Жанр: Боевик
Тарантул
...ассажиры тянулись под защиту этих домашних огней. Мы же
стояли на перроне, точно коробейники, застигнутые подлыми разбойниками на
большаке.
- Где же лошади, Ванек? - смеялась Алиса. - Ой, топать нам пехом?
- Где-то должон быть-та Юрк? - и сгинул в ночи.
- А далеко? - спросил я.
- Далече, - протянул Егорушка.
- К рождению дитя поспеем? - спросила Алиса.
- Дитя? - удивился я.
- Невеста брюхата, однак, - объяснил Егорушка со степенностью мужичка.
Я и Алиса невольно засмеялись. Потом она закурила и я увидел знакомый жест
руки, как взмах ночной птицы.
- Не хочешь, чтобы курила? - спросила женщина.
- Почему? - передернул плечом.
- Так странно посмотрел.
- Как?
- Как на привидение, - снова засмеялась. - А я живая, - и взяла мою руку.
- Живая, - согласился я.
- Пор-р-рядок, - прорычал набегающий из ночи Иван. - По коням!.. Юрок
завсегда все спутае, контра фермерска... Я ему ботаю сюдой, он - тудой...
Я и Алиса разжали руки. По той причине, что надо было тащить к машине
подарки для свадебного празднества.
Утром меня будит вопль хрипучего петуха. Смотрю на низенький трухлявый
деревенский потолок, вспоминаю ночную глубокую колею, по которой торила
танкеткой "Нива", свет фар, пляшущий на деревьях и кустах, крики и смех моих
новых знакомых. Когда-то давно я находился в другом авто и с иными людьми. Потом
я их потерял - мой друг Сашка Серов погиб в лесном весеннем озере, его любимая
девушка Валерия с сыном Санькой уехала из городка неизвестно куда, а с девочкой
Полиной, окольцованной ювелирным изделием 595 пробы, я сам не захотел более
встречаться. Зачем постоянно вспоминать то, что не хочешь вспоминать.
После бесконечной тряски мы наконец закатили в невнятную деревеньку.
Остановились у дома невесты, куда прибежали все окрестные собаки. Под их лай
разгрузились. На столбах качались фонари. Тени людей были ломкие и суетные.
Среди них была и моя.
Потом мы с Иваном шли по пыльной лунной дорожке и о чем-то говорили. О
чем, не помню - устал. Лунная дорожка привела к дому, где пахло прокисшим
молоком, высушенным разнотравьем и старыми одеждами.
- Бабка моя тута проживала, - посчитал нужным сообщить Иван.
- А где она?
- Померла год как, - отмахнулся. - Располагайсь и не бойсь. Бабка у меня
добра была.
- Мертвых не надо бояться, - заметил я.
- Что? - не услышал Иван, рылся в шкафу. - У меня бабка боец. В первом
колхозе первым председателем ходила. - Кинул на кровать ветхую простынку и
лоскутное одеяльце. - Отдала Богу душу во сне. Чтобы нам так всем, а?..
- Да, - сказал я. - Жизнь, как сон.
- Сон, как жизнь, - хмыкнул Иван. - Ну, я к своей лапушке, а с утря
започем нову жизнь...
Когда он ушел, я долго не мог уснуть, ворочаясь на старой кровати. Ржавые
пружины так скрипели, что пугали блуждающие по горенке сновидения. Наконец уплыл
в темную небыль и пробудился от простуженного петушиного ора.
Дом был старым и казалось, что в его пасмурных углах таятся души тех, кто
проживал в нем. Смерти нет, вспомнил слова Вани, сидящего в коконе из фольги. Он
ещё что-то говорил про туннель смерти, не помню. Но если нет смерти, то и нет
жизни? Во всяком случае, здесь. Тогда что есть и как называть то, чем мы
занимаемся?..
Однажды мама принесла кипу газет, чтобы я, видимо, прочитав их, занял
активную общественную позицию; от скуки я пролистал оцинкованные краской
страницы, и случайно наткнулся на заметку. Она называлась: "Родился в рубашке".
