытьем лестниц
или мелкой спекуляцией. Впрочем, торговля у нее шла из рук вон плохо: надо было
совсем не иметь брезгливости, чтобы купить что-нибудь у этой опустившейся,
всегда
полупьяной женщины.
Потом в доме опять возникал запах грязных носков и задубевшего от долгой
носки мужского белья, и, проснувшись утром, Витька видел на замызганной подушке
рядом с головой матери очередное небритое рыло, остро воняющее перегаром и
гнилыми зубами. Опять начинались дикие, до белой горячки, многодневные запои,
опять скрипела продавленная панцирная сетка, на которой Витька как-то раз
насчитал
троих "козлов" и двух "тварей".,. Короче говоря, в свои тринадцать Шкилет знал о
половом вопросе все, что можно о нем знать, не заглядывая в пухлые учебники.
Однажды ему даже предлагали попробовать: незнакомая тварь с вислым задом и
складчатым животом раздвинула ноги и, маня его рукой с грязными обкусанными
ногтями, пьяным голосом проблеяла: "Иди сюда, петушок, поцелуй мамочку..."
При виде того, что располагалось между дряблыми бедрами с синеватыми
прожилками вен, Витька заблевал весь пол, после чего сипло и шепеляво выругался
матом и убежал из квартиры. Вернулся он только к вечеру следующего дня.
Незнакомой твари в доме не было, мать спала мертвым сном, уткнувшись лицом в
подушку.
На ней не было ничего, кроме обтрепанной бечевки с оловянным крестиком,
висевшей на тощей шее, и Витька прикрыл родительницу рваным, кисло вонявшим
одеялом, стараясь смотреть в сторону. Потом пришлось добрых полчаса ползать на
карачках, оттирая с пола блевотину - и свою, и чужую.
Витька давно перестал бороться. Время слез и просьб давно осталось позади,
а до
того, чтобы бить приходящим к ним домой козлам морды, он еще не дорос. Да он и
не
собирался бить морды - он просто ждал, когда еще немного подрастет и сможет уйти
из дома.
Этот день наступил совершенно неожиданно и намного раньше, чем ожидал
Шкилет. Однажды мать привела домой нового "козла". Как вскоре понял Витька, это
был не просто козел, а законченный отморозок. Мать он не "трахал" и не "имел" -
он
ее мордовал, поскольку на обычный секс его попросту не хватало. В свои
тринадцать
Витька был уже неплохим специалистом в области диагностики половых отклонений
и очень быстро разобрался в ситуации. Да и как тут было не разобраться, когда в
ход
то и дело шла лыжная палка, которую этот псих приволок с какой-то помойки и
которой пользовался с большой изобретательностью... Это было уже не противно, а
страшно. Больше всего Витька боялся, что однажды этот чокнутый сообразит снять с
палки ограничительное кольцо, и тогда дело не обойдется простыми побоями.
Именно это и произошло сегодня вечером. Увидев, что собирается сделать
проклятый отморозок, Витька не выдержал. Он давно возненавидел мать за свое
"счастливое детство", но это было уже слишком. Он бросился вперед, вопя что-то
нечленораздельное и почти ничего не видя из-за застилавших глаза слез. Нападение
получилось неожиданным, и ему удалось вырвать лыжную палку из потных волосатых
лап.
- Ты чего, бляденыш? - удивленно промычал мужчина, все еще сидя верхом на
его матери. - А ну, отдай мой вибратор!
Вибратором этот скот называл свою лыжную палку.
- Да пошел ты на...! - выкрикнул Витька прямо в страшную краснофиолетовую
рожу, заросшую грязной седоватой щетиной. - Соси хрен у пьяного
ежика!
О последней фразе он немедленно пожалел - так ругались сявки из начальных
классов, и ему такие слова были не к лицу. Впрочем, залп попал в цель - пьяный
зверь заревел и неуклюже сполз с кровати на пол. Витька все еще сыпал
ругательствами, выпаливая в ненавистное рыло все, которые знал, и новые,
изобретаемые прямо по ходу дела, и замолчал только тогда, когда мужчина схватил
со
стола сточенный до тонкой, похожей на невиданный стальной зуб полоски хлебный
нож.
