Жанр: Боевик
(Инструктор Спецназа ГРУ 1-10)
...а оглянулась на стоявшего в углу под вешалкой Сорокина.
- Не обращайте на нас внимания, - сказал полковник. - Мы уже уходим. И
потом, мы пьяны так, что наутро ничего не вспомним. И.., мне тоже жаль.
Мещеряков!
- громко окликнул он, заглядывая в комнату, - Где ты там?
- Сигареты ищу, - раздался в ответ раздраженный голос Мещерякова.
- В кармане посмотри.
- Точно, в кармане... Вот спасибо!
- Не за что. Пошли скорее.
В прихожей образовалась короткая неловкая сумятица, но в конце концов
Сорокин вытащил упирающегося Мещерякова за дверь, попрощался с Илларионом и
Аллой Петровной, и стало слышно, как полковники шумно спускаются по лестнице.
Он повернулся к Шинкаревой. Выглядела Алла Петровна именно так, как должна
выглядеть женщина, у которой несколько часов назад арестовали мужа, и не просто
арестовали, а по подозрению в том, что он - маньяк-убийца. Глаза были сухими, но
белки казались розоватыми, веки припухли, а нос некрасиво покраснел, натертый
носовым платком. Платок и сейчас был при ней, судорожно сжатый в руке.
- Я хотела извиниться, - сказала она сухим ломким голосом. - Понимаю, что
мои извинения могут показаться вам неуместными, но... Мне правда очень жаль. В
том, что произошло с вами, есть часть и моей вины.
- В моей жизни случались вещи пострашнее, чем проколотые шины или трое
суток в камере, - успокоил ее Илларион. - Забудьте вы об этом. Вам сейчас нужно
беречь силы, они вам пригодятся. Признайтесь только: вы ведь обо всем знали?
Она кивнула.
- А что я могла сделать? Я пыталась помочь, но он...
Она вдруг разрыдалась. Некоторое время Илларион молча стоял, не зная, как
поступить, а потом осторожно погладил женщину по голове. Алла Петровна
немедленно прижалась к нему, продолжая плакать. Илларион не отстранился,
понимая, что она нуждается в поддержке.
Прикосновение женщины, на которую он совсем недавно поневоле заглядывался,
сейчас не волновало его, вызывая лишь легкую грусть.
- Будь оно все проклято, - сквозь слезы твердила Алла Петровна, - будь оно
проклято(tm) Эта жизнь изуродовала мужа, а теперь его будут судить и, может
быть,
даже расстреляют".
- Не расстреляют, - сказал Илларион. - Сейчас не расстреливают. Ну, не
плачьте. Что же теперь...
- Вы не понимаете, - давясь слезами, с трудом проговорила она. - Мне
страшно. Холодно и страшно.
Пленка на окне все время шевелится, шуршит... Мне кажется, я тоже схожу с
ума.
Все время вздрагиваю, оборачиваюсь, как будто он здесь... Он пытался меня убить.
Вот, смотрите.
Она отстранилась, закинула голову, и Забродов увидел у нее на шее темные
отпечатки. Еще он увидел совсем рядом со своим лицом полные слез расширенные
глаза и полуоткрытые губы, за которыми влажно поблескивала жемчужная полоска
зубов. Она едва заметно подалась к нему, он почувствовал под своими ладонями ее
узкие плечи, и тут мысль, целый день ускользавшая от него, не давая покоя, вдруг
четко, как транспарант, проступила в мозгу.
- Я вас понимаю, - сказал он. - Если хотите, можете переночевать у меня. Я
постелю себе на кухне.
- Я не знаю, - растерянно проговорила она, отступая от него на шаг. -
Боюсь,
я буду неверно понята...
- Кем?
- Да хотя бы соседями...
- Плевать на соседей. Речь сейчас не о них, а о вас.
Вы не поверите, но у меня тоже бывали моменты, когда отдал бы все, лишь бы
знать, что поблизости есть хоть один человек, который в случае чего придет на
помощь или хотя бы выслушает. Так постелить вам?
Она внимательно посмотрела на него.
