Жанр: Боевик
Гладиатор
... звали, потому что просили у него милостыни...
- Болит все... Болит... Устала ждать...
Иван подошел ближе к постели старухи. Она по-прежнему смотрела в потолок
и Ивана не замечала.
- Ну-у-у... - протяжно произнесла она. - Ну-у же...
Иван протянул к ней руку и приставил средний палец правой руки к центру
груди между ключицами - к основанию горла.
- А-а-а-х!.. - выпустила из себя воздух старуха.
Иван слегка надавил пальцем и секунд двадцать держал его в таком
положении... Горло старухи некоторое время делало судорожные движения, но
очень быстро успокоилось... Старуха молчала и больше не шевелилась...
Иван постоял минуту, глядя на затихшую старуху... И решил для себя, что
все сделал правильно.
Он вышел из квартиры и с этой минуты думал только о предстоящей встрече
на Казанском вокзале.
Иван был уверен, что на Казанском вокзале его поджидают не один и не два
"охотника": как минимум - десяток, причем самых лучших... На внимание со
стороны Никитина тоже можно было рассчитывать... Если, конечно, он вмешается
в игру. Встретил же он никитинских людей в Измайловском парке! Столкнулся-то
он с ними случайно, но это не значит, что они не успели сесть ему на хвост
или вычислить его по каким-то своим каналам. А каналов у них немало...
Отправляться сразу на Казанский было нецелесообразно. Несколько
успокоенный мыслью о том, что главные силы "охотников" должны собраться на
Казанском вокзале и, следовательно, вероятность напороться на них на улицах
Москвы снизилась, Иван без приключений преодолел путь до метро, почти не
обращая внимания на взгляды в свою сторону.
Иван не разрабатывал заранее план действий. План всегда диктовали внешние
обстоятельства - особенности поведения жертвы, жесткие ограничения в выборе
способа убийства, как в случае с Кроносовым, которого Иван отравил через
водопровод, или плотность преследования, как сейчас... Иван изучал эти
обстоятельства, принимал их как данность, пропускал через себя, делая частью
своего понимания ситуации, а уж это понимание само рождало некий план,
всегда нетрадиционный и трудно вообразимый для противника.
Переиграть Ивана можно было только с помощью таких же нетрадиционных
методов... Если предположить, что Иван знает о наличии "охотников" внутри
здания вокзала и не полезет на рожон, а постарается найти обходной маневр,
тогда ставить стрелков на вокзале бессмысленно... Правда, с таким же успехом
можно допустить, что Иван вычислит такой ход мысли и реакцию "охотников" и
сделает наоборот - устремится в здание вокзала и уже оттуда, изнутри, будет
организовывать свою атаку...
От рассмотрения всех возможных вариантов развития событий у Ильи -
Председателя Союза киллеров - голова шла кругом. Но в конце концов он
успокоил себя тем, что диспозиция все равно будет складываться стихийно -
как следствие господствующего в СК принципа демократического автономизма:
цель общая, но каждый действует в одиночку.
Никитин же вообще был лишен возможности строить какие-либо предположения
по поводу поведения Ивана, поскольку у него не имелось для этого необходимой
информации. Догадки Герасимова были, конечно, хороши, но оставались лишь
догадками, и Никитин вынужден был действовать самым традиционным и
прямолинейным образом: повышать концентрацию своих людей во всем
пространстве предполагаемого контакта и ждать, пока активизируются субъекты
этого контакта. И он ждал... Ждал уже двенадцать часов, то окончательно
теряя терпение, то вновь вдохновляясь единственным своим аргументом - чем
больше проходит времени, тем вероятнее, что вот-вот, сейчас появится Иван...
...С "Октябрьской" Иван поехал не сразу к "Комсомольской", а в другую
сторону по Кольцевой линии и вышел из вагона на станции "Парк культуры". Там
он пересел на Кировско-Фрунзенскую линию и, миновав чуть ли все весь центр
Москвы, выбрался за пределы Садового кольца. Он не сошел ни на станции
"Красные ворота", ни на "Комсомольской"... Иван покинул метрополитен, только
доехав до станции "Красносельская".
