Жанр: Боевик
Скорпион
...хотел помочь, мне сказали, что помогать не надо. Я пожал плечами и
вернулся в купе, где три потные малороссийские тетки раздирали вареные куриные
трупики для последующего их внутреннего употребления.
Вот так всегда: рождаешься в надежде, что тебя востребуют, как героя, а
вынужден влачить незначительное существование в инфекционных испарениях будней.
Тем временем скорый закатился в нечистый пригород Дивноморска. Море я
пропустил. Оно пропало за городскими постройками, покрытыми желудочно-ржавыми
подтеками неба.
Потом поезд, дрогнув, прекращает свой работящий бег. Галдящие пассажиры
толкаются в узком пенале коридора, их можно понять: они торопятся к заслуженному
отдыху на янтарном бережку или на белом пароходе, или на шипучей волне с
медузами, напоминающим термоядерные взрывы на полигоне Семипалатинска в 1954
году.
Мне спешить некуда: я приехал в этот милый городок работать. Как можно
работать, когда вокруг тебя, Стахов, он же Синельников, все мужское население
отдыхает, а по вечерам обжигается жгучими, как медузы, телами местных мессалин.
Выбравшись последним из вагона, попадаю в горячую круговерть перрона. Весь
мир превратился в беспокойное племя приезжающих и встречающих - улыбки,
радостные крики, цветочная южная ветошь в лицо.
Меня никто не встречает. По легенде я затурканный жизнью капитан службы
безопасности, который должен самостоятельно прибыть в Управление.
Жаль, что моя дочь уехала в страну, где так любят сниматься на фотопленку
под пыльными кипарисами. Если бы она осталась, то, полагаю, смогли бы вместе
приехать в такой приморский городок. Мы бы днями бултыхались в теплом ртутном
море, а по вечерам бродили по улочкам, похожим на изгибающие спины кисок. Жаль,
что Мария уехала, она так любила кошек, а мне ничего не остается другого, как
делать вид, что я живу, и мне интересно это делать.
В Управлении меня никто не ждал, кроме утренней тишины и запаха мокрых
половиц. Старенькая техничка глянула на меня, как на врага народа, и я понял,
что жизнь продолжается. Задирая ноги, проследовал по казенному коридору. Все
подобные учреждения похожи: стенами, стульями, перестуком печатной машинки,
сотрудниками, которые, впрочем, отсутствовали по причине раннего часа.
Чтобы убить время, я нашел потаенный уголок на лестнице, пропахший
никотином. Упал в продавленное кресло и, нечаянно пнув металлическую пепельницу,
задремал, как притомленный плетью негр на табачных плантациях Алабамы.
Что-что - время мы научились убивать. Иногда день, будто век, а после
оглядываешься в недоумении: годы мелькнули, точно придорожные вешки. Остался
лишь легкий романтический флер и сожаление, что проживал так пусто. Время
пожирает все: наши судьбы, великие идеи, нетленные надежды, вечные города,
документы...
Я не оправдал чаяний Нача: материалы, которые мне были переданы, оказались
невостребованными, словно скоропортящийся продукт. События в государстве
развивались так стремительно, что те, кто годами полз на брюхе к сияющим отрогам
власти, был низвергнут в ущелья бесславия и позора. А я слишком уважал свою
профессию, чтобы путаться с политическими трупами.
Потом, повторю, наступили иные времена, когда тотальное предательство,
покрытое словесной позолоченной мишурой, вошло в моду. Нас предавали, будто мы
были стойкими оловянными солдатиками. И большинство из нас держало удар, однако
когда на Лубянке объявился бывший обкомовский урядник из вятского города и в
служебном угаре принялся сдавать кадры...
Когда так откровенно предают, то возникает угроза, что ты сам себя продашь
за тридцать сребреников - лучше уйти. И зарабатывать на прокорм самостоятельно.
Что я и сделал. И не сожалею: живу в согласии с самим собой.
