Жанр: Боевик
Гладиатор
...часто человек внезапно смертен". Внезапная смерть и
настигла того старика чеченца: неделями выжидавший и дождавшийся удобного
момента, Иван воткнул ему свой средний палец правой руки в висок, после чего
скрылся с маковой плантации в горах. Тогда он понял одну простую истину:
внезапная смерть - беда лишь для того, кто умирает, для того же, кто
помогает ей прийти, она - благо.
Скольким внезапным смертям он помог после этого осуществиться...
Массовых отравлений в микрорайоне, которые могли бы посеять среди
москвичей панику и серьезно всполошить столичное управление по борьбе с
организованной преступностью, Иван не опасался. Стойкость использованного им
вещества в горячей воде составляет всего несколько минут, по истечении этого
времени оно разлагается на совершенно нейтральные соли, а соли выпадают в
осадок. Тем более что концентрация вещества в потоке растворяющей его
горячей воды неуклонно падает и в очень скором времени становится
значительно ниже опасного для жизни уровня. Но уж те, кому за эти несколько
минут "посчастливится" соприкоснуться с горячей водой, обречены: воздействуя
на организм через поры кожи, вещество парализует деятельность важнейших
нервных узлов и вызывает остановку сердца. Симптомы при этом весьма схожи с
симптомами инфаркта миокарда, и потому кратковременное, эпизодическое, если
хотите, единичное применение этого ОВ, как правило, остается нераспознанным.
"Однако, - подумал Иван, - достаточно хотя бы еще одному идиоту за эти
пять-шесть минут сунуть руки под горячую воду - и два синхронных инфаркта
уже привлекут внимание если не службы безопасности банка, то уголовки. А,
впрочем, хрен с ними, ни тем ни другим до меня не добраться..."
Именно в этот момент его и шибануло по ноздрям... Запахло близостью
смерти. На этот раз - его собственной. Он даже не стал выяснять, где
источник опасности, - настолько острым было ощущение, настолько волнующим и
побуждающим к действию.
Иван в этот момент уже шел по Тверскому бульвару, на котором, кроме него,
не было видно ни души. Визг тормозов впереди, на перекрестке бульвара и
пересекающей его улицы, заставил Ивана бросить взгляд на источник шума. В
самом центре перекрестка, точно на осевой линии бульвара, остановилась БМВ.
Она еще заканчивала откат назад после резкого торможения, а Иван уже покинул
линию огня: на бульваре он становился единственной и очень удобной мишенью
для стрелков, вполне возможно, сидящих в машине. Нырнув в сторону, он
пересек проезжую часть бульвара и скрылся в первом попавшемся дворе.
Иван еще не определил на тот момент окончательно появление БМВ как
проявление враждебного интереса к своей персоне, но звуки хлопнувших дверей
машины и топот ног торопливо бегущего человека развеяли его сомнения.
Охотились на него.
Заигрывание со смертью не входило в планы Ивана. Он для этого относился к
ней слишком глубоко и серьезно. И к тому же вовсе не стремился попасть в
положение "внезапного смертного" человека. Поэтому Иван не стал дожидаться,
пока "охотник", идущий по его следам, продемонстрирует уровень своей
квалификации и степень профессионализма.
Перемахнув два-три каких-то забора, Иван выскочил на соседнюю улицу, и
тут его едва не сбили с ног сворачивавшие во двор "Жигули". Он встал прямо
на пути машины, и ее водителю волей-неволей пришлось затормозить. Иван
прыгнул к дверце, рванул ее левой рукой на себя, а правой сгреб водителя за
воротник кожаной куртки. Тот так и не успел донести руку до внутреннего
кармана куртки - что у него там было, нож или пистолет, Ивана не
интересовало, - Иван резко выдернул его из-за руля и шмякнул с размаха о
стену дома.
Через десять секунд Иван уже выруливал на южный радиус. Он знал: пока
владелец "Жигулей" и кожаной куртки доберется до телефона и сообщит в ГАИ
номер своей угнанной машины, пройдет две-три минуты. Это время нужно
использовать с максимальной эффективностью. Через минуту Иван сворачивал на
Садовое кольцо, еще полторы минуты двигался по часовой стрелке с максимально
разрешенной скоростью, затем свернул направо в переулок, остановил машину и
выскочил из нее, оставив мотор включенным, а дверцу незакрытой. Зачем?