Иван вышел на Краснопрудную улицу и направился в сторону Комсомольской
площади. Он тщательно исследовал все попадающиеся по пути забегаловки,
подвальные бары, столовые, рюмочные, шашлычные-чебуречные, винные магазины с
отделами, торгующими в розлив. И вот наконец в каком-то Давыдовском переулке
нашел то, что искал... В грязной, заплеванной забегаловке, торговавшей
пивом, портвейном "Анапа", причем сильно разбавленным, и бутербродами с
килькой, он увидел форменную фуражку носильщика с Ярославского вокзала. Ее
обладатель, краснолицый мужичок лет пятидесяти, разговаривал с типичным
московским "синяком" неопределенного возраста. "Синяку" с равными шансами на
успех можно было дать и тридцать лет, и шестьдесят. Иван взял кружку пива и
пристроился за соседним столиком.
- Нет, - говорил "синяк", водя перед своим лицом указательным пальцем из
стороны в сторону, - я поднялся не в восемьдесят пятом, а в девяностом... -
Он иногда задевал себе пальцем за нос и вздрагивал. - Я... Я все
направления... Я всю площадь снабжал водкой... У меня здесь до самой
Краснопрудной очередь стояла. В два ряда... - "Синяк" придвинулся ближе к
краснолицему носильщику и понизил голос до шепота, поведя по сторонам ничего
не видящими глазами:
- Я деньги из воздуха делал... Я продал три... пять... не помню... Я
продавал вагоны водки... На запасных путях Казанского стоял состав с водкой
для Москвы... Ко мне пришел Батя...
- Я с ним поработал, еще застал... Он бригадиром был... - вставил
краснолицый.
"Синяк" утвердительно-понимающе покивал головой и вновь поднял
указательный палец, желая продолжать делиться своими воспоминаниями:
- Батя сказал, что мне дадут всего десять процентов, но там этой водки
было море, вагоны... "Вези водяру, Батя, - заорал я ему. - Я согласен!.."
Теперь краснолицый точно с таким же выражением кивал головой.
- Через две недели! Ты понял?.. Через две недели, Петя, я стал приезжать
сюда на "форде". У меня тогда был красный "форд" и свой шофер. Самому мне
водить нельзя было. Права у меня еще в восемьдесят пятом отобрали.
Насовсем... Правда, потом вернули... - "Синяка" разбирал смех. - Ты мне
веришь, Петька? Ко мне на прием записывались, я шишка тогда был для всех
Сокольников. В Сокольниках только у меня водка была...
Пиво в забегаловке было отвратительным, пить его Иван просто не смог -
так и стоял перед полной кружкой, разглядывая кильку, лежащую перед ним на
кусочке черного хлеба. Килька была украшена одиноким засохшим колечком лука
и благоухала подсолнечным маслом... "Вечер воспоминаний окончен, - подумал
Иван. - Пора прогуляться". Он подошел к стойке, купил бутылку "Анапы",
попросил открыть, взял один бутерброд, один стакан, нахлобучил стакан на
бутылку и протолкался от стойки к столику, за которым и "синяк", и
Петя-носильщик теперь оба понимающе кивали друг другу перед опустевшими
кружками.
- Не помешаю, ребята? - спросил Иван и, не дожидаясь ответа, поставил
бутылку на стол.
Он снял стакан с горлышка бутылки и стал наливать в него портвейн.
Взглянув как бы случайно на стоящих напротив него "синяка" и носильщика, он
резко остановил процесс наполнения стакана и громко воскликнул:
- Петька! Ты откуда, брат?
Краснолицый носильщик очень сосредоточенно на него смотрел, нисколько,
впрочем, не узнавая. За годы путешествий по портовым и вокзальным
забегаловкам Петя успел обрести столько "братьев", что число их, наверное,
превысило численность населения славного города Бомбея, в котором побывал он
тридцать лет назад, служа тогда в советском торговом флоте.
- Мы с тобой год назад на этом же самом месте эту же "Анну Палну" пили! -
орал на всю забегаловку Иван, хлопая Петьку по плечу.
Носильщик счастливо улыбался, уже представляя себе, как будет пить до
утра за счет этого денежного "знакомого"... А может, и дольше - если
"знакомый" вырубится раньше него и даст возможность спокойно ознакомиться с***
В зале для транзитных пассажиров Ярославского вокзала Иван взглянул в
зеркало и с удовлетворением отметил, что не может сам себя узнать.
Надвинутая на глаза фуражка закрывала половину лица, во всей остальной
внешности не осталось ни одной индивидуальной черты. Единственное, что могло
привлечь внимание, - бляха носильщика, на которой можно было разобрать
надпись: "Ярославский".