Шум в коридоре и голоса возвращают меня в настоящее. Капитану Синельникову
пора предстать перед взыскательным руководством. Пропахший табаком и
воспоминаниями, он это и делает, вырвав тело из капкана кресла и направившись в
кабинет высокопоставленного чина.
Там за огромным дубовым столом сидит человек в гражданском. У него
типичное волевое лицо чекиста из областной провинции. Такие служаки
добросовестно выполняют инструкции и любят шумные городские праздники, когда их
узнают и выказывают всяческое уважение.
Видимо, "отец родной" сочиняет докладную в Центр, он увлечен и старателен.
Жестом пригласив меня сесть, поднимает трубку телефона. Опускаюсь на стул и вижу
в стекле книжного шкафа отражение странного подозрительного типа: небритого, с
припухшими глазами. Это, кажется, я, Синельников. Ей-ей, типичный аморальщик,
алкоголик и злостный алиментщик.
Наконец генерал-полковник бросает трубку на рычаги аппарата, смотрит на
меня с доброжелательным сочувствием, как на сексота, которого легче утопить в
тихом лимонном лимане, чем содержать на казенных харчах.
- Синельников? - говорит он. - Наслышаны-наслышаны о твоих подвигах.
Я вздыхаю: проклятая легенда, боюсь, что следуя ей, надо будет беспробудно
пить, ловеласить налево-направо и бить фарфоровые японские чашки в местном
ресторане "Парус".
Изучив мое предписание, генерал представляется: Иванов Анатолий Федорович.
Пожимаем руки, как товарищи по общему бесперспективному делу. Потом обсуждаем
план моих конкретных служебных обязательств. Я делаю вид, что готов служить в
окопе невидимого фронта не жалея живота своего. Мне верят или делают вид, что
верят.
- Какие будут вопросы, Вячеслав Иванович?
Вопросов у меня нет, кроме одного: где буду проживать?
- Проблем нет, - радостно отвечает командование и вызывает по селектору
полковника Петренко Степана Викторовича. - У нас жилищная проблема решена.
Через минуту я уже знакомился с моим непосредственным руководителем.
Полковник был грузен и габаритами походил на бывалого матроса шаланды,
транспортирующей серебристую кефаль из Греции, где все есть. Петренко тоже
обрадовался мне, захлопал по спине и говорил какие-то ободряющие слова. Я понял,
что попал в заботливые руки.
Тут же мы договорились, что на устройство быта капитану Синельникову
предоставляется два часа, затем он возвращается в Управление и начинает службу
на благо обновляющего общества.
С легким сердцем и адресным предписанием обустроить подателя сего
документа я отправился на поиски своего временного, как выразился Степан
Викторович, жилья. А что может быть более постоянным, чем временное? И тем не
менее я был доволен. Шел по бархатным приморским бульварам и слышал близкое
дыхание невидимого моря. Знакомый йодистый запах водорослей напоминал о прошлом.
Адрес обнаружил быстро, что неудивительно: чекист - он и у самого синего
моря чекист. Правда, выяснилось, что квартира тому не полагается, а дается
служебная площадь в бывшей гостинице "Турист".
Меня оформили, как путешественника, и передали в руки инициативной бабы
Тони. Та подозрительно осмотрела меня, потом повела к месту проживания.
По коридору, будто по бульвару, бегали мелкие дети и во весь звук
политиканствовал телевизор. Неизвестно для чьих ушей, поскольку никого не было
перед ним. Я догадался, что враг номер один для меня, помимо мифического Папыдуха,
этот проклятый ящик, напичканный отечественной электроникой. И точно, моя
жилплощадь оказалась рядом. Комната напоминала пенал: койка, столик, стул,
графин и стакан. Баба Тоня проверила предметы первой необходимости и
предупредила:
- Стакан один! В гранях.
- Один, - согласился я. - Граненный
- Отвечаешь головой. Упрут, вычту в стократном размере.
- Буду хранить как зеницу ока, - пообещал.
Потом отправился в ванную комнату, которая находилась, разумеется, в конце
коридора. Бреясь и умываясь, вспомнил генерала Иванова тихим сердечным словом.
