Жанр: Боевик
Игра без правил серия: (комбат)
...тречи в доме
был порядок, а он, Петр Иванович, успел достаточно остыть.
Сорвав на охраннике злость, Стручок с грохотом обрушил трубку на рычаги
телефона и стал ждать Рябого, на всякий случай проверив, заряжен ли пистолет, и сняв
его с предохранителя.
По шоссе, асфальтовой пуповиной связавшему две столицы, двигались две
машины.
Движение, несмотря на праздник, было довольно оживленным. На таких трассах,
как эта, оно не замирает никогда. Но две не старые еще иномарки умудрялись
держаться вместе, как привязанные, сохраняя при этом огромную скорость. Дважды их
останавливали гаишники, и оба раза, вручив рыцарям шоссейных дорог суммы, от
которых те на время столбенели с выпученными глазами, водители возобновляли
безумную гонку, наверстывая упущенное время.
Мощные двигатели, сконструированные именно для таких скоростей и давно
соскучившиеся по настоящей работе, мерно гудели, рассекаемый воздух свистел,
обтекая кузова. Порой, когда для обгона не хватало места, машины сворачивали на
обочину, и тогда за ними вздымался огромный, до самого неба, шлейф поднятой
бешено вращающимися колесами белесой пыли.
Восемь человек - водители и пассажиры этих несущихся с самоубийственной
скоростью управляемых торпед - были чем-то неуловимо похожи друг на друга. Все
они были сравнительно молоды и имели вполне респектабельный вид людей,
находящихся на полпути к настоящему процветанию. В салонах обоих автомобилей
пахло дорогим одеколоном и хорошим табаком. Говорили немного и в основном на
самые общие темы: о погоде, о проносящихся мимо пейзажах, о курсе рубля, но
больше молчали, покуривая, глазея в окна и иногда сменяя за рулем уставших от
постоянного напряжения водителей.
Их объединяло многое, начиная с общего прошлого и кончая сегодняшней, тоже
общей, спешкой. Они выглядели как бизнесмены, и у каждого действительно было
собственное дело, приносившее стабильный и вполне законный доход, но только
невнимательного наблюдателя смогла бы обмануть эта тонкая внешняя оболочка.
Внутри каждой из этих привольно раскинувшихся на мягких сиденьях
респектабельных фигур был, как стальной каркас внутри глиняной скульптуры, навеки
заключен солдат.
Сидевший за рулем передней машины Подберезский усмехнулся и покрутил
головой.
- Ты чего, Андрюха? - спросил его сосед.
- Да вот подумалось... Интересное дело: сколько лет прошло, а я чувствую, что
как был, так и остался солдатом. Мне кажется, что у вас такое же ощущение.
- Точно, - подтвердил сосед.
- Ага, - сказали с заднего сиденья и продекламировали:
- Спи, старик, спокойной ночи, дембель стал на день короче.
- Вот-вот. Интересно, почему так получается? - продолжал Подберезский. -
Ведь у других это не так.
Ну отслужил, и слава Богу, через пару лет уже только хохмы вспоминаются.
- Может, из-за Афгана? - предположили с заднего сиденья.
- Черт его знает, - пожал плечами Андрей. - Говорил я и с афганцами... Тут
сложнее, конечно. Но все равно, у нас, мне кажется, все немного по-другому. Как будто
мы и не разъезжались.
- Каждому кажется, что он какой-то особенный, - отозвалось заднее сиденье. -
Иногда это прогрессирует, и тогда приезжают люди в белых халатах и надевают на
тебя рубашку с дли-и-и-инными рукавами.
- Не скажи, - возразил другой голос на том же сиденье. - Что-то такое есть.
- Наверное, командиры были хорошие, - сказал сосед Андрея, задумчиво
прикуривая сигарету. - Так хорошо нас воспитали, что мы до сих пор
перевоспитаться не можем.
- Да, командиры были хорошие, - вздохнули на заднем сиденье. - Особенно
комбат.
- Да, - повторил Подберезский, покрепче стискивая рулевое колесо, - особенно
комбат.
- Может, тебя сменить, Андрюха? - предложил сосед. - Что-то тебя на лирику
потянуло. Устал, наверное.
