Жанр: Боевик
Игра без козырей серия: (слепой 18)
...зцы, а где они их взяли, у кого приобрели? След обрывался в Чечне.
Если дело не раскрыто по свежим следам, то шансов на его раскрытие с
каждым днем, с каждой неделей становится все меньше и меньше, а через полгода о
нем уже стараются не вспоминать. Оно висит на следователях, но они уже заняты
другими проблемами, ищут других людей. О таких делах вспоминают лишь тогда,
когда приходится писать отчеты или когда открывают сейф и смахивают пыль с
толстых пожелтевших папок. Только случайность может сдвинуть застопорившееся
следствие с мертвой точки.
И такая случайность произошла. Утром, после совещания, Потапчук вернулся в
кабинет. В приемной его ждал капитан, курировавший связи с Интерполом. Капитан
не был частым гостем у Федора Филипповича.
- Рад тебя видеть, - сказал Потапчук и по-штатски похлопал капитана по
плечу. - Проходи. Смотрю я на тебя и думаю: наверное, ты горными лыжами
увлекаешься? Лицо загорелое, нос скоро облезет.
- Да, только вернулся из польских Татр, в самом деле отдыхал.
Генерал подмигнул капитану:
- Знаю я ваш отдых! Снова в командировке был. Хотя завидую я тебе. Мы не
выездные, а ты - куда захотел, туда и поехал.
- Не совсем так, Федор Филиппович.
- Присаживайся, капитан, что стоишь, как на посту у знамени?
Капитан скромно сел в кресло. Потапчук не сводил взгляда с тонкой папки на
коленях капитана. "Раз пришел не с пустыми руками, значит, не поболтать, не
выведать что-то у него, у генерала, а предложить или сообщить". Но Потапчук был
хитер. Он не любил просить: не проси - не будешь обязан. Это железное правило
всех спецслужб: сделай так, чтобы информацию тебе отдали добровольно. К насилию
прибегай в крайнем случае.
Капитан несколько мгновений мялся. Потапчук позвонил помощнику, заказал
чай, хоть знал, капитан пьет кофе. Все любители загранкомандировок давно
"подсели" на кофе, виски и дорогие сигареты.
Потапчук выдвинул ящик стола и тут же его задвинул. Вытащил из кармана
серебряный портсигар, повертел в руках, положил на стол и пододвинул к капитану:
- Закуривай, Олег, хотя сам я почти не курю. Капитан улыбнулся. Ему хоть и
хотелось закурить, но делать это в присутствии генерала да ещё курить его
сигареты было верхом наглости, такое поведение в спецслужбах не поощрялось.
- Значит, съездил отдохнуть?
- Нет, в командировку, Федор Филиппович, совещание в горах прошло.
- Слыхал, знаю о ваших совещаниях. Весело они у вас там проходят: с
лыжами, с баней и прочими радостями жизни.
- Было и это, - не стал лукавить капитан и положил рядом с портсигаром
тонкую папочку. - Тут коллеги, Федор Филиппович, показали мне одну бумажку, я
сделал копию. Бумажка никчемная, вот, сами взгляните, мне её задаром отдали, за
красивые глаза.
- Посмотрим, - сказал Федор Филиппович, водружая на нос очки.
Бумага была написана на польском языке. Потапчук долго морщился, шевелил
губами. Иногда в тексте встречались понятные слова, два слова были подчеркнуты
маркером.
- "Семен Семенович" - с трудом прочел латинские буквы генерал ФСБ.
Капитан поднялся и ногтем подчеркнул ещё одно слово.
- Рыбчинский, - сказал он.
- Рыбчинский, - повторил Потапчук. - Издеваешься, капитан, надо мной?
Обнаглела молодежь, ни во что мою седину уже не ставят. Ты бы мне принес бумагу
переведенную.
Капитан поднял листок. Под ним оказалась бумага с русским текстом.
- Это, конечно, не официальный перевод, Федор Филиппович, это я сам
расстарался, но суть от этого не меняется.
Вторую бумагу генерал буквально пробуравил глазами.
- Где ж ты раньше был, мой дорогой? Что ж ты на своих лыжах, мать твою, по
горам носился, а ко мне, старику, не зашел?