- Вы какой-то ненормально добрый, - сказала она. - Только зачем же вам
спать на жестком полу?
У меня нет предрассудков...
- Зато у меня, к сожалению, есть, - мягко ответил Илларион. - Если
захотите,
мы можем вернуться к этому разговору позже, когда вы немного придете в себя.
Не хочу, чтобы под влиянием минутной слабости вы сделали что-то, о чем
станете жалеть потом.
- Я вам противна, - утвердительным тоном сказала она. - Ничего
удивительного...
- Вы мне очень нравитесь, - возразил Илларион. - Присядьте, сейчас я
проветрю комнату и постелю. А завтра добудем стекло и застеклим ваше окно.
Куда это годится - встречать зиму с разбитым окном?
Пока он проветривал комнату и убирал со стола, Алла Петровна приготовила
ему
чай.
- Пейте, - сказала она, протягивая чашку.
- Спасибо. А вы?
- А я не хочу. Пойду умоюсь, а то я, наверное, похожа на привидение.
Она ушла. Илларион еще некоторое время постоял, держа в руке чашку, а
потом
аккуратно вылил чай в раковину - пить совершенно не хотелось.
Глава 18
Он открыл глаза и сразу понял, что виски и коньяк сыграли с ним злую шутку -
вместо того, чтобы лежать и обдумывать пришедшую ему в голову мысль, он заснул.
Он не стал шевелиться и даже снова закрыл глаза, оставив лишь маленькую
щель,
чтобы можно было сквозь полупрозрачную завесу ресниц видеть красно-сине-зеленые
сполохи рекламы за окном.
Он лежал, ощущая лопатками, спиной, ягодицами твердые доски пола, и вдыхал
удушливую вонь паленой бумаги, становившуюся сильнее с каждой секундой.
"Книги, - подумал он. - Черт подери, книги!"
Огромным усилием воли он заставил себя лежать неподвижно. Скорее всего, это
были еще не книги. Если бы занялись книги, в соседней комнате уже бушевало бы
ревущее пламя - старая бумага горит хорошо, так же, как и растрескавшаяся от
времени кожа переплетов.
"Пигулевского сейчас наверняка хватил бы инфаркт, - подумал Илларион. -
Книги - последнее, что у него осталось. Вон как он испугался, когда Репа чуть не
вломился на джипе к нему в витрину. Репа... Вот она, эта мысль: Репа. Репа,
приятель,
где же все-таки ты наглотался снотворного? Ты сказал, что решил заглянуть ко мне
по
дороге из казино. Из какого, интересно было бы узнать?"
Из комнаты доносилось тихое потрескивание и струйками тянулся невидимый в
темноте дым. Вскоре дверной проем озарился неровными тускло-оранжевыми
вспышками.
"Неужели это все? - подумал Илларион. - Неужели этим и ограничится? Не
может быть. Слишком ненадежно".
Он продолжал ждать. Казалось, он лежал так целую вечность, хотя с момента
его
пробуждения прошло не более тридцати секунд. "Еще немного, и придется вставать,
- подумал Забродов, - иначе все сгорит к чертовой матери." Он представил себе,
как
все это должно было бы выглядеть по замыслу автора, и почти наяву увидел
сообщение из сводки происшествий:
"Гражданин З., находясь в нетрезвом состоянии, курил в постели, что привело
к
возгоранию... Потерпевшего спасти не удалось."
"Ну, что ты тянешь? - мысленно обратился он к тому, кто почти неслышно
двигался в соседней комнате, разводя погребальный костер. - Давай быстрее, там
же
книги."
Наконец, послышались легкие шаги, в освещенном дымным оранжевым светом
дверном проеме мелькнула быстрая, хищно сгорбленная тень. Илларион задышал
глубоко и ровно, стараясь не кашлять от разъедающего легкие дыма.
Шаги приблизились, тень легко склонилась над лежащим на полу человеком, и
сквозь полуприкрытые веки он увидел стремительный сине-зеленый отблеск рекламы
на отполированной стали.
- Сдохни, мразь! - прозвучал искаженный яростью голос.
