Жанр: Боевик
(Инструктор Спецназа ГРУ 1-10)
...еку гражданскому, знать такие вещи?! Неужели
майор выпил лишнего и теперь, как выражаются некоторые слои населения, был не в
состоянии фильтровать базар? Ото при его-то комплекции? Смешно, ей-богу. Ну а в
чем тогда дело? Коли уж на то пошло, Горбанев не имея права не только
демонстрировать ему это техническое новшество и читать лекцию о том, как оно
работает и при каких обстоятельствах попало к нему в руки, но и сообщать, где
находится Мещеряков. "Полковник-то наш каков, - подумал Забродов с уважением, в
котором была изрядная доля иронии. - Эк, куда его занесло. Решил, значит,
тряхнуть стариной. Поразмяться решил, старый дурень. Ну а если бы эта дрянь
сработала как надо? Одни погоны и остались бы от идиота, и Матвей бы не помог. В
рубашке родился наш Андрюша, это факт. И своей госпоже полковнице он этого в
жизни не расскажет, ручаюсь. Потому что, если она узнает, где он был и чем
занимался, ему небо с овчинку покажется."
Он отыскал глазами Федотова и ни капельки не удивился, заметив, что
генерал, делая вид, что увлечен ходом стрелковых состязаний, на самом деле
исподтишка наблюдает за ним и Горбаневым. "Ага, - сказал себе Забродов, - ну
конечно. А я-то, дурак, голову ломаю: с чего это Горбанева на откровенность
потянуло? Фиг вам, товарищи офицеры. Я на пенсии. Знать ничего не знаю, ведать
не ведаю...
Хотя, с другой стороны, я ведь сам в свое время согласился давать
консультации..."
- Короче, Слава, - сказал он Горбаневу, - давай, колись, чего вам с
Федотовым опять от меня надо. И не делай голубые глаза, иначе я просто плюну и
уйду, и придется вам плести свою паутину заново. Только учти, я в неё больше не
попадусь.
- Фу-ты, ну-ты, - сказал Горбанев, - какие мы гордые! Слова какие знаем -
"паутина", "плести"...
Иларион сделал вид, что встает. Горбанев поймал его за рукав и силой
усадил на место. Сопротивляться Горбаневу было бесполезно: это все равно что
бороться с бульдозером.
- Ну? - спросил Иларион, наблюдая за генералом, который, оставив шумную
компанию стрелков, неторопливо двигался в их сторону. В одной руке у генерала
был наполовину объеденный шампур, в другой - стакан с красным вином. Забродов
отметил про себя, что за все время застолья Федотов не выпил ни капли водки,
налегая в основном на красненькое. Одно из двух: либо у генерала возникли
проблемы со здоровьем, либо он хотел иметь свежую голову для какого-то
серьезного разговора. Иларион склонялся к последнему варианту.
- Что - ну? - огрызнулся Горбанев. - Мое дело маленькое. Я изложил факты,
а о деле с тобой генерал поговорит.
- Это не факты, Слава, - сказал подошедший Федотов, тяжело опускаясь на
корточки. - Это, братец ты мой, предположения. Что машинка японская, это ещё
доказать надо.
- Иларион прав, - сказал Горбанев. - Пускай ФСБ доказывает, им за это
деньги платят.
- Во всяком случае, лично я доказывать не собираюсь, - добавил Забродов.
- Знаю, знаю, что ты у нас сам по себе, - поморщился Федотов. - Сбежал - и
рад. Смотри, пожалеешь. Такие дела завариваются, что дух захватывает. Ей-богу,
грешно такое говорить, но, если бы одиннадцатого сентября не было, его стоило бы
придумать.
- Любопытная версия, - заметил Иларион. - Признавайтесь, товарищ генерал:
небоскребы - ваша работа?
- Олух царя небесного, - проворчал Федотов. - Кто ж тебе признается?
Ладно, шутки в сторону. Нужен твой совет, Иларион. Ты у нас большой специалист в
области поэзии, философии и прочих заморочек. Вот ты мне и скажи: какая может
быть связь между чеченами и японцами?
