Жанр: Боевик
Тарантул
... "кашу".
В комнатах началось движение - возникало впечатление, что мертвые восстали
из тлена. В кухне гремела посуда - я прошел туда. На газовой грелке шипела
кастрюля. Моя бывшая одноклассница заливала в неё бесцветный, едкий ацетон; так
заботливая мама разбавляет кашу молоком. Потом, помешивая варево ложкой,
оглянулась на мой голос и выказала удивление:
- О! Иванов? А ты как тут?
- Проходил мимо.
- На тебя дозы нет, - предупредила, с удовольствием вдыхая пары яда. - Из
двух стаканов - шесть дозняков и нас вроде столько... Одно плохо вены ушли, -
продемонстрировала изгибы локтей. - Спрятались, суки, от иголочки. - Вытащила из
тумбочки алюминиевую миску со шприцами. - Прокипятим наши баяны и песенку споем...
Ты думаешь, я конченная? Не-а, застопорю себя мигом, вот тебе крест... - И
перекрестилась ложкой, которой мешала варево. - У нас тут конченные... и Борюха, и
Вовик, и Танька-Соска, и Валька, и Чубасик, и Лужа... И все почему? Нет силы воли,
да и кровушка мертвая... А ты меня знаешь, я крепкая, как сталь... Интересно
иголочки из стали делают или как?
Она продолжала говорить, а я уходил прочь по вихляющей тропинке.
Обстоятельства были выше моих сил: нельзя возродить к жизни, напитанного
ацетоном. Нельзя ничего сделать с тем, у кого мертвая кровь.
У моей сестрички Ю тоже оказалась попорченная кровь. Лейкемия, развели
руками врачи, стервятники беды, и она, крепышка, неожиданно умерла, а я остался.
И теперь вопрос лишь в том, какая кровь у меня, пропитанного войной?
Дождь прекратился - по лужам прыгали солнечные зайцы.
Я прогулялся по центральному проспекту Ленина - городок продолжал жить в
ритме провинциальной дремы и полузабытья. Лица прохожих были беспечны и
спокойны; кажется, никто не подозревал о существовании бандформирований, о
которых меня предупреждала мама.
У магазинчиков суматошились старушки и женщины с детишками. У цистерны с
молоком, креном стоящей, как гаубица, я заметил Тоню-Антонио и её пузана Ваню,
сидящего в дорожной коляске.
- Салют, герой, - сказал ему.
Кроха недоуменно глянул на меня невинными васильковыми глазами, перевел
взгляд на мать. Та обрадовалась:
- Алешенька! Пропал, как сквозь землю провалился. Верно, звонил, а у меня
телефон отключили за неуплату, представляешь, стервецы какие, хотя оно и
спокойнее, без телефона-то... А зачем телефон? На улице бабки всякие ужасти
рассказывают... А ты звонил, да?
- Да, - солгал я.
- Ну вот, - огорчилась. Была такая же - шумная, бестолковая, ещё больше
раздобрела. - Ты бы заходил, Алешка?..
- Конечно, Антонио - пообещал. - А герой растет.
- Ой, уже матерится, - засмеялась. - Все дурное от папани. Он у меня
дальнобойшик, я говорила?
- Говорила.
- Ой, я сейчас, - громыхнула алюминиевым бидончиком, отдав его продавщице.
- Муся, полный, как завсегда.
- Слыхала, - сказала молочница, подставляя посуду под краник. - Бандюгов
стрельнули в "Марсе"... Я бы их, клятых, сама... огнеметом...
- Ой, не говори, - замахала руками Антонио. - Времена гадские... Я телевизор
и не гляжу вовсе, только про животных или путешествия. Ой, Алешка, - вспомнила.
- Мне же Вирджиния весточку прислала из Австралии.
- Что ты говоришь?
- Красивая такая, открыточка-то. С океаном и берегом в песочке... Скучает,
накатала, по нашим по березкам...
- А по осинам не скучает, - вмешалась Муся, накрывая крышкой наполненный
бидон. - Вот люди, все им не так.