- Я, Федор Филиппович, только вчера в Москве появился. У поляков бумага
лежала без дела, не поверили девчонке, думали, выкручивается, придумывает. Они
её депортировали, решив, что она нелегальная проститутка. Может, оно так и есть,
вам решать. А мне, Федор Филиппович, прошу прощения, ещё за командировку
отчитаться надо, у нас каждый доллар сквозь лупу рассматривают.
Потапчук хмыкнул. Вошел помощник, поставил поднос с чаем.
- Извините, спешу, - сказал капитан, - хотя за угощение спасибо.
- Это тебе спасибо за бумагу. А протокол допроса есть?
- Есть. В папке, полный и переведенный.
- Не знаю, как и благодарить тебя. Позвоню отцу, скажу, сын хороший.
Кстати, как он там?
- На печень жалуется.
- Печень в таком возрасте да в его должности у всех болит. Это закон. Было
бы удивительно, если бы она не болела, - Потапчук выбрался из-за стола, пожал
капитану руку, похлопал по плечу. - Спасибо тебе, Олег!
Оставшись один, попивая чай, генерал ФСБ внимательно рассматривал бумаги.
"Я бы тоже на месте поляков подумал, что это полный бред. Лишь два слова -
"Семен Семенович" - заставляют верить в бред девушки, назвавшейся польской
полиции Машей Пироговой. Да и дело с "Новиков и К" висит тяжким камнем. Пока о
нем не вспоминают, но придет время - вспомнят. Это ж сколько людей положили в
мирное время да в мирном городе! Смоленск - не Грозный. Начальство, конечно,
движения этой бумажке не даст, в лучшем случае, приобщат к делу, окажется она
среди сотен протоколов допросов и будет пылиться вместе с ними. Семен Семенович
Смирнов.., я перед тобой в долгу, ты не успел сказать мне всю правду, потому что
не знал её, а когда узнал, то не успел. Где же сейчас девчонка?"
Потапчук смотрел на нечеткую ксерокопию фотографии, затем вызвал помощника
и отдал распоряжение:
- Свяжись со Смоленском, узнай, где сейчас Мария Пирогова восьмидесятого
года рождения. Ответ пришел быстро.
- Прописана у родителей, но участковый говорит, что не видел Марию уже два
месяца.
- И тут облом, - употребил жаргонное слово генерал Потапчук, - нюхом чую -
она реальная зацепка. Надо только барышню отыскать и хорошенько с ней поговорить
по душам.
Генерал Потапчук вытащил из шкафа портфель, сложил в него документы и уже
вечером был в новой мансарде у Глеба Сиверова.
Тот встретил генерала с чашкой кофе в руках. Наушники висели на шее, из
них лилась классическая музыка.
- Вагнер? - спросил Федор Филиппович, приложив наушник к своему уху.
- Вы становитесь продвинутым, Федор Филиппович.
- Элементарно, Глеб, - сказал генерал. - Ты ничего другого не слушаешь.
- Тут вы не правы. Я слушаю радио, телевизор, жену и иногда вас...
- Я имею в виду музыку.
- Что сделаешь, люблю Вагнера. Вы ведь тоже курите один и тот же сорт
сигарет на протяжении... - Глеб задумался, - наверное, лет сорока?
- Сорока трех, Глеб, и никак бросить не могу.
- То же самое случилось и у меня с Вагнером. Глеб отключил плейер, положил
его на стол, налил генералу кофе, пододвинул к нему пепельницу. Генерал положил
на стол портсигар.
- Что, дали ход делу "Новиков и К"?
- Нет, - сказал генерал, - если бы дали, я находился бы сейчас в
управлении, а не у тебя.
- Понадобился вольный стрелок?
- Не совсем так, Глеб. Появилась одна зацепка, причем случайно. Привез её
сын моего приятеля, он сотрудничает с Интерполом, у него глаз цепкий, сразу
определил, кому нести.
- Не мудрено, - сказал Глеб, уже пробежав глазами бумаги, принесенные
генералом.
