Жанр: Боевик
(Инструктор Спецназа ГРУ 1-10)
...войные, похоже, согласны были подождать его еще
немного.
- Я вся внимание, - сказала Алла Петровна.
Она поставила чайник на плиту и села напротив майора, поставив локоть на
стол
и положив на ладонь подбородок. Сергей Дмитриевич очень любил смотреть на нее,
когда она сидела так, и даже сейчас невольно залюбовался красивой линией руки и
твердыми, но очень женственными очертаниями подбородка и губ.
- Это по поводу вчерашней презентации в вашем казино, - сказал майор.
- А почему вы пришли именно ко мне? То есть, я ничего не имею против, но я
ведь всего-навсего подаю напитки...
- Дело в том, что это касается вашего соседа Забродова, так что я как бы
убиваю
одним выстрелом двух зайцев.
- А! - Алла Петровна рассмеялась. - Вы по поводу этой ссоры? Неужели у
Старкова хватило ума написать жалобу? Уверяю вас, что это сущая чепуха.
Старков сам же все и затеял. Мне, говорит, нужна читательская критика. Ну,
Забродов и выдал критику.
А Старков, естественно, обиделся. Он-то думал, что критика - это когда
хвалят,
а оказалось наоборот. А перед этим он раз пять по пятьдесят граммов коньяка
принял,
я считала, это у меня профессиональное. Да шампанское сверху... Можете записать
в
своем протоколе, что Старков сам во всем виноват. Кричал, руками махал, а когда
Забродов ушел, он за ним побежал, и лицо у него было такое... Ну, по-моему, у
него
кулаки чесались. В общем, вел себя, как свинья. Пишите, пишите, я не боюсь. Если
увижу, прямо в глаза ему скажу, не посмотрю, что писатель.
- Не скажете. - Гранкин вздохнул. - Старкова сегодня ночью убили.
Застрелили из пистолета.
Алла Петровна прижала ладонь к губам, словно запоздало хотела их
запечатать.
- Ой, - тихо, как-то совсем по-бабьи выдохнула она, - как же это? Что же
это
я вам тут наговорила?
- Да, - сказал Гранкин, - в свете ваших показаний дело представляется не
слишком сложным. Особенно, если Старков дал Забродову по физиономии. Некоторые
газеты утверждают, что так оно и было.
- Да чепуха это! - горячо воскликнула Алла Петровна. - Да не было этого
ничего! Ну, поспорили они немного... Кого вы слушаете? Каюсь, наболтала,
хотелось
соседа выгородить. Вы же знаете, бабий язык, что помело. А про газеты вы мне не
говорите, знаю я, из каких газет у нас вчера корреспонденты были. Они за свой
рейтинг сами утопятся и мать родную утопят, не задумываясь.
- М-да, - неопределенно промямлил Гранкин. - У вас чайник кипит, между
прочим...
Алла Петровна встала и занялась чайником.
- Вы не переживайте, - сказал Гранкин, глядя ей в спину. - Не забивайте
себе
голову тем, что ваши показания могут повредить Забродову. Вот если вы от них
откажетесь, это может повредить следствию. А Забродову повредить, знаете ли,
трудно. Больше, чем он сам себе навредил, вы ему не навредите.
- Ну, конечно, - с недоверием в голосе откликнулась Алла Петровна.
- Уверяю вас. Я, вообще-то, не имею права, но раз такое дело... Сторож в
гараже
видел убийцу. Лица он не разглядел, но зато уверен, что человек, застреливший
Старкова, был одет в камуфляж. Это вам ни о чем не говорит?
Алла Петровна обернулась, держа в руках заварочный чайник. Она кусала губы
и
сильно хмурилась.
- Мало ли что - камуфляж, - медленно проговорила она. - Камуфляжа этого
на любом базаре навалом.
- Вы просто прирожденный адвокат. Камуфляж сам по себе действительно ни о
чем не говорит, но вот вкупе со вчерашней ссорой наводит на некоторые мысли. Как
вы полагаете?
- Н-не знаю, - задумчиво проговорила Алла Петровна, совершая чайником
осторожные круговые движения, чтобы чай быстрее заваривался. - А почему
охранник не разглядел лица?