Витька посмотрел на него - голого, грязного, вонючего, с головы до ног
покрытого спутанной черной шерстью. с ножом в руке и с глазами, как у бешеной
селедки, - и понял: убьет. Искромсает в лохмотья, в кровавые лоскутки, а потом
вместе с матерью завернет в клеенку и выбросит в мусорный контейнер.
Зверь бросился вперед, молча и с неожиданной плавной стремительностью, и
тогда Витька перехватил лыжную палку на манер винтовки со штыком и сделал
короткий, точный выпад, целясь в.., ну, понятно, куда именно.
И попал!
Это был мастерский удар, и при воспоминании о нем тонкие губы Шкилета
тронула бледная тень улыбки Все получилось, как в кино, даже звук: удар
сопровождался коротким чавкающим хрустом, и голый человек, похожий на упыря -
не на киношного, а на самого настоящего, - остановился, словно с разбега налетел
на
каменную стену. Медленно-медленно он разинул щербатую щетинистую пасть,
медленно-медленно обхватил руками свое хозяйство, и так же медленно, словно бы
даже торжественно, опустился на колени. Потом он мягко повалился на бок,
медленно
- очень медленно! - подтянул колени к животу, показав грязные серо-желтые
подошвы босых плоскостопых ног, и только после этого завыл - не закричал, а
именно завыл, вот именно как упырь, которому забивают в сердце осиновый кол.
- Нравитша вибратор, бля? - спросил Шкилет сквозь оскаленные зубы,
задыхаясь от свирепого боевого азарта.
И тогда случилось самое страшное: мать подняла с подушки опухшее от водки
и
побоев синее лицо, посмотрела на него заплывшими бессмысленными глазами и вдруг
с воплем: "Убью бляденыша!" рванулась к ножу.
Витька не помнил, как выскочил из квартиры. "Вибратор" все еще был у него
в
руке, и при свете горевшей в подъезде лампочки он разглядел, что изогнутый
наконечник лыжной палки испачкан густой, лаково поблескивающей кровью. Он
оглянулся. Погони не было - то ли у матери хватило ума не выскакивать голышом на
улицу (в чем Витька сильно сомневался), то ли она просто не удержалась на ногах
и
свалилась рядом со своим козлом. Витьке это было уже безразлично. Он просунул
конец лыжной палки между прутьями перил, уперся, налег всем своим цыплячьим
весом, и тонкая дюралевая трубка медленно, нехотя согнулась пополам. Витька
потянул ее на себя, сгибая в другую сторону. После первого раза дело пошло
легче,
после третьего на металлической поверхности появилась черная трещина, похожая на
беззубый рот, а после пятого палка переломилась, и кусок с окровавленным
наконечником со звоном запрыгал по ступенькам.
- Штоять, бля, - сказал ему Витька.
Он поднял обломок и вышел во двор. Половину палки с ручкой он зашвырнул в
кусты - пусть ищут свой вибратор, если он им нужен, - а кусок с наконечником
спрятал под куртку, предварительно ополоснув наконечник в луже. Он и сам не
знал,
зачем ему понадобилось это смехотворное оружие, но с ним было как-то спокойнее -
пожалуй, это была единственная надежная вещь в предательском, изменчивом мире.
В начале третьего он вышел на Малую Грузинскую.
Несколько раз мимо него проезжали патрульные машины, и тогда он прятался в
тень - мальчишке вдруг подумалось, что чертов козел мог отбросить копыта, и
теперь менты рыщут по городу, чтобы изловить его, Витьку Гущина, и упечь в
колонию для малолетних правонарушителей. В колонию Витьке не хотелось - про
тамошние порядки он был наслышан. Он не знал, что из слышанных им страшных
рассказов является правдой, а что - , беспардонным враньем, но знакомое,
привычное
зло всегда кажется предпочтительнее неизведанного, и Шкилет старательно прятался
от милицейских машин.