Забродов перехватил руку с ножом в нескольких сантиметрах от своего горла и
открыл глаза.
- Это не по адресу, - спокойно сказал он. - Вам в драмкружок.
Ему пришлось выпустить руку с ножом и стремительно отдернуть голову,
спасаясь от яростного удара, нацеленного прямо в лицо - он не учел, что у убийцы
может быть два ножа, и чуть не поплатился за свое благодушие.
"Черт подери, - подумал он, откатываясь в сторону и вскакивая на ноги, - это
же
мои ножи! Хорошо, что у меня на стене не висит пулемет!"
Сталь снова блеснула в опасной близости от горла.
Илларион ушел от удара с ленивой и плавной грацией профессионального
танцовщика, внимательно следя за мечущейся перед глазами, издающей сдавленное
рычание тенью и никак не решаясь ударить, чтобы разом прекратить это безобразие.
- Может быть, довольно? - спросил он. - Вы же сами видите, что ничего не
выходит, так к чему эти глупые танцы?
Тень ответила сдавленным ругательством и стремительно перекрестила воздух
двумя ножами.
- Не порежьтесь, - предостерег Забродов, отступая к дверям.
Дым позади него густел, сухое потрескивание усиливалось, и он начал понастоящему
беспокоиться за книги. Добравшись до дверей в комнату, он бросил
короткий взгляд через плечо и осатанел.
- Черт бы вас побрал! - закричал он. - Кто вас надоумил разводить огонь
возле
стеллажей?! На диване надо было, на диване, неужели не ясно?!
Он выбил из рук убийцы один нож, небрежно смахнул в сторону второй, отвесил
звучную оплеуху по скрытой черным чулком щеке и метнулся к уже начавшему
лениво гореть стеллажу, по пути сорвав с дивана одеяло. Кашляя от дыма и осыпая
проклятьями дилетантов, которые приходят убить человека, а расправиться могут
только с книгами, он стал душить огонь одеялом. В комнате сразу стало темнее,
только полыхала реклама за окном, да светился медленно расширяющимся
полукрутом мигающих красных огоньков тлеющий ковер на полу. Илларион затоптал
их босыми ногами, с удивлением отметив про себя, что это совсем не больно, и
метнулся к окну - дышать в квартире уже было нечем. По дороге он опять сбил с
ног
бросившегося наперерез убийцу, но извиняться не стал.
Он рванул раму на себя, давая доступ свежему ледяному воздуху, и обернулся
как
раз вовремя, чтобы направленное под лопатку острие ножа безобидно чиркнуло по
ребрам. Это было неприятно, бок сразу начал мокнуть и тупо ныть. Илларион снова
поймал убийцу за Руку, сжимавшую нож с широким, слегка изогнутым на конце, как
птичий клюв, украшенным богатым орнаментом лезвием.
- Всякое терпение имеет предел, - сказал он. - Этому ножу четыреста лет,
можете вы это понять? Он не предназначен для выпускания кишок.
В ответ полоснули ногтями по щеке, едва не задев глаз, и вцепились зубами в
запястье. Это уже было просто смешно, и даже не смешно, а жалко. Илларион как
раз
собирался об этом сказать, и тут его со страшной силой ударили коленом в пах.
Забродову стало не до нравоучений, поскольку природа, сотворившая мужчину
бойцом и добытчиком, не позаботилась хоть как-то защитить его самое уязвимое
место. Сколько ни накачивай мускулатуру, сколько ни тренируй рефлексы - одинединственный
удачный удар ниже пояса способен заставить задуматься даже самого
умелого бойца.
Илларион Забродов задумался так сильно, что его согнуло в три погибели. Если
бы
было не так больно, он непременно засмеялся бы, настолько нелепым было
положение. "Вот они, плоды книжного воспитания", - подумал он, с трудом
уклоняясь от страшного, нанесенного сверху вниз удара - точно такого же, каким
была убита Жанна Токарева. Нож мелькнул мимо его щеки и тут же ринулся обратно
- снизу вверх, целясь изогнутым кончиком в горло, как змея.