- А, - отмахнулся Гранкин, - старый прием. Чулок на голову, и ты Фантомас.
Шинкарев вдруг вспомнил о том, что второй чулок до сих пор лежит в кармане
его куртки, и на мгновение закрыл глаза. Вот так и попадаются, подумал он. Вот
так
вас, дураков, и ловят...
Разговор между тем продолжался так, словно Сергея Дмитриевича вовсе не
было
на кухне. Это его вполне устраивало: нужно было отдышаться и решить, что со всем
этим делать. Надо же, подумал он, куда меня занесло...
За писателей взялся. Это жена мне уши прожужжала:
Старков, писатель, презентация... Черт, я ведь даже не знаю, где он живет.
Я не
знаю, а мой непутевый братец знает. Он, наверное, вообще знающий парень,
сообразительный. Однако, пора и мне пошевелить извилинами.
Забродов... Что ж, Забродов так Забродов.
- в десять? Так рано?
- Так ведь они же поссорились, - словно оправдываясь, отвечала Алла
Петровна. - И потом, я не помню точного времени. Может быть, была половина
одиннадцатого.
- Неважно. Все равно Старков был убит намного позже, и нет никаких
доказательств того, что он поехал домой... А кстати, Сергей Дмитриевич, давайте
мы
вас спросим!
- А? - встрепенулся Сергей Дмитриевич. - Меня? О чем?
- Ну, вы же, наверное, в районе одиннадцати часов были дома?
- Нет, - не подумав, ляпнул он, но тут же поправился. - То есть, да,
конечно.
Просто в районе одиннадцати.., точнее, даже в начале двенадцатого я выносил
мусор,
и вот...
Он оборвал фразу, не закончив, и тут же испугался, что сейчас спросят,
что,
собственно, должно означать это его "вот", но спросили о другом.
- А вы, случайно, не встретили вашего соседа? Если с презентации он поехал
прямо домой, то вы вполне могли столкнуться на лестнице.
- Нет, - сказал он, поймал удивленный взгляд жены и понял, что загнал себя
в
волчью яму собственной глупой болтовней.
- А машина Забродова стояла во дворе? У него старый "лендровер"...
- Знаю. Нет, не стояла.
Теперь Сергей Дмитриевич попер напролом. Он шел ва-банк, зная, что терять
уже нечего, и никакая ложь не изменит того факта, что жена все поняла. Одно
коротенькое "нет" решило дело, и теперь он мог спокойно громоздить вранье на
вранье - жене и так все было ясно, и все теперь зависело только от нее.
- Я вам даже больше скажу, - продолжал он, закусив удила. - Я только что
вспомнил. Где-то около часа ночи я вышел на кухню покурить. Окно у нас тут, как
видите, во двор... Так вот, "лендровера" на стоянке не было. Я еще, помнится,
удивился: где это нашего соседа носит?
Майор значительно посмотрел на Аллу Петровну.
- Вот видите.
- Да, - тихо сказала она, глядя в пол, - вижу.
- Тогда подпишите протокол, - оживился Гранкин, - и я, пожалуй, пойду.
Что-то я у вас засиделся.
- А чай? - очень натурально удивился Шинкарев.
- Да какой уж теперь чай... Забродова вашего, между прочим, до сих пор
дома
нет. Боюсь, подался в бега. Надо искать.
- Удачи вам, - все так же тихо сказала Алла Петровна.
До самого вечера они не сказали друг другу ни слова. Алла Петровна
закрылась в
спальне, а Шинкарев весь день бродил, как неприкаянный, между гостиной и кухней,
куря сигарету за сигаретой и мучительно пытаясь понять, как ему быть и что
делать
дальше. Несколько раз он подходил к дверям спальни, а один раз даже взялся за
ручку,
но открыть так и не отважился.
Он чувствовал, что гибнет, но страшнее этого было ощущение, что он теряет
жену. Только теперь он понял, как много значила в его жизни Алла Петровна и
насколько важной была для него их близость. Неважно, каким словом это называть:
любовь, привычка, совпадение взглядов... Единственно важным казалось то, что за
все
эти годы они ни разу не предали друг друга, и даже тетерь, когда то, что с ним
творилось, стало для Аллы Петровны очевидным, она не выдала мужа.