Точнее, прятался он от всех машин, проезжавших в этот глухой ночной час по
Малой Грузинской. Издалека не разберешь, патрульная машина или нет, так что
лучше не рисковать.
Витька чувствовал, что тупеет, превращаясь в шагающий автомат. Куртка
грела
слабо, и зверски, до обморока, хотелось спать. На протяжении последних двух
недель
он сильно недосыпал - мешали вольные упражнения с "вибратором",
сопровождавшиеся придушенными нечеловеческими воплями, зверским хрюканьем
очередного "папаши" и глухими ударами по голому телу.
О еде он старался не думать - сейчас, посреди ночи, ее негде было даже
украсть.
"На вокзал надо идти, - подумал Витька. - Пропаду на хрен, околею..."
Впереди опять сверкнули фары. Они горели совсем низко и были широко
расставлены. Это могла быть навороченная иномарка какого-нибудь выбившегося в
люди бандита, но с такой же вероятностью фары могли принадлежать милицейскому
"форду" или "мерседесу", которых в последнее время в Москве развелось
неимоверное
количество. Шансы были пятьдесят на пятьдесят, и Витька решил не рисковать. Он
чувствовал, что сегодняшнего риска ему хватит на несколько лет вперед, а при
экономном расходовании эту дозу можно было спокойно растянуть на всю
оставшуюся жизнь.
Шкилет торопливо огляделся. Шея ворочалась с трудом, словно у него уже
началось трупное окоченение. Поблизости обнаружилась узкая полукруглая арка,
пронзавшая насквозь толщу старого, довоенной постройки дома. Впрочем, в таких
тонкостях Шкилет не разбирался.
Арка представляла собой надежное укрытие, и это было все, что его в данный
момент интересовало.
Он нырнул в провал, мгновенно растворившись в темноте, и прильнул всем
телом
к холодной шершавой штукатурке. Штукатурка пахла сыростью, пальцы мальчишки
нащупали какие-то борозды. Одни борозды, мелкие и шедшие в разных направлениях,
были, наверное, оставлены гвоздями наскальных живописцев, а другие, глубокие
горизонтальные царапины, похоже, образовались из-за того, что далеко не каждый
водитель мог точно вписаться в эту каменную кишку.
Машина неторопливо прокатилась мимо, и Витька прерывисто вздохнул - это
все-таки оказался милицейский "форд" с потушенными мигалками. Сквозь боковое
стекло Шкилет разглядел тлеющий огонек сигареты, и ему страстно захотелось
курить. Витька на секунду задумался. С одной стороны, сигарет оставалось всего
две
штуки, а с другой - что же их теперь, до самой смерти беречь?
Шкилет вздрогнул и поежился. Сегодня вечером слово "смерть" перестало быть
для него пустым звуком Сегодня он заглянул в ее пустые глазницы, ощутил ее
смрадное дыхание и понял, что хочет жить. В грязи, в муках, в колонии - как
угодно
и где угодно, но жить.
Мысли были совершенно недетские, Витька понимал это лучше любого
психолога, но он понимал также, что от этого никуда не денешься. Он вовсе не
стремился к раннему взрослению - просто так сложилась жизнь Шкилет вздохнул и
потянул из пачки предпоследнюю сигарету. Дрожащий огонек на пару секунд
высветил худые скулы, вздернутый нос и сведенные к переносице сосредоточенные
глаза. Потом спичка полетела в сторону, прочертив в воздухе коротенькую огненную
дугу. Витька глубоко затянулся и сделал шаг в сторону улицы.
Позади раздался шорох. Шкилет вздрогнул и хотел было обернуться, но не
успел.
Его рывком притянули к чему-то податливому, влажному, пахнущему
кожгалантереей, табаком и пролитой водкой. Витька сообразил, что это чья-то
кожаная куртка. За доли секунды в его мозгу пронеслись десятки жутких рассказов
о
притаившихся в таких вот арках извращенцах и даже охотниках за донорскими
органами. "Утекай... В подворотне нас ждет маньяк", - вспомнилась ему строчка из
подслушанной где-то песенки, а в следующее мгновение в детское горло впился
капроновый шнур удавки.
