Жанр: Боевик
(Инструктор Спецназа ГРУ 1-10)
...нечего, кроме анализов... Тем более, что на все предупреждения и увещевания
Аполлон Степанович отвечал одинаково: кому, дескать, я нужен, и вообще, чему
быть,
того не миновать.
И как-то всегда получалось, что он прав: три года подряд каждую ночь,
невзирая
на погоду, он выходил на улицу, и за три года его ни разу никто не остановил,
кроме
все тех же патрульных. Придраться милиционерам было не к чему: документы у
старика всегда были при себе, оружия он не имел, а комендантский час в Москве,
слава богу, еще не ввели. Правда, один не в меру ретивый сержант не раз
высказывал в
разговорах с коллегами предположение, что дед в светлом плаще просто готовит
какое-то крупное преступление, а пока что приучает сотрудников милиции к тому,
что он является как бы неотъемлемой частью городского пейзажа, запасаясь таким
образом чем-то вроде алиби. Сержанта подняли на смех, что полностью опровергало
расхожее мнение, будто в патрульно-постовой службе работают сплошные идиоты.
Время приближалось уже к трем часам, когда Аполлон Степанович свернул на
Малую Грузинскую.
Ходьба утомила его, сырой ночной воздух успокоил нервы, и он чувствовал,
что
уснет, едва успев коснуться щекой подушки. Старательно обходя блестевшие в свете
уличных фонарей лужи, Пряхин в который раз порадовался тому, что в свое время не
стал терпеть светкин храп и выбрался на свежий воздух. Он чувствовал, что эти
прогулки очень полезны для здоровья - не понимал, а вот именно чувствовал.
Сейчас
состояние его организма было даже лучше, чем три года назад: живот, как-то
незаметно выросший у него годам к пятидесяти, заметно уменьшился в размерах, он
перестал задыхаться при ходьбе и начисто пропали головные боли, не дававшие
житья
в последние десять лет. Аполлон Степанович рассчитывал протянуть еще лет
пятнадцать-двадцать - конечно, при условии, что избавится от Светки, которая
надоела ему, как паховая грыжа. Кому приятно жить под одной крышей с человеком,
который желает тебе смерти?
"Если буду переезжать, - подумал он, - обязательно выберу город, в котором
есть река, и не какая-нибудь Зловонючка, а нормальная река, в которой полно рыбы
и
которую нельзя переплюнуть одним плевком.
С моей бессонницей рыбалка - самое милое дело".
Мимо, приветственно мигнув фарами, проехал милицейский "уазик". Аполлон
Степанович шутливо отдал честь, приложив пальцы к козырьку своей клетчатой
кепки. "Уазик" фыркнул выхлопной трубой и укатил.
Потом встретился продрогший бомж Васяня, старый знакомый, которого опять
выставили из подъезда, где он устроился на ночлег. Они немного поговорили о
погоде
и о политике. В связи с темой погоды Васяня пожаловался на геморрой, Аполлон
Степанович ему посочувствовал и дал три рубля с мелочью - больше у него при себе
не было.
- Хороший ты мужик, Степаныч, - благодарно прохрипел Васяня, - а только
посидел бы ты пока что дома. Слыхал, маньяк у нас завелся? Неровен час, и до
тебя
доберется.
Про маньяка Аполлон Степанович, конечно же, слышал. В этом плане ему даже
было, чем похвастаться, ведь это именно его, а не кого-то другого, вчера ночью
протаранил удиравший от убийцы мальчишка. Пряхин рассказал Васяне эту историю,
предупредительно держа зонт так, чтобы тот прикрывал и его, и бомжа.
Выслушав его, бомж зябко передернул плечами, вынул из кармана изжеванный,
треснувший вдоль деревянный мундштук, вставил в него окурок и закурил. Курил он
скупыми экономными затяжками, надолго задерживая в легких вонючий дым.
- Вот я и говорю, - хрипло заметил он между затяжками, - сидел бы ты дома.
Маньяк - он и есть маньяк. Ему все равно кого кончать, старого или малого. Тем
более, что этого пацана ты, можно сказать, спас. Кабы не ты, догнал бы его этот
гад и
додавил до полной и окончательной победы. Как бы он тебе за это не отомстил.