А теперь, за этой закрытой, даже не запертой дверью она уходила от него,
отдаляясь с каждой секундой.
Она все поняла, в этом не было сомнений. У нее был цепкий, быстрый ум, и
то,
что она ничего не сказала майору, было, конечно же, сознательно принятым
решением. Она поняла все в то же мгновение, как он солгал, взвесила все плюсы и
минусы, в доли секунды приняла решение и поддержала его ложь, не выдав себя ни
взглядом, ни дрожанием ресниц...
Она была прекрасной женщиной, и рядом с ней Сергей Дмитриевич вдруг
почувствовал себя маленьким, ничтожным и очень грязным. Все его переживания, все
попытки как-то исправить положение и даже связаться со своим двойником рядом с
ее
молчанием выглядели копошением опарышей в выгребной яме. Она стремительно
уходила от него, потому что кто же станет жить под одной крышей с маленьким,
ничтожным и вдобавок кровожадным чудовищем?
Он метался по квартире, как раненый тигр, перебирая в уме слова, выдумывая
одну ложь за другой и немедленно отбрасывая их - все, что он мог придумать,
никуда не годилось. Жена видела его насквозь, и обмануть ее было делом
немыслимым. Это тебе не майор Гранкин... Убить ее? Шинкарев горько улыбнулся.
Все его существо восставало против этой сумасшедшей идеи.
Только в состоянии полного умоисступления он мог хотя бы мысленно
совместить эти слова в одно безумное, совершенно лишенное смысла словосочетание:
убить жену. Жену. Живую, теплую, с сильными красивыми руками и карими глазами,
которые все понимают. Взять в руки топор и ударить - по живому, по теплому,
родному... И потом, что это даст? Так он только выдаст себя, и больше ничего.
Убить себя? Нет, страшно, все равно ничего не выйдет. Что же делать?
К вечеру Алла Петровна вышла из спальни. Бледно улыбнулась, отводя
покрасневшие глаза, поправила перед зеркалом в прихожей прическу и буднично
сказала:
- Пойдем пить чай.
Они пили чай, сидя перед телевизором, и молчали.
Он радовался тому, что она рядом, и мучился от того, что это ненадолго.
Допив
чай, она унесла посуду на кухню, вернулась, выключила телевизор и сказала:
- Давай ложиться.
Он лег и вытянулся во всю длину, отстранившись от нее настолько, насколько
позволяло общее одеяло, и ощущая себя окаменевшим бревном, миллион лет
пролежавшим в песке. Вдруг она зашевелилась, прижалась всем своим упругим,
горячим телом к его каменному боку и тихо прошептала в самое ухо, щекоча его
рассыпавшимися волосами:
- Давай...
- Что? - не поверил он. - Как... А как же, ведь у тебя... Ты говорила, что
началось...
- Не болтай, - шепнула она. - Началось и кончилось. У женщин так бывает,
особенно у таких старух, как я. Давай, дурачок, я соскучилась.
Мозг Сергея Дмитриевича бунтовал, полагая такую идею противоестественной,
но организм гнул свое, и он медленно, робко обнял жену непослушными руками. Она
выгнулась, поворачиваясь так, чтобы ему было удобно, и он махнул на все рукой,
медленно погружаясь в ее тепло.
Потом, уже засыпая, он услышал ее голос:
- Я тебя никому не отдам. Слышишь?
- Слышу, - пробормотал он сквозь сон. - Что ты говоришь?
- Муж и жена - одна сатана, - сказала она с хриплым грудным смешком. -
Сережа, - позвала она вдруг, - Сережа, погоди, не спи.
- Ммм? - промычал Сергей Дмитриевич, понимая, что надо бы проснуться, но
не в состоянии разлепить веки.
- Сережа, ты выбросил второй чулок?
Шинкарев разом пришел в себя и сильно вздрогнул.
- Н-нет... Не успел...
Врать было бесполезно, да он и не хотел больше врать - по крайней мере,
ей.
Муж и жена - одна сатана, и она с блеском это доказала.
- Отдай мне, - попросила она. - Прямо с утра отдай.