Начни Витька рассуждать и изобретать планы спасения, все кончилось бы
быстро
и в меру болезненно Но, выиграв пару часов назад первый в своей жизни бой не на
жизнь, а насмерть, Шкилет все еще был взведен, как боевая пружина, хотя и
полагал
себя смертельно уставшим и готовым вот-вот околеть от холода, голода и
недосыпания. Кроме того, он был вооружен. Смешная пика, сооруженная из обломка
лыжной палки, словно сама собой выскользнула из-под куртки и удобно, прикладисто
легла в ладонь. Не помня себя от боли, ужаса, Витька перехватил пику поудобнее,
взявшись за нее обеими руками, извернулся и нанес короткий удар назад, со
стороны
выглядевший так, словно парнишка делал себе харакири. Убийца был заметно шире
тринадцатилетнего подростка, и обломок лыжной палки, лишь слегка чиркнув по
старенькой джинсовке, вонзился незнакомцу в ребра.
Этот удар, конечно же, не смог прорвать плотную кожу куртки, но все же
убийца,
болезненно зашипев, присел и на миг ослабил смертельную хватку. Витька-Шкилет
ужом выскользнул из-под удавки, развернулся и наотмашь ударил своей пикой,
целясь
по смутно белевшему в темноте размытому овалу лица. На этот раз он промазал, и
удар пришелся не по глазам, как он рассчитывал с холодным спокойствием человека,
которому нечего терять, а по прикрытому вязаной лыжной шапочкой черепу. Чуть
повыше виска. Убийца охнул и схватился за голову.
Витька бросился прочь, не разбирая дороги. У него вдруг прорезался голос,
и он
завопил во всю мочь легких, пронзительно и отчаянно, изо всех сил работая ногами
и
все еще сжимая в кулаке обломок дюралевой трубки с кривым, похожим на
стилизованный язычок пламени наконечником - нелепое оружие, во второй раз за
несколько часов спасшее ему жизнь. Он выскочил на Малую Грузинскую и,
продолжая отчаянно вопить, как мчащаяся по вызову пожарная машина, пересек
проезжую часть и стрелой полетел по тротуару. Пробежав пятьдесят метров, он с
разгона врезался головой в объемистый живот пожилого гражданина, выходившего изза
угла.
Пожилой гражданин оказался пенсионером Пряхиным, который вот уже третий
год подряд мучился бессонницей и, невзирая на опасности, которыми пугали его
родные и знакомые, каждую ночь совершал прогулки по окрестностям, всякий раз
меняя маршрут, чтобы не так скучать в своих одиноких странствиях. Будучи
протараненным летящим сломя башку неопознанным объектом, издававшим
потусторонние звуки, пенсионер Пряхин не устоял на ногах и с размаху сел на
асфальт, безнадежно испачкав при этом светлый плащ. Пенсионер Пряхин каждую
субботу смотрел сериал "Секретные материалы", по присущей восторженности
принимая эту белиберду за чистую монету, и первой мыслью было предположение,
что он наконец сделался объектом контакта с внеземной цивилизацией. Правда,
контакт на поверку оказался жестковат - совсем в стиле любимого сериала
пенсионера Пряхина, - но достойный пожилой гражданин повел себя подобающим
образом и, невзирая на боль и неожиданность, вцепился в неопознанный объект
мертвой хваткой.
Объект на поверку оказался мальчишкой, страшно неухоженным, напуганным до
потери дара речи и вдобавок вооруженным металлической палкой, которой он с
перепугу попытался изувечить своего спасителя. Пока они возились на тротуаре, к
ним подкатил милицейский "форд", и оба гладиатора успели по разу схлопотать
резиновой дубинкой, прежде чем недоразумение разъяснилось.
Добившись, наконец, от Витьки какого-то толку, патрульные бросились в
подворотню, но убийцы, разумеется, давным-давно след простыл. Тем не менее,
недетские приключения Витьки Гущина по прозвищу Шкилет на этом закончились, а
поднятый посреди ночи с супружеского ложа майор Гранкин получил окончательное
подтверждение версии, согласно которой в районе Малой Грузинской завелся маньяк.