Впрочем, жить и действовать можно, когда есть крыша над головой, койка и личный
стакан. Что ещё нужно тебе, menhanter?
Через два часа я снова открывал двери Управления. По коридору, облитым
горячим светом, торопились на обед сотрудники. У них были ответственные лица,
словно турецкие шпионы уже пересекли на шаландах морскую границу.
Полковник Петренко скучал в своем кабинете, разгадывая кроссворд.
Очевидно, он был уверен в силах вверенных ему подразделений.
- А, проходи-проходи, Синельников. Устроился?
Я ответил, что личный стакан и крышу над головой получил и более меня
ничего не волнует, кроме, конечно, службы.
- Насчет стакана, Вячеслав, аккуратнее, - крякнул полковник. - У нас город
маленький, да и на жаре водку лучше не пить.
Проклятье! Тень легенды нависала за моей спиной, точно скала над морем.
Как бы и впрямь не пришлось хлебать тепловатую водочку на обжигающем ягодицы
песке - в целях конспирации.
- Зашиваемся, брат, - продолжил Степан Викторович и показал глазами на
кроссворд. - Это для души, а так зашиваемся. - И принялся крупными мазками
рисовать общую картину разложения родного курортного местечка.
Оказывается, за броским красочным фасадом для обывательских глаз
скрывается свалка, где происходят самые омерзительные процессы: азартные игры,
проституция, торговля оружием и наркотиками, дележ собственности.
- Джентльменский набор, - развел я руками. - Хотели свободы, вот и
получили её в полном концептуальном объеме.
- Да? - поднял брови Петренко, удивленный моим красноречием.
Я понял, что капитану Синельникову лучше так больше изящно не выражаться,
а пойти, например, на пляж и там поприставать к загорающим скучающим дамам в
мини-бикини.
- Но мы работаем, - сказал полковник, решив, очевидно, что ослышался. -
Несмотря на трудный переходный период. - И перебрал кнопки на телефонном
аппарате. - Татарчук, зайди-ка, - и мне. - Молодой, местный, старается.
Придается вам, Вячеслав Иванович, для ориентации, так сказать, на местности.
- Благодарю.
Через несколько минут мы познакомились: лейтенант Василий Татарчук
оказался крупным добродушным малым под два метра роста. С такими удобно и
надежно ходить к берегам турецким: любому нехорошему янычару свернет шейные
позвонки, не моргнув глазом.
Для укрепления служебной дружбы мы решили погулять по бульварам и
перекусить в местном общепите. Полуденный городок был мил, спокоен и нежен от
близкого моря, изредка мелькающего меж панельными домами. Со стороны порта, где
гнулись башенные краны, доносился шум трудового дня.
- Работает?
- Так, - передернул плечами юный спутник. - Сейчас больше передыхает, а
вот раньше... - Мы переглянулись: зачем слова, если и так все понятно - без, как
говорится, комментариев.
Неспеша погуляв по проспекту имени Ленина, я узнал основные злачные места,
где можно было поискать объект, интересующий меня: приморский бульвар с
пирамидальными тополями и памятником адмиралу Ушакову, казино "Девятый вал",
кинотеатр "Волна", несколько летних кафе, танцплощадка при ДК моряков, ресторан
"Парус".
- "Парус", как мило, - засмеялся я.
- А что? - не поняли меня.
- Да так, ничего, - сказал я. - Лучше скажи, Васек, где здесь можно
отдохнуть?
- В каком смысле? - насторожился лейтенант.
- Культурно, но вечером, - объяснил. - Людей посмотреть, себя показать.
- Можно, - задумался мой новый товарищ.
И я понимал его душевное состояние: мало службам проблем с криминальными
элементами, а тут сваливается на голову некая столичная штучка с подозрительными
желаниями. Что делать? Доложить руководству или подождать, когда наступит
критический час Ч.?
Потом мы сели под цветной тент летнего кафе. Волны плескались в глубине
залива, покрытым полуденным маревом: паруса темнели у горизонта.