- Любая, - сказал Иларион. - Не мне вам объяснять, что у нас с японцами до
сих пор нет мирного договора. Так что они, можно сказать, в своем праве. Хотите
версию? Пожалуйста. Японцам нужны Курилы, так? Мы с Курилами тянем: то отдаем,
то не отдаем, мямлим что-то невразумительное на высшем уровне... А Курилы между
тем потихоньку вымирают, потому что у правительства до них руки не доходят. А
почему не доходят? А потому не доходят, что заняты они, руки. То реформы, то
Чечня, а в результате денег нет. Нет денег! Так что бардак в самом центре России
японцам на руку. Да он всем на руку, кроме нас. Края отваливаются, и кто успеет
их подобрать, тому и хорошо. Отвалятся Курилы, японцы их подберут и быстренько к
делу приспособят. Не то что мы. А наладить производство и прямые поставки таких
вот телефончиков - для них раз плюнуть. И между прочим, заметьте, что сделано
это не раньше и не позже, а именно сейчас, когда боевиков, как реальной военной
силы, можно сказать, теперь не существует. Остаются террористические акты. И
ведь как просто! Находишь лопуха, всучиваешь ему полтонны гексагена и просишь
доставить по адресу. Земляк, отвези моему брату сахар, мне некогда, выручай!
Ему, лопуху, есть-пить надо, детей кормить надо, а заработать негде. Он и рад
стараться. А потом можно на весь мир кричать, что люди не щадят себя за
поруганную веру, пачками идут записываться в камикадзе. Кстати, камикадзе -
японское изобретение, а вовсе не мусульманское. Ну как вам версия?
- Плоско, - сказал Федотов. - Невыразительно и недоказуемо. Признаться, я
ожидал от тебя большего.
- А большое всегда начинается с малого. И потом, если я попробую
раздвинуть рамки этой картины, вы опять станете обзываться. Скажете, что я
фантазер и доморощенный философ.
- Да уж, - со странной усмешкой согласился генерал. - Фантазер... Знаешь, я
никогда не думал, что слишком богатое воображение - вещь заразная.
- А кто заболел? - с живым интересом спросил Иларион.
- Друг твой, - ответил Федотов, по-прежнему криво улыбаясь и задумчиво
глядя в стакан с вином, - Мещеряков.
- Кто?!
- Вот-вот, - сказал генерал, - я тоже удивился. Смотришь на него - вроде
Мещеряков. А как закроешь глаза и начнешь слушать, сразу же возникает ощущение,
что никакой это не Мещеряков, а самый настоящий Забродов. Такое несет, что у
меня последние волосы на голове дыбом становятся.
- Он уже вернулся? - оживился Забродов. - И даже не позвонил! Вот ведь
евин какой!
- Во-первых, до тебя было не дозвониться, - заметил Федотов. - А вовторых,
он уже снова уехал. Ты не спрашиваешь куда, но я тебе скажу: он
отправился проверять свои.., гм.., предположения.
- И что же это за предположения?
- Я бы хотел, чтобы ты мне сам об этом рассказал, - ответил генерал. - А я
послушаю, сравню твой бред с бредом Мещерякова и сделаю выводы. Отправная точка
- вот этот телефон. И не стесняйся, дай себе волю.
- Мир сошел с ума, - сказал Забродов. - Скоро вы, товарищ генерал, начнете
на совещаниях цитировать Омара Хайяма. Все помешались на Японии, даже президент
России занимается дзюдо... Ну хорошо. Если мы с вами решили не стесняться, обвиняя
японцев во всех смертных грехах, то я вам так скажу. Японцы - народ древний и
нами, европейцами, совершенно непонятый. Мы никогда и не пытались их понять. А
зачем? Страна маленькая, населена второсортными азиатами... Мы их сначала
растоптали, а потом уж стали снисходительно отдавать должное их архитектуре,
поэзии и искусству. Любить нас - я имею в виду европейцев и вообще всех, кроме
населения. Японских островов, - им не за что. Амбиций у них всегда хватало.