- Зачем? Сам выброшу.
- Не надо выбрасывать. Я хочу его надеть.
- На голову? - спросил он и понял, что сморозил глупость даже раньше, чем
она рассмеялась.
- Вот чудак... Что за странная мысль? На ногу. Мне кажется, что в одном
чулке
будет даже пикантнее.
Это был удар ниже пояса. Отброшенное одеяло полетело в сторону, и он
набросился на нее так, как не набрасывался даже в первый год семейной жизни. Это
длилось гораздо дольше, чем обычно, и Шинкарев весь покрылся испариной, хотя
обычно не слишком утруждал себя в постели, предоставляя потеть жене.
Когда это, наконец, закончилось, и он, обессилев, упал лицом в подушку,
она
набросила на него одеяло, поцеловала в безволосую макушку и шепнула:
- Спи, родной. Я с тобой, не бойся.
Шинкарев не услышал - он спал.
...Проснувшись, он ощутил странный дискомфорт.
Зверски болела голова, но дело было не только в этом.
Попробовав шевельнуться, он обнаружил, что связан по рукам и ногам
бельевой
веревкой.
Сон, подумал он и огляделся. Страшный сон...
Алла Петровна сидела на пуфике у его изголовья и смотрела на него
страшными,
глубоко запавшими глазами, обведенными темными кругами. Посмотрев на жену, он
решил, что это точно сон: за одну ночь жена не могла так сильно постареть.
Голова трещала так, что, казалось, вот-вот развалится. Он что-то не мог
припомнить, чтобы во сне у него что-нибудь болело. Неужели это было наяву?
- Что случилось? - спросил он. - Кто меня связал?
- Я, - ответила Алла Петровна. Только сейчас он заметил, что шея у нее
плотно, в несколько слоев, обернута цветастой косынкой, которую она обычно
повязывала поверх бигуди. И голос". Голос у Аллы Петровны был хриплый, как у
алкоголички с двадцатилетним стажем.
- Ты что, простудилась? - спросил он просто для того, чтобы не молчать.
Лежать перед ней голым и связанным было невыносимо странно.., да нет, пожалуй,
не
странно, а страшно.
- Да, - прохрипела она, медленно, как в кошмарном сне, развязывая косынку.
Наконец, косынка, упала, и он увидел на белом, как мрамор, горле темные следы,
которые складывались в отчетливый отпечаток пятерни. - Мне пришлось ударить
тебя по голове лампой.., сильно ударить.., и связать. Я боялась, что ты очнешься
и...
- Что здесь было?! - крикнул он и сморщился от нестерпимой боли в голове -
настольная лампа у них была большая, на увесистой бронзовой подставке.
- Разве ты не видишь? - с какой-то покорной обреченностью спросила она. -
Ты изнасиловал меня и пытался задушить. Ты рычал. Ты.., ты был не ты.
Шинкарев заплакал. Слезы текли по щекам, и он чувствовал, как намокает
подушка, но не мог утереться - руки были связаны.
- Да, - прошептал он, - это был не я.
Она пересела на кровать, погладила его по остаткам волос и стала неумело,
дергая и причиняя ему боль, развязывать веревки.
- Я с тобой, - шептала она. - Я тебя не брошу. Я тебя вылечу, хороший мой,
любимый Сергей Дмитриевич Шинкарев плакал.
Глава 13
Дождя не было, но он готов был начаться в любую минуту. Тучи шли над
крышами микрорайона, как наступающие войска, и их неумолимое движение легко
было засечь невооруженным глазом. Они были разными по оттенку и плотности, а
когда они вдруг редели, расползаясь в стороны рваными тающими клочьями, в
просветах вместо голубизны виднелся все тот же серый цвет, только более светлого
оттенка - тучи были многослойными. Москва, как всегда, деловито и бестолково
копошилась под этим многослойным сырым одеялом, уже которую сотню лет подряд
торопясь во все стороны одновременно и оттого оставаясь на месте, словно
гигантских
размеров банка с реактивами, внутри которой между молекулами домов метались
озабоченные электроны, ионы, протоны и прочая химико-физическая мелочь, сегодня
по случаю подступающего дождя поголовно вооруженная зонтами.