Забродов понял, что с него довольно. Помимо вполне реальной возможности
отправиться на тот свет, существовал риск, что на шум и запах дыма сбегутся люди
и
застанут его, полураздетого, окровавленного, согнутого в три погибели, с
расцарапанной щекой, сражающегося с.., с этим. Он представил себе, как будет
потешаться Мещеряков, и решил, что на месте полковника сам он потешался бы
сильнее.
Нападать из скрюченного положения было неудобно, но он нашел выход.
Остановленный на середине смертельного удара нож отлетел в сторону, Илларион
схватил убийцу за лодыжку и сильно рванул на себя. Убийца потерял равновесие и,
не
успев даже понять, что произошло, упал на пол.
Раздался шум падающего тела, но кроме этого Илларион уловил еще какой-то
звук: глухой удар и тихий, но отчетливый треск, словно кто-то наступил на орех.
Забродов медленно разогнулся, одной рукой придерживая ушибленное место, а
другой схватившись за подоконник. Рука соскользнула с подоконника и коснулась
чуть теплой металлической поверхности с жестким ребром сварного шва. "Радиатор,
- подумал Илларион, - просто радиатор. Вот и все. Как неудачно получилось."
Убийца не шевелился. Илларион добрел до выключателя и включил свет.
Комната являла собой зрелище страшного разгрома.
Подожженный стеллаж и наполовину истлевший ковер все еще лениво дымились,
повсюду валялись разбросанные листы рукописи, которую Илларион начал когда-то,
чтобы поставить точку в одном давнем споре с Маратом Ивановичем Пигулевским, да
так и не закончил - остыл. "Теперь уже не закончу", - без сожаления подумал он,
и
это было правдой: рукопись послужила топливом для костра, разведенного на ковре.
Одно из ребер радиатора парового отопления было испачкано темной кровью, и
такая же темная лужа растекалась из-под головы лежавшего на полу под окном
человека. Человек был небольшого роста. На нем были светлые кроссовки маленького
размера и камуфляжный комбинезон. Лицо скрывал черный капроновый чулок.
Илларион не стал поднимать чулок - он и без того знал, кто это.
- Ах, как неудачно, - повторил Забродов и пошел звонить Сорокину.
Следствие по делу Аллы Шинкаревой закончилось в конце декабря. Дело не было
сложным благодаря найденному в квартире дневнику Аллы Петровны, и тянулось
почти два месяца только потому, что в производстве находилась масса других дел,
фигуранты которых были живы и здоровы.
По поводу дневника Сорокин сказал, что это дело обычное: редкий маньяк не
рассчитывает на признание и славу - если не прижизненную, то хотя бы
посмертную. Илларион на это ответил, что этот расчет, как правило, вполне
оправдывается: мало кто не знает, кто такие были Герострат, Наполеон, Адольф
Гитлер, Ли Харви Освальд и Чикотило. Присутствовавший при разговоре Мещеряков
почему-то обиделся за Наполеона и обозвал Иллариона пацифистом, Сорокин же
нехотя признал, что в чем-то Забродов прав.
Илларион и без него знал, что прав: посмертная слава Аллы Петровны
Шинкаревой распространилась по району со скоростью лесного пожара и к началу
декабря вышла далеко за его пределы, обежав по кругу едва ли не весь город и
рикошетом вернувшись на Малую Грузинскую. Из-за недостатка информации и в
результате неизбежных при передаче из уст в уста искажений эта мрачная легенда
приобрела такой вид, что Забродов вынужден был некоторое время отсиживаться то
дома, то в лесу, хотя там и было уже довольно холодно: по последней версии он
был
любовником Аллы Петровны, убившим сначала несчетное количество соперников, а
потом, на манер небезызвестного мавра, и самое Аллу Петровну, так что
возмущенные
граждане неоднократно натравливали на него милицию, совершенно остервенив ни в
чем не повинных сержантов.