Микроскопическая Япония в два счета построила целую империю, а как только она
окрепла и заявила о себе как о великой державе, Россия и Америка навалились на
неё всей своей мощью и раздавили к чертовой матери. Потом, конечно, та же
Америка накормила их, обогрела и щедро сыпанула деньжат, полагая, вероятно, что
японцы ей будут за это по гроб жизни благодарны. С виду это так и есть, а что
там у них на самом деле в головах, никто не знает. Японцы хитры, терпеливы и
упорны и действуют очень тонко, в духе нынешнего времени и своих тысячелетних
традиций. Вы заметили их манеру доводить все, за что они берутся, до полного
совершенства? Не спеша, вдумчиво, с полным проникновением в суть предмета... Будь
у них побольше территории и природных ресурсов, они давно диктовали бы свою волю
всему миру - негромко, очень вежливо и непреклонно. Они и так успешно
соперничают с Америкой в области экономики. А про их технологии я вообще не
говорю. А терроризм... Тут то же самое, что с нашими Курилами. Кому выгодно, чтобы
Америка бомбила афганские горы? Это ведь, по сути, все равно что швырять в
талибов мешки с деньгами. Кому выгодно, чтобы Израиль насмерть грызся с
Палестиной? Кому выгодно, чтобы Ирак сидел в блокаде и ждал, когда американцы
закончат с талибами и возьмутся за него? В принципе, мы тоже могли бы извлечь из
этого выгоду, но у нас - Чечня, мы сами по уши в дерьме...
- Одним словом, Япония - центр международного терроризма, - ядовито
констатировал генерал.
- Вы сами просили не стесняться. И потом... Помните эти кадры, где самолеты
таранят небоскребы? Какое качество картинки! Какая режиссура! Случайные прохожие
засняли все любительскими камерами - японскими, кстати, - и все равно зрелище
получилось потрясающее, словно эту сцену долго репетировали. По зрелищности, как
мне кажется, это превзошло все голливудские фильмы-катастрофы, вместе взятые.
Говорят, что за штурвалами тех "Боингов" сидели арабы. Что ж, очень может быть
что и сидели. Но я не верю, что они могли спланировать это без посторонней
помощи. Арабы - просто массовка, которой руководил очень талантливый режиссер.
Это сделал поэт и художник с безупречным вкусом. И очень грамотный к тому же.
- Что ты хочешь этим сказать?
- Вы знаете, что я хочу сказать. Эти небоскребы построил японец. Они были
рассчитаны на столкновение с самолетом. Это знали все - точнее, все, кому было
не лень поинтересоваться этим вопросом. И кстати, столкновение как таковое они
выдержали, хотя в те годы, когда создавался проект, таких тяжелых машин ещё не
было. Дело не в массе, а в топливе, из-за которого потекли несущие конструкции.
Топлива было слишком много, потому что эта модель "Боинга" - военный самолет,
переделанный в пассажирский лайнер. Тут нужно было все очень тонко рассчитать -
не измыслить, не сочинить и не спланировать, а именно рассчитать, имея на руках
всю техническую документацию и на небоскребы, и на самолет. Вы помните, как
талибы взрывали у себя каменных будд? Сколько они с ними мучились, бедняги,
сколько извели взрывчатки, сколько времени потратили на каких-то древних
истуканов! А все потому, что считать они умеют только на пальцах.
- Бен Ладен - образованный человек, - заметил Федотов. - И потом,
неувязочка у тебя получается. Мусульмане взорвали буддистских истуканов, а
японцы им после этого помогают? Странно.