- Пивка для рывка? - поинтересовался лейтенант.
- Давай рванем, - согласился выпивоха Синельников в моем лице. - А скажи,
Василий, кто тут держит "хозяйство"? - и многозначительно осмотрелся окрест.
Меня поняли: центральная часть принадлежит "ленинцам" - тем, кто живет на
проспекте Ленина; пляжи - "нефтяникам": на побережье нефтяные терминалы и
рабочий поселок, их обслуживающий; порт - братьям Собашниковым.
- Бьются?
- Не. Раньше было дело, а сейчас - тишь да благодать.
- А чужие?
- Приезжают только на отдых, - ответил лейтенант. - Не, у нас хорошо, как
в раю.
- Как в раю, - повторил я.
И мы взялись за бокалы с пенистым холодным пивом. А почему бы и нет? В
такую жару братва и все заморские лазутчики тоже дуют приятные напитки и думать
не думают о напряженной работе.
Через час я уже знал все городские сплетни: Васек Татарчук пользовался
уважением и к нашему столику постоянно присаживались аборигены. У них были
истрепанные физиономии и судьбы, они пахли тухлой рыбешкой и говорили обо всем и
ни о чем. Лейтенант был слишком великодушен и его доверием злоупотребляли. В
конце концов я не выдержал и цыкнул на одного из самых бомжевидных прохиндеев:
- Пошел вон, дурак!
- Ну, зачем так? - огорчился мой юный друг, когда бомжик удалился на
свалку жизни. - Это же дядя Ефимов, он меня на самбо водил.
- А меня нет, - огрызнулся.
Вот не люблю я маленькие провинциальные городишки: это своего рода
резервации, где нельзя укрыться от чужого глаза. В таких местечках вместе с
затхлостью обитает смертельная тоска и свинцовый дурман, от которых чахнут души
прекрасные порывы.
Хотя здесь все всё знаю обо всех - большая деревня, да и только. И это
обстоятельство меня должно радовать: если Папа-дух имеет место быть, то
общественность укажет кратчайший путь к нему.
Разумеется, у меня имеется ориентировочный план действия. Один из главных
принципов menhanter: быть хамелеоном, быстро вживаясь в любую среду, а,
вжившись, не торопиться. Куда спешить охотнику за "духом"? Пусть жертва нагуляет
жирок и уверится, что мир принадлежит только ей. Тут надо признаться, что мне
порой не хватает выдержки: я могу наломать дров. И хороших дров. А так - никаких
проблем.
После того, как тутошний лейтенантик и пришлый капитан нагрузились пивом,
то было принято единственное правильное решение: на море. Чтобы снять телесную и
душевную притомленность.
Мы побрели по сонной набережной с гипсовым заборчиком, навязчивыми
фотографами с их резкими мартышками, отвязными задастыми дамами с их любовными
томлениями, затем спустились по деревянной лестнице, удобной для поломки всего
скелета, - спустились к мусорному пляжу, где отдыхали полунагие народные массы.
Что там говорить: никакой романтизации труда бывшего телохранителя. Вот он
кидает брюки на тетку, лежащую на солнцепеке в ожерельях своего жира и, наступая
на колкие пробки из жести, идет к шипящей помойной волне. Вот он плюхается в
нее, как ребенок, который решил доказать любимой маме, что он вполне
самостоятельно может утопиться. Вот он, в смысле я, саженками удаляется от
берега, словно желая заплыть за ленточку горизонта.
Пивная хмель действовала на меня дурно - я промахал довольно далеко и
успокоился лишь тогда, когда понял, что заплыл в нейтральные воды и берег
антальский где-то рядом.
Лежа на спине, я находился в эпицентре спокойной свободной небесно-водной
стихии. Я полностью принадлежал ей - мы были едины. И мне, впитывающему энергию
вечного мироздания, было необыкновенно хорошо и надежно, как должно быть хорошо
и надежно эмбриону в материнской утробе.