Маратель бумаги с идиотским упоением живописал уникальный случай с сержантом
Колей Новиковым:
"Трижды подрывался на мине его БТР, а Николай не получил даже царапины. И
полоса везения не закончилась даже тогда, когда очередным взрывом была снесена
башня боевой машины; четверо ребят погибли сразу, а Новиков, получив сильные
ожоги, был отправлен вертолетом в госпиталь. Крылатая "скорая помощь" была в
воздухе, имея на борту помимо него ещё восемь раненых, и в неё попала
неприятельская ракета. Только одному Николаю удалось выброситься с парашютом. Но
горящая вертушка нагнала его при падении в воздухе, и шелковый купол вспыхнул,
как факел. А до земли оставалась ещё добрая сотня метров.
... Нашли Колю неподалеку от дороги. Случайно. Думали - мертв, но, обнаружив
слабый пульс, сразу же приняли все меры для борьбы за его жизнь.Только на
двадцатые сутки пришел он в создание, и снова испытание: приговор врачей
неумолим - в перспективе неподвижность.
Мучительные дни и недели тренировки. Стоять, ходить - всему этому пришлось
учиться заново, призвав на помощь душевные силы, волю. Теперь Николай пытается
бегать, поднимать больной рукой гири. Часами разрабатывает кисти рук. Он знает и
верит, что должен стать полноценным человеком и сделает все, чтобы избавиться от
инвалидности, работать по своей специальности слесаря, быть опорой и надеждой
для матери, иметь семью, детей, чтобы быть счастливым."
Когда я э т о прочитал, меня вырвало на газетные страницы завтраком и
окровавленной желчью. Потом сказал себе: сержант Коля Новиков молодец, я им
горжусь, честь ему и слава, но как быть с теми четверыми, которые погибли сразу,
как быть с теми восемью ранеными в крылатой "скорой помощи", как быть с теми,
кто уже не может призвать на помощь душевные силы и волю, как быть с теми, кто
не знает и не верит, что должен стать полноценным человеком, как быть с теми,
кто мог быть опорой и надеждой для матери, иметь семью, детей и быть счастливым?
Как с ними быть?
Хочу задать этот же вопрос и тому, кто это нагадил:
- Эй, ты, счастливый лгунишка, словоохотливый пердунишка, как быть с ними?
Я хочу спросить и читателей этой замечательной заметки:
- Эй, вы, жалкий и рабский народец; эй, вы, верноподданные варварским
идеям, ответьте: как быть с ними?
Как быть с вашими сыновьями, регулярно поставляемые вам же в надежных
коробах из цинка?
Маленькое деревенское кладбище, похожее на лоскутное одеяльце, сползало в
овражек, поросший чахлым и пыльным кустарником. Большинство могил было заброшено
- на них темнели бедные деревянные кресты. Живые были слишком заняты бытием и не
торопились навестить мертвых.
Мы с Иваном медленно шли по тропинке; за деревьями высеребривалась
утренняя речушка. На отдаленном поле пылили трактора.
- Залипухинские, - сплюнул Иван. - Чую, свадябка сбудетца горяча...
- А что такое?
- Женишок Петюха из Залипухино, а мы с ними, как красны с белыми.
- И что?
- Воюем помаленька, - и, отмахнувшись, показал на могилу.
На ней ещё сохранился шалашик из венков. Высохшие цветы казались из жести.
В них прятался портрет Вани в застекленном квадрате. Мой друг был юн, чист и
вихраст. И смотрел из прошлого дружелюбно и весело.
По словам Ивана, хоронила вся деревня. Бабы и дети ревели, мужики пили,
старики кляли иродов-кровопивцев при власти. А толку-то - Ваню не вернуть. И
таких как он.
- Лучших выбивають, суки кремлевы, - вытаскивал из сумки бутылку водки. -
Помянем раба Божьего?
- Помянем, - сказал я.
- Тебе ж, друже, няльзя, - вспомнил Иван.
- По такому случаю можно.
- Гляди, солдатик... - разливал водку по граненным стаканам. - Для кого жива
вода, а для кого...
- Ничего, живы будем, не помрем, - сивуха рвалась из стакана, перебивая
все остальные запахи утра. - Пусть земля Вани будет пухом.
- Пусть!..
Я заглотил горький сгусток, и через мгновение почувствовал, как неистовая
боль прожигает расплавленным металлом пищевод и кишки; как из легких
улетучивается живительный кислород; как край неба, качнувшись, вздергивается,
словно воздушная, мне уже знакомая, завеса... и последнее, что вижу: с какой-то
необъяснимой стремительностью к моим беззащитным глазам приближаются жестяные,
рваные по краям куски мертвой планеты.