- Хороша помощь, - усмехнулся Иларион. - Смотрите, что получается. Вы сами
сказали, что бен Ладен - образованный человек и вообще не дурак. И что он
делает, этот умник с университетским образованием? Он наносит очень
чувствительный удар Америке, причем так, что всем сразу становится понятно: это
его рук дело. После чего спокойненько сидит в своей афганской резиденции и ждет,
когда ему на голову посыплются бомбы. Это, по-вашему, умно? А по-моему, гораздо
умнее натравить арабов на Америку, чтобы Америка потом сровняла с землей
талибов, которые взорвали этих пресловутых каменных идолов. Весь мир стоит на
ушах, кровь рекой, горы превращаются в щебень, а кто-то спокойненько сидит на
татами, читает стихи и попивает сакэ под шелест бамбуковой рощи...
Забродов замолчал и занялся сигаретой. Генерал откусил кусочек шашлыка,
рассеянно пожевал и проглотил без видимого удовольствия. Горбанев вдруг шумно
вздохнул и встал.
- Ты куда? - спросил у него Федотов.
- За водкой, товарищ генерал, - честно ответил майор. - Это дело надо
того... Сволочь ты, Иларион, - добавил он, обращаясь к Забродову. - У меня прямо
мурашки по коже. Знаешь, почему я в Бога не верю? Потому что до него не
допрыгнуть. Как ни пыжься, все равно никогда в жизни ты его не достанешь. А как
было бы славно взять его за бороду и спросить: это что? это чего такое в твоем
хозяйстве творится, а? почему? это план у тебя такой или просто руки не доходят?
- Послушайте, что несут ваши подчиненные, товарищ генерал, - сказал
Забродов. - Во-первых, мистицизм и, во-вторых, богохульство. Осторожнее, Слава.
За мистицизм тебя могут попереть из спецназа, а за богохульство придется
отвечать на том свете. И потом, Господь Бог здесь ни при чем. Это его оппонент
старается, поверь.
- Мне от этого не легче, - проворчал Горбанев. - Оппоненту тоже рога не
обломаешь.
- А посему, сын мой, - нараспев проговорил Забродов, - покайся в своих
грехах и продолжай делать свое дело с именем Господа на устах. Ступай же с
миром, православный воин, и постарайся не напиваться.
- Аминь, - добавил генерал Федотов.
- Тьфу, - сказал Горбанев и, широко шагая, направился к грубо сколоченному
дощатому столу, возле которого стоял привезенный из города ящик водки, точнее,
то, что от него осталось.
Глава 3
Сверкающая лаком стрекоза вертолета с прозрачной плексигласовой головой,
кренясь на борт, описала дугу над зеркалом Токийского залива и пошла на снижение
Господин Набуки Синдзабуро перевел взгляд на берег, но это не принесло
облегчения: стеклянные стены небоскребов горели ослепительным светом, множа
отражения восходящего светила, которое с незапамятных времен было символом его
родины. Господин Набуки слегка поморщился и, вынув из кармана своего дорогого
европейского костюма темные очки, неторопливо водрузил их на нос. Он не любил
небоскребы, и не только потому, что в солнечный день их зеркальные стены слепили
глаза. Небоскребы были символом мощи и процветания, но эта была не та мощь и не
то процветание, о которых стоило бы мечтать и к которым стоило стремиться. Да,
это был символ, но символ чуждый, навязанный извне и с радостью принятый теми,
кто отвернулся от прошлого и не думал о будущем, обитая в сытом и благополучном
настоящем.
Глядя на приближающиеся токийские небоскребы, господин Набуки с грустью
думал о том, как редко в наше время людям доводится видеть звезды. Днем им
мешает солнце, ночью - электрические огни городов и полыхающее неоновое зарево
реклам. Днем и ночью нами владеет суета, думал господин Набуки. Нас призывают
зарабатывать и тратить, тратить и зарабатывать, как будто именно в этом и
заключается смысл жизни. Когда-то все было не так. Когда-то такие понятия, как
долг, честь, величие, воспитание, совесть наконец, были доступны каждому. Теперь
они превратились в пустой звук, и начни я, к примеру, разговаривать о величии и
долге со своим секретарем, этим хлыщом Томосавой, он посмотрит на меня как на
сумасшедшего. Да, именно так он на меня и посмотрит. Старик совсем выжил из ума,
решит он и начнет потихоньку подыскивать себе новое место работы подальше от
господина Набуки, который на старости лет начал заговариваться.