Полковник Мещеряков, сильно наклонившись вперед и задрав голову, посмотрел
на небо из-под лобового стекла. Он увидел приближающийся дождь - огромную,
синевато-серую плотную тучу, цельную, как кирпич, без лохмотьев по краям, - от
которой вниз, к нагромождению крыш, тянулись широкие косые полосы все того же
серого цвета. Где-то уже лило, и Мещерякову вдруг стало интересно, как все это
происходит внутри тучи. Про конденсацию, статическое электричество и прочую
ерунду он более или менее знал, но вот как все это выглядит на самом деле? Как
мельчайшая водяная пыль собирается в капли? На чем они там держатся, прежде чем
набухнут, потяжелеют и упадут? Интересное, должно быть, зрелище, подумал
полковник. Капли, висящие в воздухе без всякой поддержки...
Точно так же и в жизни, подумал он, откидываясь на спинку сиденья,
закуривая и
косясь на часы. Вроде бы над тобой не каплет, но молекулы неприятностей носятся
в
воздухе, собираются вместе, сливаются в один шарик, который постепенно набирает
вес и объем, и в один прекрасный день - шлеп! - и прямо тебе в лоб. И хорошо,
если
он один, этот шарик. И потом, кроме дождя, бывает ведь еще и град. А вот как,
интересно знать, смерзаются в воздухе градины? Они ведь бывают здоровенными, с
голубиное яйцо... Должны бы, по идее, упасть раньше, чем достигнут таких
размеров.
А?
Мещеряков раздраженно отогнал посторонние мысли, помянув недобрым словом
Забродова. Никогда полковник Мещеряков не задумывался о подобных вещах, а когда
Забродов начинал приставать к нему со всякой чепухой вроде этой, неизменно
посылал приятеля к черту, чтобы не пудрил мозги. А вот теперь и сам туда же.
С кем поведешься, от того и наберешься. Оказывается, сумасшествие
действительно заразно.
Забродов не выходил у Мещерякова из головы со вчерашнего дня, когда к нему
в
кабинет, предварительно договорившись по телефону о встрече, явился этот
милицейский майор, фамилия которого наводила на мысли о граненом стакане и всех
вытекающих из этой популярной посудины последствиях. Майор интересовался
Забродовым, причем интересовался как-то нехорошо, явно с профессиональной точки
зрения. Уловив из майорских полунамеков, зачем ему нужен Илларион, Мещеряков
хотел вслух обозвать Гранкина дураком, но сдержался: работа, которую должен был
проделать майор милиции, чтобы выйти на полковника ГРУ, притом не на какого
попало, а именно на того, который был в курсе и мог ему помочь, дураку была явно
не
под силу.
Конечно, дуракам везет, но ГРУ - это все-таки не та система, которую можно
прошибить при помощи слепой удачи. Во всяком случае, Мещеряков привык считать
именно так, и раз так, то у Гранкина наверняка были самые серьезные причины
искать
Забродова, иначе не стоило и огород городить.
Мещеряков позвонил Иллариону, и тот, конечно же, немедленно ответил, а
когда
трубку взял Гранкин и начал пугать Забродова вертолетами и всероссийским
розыском, полковник понял, что майору нужна голова его бывшего подчиненного и
лучшего друга действительно до зарезу, и немедленно пожалел о том, что
согласился
разговаривать с милиционером. Улики уликами, законность законностью, но речь шла
о Забродове. Мещеряков вдруг понял, что ему безразлично, убил Илларион когонибудь
или нет. Даже если и убил, то у него наверняка были на то очень веские
причины. Как ни цинично это звучало, Забродов все время кого-нибудь убивал.
Просто он был так устроен, что любая мразь, входя с ним в контакт,
рисковала в
ближайшее время проснуться в гробу.
Мещеряков понимал, что попытки действовать по официальным каналам ни к
чему не приведут. Добро бы еще Илларион продолжал служить - тогда, пожалуй, его
вытащили бы и из камеры смертников. А так...