- Хорошо, где нас нету, - перевела дух Антонио, кивнула старушкам в
очереди. - Дай Бог, всем здоровье... Поехали, Ванька, к своим колышкам.
Я взялся за выгибающуюся рукоятку коляски, она была холодна и отсвечивала
серебристый день. Маленький человечек смотрел на лужы, отражающие небо, и,
наверно, думал, что это облака.
По-видимому, мой бывший однокашник был прав в том, что кровопролитная баня
в питейном заведении городка даже по нынешним смутным денькам, выдалась
чрезмерной. Во всяком случае, когда я прибыл на "Розу Люкс" для выполнения своих
охранительных функций, то обнаружил ВОХРу в полном боевом составе. Оказывается,
поступил приказ усилить боеготовность и бдительность на границах фабричной
республики.
- Всех впускать и никого не выпускать, - пошутил я. - А что такое?
- Как, ничего не знаешь? - заволновались Козлов и Федяшкин и начали
сказывать сказку о столичной банде, действующей в нашей незлобивой местности.
Что и говорить, мифы в нашей сторонке распространялись со скоростью огня в
старом доме. Я узнал много интересного о вооружении шайки, о её методах ведения
боев с конкурентами, о том, что к городку подтягиваются танковые батальоны под
командованием папы шлюшечной Анджелы.
Я понял, что надо признаться в содеянном, чтобы народонаселение не сошло с
ума от страха и паники. Не успел - на фабричную территорию вкатился
автомобильный кортеж: прибыл хозяин "Русь-ковра" господин Серов. Я даже заметил,
как за стеклом мелькнул его державный крупный профиль в очках.
Майор в отставке Дыбенко однажды после серьезного возлияния признался, что
директор спрашивал, мол, как Иванов тянет лямку службы. На что руководитель
ВОХРа честно признался, что боец в моем лице старается служить исправно, хотя
особенного рвения не наблюдается.
- А чего это Хозяин тобою в интересе , а, голубь? - поинтересовался с
подозрением.
- Сами же говорили: или для спецзоны "А", или, может, думает обновлять
руководящие кадры, - ответил я. - Так и сказал: кое-кто из старых кадров пьет,
как лошадь.
- Да, не пью я вовсе, - возмутился майор, пряча бутылку в тумбочку.
- Ну тогда в спецзону, - проговорил я. - Кстати, чего там охранять-то?
- Так я и сказал тебе, малец, - погрозил пальцем.
- Да, небось, не знаете?
- Знаю. Но не скажу.
- Тогда скажу я: у хозяина уже приказ приготовлен, товарищ майор, о
реорганизации нашей службы.
- Приказ? Какой приказ?
- Знаю. Но не скажу.
- Ну ладно, берешь за горло, - вздохнул Дыбенко, вытащил из тумбочки
бутылку. - Вот, - показал на нее.
- Что?
- Вроде как водочку мастерят в зоне "А".
- Непохоже?
- Те`говорю! - заглотил стакан родной.
Я пожал плечами: чтобы господин Серов занимался такой мелкой коммерцией?
Не знаю-не знаю.
- Э-э-э, а что за приказ, сынок? - тревожился мой собеседник.
- Будем расширяться, - пошутил я. - И вам, товарищ майор, дают звание
полковника.
- Ппполковника? - поперхнулся.
После этой милой беседы, протрезвев, Дыбенко прекратил приглашать меня для
душевных бесед под граненный стакан и бутылку.
Голос по селектору вернул меня в настоящее - Козлов и Федяшкин приглашены
в дирекцию. Услыхав об этом, сладкая парочка пришла в необыкновенное волнение -
намедни они попользовались слабостью двух молодок, выносивших шерстяные
полуфабрикаты на себе, и теперь решили, что наступил час расплаты. Хватая друг
дружку за грудки и толкаясь, охранники побежали каяться во всех грехах. Кто
первый?..
Скоро вернулись фартовыми - наехал следователь, столичная штучка, задает
идиотские вопросы о бандитах, которые будто разбойничают под фабричным забором,
а ВОХР их бьет смертным боем.
- Леха! Тебя тож призывают, - вспомнили. - Колись, браток!