- Я думаю, девчонка испугалась, когда её в Варшаве на улице остановила
полиция. Нет документов, отвезли в участок, она решила рассказать правду. Правда
же всегда невероятнее самой отчаянной лжи. Расскажи она о борделе, который
держат русские бандиты, ей бы поверили. А в то, что уважаемый польский
бизнесмен, фирму которого совсем недавно проверяли всевозможные службы,
занимается изготовлением синтетических наркотиков, поверить трудно. Полиция ещё
мягко обошлась с ней, просто депортировали из Польши как заурядную проститутку,
после чего девчонка решила ни за что больше не связываться ни с полицией, ни с
милицией, никому не рассказывать о том, что с ней было. Даже с родителями не
живет, хотя те наверняка знают, где она сейчас обитает.
- Прав был Смирнов, когда решил подойти к вам в парке.
- Деньги в деле немалые замешаны, потому все и замазано как в Польше, так
и у нас. Что ты на меня, Глеб Петрович, так хитро глядишь? - генерал Потапчук
исподлобья посмотрел на своего секретного агента.
Сиверов скрестил на груди руки, прикрыл глаза:
- Я, в отличие от многих, Федор Филиппович, это дело не бросил, продолжал
над ним понемножку работать.
- И когда ты, Глеб Петрович, все успеваешь? И жнец, и косец, и на дуде
игрец.
- Я свои деньги честно отрабатываю, не люблю, когда платят за несделанную
работу.
- Так за эту работу я же тебе ещё не платил?
- Значит, заплатите, - хмыкнул Сиверов и, протянув руку к полке, вытащил
несколько фотоснимков. - Вот, взгляните, надеюсь, это место вам знакомо?
- Что за место? Не знаю, признаюсь.
- Естественно. Вы по ресторанам, Федор Филиппович, не ходите, а следовало
бы знать злачные места столицы Российской Федерации.
- Не тяни, Глеб, не мучай старика.
- Никакой вы не старик, Федор Филиппович, прикидываетесь, любите на себя
важность напустить, нравится вам, когда вас немного жалеют.
- Кому это не нравится, Глеб Петрович? Генерал разложил перед собой три
фотографии.
- Будка, шлагбаум, охранники.
- Правильно, будка, шлагбаум.
- Ты что меня дурачишь, Глеб? Говори!
- Видите человека возле будки? Сейчас я покажу вам его портрет, - Глеб, не
поворачиваясь, протянул руку к полке и положил перед генералом ещё одну
фотографию. - А этот человек вам знаком?
- Не припомню, Глеб, - генерал рассматривал фотографию, то приближая её к
глазам, то отводя на расстояние вытянутой руки.
- Это водитель той колонны, некто Петраков.
- Петраков... - пробормотал Федор Филиппович Потапчук, напряженно вспоминая
фамилию, явно ему знакомую. - Ах, это тот...
- Да, именно тот, Федор Филиппович, который грибками в Польше отравился,
которого в Бресте высадили. Я связался с Брестом, с третьей больницей, в которой
Петраков проходил лечение, и вот что выяснил. Отравления у господина Петракова,
бывшего сержанта-десантника, никакого не было.
- Имитация?
- Да.
- Как вы думаете, почему он больным сказался и до Смоленска не поехал?
- Скорее всего, предполагал, чем поездка закончится раньше времени. Такова
твоя версия, Глеб Петрович?
- Вы угадали, генерал. Я думаю, что этот Петраков знал наперед, что
случится с его товарищами, и заболел. Это как контрольная в школе: если человек
к ней не готов, то самый лучший способ не попасть под замес - это сказаться
больным: температура, голова, зубы. А самый лучший способ, когда у тебя живот
болит - тошнит, рвет, понос опять же, прощу прощения... Генерал Потапчук хмыкнул.
- Живот, он чем хорош, Федор Филиппович, - ничего не видно, ярких
признаков никаких, а в туалет, как вы понимаете, за Петраковым никто ходить не
стал и проверять не взялся, есть у него понос или нет.
- Ладно, Глеб Петрович, я тебя понял. Но при чем здесь вот это? - генерал
ткнул пальцем в фотографию со шлагбаумом.
- Это охраняемая стоянка ресторана "Врата дракона". Ресторан держат бывшие
афганцы, там у них, если так можно выразиться, клуб, они там кучкуются, решают
свои проблемы.