Проторчав примерно полчаса у транзитных касс и успешно отбившись от всех
пассажиров Ярославского и Ленинградского вокзалов, пытавшихся его "снять",
Иван услышал наконец обращенную к нему долгожданную фразу:
- На Казанский отнесешь?
- Ну! - быстро ответил Иван.
- Ну-ну! Неси! - буркнул ему высокий и толстый мужчина с совсем узкими
плечами, но зато с необъятным задом. Этот пассажир пыхтел и отдувался уже
только от того, что ему приходилось нести свое собственное тело. А кроме
тяжелого, откормленного тела у него были еще внушительного вида чемодан,
перетянутый ремнями, и спортивная сумка, небольшая, но плотно набитая.
Застегнуть сумку не удалось, и теперь из нее торчали какие-то тряпки и
целлофановые пакеты.
Толстяк назвал цену, на которую Иван тут же, не торгуясь, согласился. Он
и представления не имел, сколько берут носильщики за свои услуги...
- Деньги вперед, - только и сказал Иван, давая понять, что он согласен.
Толстяк высыпал ему в подставленную ладонь горсть пятирублевых монет.
Иван, не считая, сунул их в карман. Потом легко подбросил чемодан на левое
плечо, а правой хотел было подхватить спортивную сумку... Но толстяк не дал
ему даже притронуться к сумке, отрицательно покрутил головой и сказал:
- Это я сам.
"Деньги у него, что ли, там? - подумал Иван, но, оценив еще раз взглядом
комплекцию своего клиента, изменил свое мнение:
- Нет, скорее жратва!" Нести один чемодан ему было еще удобнее... Держа
его двумя руками и полностью загораживая при этом свое лицо, имеешь тем не
менее возможность наблюдать за обстановкой... А при необходимости можно,
даже не избавляясь от чемодана, правой рукой быстро выхватить пистолет...
Они вышли из здания Ярославского вокзала и спустились в подземный
переход. Иван, внимательно наблюдавший за всеми, кто попадал в поле его
зрения, остался доволен результатами своего наблюдения... На них все
обращали внимание. Толстяк обладал настолько колоритной внешностью, что
пройти мимо него, не оглянувшись и не хмыкнув про себя: "Вот это да!", было
просто невозможно. На фоне такого пассажира носильщик с чемоданом совершенно
терялся. Да и что примечательного можно найти в носильщике, которой тащит
обыкновенный чемодан с Ярославского вокзала на Казанский?
Подземный переход они миновали спокойно. По пути Иван заметил только
троих обладателей чрезмерно внимательных глаз, шарящих взглядами по лицам
всех прохожих подряд. Но входить в контакт с противником здесь, в подземном
переходе, Иван не собирался. Он назначил встречу на Казанском, а значит,
должен попасть внутрь вокзала и именно там начать разборку с "охотниками"...
"Это дело чести!" - мог бы сказать Иван, если бы подобное понятие еще
существовало в его сознании. На самом деле он просто чувствовал, что все
должно быть именно так, а не иначе...
Едва они влились в поток пассажиров, двигающихся через Казанский вокзал,
как Иван отметил резкое усиление напряженности в окружающей обстановке.
Внимательные, ищущие взгляды буквально пронизывали все пространство вокзала.
Невозможно было даже приблизительно определить количество субъектов
наблюдения...
Оперативники Никитина, проведя весь день и вечер в бесконечном и
бессмысленном ожидании и в напряжении, к этому времени уже слегка озверели и
чуть ли не за руки хватали проходящих мимо них людей, чтобы заглянуть им в
лицо.
"Охотники" Ильи проявляли профессиональную выдержку, терпеливо дожидаясь
появления объекта. Сколько раз им приходилось это делать, прежде чем всадить
пулю в какой-нибудь дорогостоящий лоб! Сам Илья все чаще делал свои обходы,
рискуя привлечь внимание оперативников. Он порядком нервничал из-за того,
что Иван заставляет себя так долго ждать, но с удовлетворением отмечал
вполне сносную боевую готовность своих людей... Правда, от троицы,
собравшейся поначалу за столиком в кафе, осталось на настоящий момент только
двое. Девятый напился, как свинья, и громко храпел, развалясь в кресле,
неподалеку от столика, за которым Второй и Третий продолжали свою пьяную
беседу. А что? С них взятки гладки. "Интриганы хреновы!" - ругнулся про себя
Илья. И еще он немного беспокоился за Одиннадцатого, который продолжал
упрямо торчать у стены на проходе, демонстрируя поразительную силу воли и
одновременно тупое упрямство. Илье показалось, что он уже накалился, как
утюг, до последней степени и готов был прострелить любую мало-мальски
подходящую для этого башку. "Даже если Иван сегодня не появится, - думал
Илья, - этот без выстрела с вокзала не уйдет..."