Однажды, как рассказывала мама, я в свои первые три года жизни забрел на
огромную клумбу роз в ЦПКиО имени Горького. И без страха бродил там, как по
прекрасной и благоухающей планете. И со мной ничего не случилось.
Первое, что вижу после полета среди кусков метеоритных потоков, знакомая и
родная синь стяга, реющая над головой.
Боли нет - такое впечатление, что нет и меня. Потом слышу далекий
тракторный трёкот, шум летних теплых деревьев и голос:
- Леха, ты чего, братан?
- А что?
- Брыкнулся в цветник, - набрякшее лицо человека. - Это я, Иван. Зачем
пил-та? Во-о-он поцарапалсь.
Я проверяю щеку - кровавый оттиск розы на ладони. Но боли в кишках нет.
- Ну ты, блин, даешь? - переживает Иван. - Как сейчас-та?
- Ничего, - отвечаю. - До свадьбы заживет.
- Не, - думает Иван. - Сегодня ж свадьба-та?
Казалось, вся деревня готовилась к предстоящему торжеству. Над огородиками
тянулся хмелящий дымок - хлопотливые хозяйки наваривали самогон. Поднимая столбы
пыли, над местным бездорожьем летали, как ракеты, мотоциклетки и малолитражки.
Тормозили у дома невесты, выгружались и снова пылили в соседнее Залипухино. Повидимому,
действительно свадьба обещалась быть всенародной.
Мы же с Иваном плелись по деревенским улочкам, останавливаясь у каждого
подворья. Старики и старушки внимательно знакомились со мной, виноватились: а мы
вот живем, хлеб жуем, а молодые вон... Эх, война-война, будь она проклята вместе с
теми, кто её начал, чтобы гореть им вечно в аду, христопродавцам.
Потом мы присели на самодельную скамеечку под скосившимся забором. Иван
закурил. В пыли лежали куры, как солдатские пилотки.
- Что-то не так? - спросил я.
- Тут тако дело, Леха, - сказал Иван. - Тебе для ориентаци, так сказать...
- Что?
- Страсти у нас всяки, - пыхнул дымом, посмотрел в небо. - Вообчем, Зинка,
невеста нынешня, гуляла до армии с Ваней... И вроде как забрюхатила...
- И хорошо, - сказал я.
- Не очень-та. Ваня в армию, а она с другим. С Петюхой...
- Женихом?
- Ага, - вздохнул. - А тетка Маня, ну, маманя Вани: женихайтесь, а дятя,
как уродитца, збираю я.
- И что?
- А Петюха, что дятя его, и Зинка ему об энтом...
- Ну, - почесал затылок, - какое-то у вас латиноамериканское Залипухино?
- А то, - согласился Иван. - Живем вроде у кино. У нас ж бяда, когда энту
мандю мылять на экране, коров бабы не доють.
По дороге трещал старенький кургузенький "Беларусь". Измызганный
тракторист, чертом прыгая на высоком сидении, проорал нам с веселым
исступлением:
- А свадьба пела и плясала. И было этой свадьбе места мала-а-а!..
- Свадебка-то будет мордобойная, - заметил я.
- Это уж, как повернеца, - философски заметил Иван. - Все зависить от
людей.
- Люди - наше богатство, - усмехнулся я.
- Как урожай, - уточнил Иван, - в закромах родины.
... Встречал нас брёх дворняжки - мелочилась под ногами, когда мы проходили
по летнему дворику. Иван гаркнул:
- Цыца, Цезарь, мать твою римску так!
Песик чихнул, и наступила тишина - мы прошли к дому. Он был старым, краска
облупилась и висела лохмотьями.
- Тетка Маня, - крикнул Иван, - энто мы!
- Кто там? - дверь скрипнула. - А ребята, - на пороге появилась женщина
небольшого росточка с покрытой темным платком головой, похожая на школьную
сельскую учительницу. Впрочем, она ею и работала. Лицо было неестественно
постаревшим.
- Это Алеша, тетка Маня... А хозяин-та где? На уборке?
- Да, - протянула руку. - Здравствуй, Алеша.