Узнав адрес, по которому располагалась пресловутая подворотня, где он обитал,
Гранкин неопределенно хмыкнул и энергично потер ладонями щеки, чтобы
окончательно проснуться - по названному дежурным адресу проживал
милитаризованный библиофил Забродов.
Глава 7
- Ты меня, конечно, извини, но это мне определенно не нравится, -
неприятным металлическим голосом сказала Алла Петровна, не глядя на лежавшего в
постели мужа. - Насколько я понимаю, ты отмечал новоселье с коллегами. Это,
конечно, не возбраняется, но надо же, в конце концов, и меру знать. Никогда не
думала, что ты способен пропить получку. И опять начал курить, у тебя в кармане
сигареты.
- Ий-я? - с трудом разлепив пересохшие губы, удивился Сергей Дмитриевич.
- У меня?.. Ах, да... Вчера... Вчера? - вдруг встревожился он.
Алла Петровна обернулась и окинула его критическим взором.
- Хорош, нечего сказать, - заметила она. - Вчера, вчера, не беспокойся.
Слава
Рипа ван Винкля тебе пока что не грозит.
- Какой Слава? - тупо переспросил Сергей Дмитриевич. Перед глазами у него
плыли черные круги, голова трещала, а во рту было такое ощущение, словно, пока
он
спал, там свила гнездо семейка стервятников. - С чего это он будет мне грозить?
- Хорош, - повторила Алла Петровна.
Сергей Дмитриевич с виноватой тоской посмотрел на жену. Она была, как
всегда,
свеженькая, только что из душа, в шелковом халате, который он так любил, с
обмотанной полотенцем мокрой головой.
- Душ принимала? - зачем-то спросил Сергей Дмитриевич.
- Принимала... И тебе настоятельно советую. Хотя тебе, похоже, больше по
душе грязевые ванны.
- Слушай, - с нехорошим предчувствием спросил Шинкарев, - я что-нибудь
натворил?
- А то как же. Посмотри на себя! На голове шишка, на ребрах ссадина,
куртка
вся в какой-то дряни.., по-моему, тебя рвало, причем не один раз. От получки
остались
какие-то гроши, я полночи не спала, в окно смотрела. По улицам всякая сволочь
шатается, и ты туда же.
В подворотне, буквально под окнами, какого-то мальчишку чуть не задушили,
я
прямо извелась вся...
- Когда? - прохрипел Сергей Дмитриевич, сползая с кровати.
- Да за каких-нибудь полчаса до твоего прихода.
Вот уж, действительно, явление Христа народу! Удивляюсь, как ты весь
подъезд
не перебудил воплями. Все грозился кого-то не то зарезать, не то утопить.., а
может
быть, все сразу, я не вникала. Все, хватит болтать, ступай в душ, на работу
опоздаешь.
- Да ну ее к дьяволу, эту работу, - проскрипел Сергей Дмитриевич, держась
за
спинку кровати. Он никак не мог разогнуться - мешало головокружение и тупая боль
в правом боку. Опустив глаза, он обнаружил на дряблой коже длинную краснофиолетовую
ссадину.
- Кто же это меня так? - вяло поинтересовался он.
- Надо думать, коллеги, с которыми ты пил. И не вздумай прогуливать. Мало
мне того, что муж на старости лет в пьяницы записался, так он еще и в
безработные
метит.
- Ладно, ладно, - проворчал Сергей Дмитриевич, - понесла...
Пока он стоял под обжигающими струями душа, жена накручивала волосы.
Делала она это тут же, в ванной, чтобы не таскаться с тяжелой коробкой по всему
дому, и разговаривала с Сергеем Дмитриевичем сквозь занавеску. У Аллы было
прекрасное качество - она не умела долго сердиться.