...Его-то первого и определил Иван как "охотника". Держа двумя руками
чемодан и наблюдая в щель между рукой и чемоданом злобно бегающие глаза
стоящего у стены в наилучшей огневой позиции верзилы, Иван уже не
сомневался, что это именно "охотник". Тот был в расстегнутой почти до пояса
джинсовой рубашке, правую руку он держал за пазухой и нервно то сжимал в
кулак, то вновь разжимал пальцы левой руки.
"Ты откроешь сегодняшний счет", - подумал Иван, имея в виду не счет
смертей, а лишь счет пистолетов. Жизнь его была Ивану не нужна...
...Он всегда презирал противников, которые старались победить врага не
умением убивать быстрее и эффективнее, а демонстрацией свой злобы, гнева,
ярости или бешенства. За всем этим Иван видел одно стремление слабого,
неуверенного в себе человека напугать противника громким голосом и злобным
видом... В деле такие ярые и злобные оказывались неуклюжими и
нерасторопными. Если их запугивание с самого начала не имело успеха, они
сразу и безоговорочно проигрывали. Стоило им только повстречать врага, у
которого не было страха перед ними, - и им наступал конец...
Ивану вспомнился один чеченец, изъявивший желание драться с русским
рабом-гладиатором. Чеченец поставил на кон самое дорогое, что у него было, -
свое оружие: короткоствольную скорострельную винтовку и старинный кинжал
своего отца, в ножнах, украшенных чеканкой... В живых мог остаться только
победитель в поединке, значит, проигравшему оружие было уже ни к чему... Бой
был долгим и утомительным - один из самых трудных боев, проведенных Иваном в
чеченском рабстве. Чеченец каждую секунду готов был нанести смертельный удар
и каждую секунду готов был его получить... "Профессионализм, - подумал Иван,
- как раз и состоит в этой двойной ежесекундной готовности..." Он навсегда
запомнил взгляд чеченца: неподвижный, непроницаемый, говорящий, казалось,
только одно: "Встречай свою смерть!.." Иван дважды увернулся от его
стремительно выброшенной руки, нацеленной прямо в Иваново горло. Если бы
чеченцу удалось тогда вцепиться Ивану в горло, тот был бы уже покойником. Он
вырвал бы у гладиатора горло, как вырвал кусок мяса из плеча, едва
коснувшись его своими крючковатыми пальцами, твердыми, как клюв
орлана-белохвоста... Иван понял, что в третий раз ему увернуться не удастся.
И прежде чем чеченец в третий раз нацелился на его горло, Иван воткнул
указательный палец своей правой руки ему в глаз - глубоко, на всю длину
пальца, очевидно задев какой-то важный мозговой центр... Чеченец застыл, как
парализованный. Застыл и Иван, держа палец в его голове. Чеченец, напряженно
выгнувшись, как столбнячный больной, начал падать всем корпусом назад...
Голова его постепенно сползала с Иванова пальца. Поразило Ивана то, что все
это время выражение другого, невредимого глаза оставалось неизменным...
...Все это промелькнуло в голове Марьева в течение нескольких секунд,
пока он разглядывал внешне спокойного, но внутренне взвинченного до
последней степени "охотника" у стены. Правой рукой за пазухой тот сжимал
пистолет - в этом Иван не мог ошибиться. "Охотник" злобно смотрел на
толстяка пассажира, ненавидя его, очевидно, уже только за то, что он не
Иван...
...Иван споткнулся ровно за один шаг до верзилы. Угол летящего чемодана
угодил тому прямо в лицо, левая рука падающего вслед за чемоданом Ивана
скользнула парню под рубашку, и мгновенно перехватила руку киллера, и
выдрала из нее пистолет, а в это время правая Иванова рука, якобы пытаясь
удержать падающий чемодан, слегка коснулась нервного узла у основания шеи
верзилы. Иван упал, парень же остался стоять там, где стоял. Он моргал
глазами и шевелил губами, но не мог ни вымолвить слова, ни поднять руки...