- Ты хочешь сказать, гнездо свили?
- Можно сказать и так. Так вот, Петраков ровно через полтора месяца ушел
из фирмы "Новиков и К", и его взяли на работу охранником стоянки. Работа, как вы
понимаете, непыльная, деньги платят регулярно. Такую работу могут предложить
только за определенные заслуги. А какие заслуги у Петракова, думаю, вы
догадываетесь. Я предполагаю, что это он информировал своих друзей о движении
колонны. И чтобы не попасть под замес, чтобы его не хлопнули, он смылся,
сказавшись больным. Выглядело все очень правдоподобно.
- Есть в твоих словах, Глеб Петрович, железная логика, очень все это
похоже на правду.
- Я тщательно не проверял, вы меня не просили. Но я на свой страх и риск
сделал несколько снимков из машины.
- Хода этому делу, Глеб, я пока не даю, оно как лежало, так и лежит.
Документы я запросил к себе в кабинет.
- Как я понимаю, Федор Филиппович, вы хотите, чтобы я им занялся?
- Да, Глеб, - твердо сказал генерал. - Пока никакой поддержки я тебе не
обещаю. Сгоняй в Смоленск, попробуй найти Марию Пирогову, поговори с ней. У тебя
хорошо получается с женщинами общаться. Кстати, как там Ирина?
- Ничего, работает. У неё свои проблемы, свои дела, у меня - свои. Дети
растут, все идет неплохо.
- Передавай ей от меня привет.
- Передам, - сказал Сиверов, наливая по второй чашке кофе.
- Я тебе все документы оставлю, ты их изучи.
- А у Смирнова, Федор Филиппович, дома что-нибудь нашли?
- Его супруга отнеслась к нашим крайне недружелюбно. В общем, я её
понимаю, - сказал генерал. - Но знаешь, Глеб, что меня удивляет: фирма "Новиков
и К" очень щедро оплатила похороны, да и компенсация была неслабая, мне бы таких
денег на несколько лет хватило.
- Мне это известно.
Откуда Сиверову известно о суммах выплаты семьям погибших, генерал
уточнять не стал, - у каждого из них были свои источники информации.
- В общем, держи меня в курсе, звони на мобильный телефон, номер ты
знаешь. Этот телефон я держу лишь для нескольких людей, - генерал постучал
указательным пальцем по нагрудному карману пиджака.
- Понял. Номер знаю, ждите сообщений, Федор Филиппович.
Генерал поднялся из-за стола. Глеб тоже встал.
- Иди сюда, родной, - генерал обнял Глеба, прижал к груди, похлопал по
спине. - Время дурацкое, неразбериха сплошная. Думаю, ты в курсе?
- Газеты читаю, телевизор смотрю.
- Хорошо с тобой разговаривать, Глеб, ничего тебе объяснять не надо, все
наперед знаешь.
- Работа у меня такая - бежать чуть впереди паровоза. Оно, конечно,
тяжело, Федор Филиппович, но зато в сторону отскочить можно. А вот вы в
паровозе, вам сложнее.
- И не говори, Глеб.
Генерал покинул мансарду.
Глеб подошел к окну, раздвинул планки жалюзи и увидел Потапчука, который,
не оглядываясь, по диагонали пересекал двор, держа в правой руке пустой
портфель. "Машину, конечно, оставил за квартал от мансарды. Старый конспиратор!"
Глеб надел наушники, мягко щелкнул клавишей плейера. Он сел в кресло,
направил пятно света на бумаги, принесенные генералом, и принялся читать,
медленно переворачивая страницу за страницей. Иногда он еле заметно шевелил
пальцем правой руки в такт музыке. Его пальцы напоминали крыло птицы, пробующей
ветер.
Сняв наушники и допив холодный кофе, Глеб сел к компьютеру. Он негромко
насвистывал только что прослушанную арию из своего любимого Вагнера, при этом
пальцы рук бегали по клавиатуре. Изображение на мониторе менялось каждую
секунду, пока наконец в левом верхнем углу не появилась надпись "Смоленск и
Смоленская область". Через пять минут Глеб Сиверов уже знал, где находится дом
родителей Марии Пироговой, ему также было известно, что это обыкновенный
панельный пятиэтажный дом.