Интуиция подсказывала, что незапертая машина обязательно привлечет
чье-нибудь не слишком законопослушное внимание, а работающий двигатель, само
собой, спровоцирует желание прокатиться в более укромное место, где машину
можно будет основательно ободрать. Впрочем, о машине Иван забыл, едва
оторвав руки от руля.
Чувство опасности не ослабевало, хотя и не было уже столь острым, как в
тот момент, когда он оказался на линии огня. Ноги будто сами несли его к
ближайшему вокзалу. Это было не самое безопасное место, скорее, напротив, во
многих отношениях - наиболее опасное, опасней, чем любой московский
закоулок.
Дело в том, что москвичи при всей их внешней пестроте, при всем их
многообразии представляют собой тем не менее очень однородную массу. Иван не
был коренным москвичом, и в минуты нервного напряжения его чужеродность по
отношению к этому городу проявлялась и для него самого, и для всех прочих
очень ясно настолько, что обретала чуть ли не визуальную плотность. Иными
словами, он начал чувствовать себя и действительно становился чужим.
Московское население, озабоченное исключительно собственными проблемами,
демонстрировало абсолютное равнодушие к нему, чужому. И любой
заинтересованный взгляд в его сторону был для Ивана камнем, пущенным в
висок, - камнем, от которого нужно уклониться... Он ощущал себя в Москве как
в пустыне, где каждый отличный от сплошной массы песка камушек, кустик,
зверек приковывает повышенное внимание. В пустыне труднее спрятаться самому,
но зато и гораздо легче обнаружить присутствие другого человека...
На вокзале все совсем иначе. Здесь однородная масса москвичей
раздробляется и оказывается перемешанной с неимоверным количеством "гостей
столицы". Пресловутая пустыня превращается в восточный базар, где без стычки
не протолкнешься от одного товара до другого, где под каждым цветастым
халатом может прятаться припасенный для тебя кинжал или пистолет, где у
каждой узкоглазой красавицы между грудей или между бедер скрыта ядовитая
кобра, поражающая тебя, стоит лишь на секунду расслабиться. Вокзал для Ивана
- это какой-то кошмар: во всяком идущем мимо человеке он вынужден
подозревать потенциального врага - настолько легко профессионалу принять вид
ожидающего свой поезд приезжего из какой-нибудь Тмутаракани...
И все же Иван стремился на вокзал. У него были свои принципы организации
контакта с противником. И они его еще ни разу не подводили.
Иван ставил противника в тупик логикой своего поведения. Вернее,
отсутствием всякой логики. Он забивался в такой угол, откуда был только один
выход - под прицельный огонь его преследователей. Он ловил соперника на
живца - на самого себя, на свое тело. И это срабатывало безошибочно,
стабильно, каждый раз в его пользу.
Пока тот, кто хотел его убить, искал скрытый подвох, пока выбирал из
десяти удобных для поражения противника позиций одну, наиболее удобную, пока
пытался понять, почему Иван так настойчиво стремится ускорить свою смерть, -
"охотник" терял темп, упускал время, давая Ивану возможность
проанализировать свое безвыходное с виду положение, сконцентрироваться и
найти единственно возможный выход. Иван очень хорошо, лучше, чем кто-либо из
когда-либо стремившихся его убить, знал пути, по которым ходит смерть. И сам
ходил по ним не раз, ведя ее за собой.
Так было и в зале ожидания Павелецкого вокзала, куда его занес темный
инстинкт: он сидел, полузакрыв глаза, оставив между ресницами щели - ровно
настолько, насколько необходимо, чтобы фиксировать движение вялых пассажиров
в полусонном зале и быть готовым к мгновенному действию... И волна щекочущих
нервы ощущений заставила его подняться навстречу пулям и на долю секунды
опередить выстрелы преследователей...
Глава 2
Происшествие на вокзале поставило серьезную проблему не только перед
Иваном, но и перед Крестным.
О его просьбе к Ивану - о задании по ликвидации Кроносова было известно
только двоим: ему, Крестному, и самому Ивану. Если Иван сочтет, что "охота
на него сразу после завершения задания не простое совпадение, а попытка
убрать исполнителя, то их отношения, до того "доверительно-родственные",
грозят обостриться до последнего предела. Крестный знал, что Иван не любит,
когда кто-либо пытается распоряжаться его жизнью. Если Иван Марьев идет
навстречу смерти - это только его выбор, только его желание. Человек,
который его подставил, может считать себя покойником. Конечно, Крестный мог
уйти в глухую оборону и ждать, когда Иван опомнится, когда пройдет его обида
и он начнет рассуждать спокойно. Людей у Крестного хватало, чтобы соорудить
себе охрану не хуже, чем у Кроносова.