- А потом прибежала эта жирная корова со второго этажа - ну, у которой
левретка, ты должен помнить. - и давай тараторить: маньяк, маньяк... Какой-то
тип в
кожанке и лыжной шапочке напал на бродячего мальчишку и хотел задушить
удавкой...
Сергей Дмитриевич выставил из-за занавески намыленную голову.
- Что значит - бродячего? - спросил он. - Это же не собака...
- То и значит - бродячего. Ну, беспризорника... Какой-то малолетний
бандит,
их сейчас в Москве полно.
Представляешь, у него с собой оказалась лыжная палка, и он отбился. Пырнул
этого маньяка острым концом, а потом, вроде бы, съездил по голове и убежал.
Подрастет, сам маньяком станет.
Сергей Дмитриевич убрал голову. Он задумчиво ощупал бок и дотронулся до
шишки над виском. На какую-то долю секунды он действительно ощутил себя
маньяком.
Ему вдруг очень захотелось с ревом выскочить из ванны, срывая занавеску,
набросить ее на голову жене и молотить по макушке чем-нибудь тяжелым, пока не
замолчит.
Что она, в самом деле, заладила - маньяк, маньяк...
Подступившая к горлу злоба ушла так же внезапно, как возникла. Не ощущая
ничего, кроме тупой апатии, Сергей Дмитриевич стал осторожно намыливать
пострадавший бок. "Маньяк, - думал он, безучастно возя мочалкой по основательно
заросшему жирком телу. - Это я - маньяк? Неужели все это относится ко мне?
Господи, этого же просто не может быть! Я же мухи не обижу, всем известно!"
Он ополоснулся под душем и пошел завтракать. Кусок не лез в горло, в
животе
противно бурлило.
- Не могу, - сказал он, отодвигая тарелку. - Извини, тошнит.
Жена вздохнула и, вынув из холодильника, поставила перед ним загодя
заготовленную кружку огуречного рассола.
- Водки на опохмелку у меня нет, - суховато сказала она. - Чем богаты, тем
и
рады.
- Спасибо.
Заискивающе поглядывая на жену, Шинкарев осушил кружку и сразу
почувствовал себя лучше. Он обратил внимание на то, что ведет себя так, будто с
ним
не случилось ничего более серьезного, чем безобразная пьянка, и мысленно пожал
плечами: а как еще ему себя вести? Несмотря на многочисленные свидетельства
ночных похождений, переварить мысль о том, что все эти убийства, нападения и
хулиганские выходки являются делом его рук, было совсем не просто. Через силу
запихивая в себя бутерброд и запивая растворимым кофе, по вкусу напоминавшим
отвар каменного угля, Сергей Дмитриевич придирчиво проинспектировал себя
изнутри. Это оказалось нелегким делом: голова была словно ватой набита, и мысли
увязали в этой вате, путались в ней, глохли, как крики в тумане, но Шинкарев не
сдавался. Ему почему-то казалось важным разобраться с этим делом раз и навсегда,
прийти к какому-то компромиссу и жить дальше, сохраняя хотя бы видимость
согласия с самим собой.
Он искал и не находил в себе признаков безумия и кровожадности. При мысли
о
чужой крови его по-прежнему мутило, крови он боялся всегда и всякий раз
болезненно морщился и отворачивался, когда какой-нибудь работяга из его бригады
демонстрировал ободранный о ржавое железо палец, чтобы мастер своими глазами
убедился в наличии производственной травмы. При взгляде на чужие увечья у
Шинкарева подводило живот, мошонка становилась маленькой и твердой, как два
холодных камешка в мешочке из толстой резины, а в самом интимном месте
организма возникало болезненное ощущение, словно по нему щелкнули ногтем.
В голову Сергею Дмитриевичу снова пришла странная, почти потусторонняя
мысль о кровожадной твари, притаившейся на задворках его сознания. Мысль эта не
вызвала в нем никакого отклика: она была слишком надуманной, пригодной скорее
для кинотриллера или для покетбука в пестрой обложке. Пожалуй, она исходила
именно оттуда: Сергей Дмитриевич, хоть и не был поклонником этого литературного
жанра (он вообще не любил читать, ограничиваясь, как правило, газетами), мог, не
сходя с места, перечислить парочку книг и не менее трех фильмов, в которых
описывались подобные явления. Все это была белиберда, высосанная из пальца. Тем
более дикой казалась на этом фоне сложившаяся ситуация.