Иван ползал по полу у его ног, неуклюже хватал чемодан, бормотал извинения,
даже отряхивал брюки верзилы и заправлял ему рубашку. Отнятый пистолет уже
лежал в кармане форменной куртки. Толстяк нависал над Иваном, загораживая
его от излишне внимательных глаз, и вполголоса матерился. Надвинув фуражку
на глаза, Иван наконец вновь подхватил чемодан и всем своим видом изъявлял
готовность двигаться дальше - извините, мол, досадное недоразумение, глупая
случайность!
Верзила так и продолжал стоять на своем месте у стены, и ненависть в его
глазах горела прежним огнем, даже, пожалуй, еще усилилась, но он был
абсолютно беспомощен. А Иван и толстяк направились в кассовый зал. Здесь,
как понял Иван, им предстояло расстаться... Ивану следовало решить, какую
линию поведения, какую тактику избрать на ближайшее время...
В зале Иван сразу же выделил в толпе напряженную физиономию книжного
лоточника, с которым пытался вести интеллектуальную беседу какой-то пожилой
мужчина в очках и с бородкой клинышком. Лоточник в ответ на обращения
интеллектуала только закатывал глаза к потолку и отрицательно мотал головой.
Когда же он опускал глаза, то нетерпеливо шарил цепким взглядом по залу,
явно кого-то выискивая и поджидая. "Охотник", - отметил про себя Иван.
Толстяк подошел к очереди в кассу.
- Сюда. - Он указал Ивану на место у своих ног, куда надо было поставить
чемодан.
Иван освободился от чемодана, поправил немного великоватую фуражку и
спокойно, ни быстро, ни медленно, пошел в сторону вокзального кафе, глядя,
казалось бы, только прямо перед собой, но на самом деле видя все по обеим
сторонам от себя... Он пытался засечь еще хотя бы одного "охотника". У него
было уже шесть "охотничьих" пистолетов, не хватало всего одного, чтобы
выиграть эту придуманную Крестным жестокую игру... Однако ему не удалось
обнаружить больше ни одного из преследователей, хотя он ясно ощущал их
присутствие недалеко от себя. Можно было бы, конечно, удовлетвориться одним
изъятым пистолетом и потихоньку убраться из здания вокзала. Еще один
пистолет за оставшиеся до понедельника дни Иван как-нибудь сумел бы добыть!
Но он твердо решил закончить игру сегодня.
Подойдя к витрине-прилавку кафе, Иван, стоя спиной к залу, снял фуражку,
не спеша достал из кармана пистолет и аккуратно поместил его внутрь фуражки.
Бросив на стойку пятирублевую монетку из числа только что полученных от
толстяка, Иван буркнул продавщице: "Сдачи не надо", чтобы не терять времени,
взял стаканчик кофе и повернулся к залу лицом... Его появления в помещении
вокзала, так сказать, "с открытым забралом" с этой стороны никто не ожидал -
он находился далеко от основного прохода, в "застойной" зоне. И
действительно, на тот момент Ивана еще никто не заметил.
С пистолетом, прикрытым фуражкой, и стаканчиком кофе он двинулся к
ближнему столику, где два парня спортивного вида беседовали за бутылкой
водки. Уже по пути Иван услышал, как один из них говорил другому:
- На Шестого надежды мало. Он никогда не пойдет против Ильи. По крайней
мере, сейчас...Глава 8
Илья был на площади, когда увидел, что от Казанского побежали люди...
"Как тараканы от дихлофоса! Наконец-то", - процедил он сквозь зубы и верхом
через площадь устремился к вокзалу, навстречу выскакивавшим из него
пассажирам. Позади него бежали еще какие-то люди, в том числе, как Илья
успел заметить, и в милицейской форме... Когда он пересек площадь, все входы
в вокзал были уже забиты толпами народа. Проникнуть внутрь стало делом
невозможным. Илья влился в группу, которая бестолково моталась вокруг
вокзала, ведомая одним только острым любопытством. Илья вполне разделял их
стремление вникнуть в суть происходящего внутри вокзала. Но его лично
интересовали прежде всего ответы на два вопроса: убит ли Иван и кто из
"охотников" остался жив?
Вообще-то он совсем не так представлял себе встречу с Иваном. Но что он
мог сделать? Менты, того и гляди, Ивана перехватят. А живым им его отдавать
нельзя... Волей-неволей придется стоять рядом с ними, следить за
ситуацией... Да еще этот разброд в первой десятке...