- Да брось ты, Васяня, - рассудительно сказал Аполлон Степанович. -
Маньяки - они потому и маньяки, что завернулись на чем-то одном. Их всегда по
почерку узнают. Один, к примеру, женщин насилует и убивает, другой малолеток в
лифте караулит... Этот псих на пацана напал, так зачем, скажи на милость, ему
такой
старый дед, как я?
- Ну, не знаю, - нерешительно сказал Васяня. - Может, ты и прав...
- Ясное дело, прав, - уверенно произнес Пряхин. - И потом, вся милиция на
ногах, ищут. А этого гада уже, наверное, и след простыл.
- Это точно, - Васяня сплюнул на тротуар, - ищут. Меня сегодня целое утро
в
отделении продержали, все выспрашивали: не видал ли чего, да не я ли это...
Козлы. Ищут они... Они без фонарика свою задницу найти не могут, когда
подтереться надо, а ты говоришь - ищут-.
Человек, стоявший в нескольких шагах от них, скрытый густой тенью старого
пятиэтажного дома, слегка переменил позу и медленно растянул губы в невеселой
улыбке. Отблеск дальнего фонаря смутно блеснул на обнажившихся зубах. Глаз его
видно не было - их скрывал низко надвинутый капюшон старой офицерской плащнакидки.
Из своего укрытия человек слышал каждое слово.
Слова доносились до него в искаженном, изуродованном виде. Голоса Пряхина
и
бомжа напоминали ему какое-то утробное ворчание, словно были записаны на пленке,
пущенной с малой скоростью. Очертания фигур, домов и деревьев были изломанными
и болезненно перекрученными, и все вокруг было пропитано ненавистью.
Ненависть сырым туманом висела в воздухе, ненависть сеялась с неба мелким
дождем и собиралась в лужи под ногами. Она текла по водосточным трубам, она
отравляла небо и землю, ядовитым потом выступала из каменных стен и вила гнезда
в
обнажившихся мокрых ветвях деревьев, корни которых пили ненависть из земли точно
так же, как пиявка сосет кровь.
Ненависть распирала человека в плащ-накидке изнутри, и если бы взглядом
можно было убить, то и Пряхин, и Васяня давно лежали бы на тротуаре. Ненависть
была живым существом, и, как всякое живое существо, она росла и требовала пищи -
с каждым днем все больше и больше. Огромный слизистый червь ненависти пожирал
своего хозяина изнутри, он был голоден всегда, и его уже не удовлетворяли мелкие
подачки вроде распятых котов или проколотых шин. Такие вещи можно было терпеть
в качестве легкой закуски. Главным блюдом была кровь, предсмертные судороги и
последний выдох жертвы, и ненависть толкала своего хозяина все вперед и вперед,
подсказывая ему все новые способы и нашептывая имена.
Глядя на беседующих стариков, человек в плащ-накидке подумал, что было бы
неплохо разом покончить с обоими. Старик в светлом плаще помог мальчишке
выскользнуть из лап смерти, и ненависть осталась голодной. А бомж... Что ж, бомж
-
это лишняя пара глаз, а значит - лишняя опасность. Если кто-то увидит,
разглядит,
догадается.., нет, бомжа нужно тоже убить. Может быть, получив двойную порцию
крови, ненависть на время угомонится и даст хозяину немного отдохнуть,
отлежаться
на дне. Старик в светлом плаще, которого бомж называл Степановичем, был
абсолютно прав: милиция, хоть и вяло пока, но уже начала шевелиться, и несколько
ночей, проведенных в своей постели, пошли бы убийце на пользу. Пусть успокоятся,
пусть решат, что маньяк, которого они ищут, сменил район своих действий...
Кстати, сменить район тоже не помешает. У убийцы были такие планы, и он
уже
начал подготовительную работу в этом направлении, запасаясь кормом для своей
ненависти впрок.
Так что же все-таки делать с бомжем? Убийца покрепче стиснул рукоять
спрятанного под плащ-накидкой топорика. Два точных удара - и дело сделано.