Крестный горько усмехнулся.
Во всех московских газетах сегодня красовались некрологи с сообщением о
"скоропостижной смерти от сердечного приступа председателя совета директоров
"Интегралбанка" Сергея Владимировича Кроносова", выражались сожаления,
соболезнования и прочая мура. Газетные писаки изощрялись друг перед другом
кто во что горазд. Доказательств ни у кого не было и быть не могло, но
предположения об убийстве строил каждый второй, благо мотив был налицо -
миллиардный кредит все еще отягощал счета "Интегралбанка". Хотя
сообразительные чиновники из министерства финансов уже воспользовались
поводом и подготовили к очередному заседанию правительства проект решения об
отзыве кредита в связи с дестабилизацией ситуации в руководстве банка.
Кое-что о целях, на которые должны были пойти эти миллиарды, зажатые
Кроносовым, Крестному было известно. Взяв в руки какую-нибудь из газетенок,
упражнявшуюся в красноречии, он иной раз вздрагивал от точности попадания. И
тогда проблема собственной безопасности начинала беспокоить его еще сильнее.
Он опять вспоминал необъяснимое происшествие с Иваном и еще больше
расстраивался.
Сам Крестный считал стрельбу на вокзале чистой случайностью, никак не
связанной с ликвидацией Кроносова. Он предпочитал считать именно так, потому
что просто не хотел, не мог допустить иной возможности. О том, что заказ
идет через него, знали только сами заказчики, а их Крестный никогда не
считал серьезной силой в своей игре: слишком несамостоятельны и слабовольны.
Они имели деньги, имели возможность их иметь, но для таких дел им нужен был
он, Крестный. Он это прекрасно понимал и, завершив "обязательную программу",
позволял себе "вольные упражнения", тасуя интересы людей, с которыми он
сталкивался, наподобие колоды карт - так, как хотелось ему. В любой ситуации
он имел пару тузов в руках.
Крестному нужен был Иван. Иван для него был не просто последним козырем.
И даже не главным козырем. Скорее, неким неожиданным и неотразимым
аргументом, всегда разрешающим ситуацию в его пользу... Иван никогда не
бывал тривиален в своих действиях, за исключением тех случаев, когда от него
уже ждали оригинального решения и готовились к этому. Тогда Иван принимал
самое банальное из решений, и это становилось громом среди ясного неба для
всех его противников... Иван был не ферзем, а пешкой, но пешкой, дошедшей до
восьмой горизонтали и готовой в любую секунду заменить собой ферзя. Или
любую другую фигуру. В этом и состояла его главная ценность - быть никем, но
обладать способностью стать кем угодно. Это лучше, чем быть ферзем...
Сама по себе попытка убрать Ивана не явилась неожиданностью. Такие
попытки предпринимались и раньше. Понятно, они всегда заканчивались
неудачей. Однако сам факт покушения каждый раз ставил Крестного в тупик -
кому и откуда удавалось выяснить, что Иван находится в Москве? Но если
имелась связь между покушением на Ивана и смертью Кроносова, то все выходило
вообще из рук вон плохо. Поскольку это могло означать только одно: кто-то
начал самостоятельную игру на том уровне, откуда Крестный получал заказы.
Игру, правил которой Крестный еще не знал. И это очень сильно его беспокоило
- до нервного тика в левой брови.
Вчера, когда Иван позвонил среди ночи и по телефону открытым текстом
начал выяснять, проверял ли Крестный свой личный состав и явился ли на
вечернюю проверку лысый ублюдок, которого он, Крестный, отправил сторожить
Павелецкий вокзал, Крестный быстро уловил, что с Иваном не все в порядке.
- Ваня, как ты, сынок? - спросил он, очень надеясь, что Иван поймет, о
чем его спрашивают.
Иван понял и ответил так, чтобы Крестный в свою очередь тоже кое-что
понял:
- Кайф ловлю...
И опять понес какую-то пургу про лысого ублюдка, расшвырявшего свои мозги
по мраморному полу вокзала.