"Ну вот, - мысленно сказал он, выключая компьютер, - завтра я буду в
Смоленске. На сколько дней я там задержусь, неизвестно, это лучше не загадывать.
Может быть, на день, а может, на неделю, если, конечно, мне удастся отыскать
Машу".
Глеб закрыл мансарду и, не спеша, сбежал вниз. Его автомобиль стоял на
противоположной стороне двора у входа в магазин. Глеб сел в машину, закурил. "Ну
что, все, что мне нужно для завтрашней поездки, у меня с собой, - он посмотрел
на кожаную сумку, лежащую на переднем сиденье. - Сейчас надо выспаться, а завтра
утром со свежей головой отправлюсь в старинный русский город на поиски Маши.
Надеюсь, удача меня не оставит".
Машина Глеба легко развернулась во дворе, через арку выехала на улицу и
влилась в транспортный поток. Глеб включил музыку, салон наполнился звуками. На
лице Сиверова появилась улыбка.
С того времени, как Маша покинула тайную лабораторию пана Рыбчинского,
прошло целых полгода, но ей все ещё не верилось, что она избежала худшего в
жизни. Хотя, хорохорясь, она иногда говорила:
- Все, что могло в этой жизни со мной случиться, уже случилось.
Той ночью в Белостоке, которая свела её со Смирновым, она, наученная
бояться всех и каждого, пробиралась за город глухими улочками, парками. Она
старательно обходила одиноких полицейских. Оказавшись возле шоссе, не стала
голосовать. Маша Пирогова брела у подошвы откоса, оцарапываясь в колючих кустах,
увязая в болотистой почве.
Над её головой со свистом проносились машины, рассекая ночь фарами. Как ей
хотелось оказаться в одном из этих автомобилей, чтобы спокойно, расслабившись,
мчаться по дороге к столице Польши, где есть российское посольство. В
консульство в Белостоке она не пошла, ведь так ей посоветовал Семен Семенович -
человек, которому она была обязана жизнью. У неё не было четкого плана, было
лишь желание уйти подальше от Белостока и поближе к Варшаве.
Откос дорожной насыпи круто стал уходить вверх. Впереди в ночном мраке
блеснули рельсы железной дороги, прогрохотал тяжелый товарняк. Маша посмотрела
вправо. Вдалеке все ещё светились огни Белостока.
- Только не туда! - она пошла по шпалам подальше от городских огней. Ветер
свистел в ушах.
"Свободна!" - думала она.
Наконец девушка добралась до железнодорожной станции - небольшого
стеклянного павильончика. "Денег нет, - подумала она. - Польская электричка - не
русская, где можно ездить без билета, попадешься контролерам - арестуют. К тому
же я без документов".
Расписание поездов, аккуратно выполненное на белом пластике, висело на
наружной стенке здания станции. Маша отыскала дизель, следующий на Варшаву. В
сердце человека, доведенного до отчаяния, всегда остается место надежде. Маша
скользнула внутрь павильона и поинтересовалась у женщины, сидевшей за окошечком
кассы, сколько стоит билет до Варшавы.
В ответ она получила маленькую карточку с расписанием пассажирских поездов
и аккуратно проставленными напротив них ценами на билеты.
"Десять долларов!"
Маше захотелось взвыть, когда она перевела злотые в более привычные
американские деньги. Но так уж случается - если человеку повезло в одном, то
скорее всего повезет и в другом. Удачи и неудачи приходят полосами. Лови удачу,
пока везет.
- Чего уставилась? - услышала она у себя за спиной и вздрогнула.
- Ехать надо.
- А денег нет?
Маша испугалась бы в любом случае, а тут к ней обращались по-русски. За
руки её никто не хватал, на пол не валил. Девушка медленно обернулась и увидела
уже солидно принявшего на грудь широко улыбающегося парня со спортивной сумкой
через плечо.
- Нет, - честно призналась Маша Пирогова, - а ехать надо.
- Тебя каким ветром сюда занесло?