- Расскажу, как на духу, - пообещал, - о ваших подвигах, бабники.
... В очередном казенном кабинете с пыльными шторами и пыльной мебелью вел
прием населения человек в гражданской одежде. На этот раз это был молодой
человек с ужимками бывшего комсомольского вождя. Лицо трудно запоминалось,
настолько было невзрачным, точно пакет отечественного супа на прилавке магазина.
- Ермаков, - представился, указав на стул. - Прошу садиться.
- Спасибо, - сказал я.
Столичная штучка для солидности пролистала страницы пятилетнего плана
развития фабрики имени Розы Люксембург, просмотрела список ВОХРа, задала вопрос:
- Иванов ваша фамилия, так?
- Да, - не спорил я.
- Известная она, - поставил галочку в списке. - На ней вся Рассей -
матушка держится, так?
- Да, - не спорил я.
- А Лаптев ваш отчим?
- Отчим.
- А почему не взяли его фамилию?
- Иванов мне больше нравится.
- Да?
- Да.
- А что вы можете о нем сказать?
- В каком смысле? - удивился я.
- Во всех смыслах. У вас, кажется, конфликт был?
- Конфликт, - хныкнул я. - Считайте это так. А все остальные вопросы к
нему самому.
Следователь пролистал страницы дела, пробуравил меня взором, будто ждал,
что я тотчас же начну каяться:
- Надеюсь, вы в курсе всех событий?
- Событий где? - решил уточнить.
- В вашей деревне.
- А что случилось? - удивился я. - У нас тишь, да гладь, да Божья
благодать.
- Какая там в пи... ду благодать! - был откровенен в своих чувствах.
Я развел руками: каждый видит то, что хочет видеть. То есть мы не
понравились друг другу - у гражданина начальника полностью отсутствовало чувство
юмора; он надувал щеки, пыжился и был смешон, чернильная душа. Ему казалось, он
настолько хитер, что подозреваемый оговорит не только себя, но и выявит
разветвленную сеть сообщников. А я почему-то этого не делал.
- Трудный контингент, - признался наконец. - Никто ничего не видел, никто
ничего не знает. Так не бывает, товарищи мои дорогие.
- Да, - согласился в очередной раз.
- Вот ты, Иванов, закончил, дежурство в четыре часа, так?
- Так?
- В четыре ноль пять работницы фабрики слышали выстрел, так?
- Не знаю, - пожал плечами. - Я ничего не слышал.
- И ничего не видел? - заерзал на стуле. - Почему?
- Потому что привык к стрельбе.
Шумно вздохнув, следователь помял руками лицо, вспоминая, с кем,
собственно, имеет дело:
- Да, да, понимаю... Хотя с другой стороны, в такую драку мог ввязаться
только человек с определенной физической и психологической подготовкой, так?
- Возможно, - ответил я.
- Как понимаю, ты на войне убивал, Иванов?
- Меня тоже убивали. И что?
- Ничего, - ответил со значением. И решил уязвить вопросом: - Ты как пошел
из фабрики?
- Ногами, - сказал я.
- И куда пошел ногами?
- Вперед.
- Вперед ногами выносят, - заметил Ермаков. - А если от проходной, то
куда. Влево? Вправо?
- В противоположную сторону, если от места события, - улыбнулся, чувствуя,
как вскипает моя кровь, попорченная ненавистью и болью.
- Уверен?
- В себе - да, - продолжал улыбаться, представив, как раскалываются шейные
позвонки моего слишком сметливого собеседника от гранта - приема удушения.
Захват, рывок - и все, скорый и удобный переход из одного беспокойного состояния
в другое, покойное.
Видимо, молодой следователь почувствовал угрозу своей личной безопасности
- бесславно пасть в казенном кабинете от рук невразумительного подозреваемого?
Подобный казус в его планы не входил. Или просто притомился от моей
многообещающей улыбки душегуба?
- Я бы на твоем месте, Иванов, подумал об алиби, - проговорил со
значением. - Понимаешь о чем речь?
- Нет.
- Например, где был ночью, когда в баре "Марс" произошли убийства.
- Дома.
- С кем?