Крестному стало ясно: Кроносова Иван убрал. Но, видимо, сам он при этом
чудом избежал смерти. Впрочем, такие чудеса с ним уже бывали, и не раз. Но
еще ни разу не бывало такого, чтобы Иван заподозрил Крестного в намерении
его убрать...
Позвонив Крестному, Иван немного успокоился. Ощущение опасности
переместилось из правого полушария в левое, потеряло конкретность, просто
слилось с прочими привычными условиями его существования, став такой же
абстракцией, какой был для него, например, Уголовный кодекс, о существовании
УК он, конечно, знал, но еще ни разу не испытал реального столкновения с
ним. Он, собственно, звонил Крестному затем, чтобы проверить реакцию того на
сообщение о стрельбе на вокзале.
Нет, он не верил, что Крестный имеет отношение к происшествию на
Павелецком. И, поговорив с ним по телефону, только лишний раз убедился в
этом. Конечно, до конца он Крестному не доверял. Он и самому себе иной раз
не доверял, прислушивался порой к своим мыслям, как когда-то - к шорохам
ветреной чеченской ночи, готовым обернуться и выстрелом, и удавкой, и залпом
огнемета.
Иван слишком хорошо знал цену того состояния обманчивой эйфории, того
сладкого забытья, в которое впадает мозг, утомленный многочасовым
напряжением. Однажды была с ним минута слабости, когда он, послав всю эту
войну к чертям собачьим, на секунду, как ему тогда показалось, привалился
спиной к скале и прикрыл глаза, сразу же погрузившись, как в какой-то
колышущийся туман, в бездну забвения... Минута слабости превратилась в годы
и годы терпения. Единственным смыслом его существования на долгое время
стало вытерпеть боль и выжить. Выжить, убивая других. Это было условием
задачи, которую поставила перед ним сама судьба. Убивая, но не превращаясь в
убийцу, каждый его соперник всегда имел точно столько же шансов, сколько и
он, победить, а значит, убить Ивана. Иван был бойцом, гладиатором, а не
убийцей.
Он тогда очнулся от боли в запястьях, скрученных колючей проволокой, и от
бьющей в нос сладковатой трупной вони. Иван лежал, уткнувшись лицом в
собачий, как ему показалось, труп, на земляном полу какого-то подвала.
Застонав, он привлек внимание черного, словно углекоп, чеченца,
покуривавшего, сидя у стены. Увидев, что Иван очнулся, чеченец встал, за
шиворот приподнял его с земли и заглянул в глаза.
- Ты жив, русский собака? Ты пожалеешь, что ты жив...
Сильно дернув Ивана за воротник, он посадил непослушное Иваново тело у
своих ног.
- Ты хорошо нюхал это? Это пахнет твой жизнь! - Чеченец нагнул его
голову...
Иван увидел то, что он принимал за труп собаки, а на самом деле было
куском человеческого мяса. Разодранная грудная клетка белела уже
обнажившимися от сгнившего мяса ребрами. Если бы не обрубок шеи и не остатки
руки, оторванной по локоть, невозможно было бы признать в этих гниющих
останках тело человека. Он разглядел даже червей, в изобилии копошившихся
под обломками ребер. Чеченец пнул груду мяса ногой. В ноздри Ивану ударил
тошнотворный запах гнили, его замутило.
- Открой глаза, русский билять! - заорал чеченец. - Ты будешь есть этот
падаль! Этот русский падаль! И ты сам будешь падаль! Падаль! Падаль!
С каждым словом чеченец бил Ивана лицом о человеческий остов, разбивая в
кровь его губы, нос и брови. Иван успел заметить, как струйка крови с его
лица потекла вниз, окрасила кости, закапала с них на белых червей, превращая
их в красные копошащиеся обрубки. Потом он потерял сознание...
...Иван мотнул головой - копошащиеся перед глазами красные от крови черви
исчезли.
Он не позволял себе вспоминать Чечню: она ампутировала ему душу
аккуратнее, чище, увереннее, чем скальпель хирурга-профессионала самой
высокой квалификации... Чечня была тем "хирургом", который "избавлял" от
души напрочь, - оставалось только ровное, гладкое место с таким же пушком
волос, какой покрывал все остальное тело. Как будто ее никогда и не было.
"Хирург милостью Божьей", - пришло вдруг ему в голову. Но он нисколько не
смутился внутренней противоречивостью этой фразы и всего хода своих мыслей.