К тому времени, как у полковника закончилось совещание, во время которого
звонил Илларион, Забродова уже арестовали. Мещеряков немедленно принялся
звонить Сорокину, с которым они познакомились и, можно сказать, сдружились опять
же благодаря Иллариону, но полковник Сорокин, по словам дежурного, был на какойто
операции - бродил по сырому осеннему лесу с пистолетом в руке или, наоборот,
пыхтя, карабкался на двенадцатый этаж по темной лестнице - опять же, с
пистолетом в одной руке и с рацией в другой. "Развлекается, сволочь, -
несправедливо подумал Мещеряков. - Не сидится ему в кабинете. Легендарный
комдив - впереди, на лихом коне... Такой же хулиган, как и Забродов".
Сорокина ему удалось поймать только в воскресенье утром, позвонив к нему
домой.
- Он еще спит, - сообщила ему по телефону полковничья жена приглушенным
голосом.
- Мне очень жаль, - сказал ей Мещеряков, успевший за сутки взвинтить себя
до состояния, близкого к нервному срыву, - но дело очень срочное. Разбудите его,
пожалуйста.
Было восемь утра, и Мещеряков решил, что полковнику милиции стыдно
дрыхнуть допоздна - даже в воскресенье.
В трубке воцарилось долгое молчание, а потом заспанный голос Сорокина
раздраженно прорычал:
- Какого черта?
- Здравствуй, полковник, - грубовато сказал Мещеряков. - А ты здоров
дрыхнуть. И в трубку рычишь, как генерал. А если бы на начальство нарвался?
- Мое начальство знает, что я лег час назад, - проворчал Сорокин. - Это
ты,
Мещеряков? Конечно, ты, у кого еще ума хватит...
- У Забродова, например, - сказал Мещеряков, стискивая зубы - нервишки у
него расходились прямо-таки непозволительно. "Дерьмо, - подумал он. - Посадят
Иллариона - плюну на все, переодену в гражданку пяток ребят и расковыряю зону к
чертовой матери.
А Гранкина перееду на служебном автомобиле. Шофера потом как-нибудь
отмажу. Нажму на гаишников, и окажется, что майор Гранкин в пьяном виде
выскочил на проезжую часть. О чем я думал, когда сдал этому менту Забродова? Эх
ты, полковник..."
- Да, у Забродова ума хватит, - согласился Сорокин. - Как у него дела,
кстати?
- Бывает хуже, но редко. Он в СИЗО.
- Мать-перемать... В чем дело?
- Не по телефону.
- Ах, чтоб тебя... Ты где? Подъехать сможешь?
- Через полчаса буду.
- Ага, давай. Я спущусь.
Прежде, чем Сорокин положил трубку, Мещеряков успел расслышать
отдаленный женский голос, который весьма категорично объяснял Сорокину, что тот
сошел с ума, если думает, что его выпустят из дома. Несмотря на снедавшее его
беспокойство. Мещеряков улыбнулся: наша служба и опасна, и трудна...
В этом плане Мещерякову было проще, чем Сорокину: жена опять была за
границей, на этот раз в Вене, на каком-то очередном не то симпозиуме, не то
коллоквиуме. Она так часто разъезжала по заграницам, что Мещеряков порой в шутку
подумывал о том, что было бы неплохо завербовать ее для работы в разведке, а
Забродов так и вовсе во всеуслышание заявлял, что жена Мещерякова не просто
полковница, но и сама является полковником внешней разведки и именно по этой
причине появляется дома раз в месяц на неделю. "Что вы ржете, дурачье? -
раздраженным тоном спрашивал Забродов у благодарных слушателей. - Вы что
думаете, она в нашей разведке служит? Держите карман шире!
Моссад, дорогие россияне! Приедет она домой, скачает из Мещерякова
информацию, и обратно в Вену, а там уже друг-полковник Рабинович ждетдожидается,
шекели на баксы меняет, чтобы было чем заплатить ценному
сотруднику..."
Да, Забродов, подумал полковник с невольной улыбкой. Вот и довел тебя твой
язык до беды. Это же надо было додуматься: втолковывать писателю, что он написал
дерьмовую книгу!