- С Чеченцем, - хотел ответить и не успел: дверь приоткрылась -
взволнованный голосок секретарши Розочки сообщил, что столичную штучку ждет
телефонная связь в директорском кабинете.
- Минуточку, - и Ермаков поспешил выйти вон.
А я остался, обратив внимание на свои руки - они были влажными, словно я
как в детстве бегал под дождем, пытаясь поймать слезы облаков.
Страха не было - на войне как на войне. Слишком быстро приближался фронт,
громыхающий канонадой, и нужно было перестраивать систему обороны. Угроза
исходила от "марсиан", мной легкомысленно отпущенных. Знал, двоим не повезло -
угасли на больничных койках, даже современная медицина не смогла устранить слом
молодых организмов, а вот третий с простреленной лодыжкой отдыхал в палате,
окруженный всеобщим вниманием, как родных, так далеко не близких по родству
людей, заинтересованных в пациенте, вернее в его информации.
Моя оплошность в том, что так и не отучился от красивых жестов. Не
просчитал ситуацию, вот в чем дело. Надо исправлять ошибку, да как?
Мои размышления на животрепещущие проблемы текущего дня прервал
следователь. Тиснув голову в щель двери, крикнул, что я пока свободен. И пропал,
словно его и не было. Что за чертовщина? Судя по всему что-то случилось? Что?
От пахнущей южным дендрарием и ночами заполошной любви Розочки я узнал по
большому секрету, что именно произошло: в городской больнице №1 кого-то убили,
прямо в охраняемой палате, какая жуть!..
- Жуть! - согласился. - Какие времена, какие нравы.
Возвращаясь на ВОХРовский пост, размышлял о том, кто оказался очередной
жертвой нашего периода полураспада? А что думать? Я знал этого счастливчика,
отправившегося вслед за своими подельниками окучивать то ли райские кущи, то ли
метать уголек в печи ада. А вот кто его туда отправил? В потусторонний
дендрарий? Вопрос?
Не я. На то имеется надежное алиби, как выражается следователь из столицы.
Однако есть ли достаточное оправдание у Чеченца? Не знаю. Кажется, он не покидал
казенный, пропыленный кабинет во время задушевной беседы двоих?
Вечером дома меня поджидала анекдотическая внезапность, похожая на
вульгарную и взбалмошную бабенку со своими пензескими капризами и фантазиями.
Затренькал телефон. Мама, решил я, снова со своими сногсшибательными
новостями. И ошибся. Иногда совершаю ошибки, чтобы потом их исправлять. С
надсадой. И кровавыми пузырями на сердце.
- Чеченец, жить хочешь? - спросил мужской незнакомый и глухой голос.
- А ты кто? - спросил я.
- Никто, - оригинально ответил мой неведомый собеседник. - Не ответил на
вопрос.
- А ты кто? - спросил я.
- Х... й в пальто, - раздражался незнакомец. - Слушай, Чеченец, внимательно,
если хочешь жить-поживать да добра наживать.
- Добра наживать? - повторил я и выслушал типа в пальто, иногда умею быть
терпеливым, как послушник в келье, ожидающего промысел Божiй. Слушал и смотрел,
как за окном ссутулится от холода ночь.
- Так что, Чеченец, думаю, хватит два денька?
- Думаю, нет, - ответил я.
- Ничего-ничего, потряси Лаптя, - сказал незнакомец, - он у тебя
богатенький.
- Отчима?
- Его-его, - подтвердил. - До скорой встречи, Чеченец.
- Ага, - ответил в трубку, где пульсировали короткие сигналы.
После рухнул на кровать и расхохотался в голос. Лежал в полутемной комнате
и хохотал. И звук был таким, будто смеются все мои друзья, собравшиеся на
новогоднюю пирушку, прерванную нелепым появлением провинциальной дурочки из
города Пензы в соломенной шляпке со страусовым пером и бабушкиным ридикюлем.
Наконец я успокоился, мои товарищи ушли в стылый мир смерти; остановить я
их не мог, это было выше моих сил.
Ситуация же в моем мире складывалась уморительно-потешная. Нечто вон
выходящее.