- От своих отстала на рынке. Автобус ушел, а в нем и мой паспорт. Никто не
заметил, все пьяные.
- И с тобой та же история, - не к месту засмеялся парень. - Я по пьяни
паспорт где-то стоптал, а в консульстве, как назло, выходной. Сел в поезд,
думал, проскочу, деньги совал. Так нет же, в Тересполе ссадили, придется в
Варшаву ехать. - Два билета до Варшавы, - парень выгреб из кассового углубления
два билета, а мелочь - доллара два - щедро пожертвовал кассирше.
Они ехали в вагоне, за окном которого мелькали частые фонари, витрины
магазинов. Парень спал, положив Маше голову на плечо. Она не сопротивлялась:
если едешь с парнем, значит, меньше шансов, что к тебе кто-то пристанет. Самым
обидным было то, что до самой Варшавы никто не проверил билеты.
На Центральном вокзале Пирогова осторожно выскользнула из-под
навалившегося на неё парня, имя которого так и не узнала. В конце концов её
заела совесть, уйти просто так она не могла, бросив своего благодетеля в пустом
вагоне. Потрясла за плечо:
- Эй, вставай, Варшава. Приехали! Парень открыл глаза, и Маша сообразила,
что он не помнит, что произошло на маленькой станции под Белостоком, - алкоголь
отбил память.
- Спасибо.
Благодетель поднялся и, пошатываясь, двинулся к выходу. Машу он уже не
интересовал.
До рассвета оставалось не так уж много, чувствовалось, что вот-вот город
проснется. Потом все произошло до банальности просто. В городе её случайно
остановили двое полицейских, их смутил вид немытой и нечесаной девчонки с
синяком под глазом. Документов не оказалось. Отвезли в участок. Маша как на духу
рассказала все, что знала о подземном заводе во владениях пана Рыбчинского. Она
не знала лишь точного места, где тот находится. "Под Белостоком" - пришлось
записать полицейскому в протокол.
Позвонили к коллегам а Белостокское воеводство. Маша упросила звонившего
ничего не говорить о заводе, иначе её убьют.
- Посиди пока здесь, - полицейский пристегнул Машу наручником к
подлокотнику длинной, привинченной к полу скамейки и вывел коллегу в коридор
покурить.
- Врет она все, Рыбчинского недавно проверяли в Белостоке. Ничем
предосудительным он не занимается. Зачем только она врет?
- Проститутка, - глубоко затягиваясь, сказал другой полицейский, - вот и
рассказала нам невероятную историю, которую вычитала в желтой газетенке.
- Да, редко мне приходилось видеть баб, которые сходу признавались бы в
том, что они проститутки, если, конечно, им не предлагаешь за это занятие
деньги. Будем высылать. Свяжись с русскими.
Так Маша Пирогова оказалась с позором выгнанной из Польши. Ее фамилию
занесли в компьютер, и теперь въезд в эту страну ей был заказан.
В Смоленске мать участливо выслушала Машу, и по её глазам дочь поняла, что
та не верит ни единому слову, а верит в то, что Маша была проституткой.
- Все равно ты моя дочь, - мать обняла Машу, и той стало так горько, что
она расплакалась.
- Я боюсь, - прошептала Маша, - они могут приехать за мной. Найдут -
убьют!
Всего два дня прожила Пирогова в квартире матери, больше ей не позволил
страх. "Если участковый узнает, что я вернулась, узнают и те, кто меня отправил
в Польшу, - справедливо опасалась девушка. - Клин вышибают клином", - решила
она, вспомнив о двух ребятах из своего старого двора, где она когда-то жила в
центре города в коммуналке.
Ребята были старше её на пять лет и наводили, ещё будучи школьниками, ужас
на весь квартал. Теперь же они занимались каким-то бизнесом, каким именно, Маша
не знала. Если у человека есть деньги, но никто не знает, чем именно он торгует,
значит, бизнес криминальный.
"Оно и лучше!"
Настоящих имен парней Маша не помнила, сколько знала себя, их звали Кныш и
Стрессович. Кныш - кличка нейтральная, а вот Стрессовичем парня назвали за то,
что он умел даже без слов сходу деморализовать собеседника одним своим видом.