Рискнуть? А что, если что-то снова пойдет не так? Все-таки их двое, а рисковать
нельзя. Если хотя бы один из них увидит лицо убийцы и останется жив, все будет
кончено прежде, чем наступит утро.
Нет, с бомжем придется подождать. Тем более, что район буквально
нашпигован
милицией. Возле дома старика приготовлена засада, убийца отчетливо видел в
темном
салоне одной из припаркованных у подъезда машин огоньки сигарет. Это было
логично: менты знали, что старик гуляет по ночам, и решили ловить маньяка на
живца. Ну-ну... За любителем ночных прогулок наверняка следовал незаметный
соглядатай, готовый при первом же признаке тревоги броситься на помощь. Скорее
всего, обнаружив убийцу, менты станут стрелять на поражение - так будет проще и
им, и суду. Человек в плащ-накидке не собирался подставляться под пули, да и
присутствие на собственном судебном процессе в его планы не входило.
Осторожно оторвавшись от сырой стены, убийца сделал медленный, бесшумный
шаг назад и окончательно растаял во тьме.
Глава 9
Оперуполномоченный отдела по расследованию убийств лейтенант Гусев
закинул руки за голову и потянулся так, что затрещало сиденье стареньких
"жигулей".
Гусев был человеком рослым и очень неплохо развитым физически, и после трех
часов
заключения в тесном салоне самого популярного в России автомобиля чувствовал
себя
так, словно сутки пролежал связанным в каком-нибудь не слишком просторном
чемодане. Это "великое сидение" раздражало его, поскольку представлялось
абсолютно бессмысленным.
- И какого хрена мы тут торчим? - недовольно пробормотал он. - Ведь ясно
же, что никакого толку от этого не будет.
- Тебе-то какая разница? Сказано сидеть, вот и сиди себе. Скажи спасибо,
что
на голову не капает, - флегматично ответил его напарник старший лейтенант
Волосюк.
Волосюк был старше Гусева не только по званию, но и по возрасту. Всякому,
кто
слышал его фамилию, не видя самого Волосюка, моментально представлялся могучий,
дочерна загорелый украинец с бычьей шеей, с подстриженными скобкой смоляными
волосами и пышными усами на широком угрюмом лице. Этот стереотип был
настолько силен, что, сталкиваясь с ним впервые, человек получал легкий шок:
Волосюк абсолютно не укладывался в рамки представления типичного москаля о
типичном хохле. Он был невысок, худ, рыж и вдобавок ко всему в свои неполных
тридцать лет начал стремительно лысеть. Правда, усы у него все-таки были, но
тоже
совершенно не казачьи - рыжие, маленькие, аккуратнейшим образом
подстриженные, как английский газон, подбритые со всех сторон так, что сразу
было
видно: уходу за этой деталью своей внешности старший лейтенант Волосюк
посвящает много времени.
- Эх, - со вздохом сказал Гусев, - выпить бы, что ли...
Волосюк немного поразмыслил над этим неуклюже завуалированным
предложением и сказал:
- Да. Выпить было бы неплохо.
- Так я сбегаю, - оживился Гусев.
- Сиди, чучело, - все так же флегматично остановил Волосюк. - Сбегаю...
Нам утром перед Гранкиным отчитываться. Унюхает, что от нас перегаром разит, вот
тогда побегаем.., по потолку, мать его.
- Да, блин. Это точно. Пятый угол будем искать.
- Хорошо, если пятый угол. Хуже, если искать придется новую работу. -
Волосюк поскрипел кожаной курткой, вынул из кармана пачку сигарет и протянул
Гусеву. - На-ка вот, закури лучше.
- Спасибо, у меня свои.
Гусев тоже полез в карман и вынул штампованный жестяной портсигар с
рельефно выдавленным на крышке памятником Минину и Пожарскому.
- Видал-миндал, - с легкой иронией удивился Волосюк. - Да ты у нас
солидный бобер! А часов на цепочке у тебя, случаем, нету?
- Нету, - ответил Гусев.
Он соврал: карманные часы у него были, и он каждый раз клал их в карман,
идя в
бар или на свидание.