"Я просто немного устал, - подумал господин Набуки. - И даже, пожалуй, не
немного. Я очень устал, но это не означает, что Набуки Синдзабуро больше ни на
что не годен. Управлять людьми - тяжкий труд. Еще тяжелее управлять людьми так,
чтобы они об этом даже не догадывались, но я справляюсь с этим уже не первый
десяток лет. Да, я устал, но уходить нельзя. Кому я передам дело всей жизни? Мой
долг ещё не отдан, сделаны только первые шаги. Как все-таки недолговечно
человеческое тело! В тот самый момент, когда твой разум становится по-настоящему
зрелым и ты обретаешь возможности, о которых раньше не мог даже мечтать, этот
морщинистый мешок с костями отказывается тебе служить, потому что он, видите ли,
устал и хочет покоя. Разве с таким помощником можно совершить по-настоящему
большое дело? Если бы в молодости я знал, что так будет, я просто убил бы себя,
чтобы не видеть всего этого. Но молодость горяча и самоуверенна. Молодому
человеку всегда кажется, что впереди у него целая вечность, которой он волен
распоряжаться по собственному усмотрению. А вечность на поверку оказывается
совсем короткой, но, когда ты это осознаешь, бывает уже поздно: жизнь прошла, а
дело, которому ты её посвятил, не сделано даже наполовину. И все-таки я многого
достиг, особенно в последнее время. И теперь, когда солнце моей жизни склоняется
к закату, могу с гордостью оглянуться назад и сказать: да, это сделал я. Не
погиб, как мои друзья, и не зарезал себя, как Мисима, которого никто не понял и
который вынужден был мучиться, пока перетрусивший адъютант трижды неудачно
пытался нанести последний милосердный удар. Я сумел избежать соблазна
мученической смерти на глазах у равнодушной толпы, и теперь мне есть чем
гордиться. В конце концов, даже если не найдется никого, кто продолжил бы мое
дело, я все равно умру спокойно: я сдержал клятву."
Сделав круг, вертолет приземлился на площадке, расположенной на крыше
одного из небоскребов. Господин Набуки терпеливо дождался, пока перестанут
вращаться винты. Пилот выскочил наружу и предупредительно отодвинул дверцу
кабины. Двое служащих в ярко-красных комбинезонах бегом подтащили легкий
алюминиевый трап, прислонили его к борту вертолета и почтительно склонили головы
из уважения к возрасту и положению господина Набуки. Господин Набуки снял и
спрятал в нагрудный карман темные очки, подхватил свой тощий портфель и
неторопливо, как и полагается главе солидной фирмы и человеку преклонных лет,
спустился по трапу на горячий бетон вертолетной площадки.
Господин Набуки был невысок даже по японским меркам. Его короткие, поевропейски
зачесанные назад волосы открывали выпуклый загорелый лоб и казались
совсем белыми по сравнению с темной кожей. Аккуратно подстриженные усы господина
Набуки тоже были седыми, черные глаза прятались в густой сетке морщин, но
немощным старцем он вовсе не выглядел, хотя этой осенью ему стукнуло уже
семьдесят. У господина Набуки была очень прямая спина, острый, неожиданно живой
взгляд и идеально сохранившиеся зубы. Он никогда не курил, весьма внимательно
следил за своим здоровьем и лишь изредка позволял себе выпить сакэ. Такая
воздержанность была сознательной: господин Набуки намеревался прожить как можно
дольше, сохраняя ясность ума и твердость духа, как это и подобает потомку
старинного самурайского рода. Черный, деловой костюм с иголочки, белоснежная
рубашка со строгим галстуком и сверкающие кожаные туфли лишний раз подчеркивали
его моложавость. В его манере держаться было что-то от выправки кадрового
офицера, хотя господин Набуки никогда не служил в так называемых силах
самообороны Японии. Послужить в императорской армии ему помешал слишком юный
возраст - увы, увы... Впрочем, когда господин Набуки размышлял об этом, он
неизменно приходил к выводу, что все произошло именно так, как должно было
произойти. Если бы он тогда успел взять в руки оружие и погибнуть под гусеницами
русского танка, как его отец, полковник императорской армии, это было бы красиво
и очень патриотично, но.., чересчур легко и, следовательно, бесполезно.