"Получается, что я проживаю одновременно две жизни, - почти безразлично
подумал Шинкарев, тупо жуя и глядя остановившимся взглядом на продолжавшую
что-то оживленно рассказывать жену. - В одной из них я - примерный семьянин и
усердный работник, любитель собирать грибы и сидеть у телевизора с газетой на
коленях и бутылочкой холодного пивка под рукой. Зато в другой, в той, которую
днем
забываю, я - кровожадный маньяк, который рыщет по улицам в поисках жертвы и
между делом творит мелкие пакости. Похоже, по ночам мне абсолютно все равно, как
именно пакостить роду человеческому - лишь бы нагадить посильнее, дать выход
накопившейся за день злобе. Черт, да какой еще злобе? Откуда она во мне
берется?"
На этот вопрос ответа не было, так же, как и на множество других.
Например,
Сергей Дмитриевич никак не мог понять, когда же, в таком случае, он успевает
высыпаться. Поспать он любил и при случае мог проваляться в постели до полудня.
Получалось, что он и спал как бы по частям: дневной, всем известный и ни у кого,
даже у себя самого, не вызывающий интереса Сергей Дмитриевич Шинкарев, как и
положено обывателю, ложился спать после вечернего телесеанса и просыпался утром
по звонку будильника, а его вторая, никому не известная темная половина как раз
в
этот момент засыпала, да так крепко, что он на протяжении многих лет даже не
подозревал о ее существовании.
"Раздвоение личности, - подумал он. - Шизофрения. Да нет, пожалуй,
шизофрения - это что-то другое.
Похожее, но другое." Он решил, что надо будет посмотреть определение слова
"шизофрения" в каком-нибудь справочнике или словаре медицинских терминов, но
это была, как любили выражаться в дни его молодости, зола. Какая разница, как
называется болезнь, если ты все равно не можешь от нее избавиться? Слова ничего
не
меняют, даже наоборот: чем больше слов, тем больше путаницы.
Сергей Дмитриевич вдруг осознал одну простую вещь: дело было не в том,
каким
именно словом обозвать творившийся с ним и внутри него кошмар, а в том, как ему
теперь поступать. Если верить фактам - а не верить им было нельзя, он до сих пор
ощущал ноющую боль в ушибленном лыжной палкой (надо же!) боку, - получалось,
что в данный момент Шинкарева ищет вся столичная милиция, да и сосед по
лестничной площадке наверняка дорого дал бы за то, чтобы узнать, кто разукрасил
его
машину. Все эти люди были загонщиками, а он, Сергей Дмитриевич Шинкарев -
дичью, сезон охоты на которую открыт круглый год. Охотники были в своем праве,
этого Шинкарев не отрицал, поскольку при свете дня свято чтил Конституцию,
Уголовный Кодекс и постановления городских властей. Но существовал другой закон,
который, как понял вдруг Сергей Дмитриевич, был выше всех писаных и неписаных
кодексов - неоспоримое, заложенное природой право живого существа на
самозащиту.
Он не виноват, что так вышло, что таким родился, и не собирался по
собственной
инициативе сдаваться обществу, которое довело его до сумасшествия. "Да, - с
ожесточением подумал Шинкарев, - до самого настоящего сумасшествия. Как еще
это назвать, если я сижу за завтраком, ничего не помню и пытаюсь не то разделить
себя пополам, не то, наоборот, сложить вместе разналивающиеся половинки? Нечего
тут складывать, нечего делить - я это я, и точка. Кто же станет меня любить,
если не
буду делать этого сам? Жена ко мне привыкла, всем остальным на меня начхать, и
никто, кроме меня самого, не в состоянии мне помочь. Вернее, помочь мне, скорее
всего, просто невозможно. Либо это как-нибудь пройде
...Поділитися у соцмережах