Ему казалось, что это выглядит шикарно, но носить часы на работу он
стеснялся:
у некоторых его коллег, в том числе и у Волосюка, были такие языки, что Гусев
предпочитал с ними не связываться. Портсигар - Другое дело. Это вещь нужная:
сигареты в нем не мнутся, да и вообще...
- Минин и Пожарский, - задумчиво сказал Волосюк, разглядывая портсигар. -
Слушай, - оживился он, - ты же у нас коренной, московский. Может, скажешь, куда
эти князья Пожарские подевались?
- В смысле? - не понял Гусев, - Ну, вот, смотри. Были, к примеру, князья
Шереметьевы, были Голицыны, Орловы там всякие... А Пожарский - один. Как
пошел он с этим торгашом Мининым на поляков, так и не слыхать про него больше.
Как будто один на свете был.
- Может, его поляки и грохнули, - пожав плечами, предположил Гусев. - А
кстати, какие поляки? Откуда под Москвой поляки? Я думал, он на татар ходил.
- Ясно, - сказал Волосюк. - Тогда конечно... Эх, ты, коренной...
- А чего? - обиделся Гусев, хорошо расслышавший прозвучавшую в последней
фразе Волосюка насмешку, но так и не понявший, к чему конкретно она относится. -
Нужны мне эти твои князья... Да я и на Красной площади-то всего три раза был,
когда
нас в оцепление гоняли. Чего я там не видал?
- И то правда, - согласился ядовитый Волосюк. - Чего ты там не видал?
Гусев надулся и, отвернувшись, потянул из портсигара папиросу.
- Что это ты на "беломор" перекинулся? - удивился Волосюк. - На экзотику
потянуло?
- Так - односложно и неопределенно ответил Гусев.
Он чиркнул зажигалкой, запыхтел, раскуривая папиросу, и по салону потянуло
сладковатым дымком. Волосюк принюхался.
- Э, - сказал он, - вон оно что. Я и не знал, что ты пыхаешь.
- Да я не взатяжку, - попробовал отшутиться Гусев.
- Смотри, - предупредил Волосюк. - Загремишь из органов вверх
тормашками, и жаловаться некому будет.
- А что, заложишь? - агрессивно спросил Гусев.
- Дурак ты. Я тебя не заложу, а вот другой кто-нибудь может. Да и я. Имей
в
виду: увижу у тебя шприц или коку, сразу к Гранкину пойду. Прикажет рапорт
писать
- напишу, и рука не дрогнет. Сам, дурак, подставляешься, и меня когда-нибудь
подставишь, а не меня, так кого-нибудь другого. Вот забалдеешь сейчас, а этот
гад
откуда-нибудь выползет. Упустим - что ты тогда запоешь?
- Как же, жди, выползет, - огрызнулся Гусев. - Дурак он, что ли, две ночи
подряд на одном месте отмечаться? И потом, какого хера мы этого деда пасем?
Зачем
маньяку старик? Ему пацан нужен...
- А скрипачка? - напомнил Волосюк.
- Скрипачка... Что же он, гад, как оккупант, что ли: женщин, стариков и
детей?
Специалист широкого профиля...
- Ну, на мужиков эти психи редко нападают, - авторитетно заявил Волосюк. -
Мужик может и сдачи дать.
Гусев со скрипом опустил стекло и выбросил косяк в мокрую темноту.
- Весь кайф испортил, - пожаловался он.
- Переживешь, - отрезал Волосюк. - Дать тебе нормальную сигарету?
- Да есть у меня, есть, успокойся.
Они закурили. Дым, лениво клубясь, нехотя выползал из салона через узкую
щель
между стеклом и верхним краем дверцы, оставленную Гусевым специально для этой
цели. В щель время от времени залетали мелкие капли сеявшегося с неба дождя, но
эти редкие холодные прикосновения даже нравились Гусеву: они лишний раз
подчеркивали то обстоятельство, что в салоне тепло и сухо, в то время как на
улице
дождливая октябрьская ночь. Сквозь эту ночь где-то шагал полоумный старик,
которому ни в какую не спалось вместе со всеми нормальными людьми, а за ним по
пятам, стараясь оставаться незамеченным, крался старший лейтенант Купцов. Гусев
представил, как он продирается сквозь темные, заросшие мокрыми кустами дворы,
спотыкаясь о скамейки и бордюры и шарахаясь от каждой тени, чтобы невзначай не
спугнуть маньяка, как шлепает по лужам, тиская в кармане пистолет, и невольно
хмыкнул.