- Не надо, - качнул головой Подберезский, не отрывая глаз от дороги. -
Успеешь еще. Лирика там или не лирика, а километров сто я еще пройду свободно.
Он обогнал шестисотый "Мерседес", никак не желавший сдаваться и уже минут
десять раздражающе маячивший впереди. Его сосед, внезапно утратив
респектабельный вид, вдруг высунулся из окна чуть ли не по пояс и показал водителю
"Мерседеса" кулак с отставленным средним пальцем. Заразившись его настроением,
Подберезский дал длинный гудок. В зеркале заднего вида он разглядел, как вторая
машина объехала "шестисотый" и пристроилась ему в хвост, соблюдая железную
дистанцию. Вскоре "Мерседес" окончательно потерялся где-то сзади, зато Питер
значительно приблизился.
Глава 20
- От тебя куча беспокойства и сплошные расходы, - сказал Андрей Рублев, с
трудом затягивая галстук на шее своего брата. - А шею-то отрастил - колхозный
бугай, да и только!
Он отступил на шаг и критически осмотрел результаты своих трудов.
- Все равно бугай бугаем, - поморщившись, заключил он. - Волк в овечьей
шкуре. Точнее, в золотом руне.
- Мог бы и подешевле костюмчик купить, - проворчал Борис Рублев, неловко
топчась перед зеркалом в новеньком выходном костюме с галстуком-бабочкой.
- Подешевле нельзя, - возразил Андрей. Он вдруг быстро шагнул вперед и
сильно дернул вниз левый рукав костюма. - Вот, совсем другое дело. Ну что ты
скособочился? Ты же на пугало похож, а там публика знаешь какая? К ним в дешевом
не ходят.
- Так какая разница, если все равно не сидит? - с тихим отчаянием спросил
Комбат. В костюме он чувствовал себя неуютно, как корова в собачьей упряжке. Он
был красен от смущения и обливался трудовым потом.
- Не валяй дурака, - строго сказал Андрей. - В такие места принято одеваться
хорошо... точнее, дорого. А то, что не сидит, полная ерунда. Главное, не смущайся, как
восьмидесятилетняя девица под венцом. Вот посмотришь, там такие чучела будут, что
куда тебе до них... Главное, забудь, что на тебе надето и сколько за это заплачено. Не
надо бояться помяться, порваться и испачкаться - надо просто всего этого не делать.
- Чего - этого? - не понял Борис Иванович.
- Не рвать, не мять и не пачкать.
- Трах-тарарах, - сказал Комбат. - Это как же?
- Диалектика, - туманно пояснил Андрей, смахивая невидимую пылинку с плеча
Комбата. - Единство и борьба противоположностей. И вообще, твое дело - пройти
мимо охраны, а там делай, что хочешь. Хотя костюма, конечно, жаль, - добавил он,
подумав. - Впервые в жизни ты похож на человека.
- Иди-ка ты к черту, диалектик, - обиделся Комбат. - То пугало, то человек...
- Да нет, - сказал Андрей, - пугало, конечно.
Но зато одетое по-человечески. Ладно, пошли, пора уже.
Ты, главное, держись, как ни в чем ни бывало.
- Легко сказать, - проворчал Борис Иванович, вслед за братом направляясь к
дверям.
В машине он сидел словно аршин проглотил, и Андрей, косясь на него, с трудом
сдерживал нервный смех.
Это была безумная авантюра, но спорить с Борисом было бесполезно: он и
слышать не хотел ни о какой милиции. Андрей понимал, что его брат во многом прав:
вмешайся в это дело милиция, и за жизнь Французова никто не даст доперестроечной
копейки, особенно теперь, когда Ирина получила свободу и Горохов с его бандой
потерял главный рычаг, с помощью которого можно было давить на несговорчивого
капитана.
- Слушай, Андрюха, а ты там уже бывал? - спросил Борис.
- Не люблю мордобоя, - ответил Андрей. - Особенно когда дерутся без правил.
Понимаешь, - пустился он в объяснения, - я все-таки в банке работаю, а не в банде,
а там правила построже, чем в армии. Привык, наверное.