Длинные, почти доходящие до колен руки с огромными, как буханки формового хлеба,
кулаками. Лицо будто высечено топором неумелым плотником.
Стрессович, как знала Маша, жил в квартире своих родителей, отселив их в
новую, купленную за шальные деньги. Дождавшись, когда мать уйдет на работу, Маша
позвонила Стрессовичу. Тот сразу её узнал:
- Слыхал про твои подвиги в Польше. Деньжат хоть сколотила?
- Все это ерунда, Стресс, - зашептала Маша в трубку. - Не была я
проституткой.
- А жаль, так бы хорошая работенка для тебя нашлась.
- Меня убьют, если ты не спрячешь.
- Если приедут убивать, - легкомысленно пообещал Стрессович, - скажи им,
что со мной знакома, - пальцем не тронут.
- Спаси меня! - Пирогова боялась, что Стресс не станет дальше с ней
разговаривать. - Ты был первым мужчиной в моей жизни.
И, как ни странно, эта фраза подействовала. Бандиты в большинстве своем
сентиментальны.
- Ты где?
- Дома.
- Жди, сейчас приеду.
И уже через полчаса под окном пятиэтажки остановился старый черный "БМВ" с
тонированными стеклами. "Ну и располнел ты, Стресс", - подумала Маша, глядя, как
из машины выбрался тот, кого она знала худым и вертким.
- Эй, Машка! - без всяких церемоний заорал Стресс, став перед подъездом.
- Сейчас иду! - Пирогова крикнула это, забравшись с ногами на подоконник и
высунув голову в форточку.
Она быстро собралась, написала матери всего несколько слов: "Не волнуйся,
я позвоню. Со мной ничего плохого не случилось".
Маша сдержала слово, позвонила матери в тот же вечер. Та одобрила решение
дочери и даже не стала уточнять, где она находится. Раз со своими ребятами,
которых знает с детства, то те не обидят.
Стрессович был широкой души человек. Будучи старше Маши на пять лет, он
сохранил в душе детскую сентиментальность. Со сверстниками был суров и крут, как
и его приятель Кныш, а Машу он опекал.
- Я её помню ещё вот такой девчонкой, - любил он говорить, вспоминая о
ней, и показывал рукой чуть выше письменного стола, - с розовыми бантиками, - и
при этом улыбался абсолютно идиотской улыбкой, от которой у людей, хорошо
знавших его, мурашки бежали по коже и в животе начинало бурчать. Именно так
Стрессович смеялся, когда хотел кого-нибудь размазать по стенке и знал, что это
ему с легкостью удастся.
Стрессович был человеком с принципами. Он не мог позволить, чтобы Маша
чувствовала себя ущербной.
- Тебе работа нужна, - сказал он через три дня после того, как отвез
Пирогову в загородный дом, чем-то напоминающий ей дом Рыбчинского, в котором она
разговаривала с Семеном Семеновичем: не то гостиница, не то мотель, не то дом
отдыха, не то воровская малина. Все эти качества в доме, стоявшем в двадцати
километрах от Смоленска, на берегу озера, в густом лесу, соединялись в одно
целое.
- Я сама хотела тебя попросить, Стресс, - призналась Маша, - но думала, у
тебя все рабочие места заняты.
- Не для тебя.
- Проституткой я не пойду, - выдавила из себя Пирогова.
Стрессович долго хохотал, глядя на испуганную девушку.
- Я тебе и не предлагаю такую работу. Худая ты. На эти должности у меня
претенденток хоть отбавляй. Выйди под Никольские ворота нашего Кремля, свистни -
сбегутся со всего города, тучей соберутся. А я ещё перебирать стану, у кого зубы
плохие, у кого ноги кривые. Для работы мне нужна честная девушка, а проституция
- это не работа, это призвание. Будешь обслуживать моих гостей: кофе подавать,
чай, минералку, бумаги приносить. Будешь мне помогать - что-то вроде секретарши.
Если что написать надо, маляву какую, - Стрессович поскреб в затылке. Маша
знала, что приятель её детства, её первый мужчина, неграмотен беспросветно, даже
слово "заявление" умудряется писать с тремя ошибками и чере
...Закладка в соц.сетях