Некто в пальто, как он представился, пытался меня шантажировать. Меня!
Шантажировать!!!
Шантажист обладал информацией о моих последних подвигах, требуя за
молчание куш в двадцать пять тысяч американских долларов. Не больше не меньше.
Конечно, это копейки по нынешним временам, однако мне готовы пойти навстречу и
ограничиться этой скромной суммой.
Итак, моя жизнь оценивалась всего в двадцать пять кусков зелени. Не
слишком дорого, что там говорить. И я бы купил свою жизнь за этот пустяк, да вот
беда - люблю платить только по счетам, предъявленными мне Создателем нашим.
Такая вот моя причуда и душевная слабость.
Однако возникает вопрос, кто посмел взять ЕГО функции на себя? Кто этот
пустоголовый болван и самозванец?
Если судить по деталям, он не слишком представляет мою биографию. Хотя
сдать меня в ежовые руки правосудия, как он считает, можно по тому факту, что
мою физиономию опознают многие любители пива и раков, оставшиеся жить после
столь увеселительной вечеринки, где основным номером с ТТ выступал я.
После недолгих размышлений я решил, что это не слишком удачная шутка
господина Соловьева, желающего таким своеобычным образом затащить меня в братву.
Хотя не думаю, что он настолько глуп, чтобы ломиться в открытую дверь.
Помнится, Сашка Серов советовал пойти мне в бандиты, но благородные. Но
можно ли вытаскивать из костра войны запеченные, как картошка, головы врагов, не
гадя руки? Боюсь, нет.
Пора определяться, кто будет прогуливаться по городку: Алеша или Чеченец.
К сожалению, вдвоем им нет места на ветровской земле.
Врачи утверждают, что утренние прогулки по осеннему лесу полезны для
здоровья, и с этим не поспоришь. Особенно, если есть проблемы принципиального
значения: жить или умирать.
Подобную вылазку по родным заросшим холмам я решил предпринять вместе с
господином Соловьевым. В городке была слишком напряженная и загазованная
атмосфера.
Мы оставили дружный коллектив единомышленников на трех автомобилях у края
перелеска, а сами отдалились под сень деревьев, стоящими часовыми в тихом
тумане. Пахло павшей прелой листвой. Из-за тумана и плотного лиственного плюша
под ногами звуки были приглушенны.
- Все идет нормальным ходом, Чеченец, - сказал мой бывший однокашник, -
ситуацию держим. Бодяга ментовская закончится, забьем стрелку "марсианам" и
"слободским": кто не с нами, тот против нас.
- А кто отправил "марсианина" с больничной койки в полет? -
поинтересовался. (Чтобы снять подозрения с Чеченца?).
- Мы, кто же еще? - засмеялся Соловей. - Стукнули, что мечтает колоться
столичным мусорам, а зачем в наши делишки мешать чужих? Что-то не так?
- Спасибо, - сказал я. - Ты патриот своей малой родины.
- На том и стоим, Алеха!
- Самое время сесть, - предложил я. - Чтобы не упасть...
- А что такое?
Мое повествование о ночном телефонном шантажисте сопровождался таким
гомерическим хохотом, что казалось, ухает стая, оголодавших вконец филинов.
- Ты шутишь, Чеченец? - не верил.
- Какие могут быть шутки.
- Сделаем, Леха, какие проблемы? Городишко маленький, за два дня всех на
дыбу поднимем.
- Всех не надо, - сказал я. - Мне бы тротиловую шашечку... для полного
счастья.
- Ох, Леха, благодетель ты наш, все лучшее отдаешь людям, - засмеялся. -
Как понимаю, начинаем работать, Чеченец?
- Не забудь завести трудовую книжку, - отшутился. - Чтобы стаж не
прерывался.
- Это непременно.
- И последнее, - вспомнил. - Что за спецзона "А" на фабрике? Все о ней
говорят, а толком ничего не знают.
- А зачем тебе? - покосился с подозрением.
- Должен знать, что на родине происходит? Водочку, что ли, гонят?
- Не знаю. Вроде фабричные сдают территорию танковой части, а те чего-то
себе куют на продажу.