Вокзал начал потихоньку освобождаться от толпы. Люди, выбиравшиеся из
здания вокзала, тут же попадали в кольцо милиционеров, которых здесь
неожиданно появилось не меньше сотни. Они стояли плотными заслонами на всех
немногочисленных выходах из здания, понемногу выпускали народ, при этом
обыскивали каждого на предмет наличия оружия и проверяли документы,
задерживая всех, у кого таковых не оказывалось.
Илья видел, как проверяли Четвертого, но почти не беспокоился за него. Не
дурак же тот, в конце концов, чтобы лезть в руки милиции с пистолетом! Как
ни дорого личное оружие во время игры, но жизнь дороже... Милиционеры
проверили Четвертого и отпустили его, как и всех остальных. Пистолета у
него, естественно, не оказалось, а документы были в порядке.
Четвертый присоединился к толпе зевак. Илья сразу же подошел к нему,
дернул за руку, вопросительно посмотрел в глаза... Тот лишь молча пожал
плечами. Илья сплюнул, выматерился. Стали вдвоем наблюдать за дальнейшим
развитием событий...
Примчались машины "скорой помощи" целой стаей. Все двенадцать прибывших
машин выстроили в ряд, вплотную к выбитому высокому окну кассового зала, и
через него стали выносить на носилках раненых и грузить в машины. Когда
двенадцать носилок были вынесены, окно вновь перекрыли омоновцы. Илья
рассматривал раненых настолько внимательно, насколько это было возможно
издалека, но ни Ивана, ни кого-либо из своих среди них не увидел. Тогда он
приказал Четвертому подогнать поближе "Жигули" девятой модели, завести их и
быть наготове... Где-то через час вокзал был полностью очищен. Никто из
киллеров первой десятки больше так и не появился.
Милиция взялась за толпу, скопившуюся около вокзала. Надо было расчистить
место для проезда милицейских машин, чтобы погрузить в них тех, у кого не
оказалось с собой документов. Таких насчитывалось больше сотни. Но погрузили
и увезли их очень быстро. Милиция, как видно, вошла в ритм, действовала
четко и эффективно.
Подошли еще пять машин "скорой помощи". В них погрузили целых
четырнадцать носилок с телами, накрытыми брезентом... Илья не мог знать,
сколько именно среди них было его людей, но пребывал в уверенности, что они
там точно были.
Наконец Илья дождался того явления, из-за которого и торчал перед
вокзалом столько времени... Из дверей вокзала вывели человека в наручниках и
через плотный коридор милиционеров повели к машине... Это оказался не Иван,
а Десятый. Следом за ним вывели еще одного - Шестого. Больше Илье ждать было
нечего...
Мент у машины замешкался с дверцей, и Шестой с Десятым "застряли" перед
ней, как мишени в тире. Снять две цели с угловой разницей в прицеле в
двадцать секунд для Ильи труда не составляло. Он два раза нажал на спуск, с
удовлетворением отметил, как завалился на спину Десятый и осел на колени
Шестой, как вслед за этим попадали и раскатились в разные стороны
милиционеры. Что будет дальше, он примерно знал, поэтому бросился к машине,
стоявшей метрах в пяти от него, прыгнул на сиденье рядом с Четвертым, и их
"девятка" резво взяла с места, разогнавшись сразу до восьмидесяти! Они
вылетели на проспект Академика Сахарова и через двадцать секунд, свернув
направо в скверик, быстро пересели в "ауди"... По Большому Палашевскому
переулку выскочили на Каланчевку и вновь спустились на Комсомольскую
площадь. Дорогу им преградила милицейская "канарейка". "Ауди" резко
затормозила, Четвертый открыл дверцу, высунулся наружу:
- В чем дело, начальник?
Милиционер без объяснений помахал им палкой - поворачивай, мол, обратно.
Четвертый не стал спорить, развернул машину, по Каланчевке они выбрались на
Садовое кольцо и растворились в потоке машин.
Два часа, в течение которых Казанский вокзал оставался парализованным,
отняли у Никитина столько сил, что их хватило бы года на два интенсивной
работы...
Когда началась стрельба в кассовом зале, его интересовало только одно:
обнаружен ли Иван? Никитин знал, что его люди стрелять не должны, просто не
имеют права: на многолюдном вокзале это было просто небезопасно. Стрелять
они могут только в исключительных случаях, лишь для того, чтобы подавить
огонь преступников... По крайней мере, так оно будет выглядеть в сводке, что
...Закладка в соц.сетях