- Представляешь, каково сейчас Купцову? - сказал он.
- Да, - согласился Волосюк, - не позавидуешь.
Наша служба и опасна, и трудна, - закончил он со вздохом.
Некоторое время они сидели молча, периодически посматривая на дверь
подъезда, в котором жил Пряхин.
Потом Волосюк толкнул Гусева в бок.
- Не спи.
- А я и не сплю, - ответил Гусев и только теперь понял, что действительно
задремал. Глаза слипались, словно веки были намазаны клеем, а негромкий стук
дождя по крыше и капоту машины убаюкивал почище всякой колыбельной.
Волосюк опять завозился, закуривая. Гусев подумал, не последовать ли
примеру,
но курить не стал - за последние четыре часа он выкурил столько, что никотин
начал
оказывать на нервную систему обратное воздействие: вместо того, чтобы бодрить,
дым
вызывал тошноту, а спать хотелось еще больше. Будь оно все проклято, подумал
Гусев.
Когда же кончится эта пытка?
Ноги у него опять затекли, и он заворочался на сиденье, меняя позу.
- Слушай, - предложил он, - давай по очереди покемарим, а?
- И ты, конечно, первый, - иронически ответил Волосюк. - Потерпи, Гусь,
скоро этот старый хрен вернется со своего променада, и мы будем свободны. Тогда
и
выспимся.
- Может, он уже окочурился, - проворчал Гусев. - Лежит где-нибудь с
дыркой в пузе, и Купцов поблизости... А мы тут ждем, как два придурка.
- Думай, что говоришь. Смотри, накаркаешь.
Волосюк беспокойно задвигался. Слова Гусева попали в точку: он и сам уже
начал беспокоиться. Старика не было слишком долго, да и Купцов давненько не
выходил на связь. Волосюк носил милицейские погоны не первый год и хорошо знал,
что тщательно разработанные планы часто не стоят выеденного яйца: у преступников
тоже есть планы, и первый ход, как правило, за ними, так что сплошь и рядом все
идет
не так, как представляется начальству в кабинетах.
Особенно, если речь идет о маньяке. Психу наплевать на доводы разума и на
опасность, его действия непредсказуемы. Поди знай, кого он выберет следующей
жертвой. Конечно, одинокий старик - легкая добыча, он словно вызывает огонь на
себя, но это вовсе не значит, что маньяк услышит его зов. Он вполне может
напасть на
кого-нибудь другого. Например, на Купцова.
Некоторое время Волосюк мучился сомнениями, беспокойно ерзая на сиденье.
Портативная рация лежала в кармане, но кто знает, где сейчас Купцов? Сигнал
вызова
может его выдать, и хорошо, если о его присутствии узнает только старик. А если
убийца где-то рядом, он может испугаться и залечь на дно, и тогда ищи свищи...
Он покосился на Гусева. Лейтенант опять дремал, бессильно уронив на грудь
тяжелую, как чугунное ядро, голову. Вот дерьмец, подумал Волосюк. Прокаркался и
опять заснул. Он снова двинул Гусева в бок, на этот раз гораздо сильнее, Гусев
вздрогнул и поднял голову.
- Что такое? - недовольно проворчал он.
- Купцов что-то давненько на связь не выходил.
- Ну и что?
- Да вот я думаю: может, его вызвать?
Гусев душераздирающе зевнул.
- Нельзя, - сказал он. - Гранкин запретил.
- Запретил-то он запретил, - с сомнением произнес Волосюк, - но...
- Что - "но"?
"А в самом деле, - подумал Волосюк, - что - "но"? Мы получили четкие
инструкции. Инструкции, между прочим, как раз и придуманы для таких случаев,
когда не знаешь, как поступить. Вряд ли Купцов даст себя убить. А если вызов его
выдаст, несдобровать.
Гранкин мне голову оторвет и выставит на всеобщее обозрение, чтоб другим
неповадно было. А если не выдаст, все равно меня дураком сделают: а вдруг этот
псих
был в двух шагах от Купцова, услышал рацию и слинял?