- А как же беспринципные акулы большого бизнеса и грабительская политика
банков? - ехидно спросил Борис.
- А точно так же, как, скажем, бокс, - ответил Андрей. - Там тоже все по
правилам, а как дадут - костей не соберешь. Но яйца, заметь, никто друг другу не
откусывает - ни в банковском деле, ни на ринге.
- Ну за уши уже принялись, - заметил Борис.
- Это ты про Тайсона? - Андрей рассмеялся. - Мало ли на свете дураков,
которые проигрывать не умеют...
- Ладно, - сказал Комбат, - черт с ним, с Тайсоном. Ты мне вот что скажи: если
ты там не был, откуда ты про это место так много знаешь?
- В Антарктиде, к примеру, я тоже не был, - ответил Андрей. - В Австралии. В
Перу... да мало ли где я не был! Слухом земля полнится. Не друг с друга же они там
бабки стригут.
- А ты, значит, вращаешься в кругах, - сказал Борис, для наглядности покрутив
пальцем под потолком салона.
- Именно, - подтвердил Андрей. - И нечего на меня коситься, как солдат на
вошь. Это моя работа, между прочим.
- Ладно, ладно, работник, не пузырись, - примирительно сказал Комбат. -
Только братоубийственной войны нам тут не хватало. Слушай, - сказал вдруг он
другим голосом, - почему же так спать-то хочется, а?
- А ты бы еще пару недель не поспал, - проворчал Андрей, - и второй половине
города морды набил, тогда, может, и расхотелось бы. И когда ты только угомонишься?
- Вот привязался, - рассмеялся Борис, - хуже замполита, честное слово.
Вылитый начальник политотдела. Что, уже приехали?
Андрей припарковал машину, не доезжая до гостиницы.
- Приехали, - сказал он. - Вон тот дом, видишь?
Вход со двора. Там вывеска. ФОК "Олимпия", сам увидишь. Что сказать, помнишь?
- Угу, - сказал Комбат. - Я табличку повешу: "Я от Ивана Никодимовича".
- Посмейся, посмейся, - сказал Андрей. - А то пошли бы вместе. Что за
дурацкая конспирация?
- Ничего не дурацкая, - отрезал Комбат. - И не вздумай ко мне приближаться.
Даже показывать не смей, что ты меня знаешь, что бы там ни случилось.
Особенно если что-нибудь случится.
- Ну, - со вздохом сказал Андрей, - насколько я понимаю, что-нибудь там
сегодня случится непременно.
- Так а за что же мы тогда платим? - спросил Комбат. - Конечно, случится. И
ты не вздыхай, пожалуйста, и не смотри на меня, как недоеная корова. Даже если из
меня там начнут фарш делать, твое дело - все увидеть, все запомнить и уйти оттуда в
целости и сохранности. А дальше - как знаешь. Можешь в милицию свою звонить,
если так уж хочется. Но это я так, на всякий случай. Все будет в норме. Веришь?
- Хотелось бы, - пожал плечами Андрей, подавляя нервную дрожь.
Спокойствие, с которым Борис отдавал распоряжения на случай своей смерти,
вгоняло Андрея в столбняк.
Такие вещи можно сколько угодно обсуждать на теплой кухне, чувствуя себя при
этом героем, но вот так, в двух шагах от настоящей, невыдуманной смерти...
- Не дрейфь, Андрюха, - сказал Борис, опуская ему на плечо огромную ладонь и
легонько сжимая. - Было бы кого бояться! Кучка недоносков, сопляки мокрозадые...
- Да не за себя я боюсь, дурак! - выкрикнул Андрей, стряхивая ладонь со своего
плеча.
- А я знаю, что не за себя, - спокойно ответил Комбат. - Потому и говорю, что
бояться нечего. И потом, меня уже могли тысячу раз шлепнуть, еще в Афганистане. Я в
долг живу - работа такая. Что же тебе теперь, так всю жизнь за меня и бояться?
- Так всю жизнь и боюсь, - признался Андрей.
Комбат внимательно, словно видел впервые, посмотрел на него, резко отвернулся и
поспешно вылез из машины. Андрей Рублев вздохнул и поехал парковаться поближе к
"Олимпии", на виду у охраны.