Чтобы компенсировать понесенный Забродовым моральный ущерб, полковник
Сорокин пошел на серьезный должностной проступок и на одну ночь ссудил ему
дневник Шинкаревой. Илларион провел эту ночь за кухонным столом, на котором
стояли бутылка коньяку, стакан и пепельница. Дочитав, он еще долго пил коньяк
маленькими глотками и курил, глядя, как мигает за окном чертова реклама.
Дневник представлял собой любопытнейший человеческий документ, и
библиофил Забродов жалел о двух вещах: 6 том, что у него нет ксерокса и о том,
что в
наш век повальной секретности этот дневник никогда не будет опубликован. Чтиво
было весьма поучительное и, как не без легкого стыда признался себе Забродов,
очень
увлекательное.
То, что Алла Петровна постепенно, не торопясь, день за днем в течение
нескольких лет делала со своим мужем, можно было смело назвать совершенным
произведением искусства - в своем роде, конечно. Убедить стопроцентного
обывателя, лишенного всяческого честолюбия, агрессивности, гордости и иных
взрывоопасных добродетелей, в том, что он опасный маньяк - это ли не искусство?
Заставить строительного мастера, обладающего несокрушимой психикой ломовой
лошади, поверить в какое-то мифическое раздвоение личности - это ли не подвиг?
Это была совершенная, отточенная, как скальпель хирурга, по-восточному, даже
не по-человечески утонченная месть. За что? Насколько понял из дневника
Илларион,
за все подряд: за нищету, за одиночество, за бездетность... Бедняжке Жанне
Токаревой
просто не повезло: пьяный Шинкарев распустил руки, схлопотал по морде и был
замечен женой за этим интересным занятием. Убить Шинкарева было нельзя, он еще
мог пригодиться, и потому умерла скрипачка.
Механизм "раздвоения личности" был прост, как все гениальное. Каждый вечер
бедняга Шинкарев выпивал вместе со своим холодным чаем дозу сильнодействующего
снотворного, а по утрам находил "улики" - иногда фальшивые, подброшенные просто
для того, чтобы варево не остывало в горшке, а иногда самые настоящие. Дневник
был
написан так, что ничего не нужно было додумывать: аккуратные, выведенные
твердым, полумужским почерком строчки криком кричали о том, какое наслаждение
испытывала писавшая их женщина, трудясь над бесчувственным телом своего
благоверного, пачкая его краской и грязью, нанося ссадины на костяшки пальцев,
осторожно полосуя их бритвенным лезвием, наставляя синяки и шишки, уличавшие
его в ночных похождениях.
Разрешилась, наконец, и не дававшая покоя Иллариону тайна бесславной гибели
Репы. Гражданин Репнин жил дураком и умер, как дурак: просаживая ворованные
деньги в "Старом, Колесе", он подсел к бару и там, сидя на высоком табурете в
полуметре от барменши, стал громогласно рассказывать Дремучему, что намерен
навестить Забродова, поучить его уму-разуму и выпить с ним коньячку. На секунду
прервав свою речь, он заказал сто граммов, которые и были поднесены с маленькой,
оставшейся незамеченной задержкой, которая стоила ему жизни.
Фармацевта Ольгу Синицыну арестовали и, кажется, даже впаяли срок, на что
Забродов, поморщившись, сказал: "На безрыбье и рак - рыба".
Бабу Марфу арестовывать не стали, тем более, что ее имя значилось в списке
"кандидатов в небожители", который помещался на последней странице дневника.
Было там и имя Забродова, чему Илларион, несмотря на имевшие место в конце
октября события, искренне удивился. "Ну, что я ей сделал?" - спросил он у
Сорокина,
на что немногословный полковник коротко и ясно ответил: "Пренебрег". Илларион в
ответ покрыл его матом, что случалось с ним довольно редко, и ушел, хлопнув
дверью.
На это тоже были свои причины: в последнее время он часто видел во сне красивые
сильные руки Аллы Петровны, волосы, твердо очерченный рот и карие глаза, похожие
на августовские звезды.
Шинкарева выпустили из клиники где-то в середине декабря. Илларион видел
его.
Сергей Дмитриевич похудел, осунулся, стал бледен и еще более тих, чем раньше.