- Оружие?
- Не знаю. Мы туда не ходим. Против танка не попрешь, - рассмеялся.
- Иногда можно, - заметил я. - Горят за милую душу.
Побродив между холодными иззябшими деревьями, мы вернулись к машинам. Я
был отрекомендован трудовому коллективу, как заместитель директора ТОО закрытого
типа "Лакомка", приказы которого исполняются беспрекословно. Работнички
поскребли свои квадратно-стриженные затылки, вздохнули - ещё одно руководящее
фуфло на их головы.
- Он добрый, - успокоил всех Соловей-Разбойник, - когда спит. Так что
прошу любить и жаловать.
Первые два рабочих дня в новом качестве прошли в суматохе. Я был
ознакомлен со структурой ТОО и его объектами, кои мы с господином Соловьевым
посетили с целью проверки сбора налога на развитие и становление коммерческого
предприятия под милым детским названием "Лакомка".
Схема была проста как наша жизнь. Все торговля городка, включая
государственную, находилась под бдительной опекой бригады Соловья-Разбойника;
негоцианты платили своего рода подать за стабильность и безопасность своего
предпринимательского бизнеса. И в этом была сермяжная правда нашей прекрасной
действительности.
По намекам бывшего однокашника, я понял, что часть "черного нала" уходила
на содержание городской администрации, правоохранительных органов и некоторых
руководящих лиц торговли, что делала жизнь многим у кормила власти, как при
коммунизме.
- И Лаптеву, - поинтересовался, - на лапу?
- Вот этого я сказать не могу, - отрезал. - Какая разница?
- Значит, и ему, - предположил я.
- Чеченец, будь проще, и люди к тебе потянуться.
- Это мои слова.
- А я учусь всему хорошему, - довольно хмыкнул.
На этом наша пикировка закончилась. Было бы странным, если Лаптев, глава
железнодорожного торгового куста не имел навара в личный карман. Осуждать его за
это также бессмысленно, как драть горло на проходящую электричку за её громкий
перестук колес.
Встречали нас везде радушно и приветливо, никогда не думал, что граждане
так обеспокоены проблемами своей безопасности. Со стороны все выглядело так,
будто прибыла группа налоговых инспекторов.
Правда, присутствие на подступах к торговым точкам громилы по прозвищу
Шкаф и его друзей "ракетчиков" с битами в руках эту идеалистическую картинку
портили. ("Ракетчиками" называют рэкетиров: взлетают на дурных деньгах, сразу
куча девок, авто, а в итоге "палятся" - либо убьют их, либо сдадут в ментуру.).
Мы пили чай с заинтересованными лицами, говорили про жизнь, рассказывали
анекдоты, например такой: на необитаемом острове оказались русский, американец и
француз. После кораблекрушения. Поймали золотую рыбку, та их спрашивает: Чего
желаете, господа? Американец - джин с куском льда и домой. Пожалуйста! Француз -
красное винцо "Порто" 1777 года и домой. Без проблем! А русский: Ящик водки, моя
золотая, и этих двоих обратно!..
Словом, как я убедился в очередной раз, люди наши душевные и сердечные, с
которыми всегда можно договориться полюбовно. И не обязательно для этого кроить
черепа металлическими ломиками. А достаточно дубовых бит. Или автоматов
Калашникова.
- А какой оборот? - спросил, чтобы до конца представить куда же я
вляпался.
- Всем хватает, - ушел от конкретного ответа Соловьев и посчитал нужным
определить наши отношения: "бухгалтерия" это его хозяйство, а мое дело -
разрабатывать план мероприятий для будущих активных действий с конкурирующими
бригадами, мне хорошо известными.
- Какие проблемы? - обиделся я. - Твой бизнес - это твой бизнес, а у меня
другие интересы.
- Какие ещё интересы? - насторожился. - А ну-ка выкажи планы на
перспективу?
- Корыстные планы, Соловей, корыстные. Жить в согласии с самим собой.
Мой старый приятель хмыкнул, передернул плечами; кажется, он меня не
понял. Или понял превратно, потому что тут же мне было предоставлено для
удобства передвижения "Вольво", подержанное, но на инициативном ходу, подаренное
братве заезжим цыганским бароном в знак признательности за радушие и
гостеприимство.