Рука мамы моего друга была холодна, как Город, где погиб её сын.
Потом я один сижу в сумрачной комнате. Это комната Вани Стрелкова. Он
здесь жил. На стенах - любительские фотографии. Окно задернуто шторами, и от
сумерок фотографии кажутся размытыми. Как наши судьбы.
Мы с Ваней дали слово друг другу, что если вдруг что-то случится... Это
немилосердно к живым, но это нужно им, павшим... Это нужно тем, кто выжил и
вернулся из того, простреленного мира.
Потом мой голос заполняет пространство комнаты, мой голос глух и спокоен.
Никогда не подозревал, что о смерти можно говорить так спокойно. Я бы
возненавидел человека, который так спокойно рассказывает о гибели своего
товарища, если бы этим человеком не был я сам.
Когда ты не один, надо сдерживать свои чувства?
Я не говорю всей правды. Зачем такая п р а в д а матерям? Я хочу быть
милосердным к живым...
- А нам, Алеша, - улыбнулась женщина, - прислали медальку. За мужество,
что ли, Ванино? Сначала его, мертвого, а потом медаль. Такая легкая, как
оловянная. Верно, все хорошее железо ушло на гробы, так?
- Ладно, тетка Маня, - Иван обнял её за плечи. - Ты ужо прости нас, что
встревожили.
- А как можно мертвую встревожить? - смотрела сухими, выплаканными
глазами.
- Ты это брось, тетка Маня, - сказал Иван. - Ты живее всех живых.
- А чувствую себя, как мертвая, - улыбнулась. - А мертвые сраму не имут.
Так, Алеша?
- Да, - ответил я.
Я был живой. И несмотря на то, что был живой, я ничем не мог ей помочь.
Быть может, я тоже был мертвым?
Я хотел уехать из Стрелково. И попытался объяснить, что утром - на
кладбище, а вечером - на свадьбу, это как-то странно, неправда ли? На что Иван
отвечал: в деревне живут практичные люди, это мы, городские, всякие душевные
враки допускаем, а здесь куда все проще... И я остался.
Само торжество началось с оглушительного, остервенелого лая окрестных
собак, встречающих праздничный кортеж залипухинского жениха. И псов можно было
понять: создавалось впечатление, что в воздушных сумерках двигается
бронетанковая колонна.
Когда вселенская пыль и тишина легла на деревню, началась невероятная
сумятица у дома невесты - во дворе и вдоль забора были выставлены столы, которые
с энтузиазмом оккупировали гости. Рядом с новобрачными садились старшие в
нафталиновых одеждах, затем шли ядреные, крикливые бабенки и мужички с крепкими
пропойными физиономиями, далее теснились молодежные стайки, и ещё дальше -
галдели детишки.
Я оказался зажатым между Иваном и... Алисой. Она все время находилась где-то
в сторонке, а затем неожиданно оказалась рядом со мной.
- Привет, - улыбнулась. - Погуляем, Леха?
- Ужо как случитца, - вдруг перешел на местный говорок. Наверно, от
смущения?
- Ужо гульнем, - пообещал Иван.
Я никогда в жизни не видел такого количества бутылей с самопальной брагой.
По-моему, на каждого, включая младенцев, приходилось литров сто.
- И это выпьют? - задал глупый вопрос.
- Еще мало будет, - засмеялась Алиса. - Что желаете?
- Желаю винегрет.
- Пожалуйста ваш винегрет...
Она сидела рядом, и я чувствовал её энергичное, насыщенное животным
желанием, тело. Я сделал вид, что более всего меня интересует винегрет из
свеклы, как овощ полезный для пищеварительного тракта.
Скоро бестолковый толк за столами умолк: по мерцающей пыли шла тетя Маня в
черной шали. В её появлении таилось нечто ужасное и запредельное этому парадному
миру, что никто не посмел остановить женщину. Она приблизилась к молодым - те,
как обреченные на погибель, поднялись. Невеста в фате девственницы сложила руки
на барабанный свой живот, словно защищая его. Жених - худощавый переросток в
пиджаке с чужого плеча был готов разрыдаться в голос.
Мать моего павшего друга аккуратно взяла со стола наполненный стакан,
опустила в него медаль, которую она получила за жизнь сына, и тихо проговорила:
- Горько!