Доказывай потом, что ты не верблюд... Ну, а если Купцову все-таки не
повезло, с
меня взятки гладки: действовал по инструкции. Сидел, ждал, наблюдал.""
И он продолжил наблюдение за подъездом Пряхина.
По сторонам от подъезда росли густые кусты - в темноте было не разобрать,
какие именно. Растительность полностью закрывала фасад до второго этажа, так что
сидевшим в машине милиционерам был виден только тот подъезд, за которым они
наблюдали. И, конечно же, они не заметили человека, который тенью проскользнул
вдоль стены под прикрытием кустов и бесшумно вошел в соседний подъезд. Убийца
не хотел ждать, у него были совсем другие планы.
Вскоре в поле зрения Волосюка и Гусева появился Пряхин, хорошо различимый
в
темноте благодаря светлому плащу. Старик шел не спеша, совершенно не боясь
темноты и того, что могло в ней таиться. Гусев, который в очередной раз вынырнул
из
своего мучительного полусна, первым заметил пенсионера.
- Явился, не запылился, - сказал он. - Смотри, вон он, ползет, как вошь по
гребешку. Цел и невредим.
Я же говорил, мы здесь только время теряем.
Волосюк поспешно потушил сигарету и вгляделся в темноту.
- Ага, вижу. Ну, и слава богу. Что-то нет у меня настроения маньяков
ловить.
Радуйся, Гусь, сейчас домой поедем.
- Да чего мне радоваться, - Гусев пожал плечами. - Ну, поедем... У тебя
хоть
жена дома. Разбудишь ее и того.., тепленькую, а?
- Да, - со вздохом сказал Волосюк, - ее сейчас разбудишь.
- Ну, не буди. Можно же, наверное, и так...
- Да ну ее, пусть лучше спит. А то, того и гляди, в самом деле проснется.
В кармане у Волосюка, кашлянув, ожила рация.
- Он вошел во двор, - раздался искаженный помехами голос Купцова. -
Принимайте.
- Приняли уже. Видим, как на ладони. Все, отбой, подходит.
Купцов отключился.
Старик миновал машину, даже не взглянув в сторону, и вошел в подъезд. Он
закрыл зонт, энергично встряхнул его, обдав цементный пол брызгами, и, стараясь
не
шуметь, стал подниматься к себе на пятый этаж.
По дороге ему пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание - годы были
уже не те, и никакой здоровый образ жизни не мог вернуть ему того, что было
утрачено давным-давно. Он немного постоял на лестничной площадке, опираясь на
зонт, как на трость, и нащупывая в кармане ключ от квартиры. Ему вдруг
вспомнился
Васяня, который пугал его каким-то маньяком. "Ну, и где он, твой маньяк? -
мысленно обратился он к бомжу. - Ты сам-то, небось, перетрусил. Живешь по
подвалам, по чердакам, ночуешь в парадных. Вот на твоем месте я бы точно сон
потерял. Того и гляди, нарвешься..."
Он усмехнулся. Здесь, на освещенной лестнице, все эти мысли казались
пустыми
и никчемными. Маньяк - это что-то отвлеченное, не имеющее отношения к реальной
жизни. Все маньяки в наше время живут на телестудиях, снимаются в триллерах, или
пишут под псевдонимом детективные романы, давая выход больной фантазии. На
улице маньяку совершенно нечего делать - там ведь дождик...
Покачивая головой в такт своим мыслям, Аполлон Степанович возобновил
восхождение.
Старый дом был построен с большим размахом. Потолки высоченные,
лестничные площадки поражали своей шириной. Внутри дом подвергся
основательным изменениям: огромные, по восемь - десять комнат коммуналки
разбили на отдельные квартиры, понастроив перегородок, понаставив дверей,
понагородив каких-то невообразимых углов. В результате подъезд превратился в
пятиэтажный лабиринт, разобраться в котором свежему человеку было трудновато.