Потом - тень, она легка и опасна. Открываю глаза и глотаю соляной раствор:
резвая двухпалубная яхта скользит над волнами, оставляя за кормой буруны
волшебной феерической жизни. Яхта "Анастасия" идет под парусами, на верхней
палубе - прекрасная незнакомка. Она в шезлонге и отсвечивает перламутровым
неземным светом, она, точно богиня древней Эллады... тьфу!..
От чувств-с заглатываю очередную порцию морских бацилл и на этом чудное
видение обрывается: скрипящая каботажная посудина уходит прочь, а я,
восторженный олух, остаюсь болтаться на волнах, как фекалия в центре Макрокосма.
Возвращение на землю было трудным - я устал и неистерпимо жгло лицо, будто
в него вцепилась злая мускулистая медуза. Проклятье, что такое?
- Солнце, - резюмировал лейтенант Татарчук. - Моча хорошо помогает.
- Чья? - спросил я.
- Моча? Своя.
- Чья, спрашиваю, яхта? - и кивнул в сторону парусов, заплывающих в
портовую гавань.
- А-а-а, - щурится лейтенант. - Собашниковых, кажись.
- Которые братья? - уточняю. - Там на палубе девочка была. Вся такая.
- Тогда точно Собашниковых яхта, - зевнул Васек. - "Анастасия" называется?
- Да.
- Значит, Анастасия по морю ходит.
- Анастасия?
- Сестра братиков Пети и Феди. Они за неё под могильную плиту любого.
Двоих точно положили.
- Ладно тебе врать.
- Что было, то было, - обижается за мифологию родного края.
Я плюнул на себя и поднялся на ноги. На вопрос спутника, куда отправляюсь,
ответил правду: за народным средством, способным снять с лица ожог - ожог, так
похожий на любезный поцелуй медузы.
Я люблю южные ночи: на небе алмазные копи звезд, под ногами плеск
дегтярной морской субстанции, в душе - общее рафинадное томление от предчувствия
нежданной встречи с прекрасной незнакомкой. А то, что эта встреча состоится
сомнений у меня нет. Во-первых, интуиция, во-вторых, куда может пойти вечером
первая прелестница приморья? Верно, либо в кинотеатр "Волна" на последний сеанс,
либо на танцплощадку, либо в ресторан "Парус" пить боржоми. Фильм был старым, на
бетонном пятачке ДК моряков проводили вечер для тех, кому за тридцать,
оставалось питейное заведение с культурной программой и лабухами в тельняшках.
Мы, капитан Синельников и лейтенант Татарчук, выполняя служебный долг,
заняли столик на двоих и за приятельской беседой и бутылочкой уксусного местного
винца вели наблюдение за праздной публикой. Лицо мое пылало, как неисправный
семафор с рубиновым глазом на железнодорожном переезде, что никак не портило
праздничного настроения отдыхающему люду. Публика была самая разная: от
аристократических курортников в дешевой парусине до миролюбивых биндюжников с
золотыми цепями. То есть мир вокруг был гармоничен и поделен по справедливости.
Мне оставалось только сидеть, цедить винный уксус, любоваться галопирующими
мясистыми тетками и ожидать интересных событий.
Прекрасная незнакомка появилась из ниоткуда, из омута ночи, из смутных
сновидений. В её красоте была некая интрига: контрастное сочетание светлых волос
с разлетом угольных бровей создавало впечатление, что её славянская бедовая
прапрабабка вовсю флиртовала с неким пришлым любвеобильным сыном Эллады,
штормовые волны которого кинули на камни Херсонеского мыса.
Девушка чувствовала свою магическую притягательную силу и смотрела на
незначительный мир весело и дерзко. За ней двигался юный качок, выполняющий роль
телохранителя. Я улыбнулся провинциальным забавам: право, все дурное - в жизнь!