Амфитеатр понемногу наполнялся публикой.
Сейчас, когда до начала поединков оставалось почти полчаса, все освещение в
амфитеатре было врублено на полную катушку, чтобы публика не испытывала
затруднений, отыскивая свои места. Стручок даже распорядился добавить несколько
мощных софитов. Он ждал гостей и не хотел, чтобы из-за недостатка освещения Рябой
проглядел нужного ему человека. Рисковать лишний раз ему не хотелось - нельзя
было позволить охотнику догадаться о том, что он сделался дичью, раньше времени, и
поэтому, вместо того чтобы поставить Рябого на входе, как предлагал Хряк, Стручок
усадил его в своей персональной ложе, на том самом балкончике, дверь с которого
открывалась прямо в коридор офиса. Балкончик был совсем неприметный, а уж когда
начнутся поединки, на него вообще перестанут обращать внимание, у публики просто
не останется времени и желания глазеть по сторонам.
Арена, располагавшаяся всего на метр ниже первого зрительского ряда, сейчас
казалась бездонным озером тьмы: все прожектора были направлены на амфитеатр.
Стручок щелкнул зажигалкой и неспеша прикурил сигарету, в который уже раз с
удовольствием разглядывая свое творение.
Амфитеатр представлял собой квадратное помещение с тремя рядами
поднимавшихся крутыми уступами сидений. Здесь могли без труда разместиться до
полутора сотен зрителей. Закладывая свое детище, Стручок не экономил на мелочах, и
он не прогадал: в хорошие дни, которые в последнее время стали выдаваться все чаще,
здесь яблоку было некуда упасть. Кутузов, с первого дня отвечавший за безопасность и
конспирацию, помнится, был не очень доволен этим обстоятельством, полагая, что
рано или поздно в толпе публики окажется соглядатай. Он вечно был чем-нибудь
недоволен, вечно брюзжал, ныл и пытался от чего-то предостерегать. Что ж, фортуна
любит смелых: Кутузов лежал в морге, а касса "Олимпии" опять ломилась от
зелененьких.
Стручок обвел глазами зал, привычно фиксируя находившихся на своих местах и
старавшихся не выделяться из толпы вышибал. Вышибалы в зале были скорее данью
традиции, чем необходимостью: с тех пор, как в коридоре установили стандартный
аэропортовский определитель металлов, беспорядков в зале можно было не опасаться,
да и приходившие сюда люди были не из тех, что привыкли выражать свое
недовольство с помощью кулаков или огнестрельного оружия. Все это были персоны
солидные, состоятельные, и для подобных вещей у каждого имелся целый штат
исполнителей, вход которым сюда был, разумеется, закрыт. Глядеть на публику сверху
было одно удовольствие: черные строгие костюмы, белоснежные рубашки,
сверкающие лысины или благородные седины, оголенные плечи жен и любовниц, а то
и просто дорогих наемных шлюх, сложные прически, приглушенный шелест
разговоров, множество знакомых и полузнакомых лиц и над всем этим острые
спектральные вспышки, переливчатый блеск алмазов, невидимая, но легко
угадываемая печать больших денег - высший свет, ренессанс, призраки грядущего
величия, соль земли...
По широким проходам между рядами уже двинулись крутоплечие ребята в
белоснежных смокингах, предлагая напитки, - проверенные ребята, и никаких
официанточек, никакого стриптиза, только кровь, деньги и хороший виски, даже для
дам, потому что в таких местах даже дамы должны пить крепкое: кровь и пот, и
хороший виски, и спертый воздух пополам с табачным дымом, и насилие, насилие в
чистом виде, которое возбуждает и тонизирует лучше самого хорошего и
продолжительного секса.
Рябой в соседнем кресле пялился вниз, разинув рот.
Бедняга никогда не бывал здесь прежде и никогда уже не будет, так пусть
посмотрит перед смертью на то, как живут настоящие люди, а потом, когда возьмут эту
сволочь, когда он покажет эту сволочь, когда эту сволочь пристрелят как бешеного пса,
- о, тогда все будет просто: перо в бок, коробка из-под телевизора, яма в лесу...