Он уже знал, в чем дело, из вчерашних утренних газет, и теперь, когда
сидел за
рулем своей машины, поджидая Сорокина, пахнущий свежей типографской краской
экземпляр "Спецназа в локальных войнах" лежал у него под рукой. Мещеряков успел
пролистать книгу и удивлялся только одному: как это Забродов не попытался забить
ее в глотку этому писаке. Поперек, мать его... А уж если не попытался сразу, то
потом
наверняка плюнул и махнул рукой. Это же надо быть полным психом, чтобы
предположить, что Забродов полночи сидел в гараже и поджидал писаку, чтобы
свести
счеты.
Мещеряков вздохнул: уж кто-кто, а он-то знал, что правда и правосудие
порой
имеют очень мало общего.
Упечь человека за решетку - плевое дело.
"Ни хрена у вас не выйдет, - решил Мещеряков. - В крайнем случае, я его
действительно отобью и переправлю за бугор под надежным прикрытием. Вот только
сам он вряд ли на это согласится. Он ведь у нас с придурью, блаженный. Выдернешь
его из зоны, а он, вместо того, чтобы уехать и жить себе спокойненько в
особнячке на
берегу Ла-Манша, полезет выяснять, кто прав, кто виноват. Выяснит, свернет
виноватому шею, и опять придется его выручать".
"И выручишь, - сказал он себе. - Он столько раз тебя выручал, что с ним до
самой смерти не расплатиться. Служба службой, но с годами начинаешь понимать,
что есть вещи поважнее очередных званий, орденов и даже государственных
интересов. Тем более, что Илларион наверняка ни в чем не виноват, и все это -
какоето
чудовищное недоразумение, грандиозная подстава, западня, в которую Забродова
как-то угораздило свалиться".
Он снова посмотрел на часы, уже начиная раздражаться, но тут дверь
подъезда
хлопнула, и тут появился Сорокин. Он был одет по-домашнему, в растянутые
спортивные шаровары и вязаную кофту без пуговиц, при взгляде на которую в памяти
у Мещерякова всплыло полузнакомое слово "шлафрок". Слово это наверняка означало
что-то другое, но удивительно подходило к этой темно-зеленой распашонке с
поясом.
Незавязанный пояс свободно болтался концами вниз, и под распахнувшейся кофтой
виднелась затрапезная майка с динамовской эмблемой на груди. Мещеряков опустил
глаза, ожидая увидеть домашние тапочки, но на ногах у Сорокина красовались
остроносые черные полуботинки явно казенного образца с развязанными шнурками.
- Насилу вырвался, - признался Сорокин, поспешно ныряя в машину. -
Заводи, пока не спохватилась.
- Ушел с боем? - с усмешкой спросил Мещеряков, запуская двигатель.
- Что я, самоубийца? Она в туалет, а я за дверь. Вернусь, голову оторвет,
-
добавил он с тоской.
Мещеряков тронул машину с места и медленно поехал вдоль улицы - ссориться
с женой Сорокина ему не хотелось.
Сорокин сидел рядом, время от времени непроизвольно зевая и со скрипом
потирая небритые щеки. Глаза у него были красные, как у кролика, и все время
норовили закрыться.
- Где тебя носило? - поинтересовался Мещеряков. - Со вчерашнего дня
дозваниваюсь.
- Один чудила где-то раздобыл пулемет, - зевая, сказал Сорокин, - и
опробовал машинку на собственной семье. Потом сел в машину и дал тягу. Насилу
нашли.
Представляешь, засел, зараза, в старом доте. Дот в чистом поле, и обстрел
круговой. Пока мы его оттуда выковырили...
- Псих, - сказал Мещеряков.
- Да нет, просто белая горячка. Очухался - полосы на себе рвал, башку
пытался
о стену разбить. Детей у него двое было, и жену, как я понял, он любил... Водка
нынче,
брат, пошла такая, что не знаешь, где ты наутро проснешься - за решеткой или в
морге.
Мещеряков крякнул.
- Ладно, полковник, - сказал Сорокин, - давай-ка ближе к делу, пока я
прямо
тут у тебя не заснул.
Да и жена нервничать будет. Она же не виновата, что муж у нее - мент.
- К делу так к делу. Ты майора Гранкина знаешь?
- Знаю. Грамотный мужик, хотя по виду не скажешь.
- Гра-а-амотный, это да.
...Поділитися у соцмережах