Если бы она закричала, это было понятно. Но проговорила тихо, и в голосе
её прозвучала такая смертельная мука и боль, что все, как один, встали и в
мертвенной синей тишине вечера выпили за её сына, обрученного навсегда со
смертью.
Мы знали - нас ждут. Мы не одни на белом свете - нас ждут. И тут как
повезет: кому оловянную медальку за гибель сына, кому истерзанную плоть его, а
кому искалеченную его душу...
Свадьба пела и плясала. И была в ней невыносимая тоска, точно у каждого
открылась кровоточащая рана, и чтобы истребить её боль, бабы и мужики
заглатывали водку с остервенелым ухарством.
Вскоре над вечерним свадебным торжеством завис странный, гнетущий стон из
плача, мата, проклятий, смеха, детских криков и музыкального рева. Возникало
впечатление, что пространство праздника затягивается тяжелым и удушливым
облаком. Лица людей искажались, точно они задыхались; ором пытались помочь себе,
но тщетно. Потом зажглись фонари на столбах и я увидел тени - они мелькали в
своем бессильном исступлении.
Наконец случилось то, что должно было случиться. У автомобилей и тракторов
захороводилась драка, распространяющаяся со скоростью пожара в сухом валежнике.
Завизжали бабы и молодки. Захрипели мужики. Захрустели кости... Я сидел за столом
и ковырялся в винегрете. Алиса смеялась.
- Ты что, Алеха! - выбежал из боя Иван в рваной рубахе, заглотил стакан
бражки. - Бей залипухинских!
- А где, кто? - поднимался из-за стола.
- Бей всех, да не убивай, - и рванулся в дело.
- Сиди, - Алиса потянула меня за руку. - Это у них такая народная игра,
Алеша.
- Я тоже хочу поиграть, - и, освободив руку от дамского захвата, шагнул в
напряженное ночное пространство.
Варево из человеческих тел стонало, хлюпало кровью, горланило,
надсаживалось. Я почувствовал ненависть ко всему этому пьяному, невменяемому
сброду, развлекающемуся таким традиционным способом. Ненависть залила мои клетки
свинчаткой, и я начал работать по теням, как был научен добросердечными своими
командирами 104-ой дивизии ВДВ. Бил и не чувствовал боли. Били меня и все равно
не чувствовал боли.
Было такое ощущение, что пробиваюсь сквозь плотную телесную ткань,
рвущейся под жестокими и свирепыми ударами. И с каждым удачным ударом ощущал,
как в меня возвращается сила, беспощадность и гнев.
Я разбивал кулаки о невидимые хрипящие рабские рожи, и боли не чувствовал.
Я разбивал кулаки о тени, не чувствовал боли и понимал, что вновь вернулся на
войну.
Народное кулачное побоище закончилась тем, что залипухинские с проклятиями
и позором отступили в ночь. И ночь заглотила их, как тени вбирают слабых людей.
А растерзанные и битые победители вернулись за столы.
- Леха, - горланил Иван. - Ты чяго своих дубил?.. Бей своих, чтобы чужие
боялися? Ха-ха!
- Сам сказал - бить всех! - передернул плечом.
- Ты весь в крови, - сказала Алиса.
- Это чужая кровь, - сказал я.
- Пошли, аника-воин, - взяла меня за руку и повела, как мать ребенка.
- Куда?
- Не бойся, - засмеялась, - если я и кусаюсь, то не больно.
... По угадываемой в лунных лопухах тропинке мы продрались к баньке. Это я
понял по теплому парному запаху, исходящему из дверей. Алиса зажгла свечу, и
наши тени четко отпечатались на бревнах. На лавке отдыхали березовые веники.
- Сейчас мы все грехи... венечком... - стащила с меня рубашку. - Вот какой у
нас солдатик... пораненный...
- Алиса...
- Тсс, пошли, - у неё были уверенные и быстрые руки, - а то бабайка
прийдет, жар унесет...
И я шагнул в жаркое и протопленное, чувствуя, как моя воля расплавляется
от жары и целеустремленной чужой страсти.
И уже потом, тешимый искусной и любострастной женщиной, понял, что вновь
вернулся в жизнь.