- Смотри внимательнее, - сказал Стручок, небрежным жестом сбивая пепел с
сигареты прямо на ковер, которым был покрыт пол на балкончике. - Слюни пускать
будешь потом. Пропустишь этого козла - живьем велю похоронить.
- Да я смотрю, - ответил Рябой, с трудом отводя взгляд от декольте
проходившей прямо под балконом женщины. До нее было не больше метра, и, глядя
под нужным углом (а Рябой глядел под нужным углом, находясь в наивыгоднейшей
позиции для этого дела), можно было увидеть многое. В общем-то, баба была как баба,
призов на конкурсах красоты таким не вручают, но то, как она была одета, точнее,
полураздета: бархатистая мягкость тщательно ухоженной кожи, аромат дорогой
косметики, переливчатый блеск камешков в ушах и на шее - все это превращало ее
вполне заурядное тело в предел мужских мечтаний и устремлений. Рябой с некоторым
усилием отогнал от себя навязчивое видение того, как он валит эту королеву на спину,
сминая прическу и платье, и стал шарить глазами по рядам, старательно отыскивая
знакомое усатое лицо.
В дверь негромко постучали. Рябой дернулся, но Горохов толчком усадил его на
место.
- Ты смотри, смотри, - сказал он, - не отвлекайся.
Он обернулся и щелкнул задвижкой. Дверь открылась, и в проеме появился Хряк.
Лицо его очень не понравилось Горохову: Хряк был явно чем-то встревожен, хотя и
пытался держаться индифферентно. "Господи, - с тоскливым раздражением подумал
Горохов, - ну что там у них еще?"
- Ну что там у вас еще? - спросил он сварливым тоном.
Хряк отвлекал его от любимого зрелища. Минуты перед началом поединков
Стручок любил больше, чем сами поединки: наблюдать за публикой,
рассаживающейся по местам, за тем, как они нервно прикуривают и глотают скотч,
словно воду, ловить блеск предвкушения в их глазах, видеть, как раздуваются от
скрытого волнения ноздри женщин и нервно сжимаются и разжимаются ладони
мужчин, - это было здорово, это была... ну да, это была власть. Они приходили сюда,
к нему, и отдавали свои деньги, и подвергались унизительному обыску, потому что
нуждались в том, что мог им дать он, и только он... А Хряк отвлекал.
Хряк покосился на Рябого и мотнул подбородком, приглашая Стручка уединиться
в коридоре. Горохов удивленно приподнял брови, и Хряк сложил ладони на горле,
словно хотел самоудушиться, показывая, что дело не терпит отлагательств и босс
нужен ему до зарезу.
Стручок с недовольным кряхтеньем завозился, выбираясь из глубокого кресла.
Рябой снова вскинул голову, явно намереваясь вскочить и освободить проход, который
он вовсе не загораживал.
- В зал смотри! - срывая злость, рыкнул на него Горохов. Он подозревал, что
знает, в чем дело, и от этого злился еще больше.
Рябой послушно уставился вниз. Стручок вслед за Хряком вышел в коридор и
прикрыл за собой дверь.
В коридоре было пусто и тихо, лишь одиноко жужжала и пощелкивала,
беспорядочно подмаргивая, готовая перегореть лампа дневного света.
- Ну? - спросил Горохов, равнодушно глядя мимо Хряка.
"Вот сука, - подумал Хряк. - Прав был Кутузов, царствие ему небесное: этот
козел совсем забыл, на каком свете живет. Давно надо было его замочить, тогда и всей
этой бодяги не было бы. Ладно, сам заварил, сам пускай и расхлебывает."
- Капитан отказывается выходить на ринг, - тщательно маскируя мстительное
злорадство, сказал он.
- Что значит - отказывается? - снова задрал брови Стручок, и Хряку до смерти
захотелось влепить по этим бровям чем-нибудь тяжелым. - Кто его спрашивает?
- Он говорит, что, пока ему не дадут поговорить с его бабой, он драться не будет,
- бесстрастно отрапортовал Хряк. - Говорит, что ты сам ему обещал.