Вернувшись домой, он заперся на двое суток, а потом привез откуда-то стекло
и
собственноручно застеклил выбитое окно. Восемнадцатого декабря он вышел на
работу, и Илларион снова начал встречаться с ним по утрам на лестнице. После
третьей встречи он начал подумывать о том, чтобы изменить режим, но не стал
этого
делать:
Шинкарев сразу догадался бы, в чем дело, а ранить его и без того израненную
душу Илларион не хотел.
На четвертый день Шинкарев заговорил с ним.
- Простите, - сказал он. - Я хочу вас спросить.
Это вы.., ее...
Илларион посмотрел ему в глаза.
- Да, - сказал он. - Я убил ее. Поверьте мне, это вышло случайно.
- Какая разница? - сказал Шинкарев. - Пожалуй, так даже лучше. Она ведь не
мучилась?
- Ни секунды, - твердо ответил Илларион.
- - Ну вот. А там она мучилась бы всю жизнь. И я мучился, зная, что она
мучается. Впрочем, речь не обо мне.
Он явно хотел сказать что-то еще, но передумал и, опустив плечи, двинулся
вниз
по лестнице. Иллариону почудилось, что плечи у него подозрительно вздрагивают.
- Будь оно все проклято, - тихо пробормотал Забродов.
Книги, стоявшие на подожженном Аллой Петровной стеллаже, почти не
пострадали. Безвозвратно погибла только одна, и Илларион почти не удивился,
выяснив, что это была "Странная история доктора Джекила и мистера Хайда". Через
неделю после пожара он приобрел другой экземпляр - правда, не такой старый и
переведенный на русский язык. Это не очень огорчало: он сомневался, что когданибудь
захочет перечитать эту книгу.
В одиннадцать часов вечера тридцать первого декабря Илларион Забродов
торопливо миновал темную арку, которая вела во двор. Пробегая мимо своего
заснеженного "лендровера", он весело пнул его по заднему скату.
- С наступающим, старичок, - сказал он.
С кодовым замком пришлось повозиться: мешал объемистый, расползающийся
пакет, который Илларион прижимал к груди обеими руками. Наконец замок уступил,
дверь распахнулась с характерным щелчком, и Забродов поспешно вошел в подъезд.
Его торопливость объяснялась не только тем, что до наступления Нового года
оставалось меньше часа, но и тем, что за ним могла быть погоня: в компании, из
которой он улизнул, прихватив со стола кое-какие продукты, люди были в
большинстве своем веселые и решительные и могли вернуть его за стол даже и в
связанном виде.
Вскарабкавшись со своенравным пакетом на пятый этаж, Илларион с облегчением
свалил его в угол возле своей двери, немного поколебался, держа в руке ключ, а
потом
решительно пересек площадку и позвонил в дверь напротив. Не дождавшись ответа,
он
позвонил еще раз.
Наконец дверь отварилась.
- Здравствуйте, Сергей Дмитриевич! - весело сказал Илларион. - У меня беда:
стяжал продукты, а съесть их не с кем. По-моему, я там даже шампанское украл.
Коньяк у меня дома есть... Вы как? Посидим по-соседски. А? Новый год все-таки!
ПРОВОДНИК СМЕРТИ
Андрей ВОРОНИН
Остросюжетный и увлекательный роман-боевик с невероятно запутанной
детективной интригой о новых жестоких
испытаниях, уготованных судьбой, бывшему инструктору спецназа ФСБ - Иллариону
Забродову.
Случайное знакомство с журналисткой Татьяной накануне Нового года лишает
Забродова покоя и превращает
пятидесятилетнего холостяка в пылкого влюбленного юношу. Но череда загадочных,
непредсказуемых событий не дает герою
насладиться счастьем. Забродов снова берется за оружие и вступает в бой.
Отопительный сезон начался две недели назад. То, что еще осталось к этому
времени от золотой осени, как-то незаметно
утонуло в кружении белых мух, затяжных дождях пополам со снегом и в бесконечной
серо-коричневой слякоти под ногами
пешеходов и колесами автомобилей. Солнце взяло длительный отпуск по состоянию
здоровья и, судя по всему, отправилось
лечить насморк куда-то в Южное полушарие.