Господин Набуки повернул голову направо и бросил последний взгляд на
сверкающее зеркало Токийского залива, покрытое беспорядочно разбросанными
точками кораблей и лодок. Ветер, который дул с моря, был прохладным, и здесь, на
стометровой высоте, пробирал до костей. Скоро наступят настоящие холода, подумал
господин Набуки. Внезапно у него возникло странное ощущение, что до весны ему не
дожить. В этом предчувствии смерти не было ни капли страха или беспокойства:
господин Набуки думал о своем неизбежном конце как о перемене погоды. Семьдесят
лет - это возраст, когда человек перестает бояться смерти, как засыхающее от
старости дерево больше не боится, что его срубят на дрова.
"Нельзя поддаваться, - подумал господин Набуки, наблюдая, как к нему
торопливо приближаются его личный секретарь Томосава и помощница секретаря
госпожа Окими. - Рано мне уходить, слишком многое нужно закончить."
Он немедленно устыдился этих мыслей: роптать на судьбу и пытаться изменить
предначертание - не только бесполезно, но и недостойно.
Свита господина Набуки приближалась. При виде подстриженных на
американский манер волос госпожи Окими, её короткой, выше колен, плотно
облегавшей стройные бедра юбки и обманчиво строгого жакета, который бесстыдно
подчеркивал то, что должен был, по идее, скрывать, господин Набуки привычно
подавил вспыхнувшее раздражение. Раздражение это в равной мере относилось и к
секретарю Томосаве, который был одет с подчеркнутой европейской элегантностью,
как и сам господин Набуки, да вдобавок ко всему ещё и сиял бесстыдной
голливудской улыбкой, неприкрыто скалясь, как высушенный ветром лошадиный череп.
По-видимому, секретарь вечерами подолгу простаивал у зеркала, репетируя эту
глупую улыбку, и жалел лишь о том, что у него слишком темная кожа, слишком
черные волосы и чересчур раскосые глаза, чтобы сойти за американца. Говорят, что
человек способен привыкнуть к чему угодно. Господин Набуки на основании своего
богатого личного опыта готов был с этим поспорить. Привыкнуть к
американизированному виду своих служащих было так же трудно, как к галстуку,
который неизменно начинал душить его, стоило лишь нацепить эту проклятую удавку
на шею.
Пока господин Набуки боролся со своим раздражением, его губы сами собой
сложились в благосклонную улыбку. Он выслушал слова приветствия, произнесенные
секретарем, кивнул госпоже Окими, отдал Томосаве портфель и неторопливо зашагал
к лифту. Госпожа Окими засеменила следом на своих высоких каблуках, держа
наготове блокнот и карандаш. В руке у Томосавы, как обычно, был зажат
миниатюрный диктофон, чтобы секретарь мог в любой момент записать распоряжение
патрона. Диктофон, благодарение небу, был японский.
В скоростном лифте Томосава продолжал улыбаться. Зубы у него были крупные,
чересчур белые и ровные, чтобы быть настоящими. Господин Набуки терпел сколько
мог, а затем спросил, сердито хмуря седые брови:
- Чему вы улыбаетесь, господин Томосава? Улыбка исчезла с лица секретаря,
как будто её стерли мокрой тряпкой, и тут же возникла снова. Но это уже была
совсем иная улыбка. Теперь Томосава улыбался одними губами, почтительно и
сдержанно.
- Я просто радуюсь вашему возвращению, господин Набуки, - ответил он.
- Лесть должна быть тонкой, господин Томосава, - сказал Набуки. - Льстить
нужно так, чтобы, сделав приятное предмету своей лести, не навлечь на себя
подозрения во лжи и в корыстных интересах.