- Вы что, козлы, - прошипел Стручок, хватая Хряка за лацканы пиджака, -
совсем охренели?! Где я ему его бабу возьму?
Хряк пожал плечами, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не высказать своих мыслей
по этому поводу.
- Извини, Стручок, - сказал он, - но я занимаюсь бойцами, а все остальное -
твои проблемы.
- Мать вашу так и разэдак! - выругался Горохов. - Ничего без меня не можете,
говноеды безмозглые, твари...
Сегодня же финал!
- Ага, - согласился Хряк, - финал, это точно.
Стручок длинно выматерился и устремился по коридору к лестнице, ведущей в
подвал. Вихрем промчавшись через тренировочные залы, он оттолкнул с дороги
охранника и разъяренной фурией ворвался в камеру Французова. Капитан в джинсах и
кроссовках валялся на развороченной постели и курил, пуская дым в потолок. В камере
царил красноватый полумрак. На лампочке, не то специально приспособленные в
качестве абажура, не то заброшенные туда случайно, висели алые боксерские трусы с
золотой каймой - униформа, выданная Французову хозяйственным Хряком. Когда
тяжелая дверь с грохотом и лязгом распахнулась, впуская разъяренного Стручка, он
лишь немного приподнял голову, окинул вошедшего равнодушным взглядом и снова
откинулся на подушку.
- Ты что делаешь, капитан? - зловеще-тихим голосом спросил Горохов. - Тебе
жить надоело? Характер решил показать?
Французов молчал, сосредоточенно пуская дымовые колечки и наблюдая за тем,
как они, догоняя друг Друга, теряют четкость очертаний и беспорядочно клубятся в
красном свете занавешенной трусами лампы.
- Ты что, козел, оглох?! - взорвался Стручок. - По пуле соскучился, шкура
барабанная?!
- Не ори, - спокойно сказал Французов и неторопливо сел, спустив ноги на
бетонный пол. - Набери лучше номер Кутузова. У нас с тобой договор. Ты его
нарушаешь. Я посылаю тебя в жопу. По-моему, это вполне логично. Если ты хочешь,
чтобы я красиво завершил твой вонючий финал, дай мне поговорить с женой.
Насколько я помню, мы договаривались именно так, и до сих пор проблем с этим не
возникало. Что случилось теперь?
Учти, если я с ней не поговорю, никакого финального боя не будет.
- Ты забываешься, капитан, - надменно сказал Стручок. - Условия здесь
диктую я, и вопросы задаю тоже я. Я плачу деньги, я обо всем забочусь - в общем, я
здесь все.
- Вроде Господа Бога, что ли? - спросил французов.
- Что-то вроде этого, - криво осклабился Стручок. - По крайней мере, твоя
жизнь полностью в моих руках, так что не дрыгайся и быстренько переодевайся,
публика уже почти вся собралась. Пошевеливайся, капитан, если жизнь дорога.
Французов вдруг распрямился как пружина, и Стручок, не успев даже сообразить,
что происходит, обнаружил, что его держат за горло, причем очень твердой рукой.
- А вот мы сейчас посмотрим, какой ты Бог, - сказал капитан, немного усиливая
нажим.
Хряк и обалдевший от неожиданности охранник, толкаясь в дверях, ворвались в
камеру. Охранник лязгнул затвором автомата, но Французов быстро повернулся к ним
лицом, держа перед собой Горохова, как щит, и сказал, глядя прямо в расширенные
зрачки Стручка:
- Скажи своим козлам, чтобы не рыпались.
- Чтоб ты сдох, паскуда, - прохрипел Стручок.
- Раньше сдохнешь ты, - сказал Французов. - А прежде чем сдохнуть, еще
успеешь увидеть свою глотку у меня на ладони. Редкостное зрелище. Ты будешь одним
из немногих, кому это когда-либо удавалось.
Замерший в нерешительности Хряк прислушивался к этому диалогу, испытывая
сильнейшее искушение отдать охраннику приказ стрелять в капитана прямо сквозь
Стручка. Останавливали его только две вещи: во-первых, охранник мог не
послушаться - его микроскопические мозги вряд ли могли переварить мысль о том,
чтобы выстрелить в босса, а во-вторых, он подумал о деньгах, которые непременно
пропали бы в случае невыхода Французова на ринг. Он тоже сделал ставку, и
немаленькую, конечно же на Французова, выступавшего в роли темной лошадки.