На следующий день я и Алиса уехали из Стрелково. Деревня приходила в себя
после столь буйного торжества - все мужское население, опохмеляясь, ходило в
героях и кровоподтеках. Бабы кляли новобрачную Зинку последними словами. Побитые
Петюха-супружник со товарищами залегли в Залипухино до лучших времен. Праздники
заканчивались - начинались будни с вечерней дойкой, прополкой и уборкой урожая.
- весело у нас? - поинтересовался на прощание Иван, когда мы ждали поезд.
- Приезжайте ещо?
- Не знаю, - усмехнулась Алиса. - У меня муж строгой...
- Энто точно, - Иван крякнул и выразительно посмотрел на меня.
- Не гляди ты так, - засмеялась Алиса. - Лешенька полюбовник мой молодой.
Что нельзя?
- Можна, - хекнул Иван. - Токо я телеграмму половине пришлю, чтобы
повстречал...
- А я уже послала, - усмехнулась. - Хотя тебе, Ваньку, уши надо бы
надрать, - пригрозила. - И кое-чего оторвать!..
- Леха, бережи честю смолоду!.. - хохотал Иван, защищаясь от агрессии
тетки, пытающейся исполнить свою первую угрозу. А, возможно, и вторую?
К счастью племянника, прибывал утомленный дальним пробегом состав,
пропахший уссурийским кедром, байкальским ветром и гарью сибирских пожаров.
Притормозил на минутку, словно желая перевести дух, а затем продолжил свой
настойчивый и энергичный ход.
Мы успели отмахнуть Ивану в окошко - он остался на мусорном перроне и в
прошлом. Так дети забывают давнишние игрушки, когда появляются новые. Они
кажутся красивыми и с ними интересно играть.
Из-за суматошной посадки я не обратил внимания, в какой вагон мы имели
честь вскарабкаться. Когда зашли в купе, понял и засмеялся. Вагон был спальным и
купе, естественно, на двоих. На окнах вяли фирменные занавесочки. На столе
крахмалилась салфетка. В стены были впаяны полосы зеркал.
- Ты что, Лешка? - удивилась Алиса. - Молодец я?
- Нет слов.
- Приятное с полезным, - прихлопнув дверь, заперла её. - Все, ты мой
пленник. На восемь часов.
- А что потом?
- Свобода, Леша, - усмехнувшись, села напротив. Подогнула ноги под себя,
закурила. Была похожа на Вирджинию, мою первую женщину. - Что-то не так?
- Зачем тебе все это?
- Что?
- Я.
- Алеша, ты ребенок, - щурилась от дыма. - Я - жадная, все хочу сама
попробовать. Тебе со мной плохо?
- Хорошо.
- Тогда какие проблемы?
- Нет проблем, - развел руками.
- Кроме одной, - погрозила пальчиком. - Чтобы стоял, как штык. Все
четыреста восемьдесят минут!
- Мама родная! - сказал я. - Не доживу до утра.
- Выживешь, - плотоядно облизнувшись, потянулась ко мне. - Ты же герой,
прошел огонь, воду и медные трубы.
- Алиса...
- Тссс, где тут наш боец-молодец со штыком?
- Уже на посту, - признался я. - Стой, стрелять буду!
- А я пароль знаю.
- И какой пароль?
- Пенза, - смеялась. - А отзыв, товарищ часовой?
- Хер-р-р-сон!..
Стада огромных, смутных по очертанию животных брели к солнцу, восход
которого угадывался за туманной стеной.
Откуда у нас мамонты, ахнул я и бездыханно рухнул в яму небытия, как,
должно быть, часовой до конца выполнивший свой воинский долг. По охране
материальных ценностей.
... Меня разбудили требовательные руки - Алиса была в строгом костюме,
смотрелась в зеркало: активная, состоятельная, красивая дама света.
- Стой, стрелять буду, - сказал я.
- Все, Алешенька, - скосила изумрудный по цвету, напряженный глаз. -
Подъезжаем к столице нашей Родины.
- И что?
- Ничего. Кроме того, что меня встречает Арсений.
- Кто?
- Муж.
- Шутишь?
- Сейчас нет.
Я сел, заматываясь в простынь, - в зеркалах, казалось, отражались наши
нагие, неистовые, беззаветные в любовной утехи тела.