Божий дар - душа - не казался ему милостью. Источник страданий, боли, ужаса,
ненависти к самому себе и ко всему миру - вот что такое была душа. Милостью
было избавление от души. Душу Иван принес в жертву Великой Смерти. Это,
собственно, и помогло ему выжить. И только это. Ладно, хватит
воспоминаний...
Раз Крестный здесь ни при чем, тогда кто заказчик? Кому понадобилась моя
жизнь?
...Цену своей жизни Иван уяснил хорошо. Она равнялась той сумме, на
которую заключалось пари между стариком чеченцем, его бородатым сыном и их
гостем, для которого и устраивалось представление: бой между двумя дикими
животными - двумя российскими солдатами.
Труднее всего было решиться убить своего. Своего соплеменника, своего
бойца, своего друга.
Убивать людей Иван умел. Правда, его научили убивать врагов. В лагере
спецподготовки учили хорошо. Там он стал профессионалом, убивал уверенно и
надежно, гарантированно - даже не требовалось контрольных выстрелов. Его
первый же выстрел был и контрольным, смертельным. Иван проявил себя очень
талантливым курсантом, при сдаче спецнормативов всегда показывал просто
фантастические результаты, за что был любим начальством и часто получал
поощрения и благодарности.
Когда он закончил спецподготовку в лагере и уже мотался со своей
небольшой боевой группой, попавшей в окружение в чеченских горах, ежедневно
вступая в мелкие стычки и короткие бои с чеченцами, Иван продолжал сражаться
с противником, убивать врагов своей страны. Он оставался солдатом России,
участвовал в ее войне - в силу обстоятельств сам себе и командир, и
начальник штаба, и заместитель по воспитательной работе. Убивать врагов на
войне всегда было вполне человеческим занятием.
Как-то его группа попала в безвыходное положение в горах, у подножия
вершины Тебулосмта, почти на границе с Грузией. Запертая в узком горном
ущелье, по которому с легким шуршанием несся небольшой ручеек (ниже по
течению он превращался в солидный приток Терека), группа Ивана находилась в
относительной безопасности: вход в ущелье был узок настолько, что его мог
надежно оборонять один человек с автоматом, а выхода из ущелья и вовсе не
имелось - тупик... Высокие отвесные скалы создавали на дне ущелья "мертвую"
для обстрела зону и не давали возможности даже местным чеченцам, знавшим
каждую тропу, пробраться поверху, чтобы "посыпаться" на головы бойцам Ивана.
Вода в ущелье была, но еды взять было негде - кругом один голый камень.
Сухарей и консервов у бойцов оставалось дней на пять, поголодать без ущерба
для боеспособности можно еще суток двое-трое. Но потом все равно нужно было
либо сдаваться, либо вырываться из ущелья на оперативный простор.
Однако вывести группу из ущелья представлялось столь же трудным, как и
чеченцам войти в него, поскольку единственный автоматчик мог запереть ущелье
и с другой стороны. Чеченцы могли как угодно долго блокировать Ивана с его
людьми - хоть до тех пор, пока те не помрут с голода или не съедят друг
друга.
Три дня сидел Иван со своими бойцами в каменном мешке. Он уже бесился от
безвыходности положения. Они предприняли несколько попыток вырваться, но
лишь потеряли троих, а чеченцев даже не увидели, не то чтобы убить хотя бы
одного... Продолжать попытки прорыва было равносильно самоубийству.
Сдаться Иван тоже не мог. Вся его натура протестовала как против самого
слова, так и против смысла, в нем заложенного. Иван просто не умел
сдаваться. Ему казалось - легче умереть. Правда, в то время он еще не
понимал, что такое смерть. Хотя убивал людей не раз и не два. Смерть
оставалась для него загадкой, которую он сам себе загадывал не раз, отнимая
жизнь у врага...
До той поры ответ давала сама жизнь, предоставляя возможность убивать
врагов ныне и впрямь, чтобы когда-нибудь перебить их всех и, наконец,
победить...