Чтобы здесь жить, требовалась определенная сноровка, которую Аполлон Степанович
давно уже приобрел. К примеру, смотреть в дверной глазок, чтобы узнать, кто
пришел,
было бесполезно: слабая лампочка освещала только самую середину лестничной
площадки, а в узких изогнутых тупичках, образованных возведенными здесь
перегородками, круглые сутки было темно, как в могиле.
Стоя под лампочкой, Аполлон Степанович вынул из кармана ключ и крепко
зажал его в пальцах. Он давно научился отпирать дверь на ощупь, но вот если ключ
выпадет из руки, придется долго ползать на четвереньках, шаря по полу руками.
Однажды с ним такое уже было, и, по разумению Аполлона Степановича, это было
пострашнее, чем встреча с маньяком.
Сунув зонтик под мышку и держа наготове ключ, он шагнул в темноту
короткого,
изогнутого под прямым углом коридорчика, упиравшегося прямо в дверь его
квартиры. Из коридорчика ощутимо тянуло сквозняком, и он понял, что кто-то опять
оставил открытым чердачный лаз. Это удивило его: когда он выходил, люк был
закрыт.
Кому понадобилось лезть на чердак посреди ночи? Впрочем, выходя, он мог
просто не заметить сквозняка, а разглядеть люк в кромешной темноте было и вовсе
невозможно. Как и большинство из нас, Аполлон Степанович жил в твердой
уверенности, что с ним лично ничего плохого произойти не может, и потому
немедленно забыл и о сквозняке, и о люке, и о своем удивлении.
Он сделал шаг, и тут навстречу ему из темноты шагнула странная фигура.
Аполлон Степанович ужаснулся: прятавшийся у дверей в его квартиру человек был
одет так же, как, если верить разным картинкам, во все времена одевалась Смерть:
в
широченный плащ без рукавов, но зато с островерхим капюшоном, закрывавшим
почти все лицо. Не хватало только косы и песочных часов. Потом Пряхин различил
цвет этого странного одеяния и понял, что его напугала обыкновенная офицерская
накидка, а в следующее мгновение полы широкого плаща взметнулись, как крылья, в
свете сорокаваттной лампочки тускло блеснуло лезвие топора, и на прикрытую
смешной клетчатой кепкой голову пенсионера Пряхина обрушился страшный удар.
За первым ударом последовали второй и третий, и еще, и еще". Убийца
поднимал
и опускал топор, как усердный дровосек, превращая труп Аполлона Степановича в
кровавое месиво - ненависть жаждала крови.
Наконец убийца устал. Он разогнулся, поправил сбившийся капюшон и негромко
произнес, обращаясь к изувеченному телу.
- Теперь можешь звать своих легашей, старый придурок.
Он повернулся и исчез там, откуда тянуло сырым и холодным ночным
сквозняком и запахом голубиного помета.
Забираясь на чердак, убийца услышал, как далеко внизу, на первом этаже,
негромко хлопнула дверь подъезда. Некоторое время он колебался, но в конце
концов
решил, что на сегодня с него хватит: у милиционера наверняка имелся пистолет, а
ненависть молчала - она была сыта.
Шинкарев чиркнул спичкой и прикурил, сосредоточенно скосив глаза на
огонек.
За спиной по жестяному карнизу окна монотонно барабанил дождь. На кухне царил
полумрак - осенние рассветы ленивы, особенно когда небо затянуто тучами, - но
Сергей Дмитриевич не торопился зажигать свет. Сидеть в полутьме у себя на кухне
и
неторопливо курить, пуская дым в потолок, было невыразимо приятно. В последний
раз он сидел так больше десяти лет назад, и вот теперь снова...
Сергей Дмитриевич курил, не скрываясь и не боясь упреков жены. Он был
достаточно умен для того, чтобы понимать: время его удовольствий на исходе.
Неважно, сколько еще это протянется: день, месяц или год. Вечно так продолжаться
не может, рано или поздно его поймают. Смертная казнь в России как будто
отменена,
но то, что будет потом, жизнью тоже не назовешь.
Теперь он ни о чем не жалел. Бесполезно переживать по поводу того, что ты
не
можешь изменить. Совесть его тоже не мучила: как можно терзаться угрызениями
совести из-за того, чего ты не помнишь? Не забыл, не вычеркнул из памяти,
...Поділитися у соцмережах