- Смешно, - сказал, но не смеялся, чувствуя, как петля усталости
затягивает меня. - Занавесочки с рюшечками...
- Дурачок, - наклонилась ко мне и я увидел её вспухшие, многоопытные,
инициативные губы, мазанные в цвет крови. - Будь проще, Лешка, и будешь в
шоколаде.
- Я не люблю шоколад.
- Все-все, целую, - осторожно прикоснулась к моей щеке. - Подозреваю, что
мы ещё встретимся в этой жизни. Ты у меня боец!..
- Алиса...
- Будь умницей, Чеченец! - и, отмахнув невесомой рукой, исчезла.
Дверь лязгнула, как сталелитейный нож гильотины, и я остался в купе один.
С фантомами прошедшей ночи, отражающиеся в зеркалах. И тенью, на щеке которой
крововавили два исламских полумесяца.
Потом были холодный утренний перрон, зловонный запах сопрелых тел в ангаре
вокзала, заспанные лица обреченных на бескровную и бессрочную жизнь,
выдавливаемые из электричек в беспощадный мегаполис.
Когда поток пригородных пассажиров схлынул, я зашел в вагон электропоезда.
Он был совершенно пуст, храня лишь на лавочках изношенные куски душ, так похожие
на истрепанные в давке газеты.
К радостному удивлению мамы я занял активную социальную позицию.
Выражалась она в том, что приткнулся в ВОХР нашей знаменитой ковровой фабрики
имени Розы Люксембург. Бывший военрук нашей школы, майор в отставке Дыбенко
принял меня с необыкновенной душевностью.
- Нам такие герои нужны, - сказал он в маленьком казенном кабинете, -
которые прошли огонь, воды и медные трубы... - И удивился. - Ты чего скалишься,
Иванов?
- Это так, Семен Семенович, нервное. Контузия.
- Ой, гляди, солдат, у нас служба строгая. А нервы лечить надобно. - И
выудил из тумбочки ополовиненную бутылку водки. - Что ни на есть лучшее
лекарство.
- Не пью, - огорчил начальство.
- Плохо, - резюмировал Дыбенко и, ухнув в себя стакан, занюхал дребезжащей
связкой ключей. Серьезно подумал. - Берем с испытательным сроком - месяц.
- И на том спасибо.
- У нас, голубь мой, своя специфика, - озорно подмигнул. - Времечко знаешь
какое? Тяжкое, как кузнечный пресс. А кушать всем хотца-ца-ца!.. Ежели
понравишься начальству, пойдешь на повышение...
- Куда выше?
- Есть-есть куда, - заговорщически подмигнул.
- Буду стараться, - пожал плечами.
- И хорошо, - сказал бывший военрук, вливая в себя очередной стакан. - Чем
меньше вопросов, тем выше доверие. А чем выше доверие, тем больше благо-го-гогосостояние
народа! За русский народ во всем его много-го-го-гобразии!..
И я начал трудовую деятельность. Специфику мне объяснили бойцы ВОХРа -
Козлов и Федяшкин, два выносливо пьющих дядька, похожие своими краснознаменными
пропойными рожами на братьев-близняшек.
Территория фабрики была обнесена новым бетонным забором, поверх которого
извивалась колючая проволока под током. Напряжение слабенькое: убить - не убьет,
но протрезвит шальную головушку. Раньше, до капитализма, куда было проще - и
забор дырявый, и ВОХР вечно на бровях, а нынче директор Серов, как князь в
вотчине, правит непоколебимой дланью. Что, впрочем, не мешает людям жить по
социалистическим законам, то есть тяпать фабричную продукцию на сторону.
- Ковры? - удивился я.
Охранники посмеялись - на "Розе" коллектив бабский, тянут тетки
полуфабрикаты - нитки там, шерсть, краску. Хитрожопые бестии, чего того не
удумают, чтобы растащить свою же собственность, поскольку являются членами
акционерного общества "Русь-ковер". Не понимают своей выгоды и вместо того,
чтобы ждать дивидендов на свою бумажную акцию, тащат все материальное, что под
руку подпадет.
- Да, - затужился я. - И что, мне с бабами колотиться?
- Зачем? - удивились Козлов и Федяшкин. - Баба на то и баба, чтобы с ней
полюбовно обговориться. Молодкам
...Закладка в соц.сетях