Москва, как обычно, суетливо бурлила в черно-белом безвременьи полуосениполузимы,
но в этом бурлении ощущалась
натуга, словно город жил через силу.
Всякий, кто имел хоть какую-то свободу выбора, старался как можно скорее
очутиться под защитой прочных стен и, сбросив
с ног раскисшую обувь, прильнуть к радиатору парового отопления. В такую погоду
кривая потребления крепких спиртных
напитков обычно резко идет в гору, поскольку что же еще делать русскому
человеку, когда на улице творится такая мерзость?
Короткий, но от этого ничуть не менее тягостный день, наконец, завершился,
догорев дотла и рассыпавшись серым пеплом
где-то за тяжелыми, как отсыревшие валенки, снеговыми тучами. На крышах и стенах
разноцветным неоном заполыхали огни
рекламы, дороги превратились в реки красных и белых огней.
От сплошного потока электрических огней, который тек по Ленинградскому
проспекту, отделились два слепящих, широко
расставленных по бокам приплюснутого радиатора световых пятна. Освещая дорогу
фарами и уверенно мигая теплым
оранжевым огоньком, мощный ярко-красный "феррари" свернул в боковой проезд и
почти бесшумно вкатился во двор
высотного жилого дома в двух шагах от Белорусского вокзала.
Сидевшая за рулем дорогой спортивной машины женщина не спешила покидать
тепло и уют пахнущего натуральной кожей
и французскими духами салона. Заглушив двигатель, она закурила длинную тонкую
сигарету с золотым ободком, прикрыв
глаза и слушая, как тикает, остывая, нагретый мотор, и едва слышно шуршат, падая
на лобовое стекло, хлопья снега.
День выдался тяжелым и хлопотным, хотя и небесполезным. Работать с людьми
всегда трудно, а уж с такими...
Сами посудите, каково это: служить посредником в переговорах между тремя
сытыми австрияками, мнящими себя
большими знатоками и ценителями авангардной живописи, и одним из последних
динозавров отечественного андеграунда -
волосатым, до самых глаз заросшим нечистой бородой, вечно пьяным медведем в
растянутом водолазном свитере до колен, с
ежеминутно потухающей беломориной в зубах, которому начхать на австрияков и
который может опоздать на деловую встречу
на два с половиной часа по той простой причине, что у него, видите ли, нет
часов...
Антонина Андреевна Снегова вздохнула, вспомнив эти тягостные два с
половиной часа, в течение которых она пыталась
занять мрачнеющих меценатов светской болтовней. Но дело все-таки выгорело, и все
расстались, довольные друг другом.
Бородатый динозавр вдруг обнаружил, что в одночасье стал довольно состоятельным
человеком и больше не будет ходить с
грязными патлами и в прожженном свитере, а отутюженные австрияки помчались
добывать транспорт и утрясать
формальности с таможней: приобретенная ими коллекция насчитывала сто пятьдесят
три полотна, самое маленькое из которых
имело почти два метра в длину при метровой ширине.
Строго говоря, сделка вышла просто фантастической, особенно если учесть
постепенное угасание интереса мировой
общественности к российской культуре и к России вообще. Антонина Андреевна
совершенно справедливо считала, что не
даром получила на сей раз свои комиссионные. Впрочем, до сих пор не было ни
единого случая, чтобы клиенты обижались на
владелицу галереи "Антонина" и предъявляли к ней претензии.
Антонина Андреевна закончила искусствоведческий.
С ранней юности она относилась к тому широко распространенному типу людей,
которые не мыслят себя вне искусства,
будучи в то же время абсолютно неспособными сочинить мелодию из трех аккордов
или стишок к чьему-нибудь юбилею, не
говоря уже о том, чтобы что-то нарисовать или изваять. Эта прискорбная
ограниченность ужасно мучила Тоню Снегову лет до
четырнадцати. В четырнадцать она узнала, что любить и понимать искусство м
...Поділитися у соцмережах