К Анастасии приблизилась коренастая молодая морячка. Была не в меру
загорелая и в белом, облегающем фигурку платье. Подружки картинно облобызались,
оживленно пощебетали на ходу о чем-то своем, девичьем. Потом морячка в белом
поспешила на выход, а юная прелестница села за отдельный ажурный столик - и в
томительной атмосфере ресторации возникло ощущение искрящегося праздника. Лабухи
ещё радостнее ударили по фанерным гитарам, вспенилось крымское шампанское, мятые
курортники застеснялись самих себя, а их крупнозадые дамы надули губки, видимо,
решаясь на темпераментную нетрадиционную любовь в ночных древних папоротниках.
Через несколько минут я обратил внимание на странное обстоятельство:
прекрасную Анастасию никто не приглашал на танец. Я задал естественный вопрос
лейтенанту: в чем дело, товарищ, неужели нет желающих помацать такую красоту?
- Были такие, - признался.
- И что?
- Им ноги вырвали.
- И что?
- И кое-что еще.
- И что?
- Иди ты...
И я пошел... приглашать юное пленительное создание на танец. А почему бы и
нет? Во-первых, должен же я оправдывать высокое звание столичного ловеласа
Cинельникова, во-вторых, любовь с первого взгляда у Алекса Стахова, в-третьих,
надо диктовать обстоятельствам свои условия, а не ждать у моря погоды.
То есть своим безответственным поведением я нарушал не только все принципы
mаnhanter, но и посягнул на самое святое, что есть в провинции - на
патриархальные, скажем так, устои.
Мой выход на освещенную сцену приморского театришка вызвал фурор, замечу
без ложной скромности. Все взоры обратились к умалишенному в сандалиях на босу
ногу и с обжаренными, как пирожки, щеками. Делая вид, что ничего ужасного не
происходит, я приблизился к столику, шаркнул ногой и пригласил приморскую
принцессу на танец. Та с приятным недоумением подняла на меня чудные глазища,
впитавшие в себя всю свежесть южной растительности, и тем не менее протянула
руку:
- Вы меня? - улыбнулась.
- Вас, - и показалось, что мне лет сто, если не более того.
Пока публика приходила в себя, а телохранитель прелестницы давился
импортным мороженым, мы с зеленоглазой красавицей кружили в вихре соблазна и
мило флиртовали.
- А мы уже встречались, - наступал я.
- Не помню.
- В море.
- У вас яхта?
- Нет, я сам по себе, - и кратко изложил историю нашей нечаянной встречи в
нейтральных водах.
- А я вас не заметила, - рассмеялась.
- В следующий раз буду подавать звуковой сигнал, - пообещал.
- А зачем? - усмехнулась. - Ваше лицо, точно красно солнышко, заметно на
многие мили.
- Очень приятно, - горячился. - Вячеслав Иванович, - представился. - Можно
Славик.
- Анастасия, - было такое впечатление, что под моими руками проходят
воздушные потоки, прозрачные и чистые. - А вы на отдых, Славик? Или на работу,
Вячеслав Иванович?
- Скорее второе, чем первое.
- Ой, какой бедненький...
Ну и так далее. За столь романтическим флиртом я не обратил внимания на
новые изменения в атмосфере кабака. Видно, нетрезвая бражка-компашка решила
защитить честь отсутствующих братьев Собашниковых и поэтому за столиками
замечалось штормовое волнение крутого посола. Юный телохранитель многообещающе
улыбался мне, как даун отечественному пломбиру. Лейтенант Татарчук ерзал на
стуле и готовился писать рапорт командованию о ЧП в "Парусе".
- Кажется, у вас, Славик, проблемы, - заметила отзывчивая девушка.
- А что такое?
- У нас не любят, когда чужие танцуют со мной.
- А мы не танцуем, - отшутился. - Мы пляшем.
Анастасия засмеялась, покачала головой и пожаловалась, что у неё безумно
ревнивые братцы - шагу не дают свободно ступить.
- За свободу надо бороться, солнышко, - не был оригинален.
- Как?
- Можно вместе, - предложил я.
- Вместе? - и посмотрела осторожным потаенным взглядом.