Лицо секретаря вытянулось.
- Я учту это, господин Набуки, - сдержанно произнес он, склонив голову в
знак почтения. - Извините, что я невольно вызвал ваш гнев.
- Это вы должны меня извинить, господин Томосава, - сказал Набуки. - Мой
гнев, как вы выразились, вызван отнюдь не вами, а моим дурным настроением. Я
что-то неважно себя чувствую сегодня. Мне не следовало срываться на вас. Прошу
простить меня.
- Вы нездоровы, господин Набуки? - встревоженно спросил Томосава, а
госпожа Окими сделала беспокойное движение в сторону закрытой двери лифта,
словно намереваясь выскочить из него на ходу и броситься за помощью. Оба
выглядели искренне озабоченными состоянием его здоровья, и Набуки задумался,
какова доля притворства в этой их озабоченности. Впрочем, гадать не имело
смысла: и Томосава, и госпожа Окими были выдрессированы им лично и проявляли
свои подлинные чувства только тогда, когда считали нужным это сделать. К тому же
им было о чем беспокоиться: в случае смерти господина Набуки у них должен был
появиться новый шеф. Новая метла метет чисто, а современные люди превыше всего
ценят покой и сытое брюхо. При господине Набуки служащим жилось не так уж плохо,
так что у них имелись все основания желать ему протянуть как можно дольше.
- Пустое, - сказал он. - Просто с самого утра меня одолевают какие-то
неясные предчувствия. Я совершенно здоров, но сегодня мне вдруг показалось, что
я скоро умру.
- По радио объявляли, что сегодня ожидаются магнитные бури, - с
облегчением в голосе сказал Томосава. Господин Набуки был благодарен ему за это
облегчение, даже если оно было поддельным. - Это все из-за солнечных пятен.
Метеочувствительные люди всегда очень остро на это реагируют.
- Да, наверное, - сказал господин Набуки. Он никогда в жизни не реагировал
на изменения погоды, а магнитные бури всегда были для него пустым звуком,
словосочетанием, которое ровным счетом ничего не означало. Однако, возрази он
сейчас своему секретарю, это вызвало бы продолжение бессмысленного разговора. В
последнее время господин Набуки начал замечать, что пустая болтовня раздражает
его намного сильнее, чем раньше.
Они замолчали. Господин Набуки смотрел на мелькание красных цифр в
плексигласовом окошечке над дверью и вдыхал тонкий аромат французских духов,
исходивший от госпожи Окими. Госпожа Окими до сих пор была не замужем, и Набуки
вдруг стало интересно, есть ли у неё мужчина. В дни его молодости незамужняя
женщина, которая спала с мужчинами, называлась вполне определенно, и отношение к
ней было соответствующее - ну, иногда с оттенком сочувствия. А потом все как-то
незаметно изменилось - увы, не в лучшую сторону.
"Беда в том, что наши предки слишком долго жили отдельно от всего
остального мира и оказались совершенно не готовыми к встрече с европейцами. А
эта наша страсть к подражанию! Это копирование чуждых нам привычек и обычаев!
Вот где настоящая беда! Мы с одинаковой легкостью перенимаем и плохое, и
хорошее. В основном плохое, поскольку то, что хорошо для европейцев, для нас
губительно. Недаром американские солдаты - там, на Окинаве, - называли нас
обезьянами... В чем-то они были правы, эти крикливые варвары. И мне остается
утешаться лишь тем, что многие из них уже не первый десяток лет лежат на дне
моря, давно превратившись в скелеты..."
Скоростной лифт замедлил ход и плавно остановился. Мелодично звякнул
звонок, и отполированные до блеска створки двери бесшумно разъехались, скользнув
в пазы. Господин Набуки вышел в холл, где под написанной на двух языках -
японском и английском - вывеской "Набуки корпорейшн" сидела за стойкой
миловидная служащая в светлом костюме европейского покроя. У неё были тонкие
черты лица, блестящие, как вороново крыло, волосы и нежная кожа. При появлении
...Закладка в соц.сетях