Но такой ответ уже не удовлетворял Ивана. Все чаще и чаще его посещали
сомнения, что когда-нибудь все это кончится: выстрелы, взрывы, удары ножа,
кровь, куски человеческого мяса, обгорелые трупы, постоянная настороженность
и готовность нанести ответный удар - готовность убить врага, убить даже
прежде, чем он сумеет ударить сам, еще только угадав в нем врага, почуяв
звериным чутьем. Чеченская война выработала у Ивана такое чутье -
способность распознавать врага по внешним признакам, а не по его
действиям... Если будешь дожидаться, пока враг откровенно проявит свое
намерение тебя убить, долго в Чечне не протянешь... Инстинкт самосохранения
в его чеченском варианте заключался в умении выстрелить прежде, чем
выстрелит противник, фактически - прежде, чем ты мог определить, является ли
он твоим противником на самом деле... Стреляешь по движущейся цели, еще не
видя, что именно движется...
Только так и остаешься в живых.
Сколько глупых соек и молчаливых ворон Иван перебил, стреляя на шорох в
кустах, на шевеление веток, на птичий крик, потому что реагировал прежде,
чем успевал понять, что это всего лишь кричит птица.
Иван вновь схватился за голову. Он чувствовал свою вину в том, что его
отряд оказался в ловушке. Хотя кто же мог предположить, что это ущелье, с
виду точно такое же, как и сотни других, которые им уже пришлось пройти,
окажется глухим? Не надо было так долго убегать!
Иван со злостью ударил себя по колену. Теперь и он, и его ребята
вынуждены сдохнуть среди этих каменных стен: или от голода, или под пулями
чеченцев - все равно верная смерть... Еще когда они только сворачивали в эту
ловушку, Иван пожалел о том, что они сюда лезут. Какой-то безнадежностью
повеяло от узкой щели между скал. Но Иван шел последним, поддерживая
постоянный огневой контакт со стрелками Максуда, и ничего уже поделать не
мог, хотя и понял, что ошибся. Все его ребята были уже внутри.
Сейчас они молчали, никто не сказал ему ни слова. Хотя многие из них,
конечно, понимали, что спрятаться в этом ущелье было не лучшим его решением.
Но они все были российскими солдатами, а Россию здесь представлял их
командир - Иван. От ее имени он командовал, она дала ему право распоряжаться
их жизнями. Он нес ответственность перед ней за судьбу отряда...
На войне проблема правильного или не правильного боевого решения
командира существует только для самого командира, но не для солдат. Иначе
просто не может быть. Это закон - такой же незыблемый, как законы природы...
Каждый боец отряда был пальцем на руке командира. Пальцы сжимались в кулак,
когда он принимал решение ударить, и вцеплялись мертвой хваткой в чужое
горло, когда командир считал, что нужно задушить врага. И если кулак со
всего маха врезался в камень или протянутая к горлу рука оказывалась вдруг в
пламени костра, пальцы корчились от боли и молчали, ведь они не могли
покинуть руку...
Но Иван не мог не предъявлять счета самому себе.
"Что делать?" - в сотый раз за эти три дня спрашивал он себя и никак не
мог найти ответа.
- Андрей! - позвал он высокого, под два метра, парня, наполнявшего водой
из ручья свою фляжку. - Выясни, на сколько выстрелов у нас патронов хватит.
И скажи еще раз, чтоб без толку не стреляли.
- Да не стреляет никто, - буркнул тот и пошел спрашивать у каждого из
оставшихся в отряде людей, кто сколько выстрелов еще сможет сделать.
Минут через десять он вернулся.
- Командир, патронов до хрена, хватит - роту положить... - он запнулся. -
Ребята говорят: выходить надо отсюда. Консервов пять банок всего осталось.
Сдохнем...
- Выходили уже. Да пришлось вернуться...
- Через неделю они нас голыми руками возьмут.
- Андрей, - Иван положил руку ему на шею, ткнулся лбом в его лоб, - мы не
сможем выйти отсюда...
- Не психуй, Ваня, мы еще живы, мы еще можем стрелять...
- Нам пиздец, Андрюша! И они, те, что там, за входом в ущелье, это знают.
Нам не выйти отсюда. - Иван перешел на громкий шепот. - Сдаться я не смогу.
Убей меня, Андрей, а вы сдавайтесь. Хоть вы останетесь в живых. Скажете,
пристрелили меня, потому что не хотел сдаваться. Эти ублюдки вам поверят...
- Тише ты! Несешь хуй знает что. Ребята не должны этого слышать. Я тебя
знаю давно. И понимаю, о чем ты. А они тебя не поймут. Они не сдадутся.
Просто останутся без командира. Так ты их только под пули подставишь...
- Я их уже подстав
...Закладка в соц.сетях