Этого оказалось достаточным - я наклонился к современной Нифиртити и,
вдыхая пряный запах духов и морских водорослей, нашептал дерзкие слова, которые
её одновременно и рассмешили, и озадачили.
- Вы серьезно? - не поверила.
- А почему бы и нет, Анастасия? - поцеловал её руку. - Могу показать
рекомендации.
- О, Господи! Какие рекомендации?
- Что я лучший борец за права и свободы человека!
Не без колебаний она согласилась. План наших действий был прост:
освободившись от назойливого внимания публики и телохранителя, прокатиться с
ветерком на личном авто Анастасии. А почему бы и нет? Я горел желанием
полюбоваться ночным приморским городком, а у моей спутницы возникло желание
обрести наконец независимость от условностей душного местечкового миропорядка.
- Спортивный "пежо" красного цвета, - сообщила заговорщица, когда мы
вернулись за столик. - Только ключики у Эдика, - и с детской пытливостью
перевела взгляд с личного телохранителя на меня, мол, все кавалеры готовы огород
городить, а как действовать, бегут от ревнивых братцев в кусты жасмина.
- Нет проблем, - улыбнулся я.
Иногда мне трудно объяснить свои поступки, они кажутся сумасбродными и
лишенными смысла. Потом по прошествию времени приходит понимание, что действия
твои верны, поскольку были основаны на интуиции. А интуиция для
профессионального охотника на людей все равно, что нюх для борзой. Хотя в данном
случае я руководствовался совсем другим соображением.
Не таясь, прошествовал в гальюн ресторана. Правда, перед этим открыто
поцеловал персиковые щечки юной прелестницы. Такая дерзость окончательно
утвердила общественность в хамстве пришлого донхуана. Желающих совершить акт
возмездия было трое. Они так были уверены в себе, что забежали в "М" с
поспешностью африканских носорогов и... не обнаружили жертвы, то бишь меня.
Почему? Потому, что находилась она, жертва, совершенно в другом месте, но рядом
- в "Ж". Смешной и нелепый анекдот, не правда ли? Но наша жизнь не есть ли
бесконечное анекдотическое происшествие? Привычный ко всему женсостав у зеркал
отреагировал с вялым южным недоумением:
- Мужчына, шо вы тут ерзаете?
- Девочки, спецзадание, - отвечал я и со шваброй наперевес кинулся к двери
нужника "М".
Конечно, проще было перестрелять активистов, да зачем? Стрельба - есть
признак непрофессионализма. Да и житейский опыт в подобных случаях научил меня
оборачивать опасную ситуацию в нелепую и смешную. Отстранив таким простым
способом желающих получить по морде или пулю в лоб, я беглым шагом поспешил под
звездную небесную крошку. И вовремя - спортивное "пежо" с открытым кожаным
верхом готовилось стартовать к незнакомым алмазным мирам. Без меня. За рулевым
колесом находился любитель холодного брикетного пломбира по имени Эдик.
Распрекрасная Анастасия скучала и, кажется, не верила, что скоро обретет
свободу, как далекая африканская Ботсвана.
- Руки на голову, я сказал, - и ткнул свой указательный палец в
тренированную шею борца. - Стреляю без предупреждения, baby!
Анастасия прыснула и сделала вид, что очень испугалась:
- Эдик, делай, что говорят.
Охранник был ни жив ни мертв - вот что значит быть дилетантом и любить
мороженое в неограниченном количестве. Я выкрутил ему руку за спину, как это
делают кирзовые менты, потом вырвал из кабриолета и решительным пинком ноги
отправил в клумбу к душистым геральдическим георгинам.
- Славик, ему же больно, - заметила добрая девушка.
- Больше так не буду, - пообещал и утопил педаль скорости до асфальта.
Вперед-вперед, охотник за удачей! Ничего так не бодрит, как сумасшедшая
езда в открытом авто, йодистый ветер в лицо, малярийный трассирующий свет в
обывательских окошках, музыкальный шквал,
...Закладка в соц.сетях