Ставки на капитана были невелики. Посещавшая "Олимпию" публика ходила сюда
ради кровавых шоу, а чертов десантник даже не пытался ломать комедию, он просто
бил, и его противник падал на спину, не успев сказать "мама". Иногда, видимо для
разнообразия, Французов бил так, что противник вместо спины падал на живот, но ни
один поединок с его участием не продлился более двух минут.
Это была простая, без украшений и завитушек, боевая мощь, и Хряк, который сам
был не дурак подраться, откровенно побаивался своего подневольного подопечного.
Капитан без усилий вышел в финал, и только толстосумы, пришедшие сюда
посмотреть, как ломаются кости и по всему рингу разлетаются кровавые сопли, могли
не понимать, кто выиграет заключительную схватку. Собственно, Хряка и Стручка это
вполне устраивало, надо было только держать в строгом секрете имя бойца, на
которого они поставили свои деньги, но было одно "но": если Французов по какой-то
причине не вышел бы на ринг, ему автоматически засчитывалось поражение, и тогда
- прощайте, денежки! Конечно, здраво размышляя, Хряк теперь готов был выложить
за смерть Стручка вдвое больше поставленной на Французова суммы, но, в конце
концов, Стручок никуда не денется.
Немного позже его безвременную гибель можно будет организовать не торопясь,
вдумчиво и аккуратно, а денежки, как известно, любят счет и на дороге, как правило,
не валяются.
Поэтому Хряк демонстративно положил свой пистолет на пол и, оттолкнув в
сторону охранника вместе с автоматом, шагнул вперед. Он еще не знал, что будет
говорить, но что-то сказать было необходимо, и он открыл рот, надеясь, что кривая
вывезет и слова придут сами собой.
- Юрик, - сказал он, - братуха, не горячись.
- Таракан запечный тебе братуха, - сказал Французов. Он был совершенно
спокоен, и это не нравилось Хряку больше всего. Он уже видел это выражение на лице
капитана, обычно оно предшествовало тому самому единственному удару, после
которого на ринге появлялось бесчувственное тело.
- Не пори горячку, капитан, - быстро заговорил Хряк. - Ты же понимаешь, что
живым мы тебя отсюда не выпустим, по крайней мере сейчас. А мертвый ты своей ба...
жене не поможешь. Я тебе клянусь, что никто из нас ее пальцем не трогал, она жива и
здорова. Мамой клянусь, слышишь?
- Мамой он клянется, - презрительно сказал капитан. - Ты хоть помнишь, урод,
как она выглядит, твоя мама? Ты же, наверное, не в курсе, жива она или померла
давным-давно.
- Ты мою маму не трогай, - бледнея от злости, сказал Хряк. - Если хочешь
знать, она со мной живет, и, если ты хоть слово еще про нее скажешь, я не посмотрю,
что ты крутой, что ты фаворит и что Стручка за глотку держишь, - возьму автомат и
покрошу в винегрет к едреной фене!
- Э, э, э, - прохрипел Стручок, - поаккуратнее! Я тебе покрошу!
- А ты молчи, козел, - сказал ему Французов и снова обратился к Стручку. -
Ладно, оставим маму в покое и вернемся к моей жене. Если она цела и невредима, то
почему вы не даете мне с ней поговорить?
- Отпусти Стручка, - сказал Хряк, мучительно пытаясь придумать что-нибудь
убедительное, - мы тебе все объясним.
- Еще чего, - сказал Французов. - Что мне, в самом деле, жить надоело?
- Слушай, - доверительно обратился к нему Хряк, - не валяй дурака. Я на тебя
бабки поставил, я лично, понял? И вот он, - Хряк через плечо ткнул большим
пальцем в охранника, - тоже. Кто же в свои баксы станет из автомата пулять? Сам
подумай, ты же грамотный мужик.
- Ладно, - сказал Французов. - Звучит убедительно, за копейку вы все
удавитесь.
...Закладка в соц.сетях