И если Алеша Иванов испытывал некие душевные терзания, считая, что его
снова покупают с потрохами, то Чеченец, мотающийся по промозглым улочкам
городишко в теплом и удобном, как летний гамак, салоне, был вполне удовлетворен
состоянием дел.
Да, я сделал свой выбор и остается одно - идти до победного конца, как это
делала в слободском полуразрушенном доме, пропахшем ацетоновой смертью, девочка
Победа, которая когда-то, в другой жизни, где не было страшных кроватей с
панцирными сетками, нравилась мне.
За два суетных дня мне удалось переделать много дел. Прежде всего,
уволился из ВОХРа, чем необыкновенно порадовал старого служаку Дыбенко, он
прослезился на моем плече и сказал, что уходят из охраны лучшие люди.
- Передумал, Семен Семенович, - пошутил я, - берите взад.
- Не-не, - отчаянно замахал руками, - иди с Богом!
И я пошел через проходную, где держали жизнерадостную службу Козлов и
Федяшкин.
- Небось, в бандиты подался, Леха? - догадались.
- Не, в торговлю.
- Хрен редьки не слаще, - смеялись. - Ну, желаем не пасть смертью храбрых
на поле битвы.
- А вам - от баб! - и укатил на скандинавском драндулете под молодецкий
свист сладкой парочки, похожей на обтрепанных петушков в курином гареме.
На общем сборе братвы, проходящем в загородной, как выразился господин
Соловьев, резиденции, а проще говоря, на кирпичной даче, похожей по архитектуре
на уродливый сиамский теремок, одного из местных "авторитетов" - расхитителя
социалистическо-капиталистической собственности, была определена тактика и
стратегия будущих наших действий.
Многие бойцы были мне знакомы по далеким светлым денькам, когда мы все в
угаре носились по залитому солнцу школьному дворику, истошно галдели, жевали
бутерброды с докторской колбасой и думать не думали, что наступят времена,
заставляющие нас сбиваться в боевые полки. Войско насчитывало около пятидесяти
человек, вооруженных всеми видами огнестрельных и холодных средств поражения
противника.
- А гаубицы нет? - пошутил я.
- Если надо, купим, - погрозился "завхоз" братвы Натан Соломко; в школе
считался самым аккуратным и примерным мальчиком, любил математику и ухаживал за
"живым уголком" - морскими свинками, пыхтящим паровозиком ежиком, быстрой
белочкой и тремя белыми мышками.
- Вот что делает с человеком любовь к природе родного края, - потрунил я.
На это Натан серьезно отвечал, выдавая мне тротиловую шашечку в двести
граммов, что своей работой вполне удовлетворен, считая, если государство не
способно содержать на соцобеспечении его родителей-инвалидов, то он сам проявит
заботу об их безбедной старости. На такие беспорочные слова я только развел
руками - вот это сыновья любовь!..
Ядро бригады составляло человек двадцать те, кто прошел школу, как пишут
газеты, мужества, то бишь армию. Молодняк учился всему хорошему, как и плохому,
у них, бывших солдат удачи. В резиденции даже содержался спортивный комплекс,
где каждый имел возможность накачать свой устрашающий для обывателя облик.
На это я заметил: гора мышц не всегда выручает в войне. Громила по
прозвищу Шкаф не поверил, мол, сделает любого одной рукой. Пришлось проводить
показательный бой с неповоротливым дураком: деликатный удар ногой в его
переносицу закончил яростное мельтешение мышечного механизма, рухнувшего ниц. И
весь коллектив "Лакомки" понял, что надо учиться думать как, куда и кого бить. И
главное - зачем и за что?
В этом смысле, дело желающего зашибить американского хруста на шантаже,
было кстати. Я определил группу в пять человек и с ней обсудил несколько
вариантов наших совместных действий.
Натан Соломко выдал каждому по мобильному телефончику для надежной связи;
отпускал, между прочим, предметы первой необходимости для оперативной ра
...Закладка в соц.сетях
