Жанр: Боевик
Солдаты удачи 05: Рискнуть и победить
...профессионалов на улице Строителей, да и во всем городе
К., по убеждению следователя прокуратуры, не было. Для очистки совести
следствие
перетряхнуло все базы данных, запросило Зональный информационный центр, но и
там
ничего не нашли. Картина вырисовывалась отчетливая и безнадежная для
следствия:
нанятый киллер прилетел или приехал, сделал свое черное дело и скрылся.
Оставался открытым вопрос о мотиве, но и здесь нашли выход. Его подсказал сын
убитого, заявивший, что Комарова убили по ошибке — должны были убить его, а не
отца, убийца просто спутал. Они были примерно одного роста, оба грузные,
основательной стати, оба носили похожие серые плащи, а
дипломаты
у них и
вообще были совершенно одинаковые: их по случаю (и с большой скидкой) купила
жена Юрия — для мужа, а заодно и для свекра. Мотивов же для покушения на Юрия
было предостаточно: он успешно занимался бизнесом, имел дело с портом,
покушение
на него могло быть результатом внутренней бандитской разборки.
Это заявление сына потерпевшего было подарком для следователя. Он с чистой
совестью сунул папку в сейф на ту полку, где томились
висяки
или
глухари
—
дела зависшие, практически не имеющие шансов быть раскрытыми. Пресса
поуспокоилась, начальство не дергало, понимая, что к чему, так что можно было
спокойно заниматься другими делами, которых здесь, в портовом балтийском
городе,
было Предостаточно.
Материалы следствия не помогли Пастухову представить картину происшедшего.
Во-первых, он далеко не сразу понял смысл милицейских протоколов, написанных
таким языком, что болтовня его Настены на их фоне казалась поэмами Пушкина.
Сбивали с толку и многочисленные ссылки на статьи Гражданского и Уголовного
кодексов, с которыми Пастухову до этого не приходилось иметь дела. Он не
отбросил документы, нет, он их самым внимательным образом изучил, разобрался в
канцеляризмах протоколов, даже почти во всех упоминаемых статьях Кодексов, и в
конце концов общие выводы следствия показались ему правильными. И только вот
теперь, когда он шел от автобусной остановки к дому Комарова и каждый
встречный
объяснял ему дорогу самым подробным образом, а заодно пытался выведать, к кому
и
по какому делу он идет, у Пастухова не то чтобы зародилось сомнение в
правильности этих выводов, но как бы крошечная заноза попала в руку — совсем
крошечная: жить можно, но все-таки беспокоит, все-таки что-то не совсем так.
Уже подойдя к аккуратному особнячку Комаровых, Пастухов вдруг вернулся к
автобусной остановке и еще раз повторил путь, который уже проделал: дотошно
выспрашивая прохожих об адресе, охотно отвечая, к кому он идет. Он даже
придумал
историю о дальнем родственнике Комаровых, с которым Пастухов недавно виделся
во
Владивостоке и который при случае просил передать своякам привет. Он понял
только одно, но понял твердо: не было здесь никакого приезжего киллера. Его
обязательно увидели бы и приметили. А это означало, что убийца — местный,
свой.
На него никто не обратил внимания именно потому, что он был свой,
примелькавшийся и потому не вызвавший никакого интереса.
В следственном деле, которое просматривал Пастухов, это предположение не
игнорировалось. Но сыщики города К. единодушно пришли к выводу, что киллера
такой квалификации в городе нет.
Они перетрясли весь уголовный контингент, связанный с
мокрыми
делами, но там
каждый раз присутствовали разбой, тупые бандитские нападения, не говоря про
пьяную поножовщину. А тут работал холодный точный профессионал. Не было такого
в
городе К. Не было, хоть ты застрелись.
На звонок Пастухову долго не открывали, смотрели из глазка, таились за дверью.
И
лишь когда он напомнил, что договаривался о встрече по телефону, возня в
прихожей усилилась, звякнуло железо, и Пастухов оказался в уютном просторном
холле, украшенном деревянной прибалтийской резьбой и уставленном картонными
коробками самых разных размеров. Жена Юрия Комарова, маленькая остроносая
пигалица, поздоровалась с гостем и шмыгнула в соседнюю комнату. По тому, что в
двери осталась щель в ладонь, Пастухов понял, что она не хочет пропустить ни
слова из разговора мужа с этим незваным гостем.
Коробки, частью упакованные и обклеенные скотчем, а частью еще не закрытые,
полунаполненные, загромождали и гостиную, куда Юрий ввел гостя.
— Уезжаем, — коротко объяснил он царящий в доме беспорядок. — Дочь уже
отправили. А теперь вот и сами.
Он, вероятно, ожидал вопроса, куда они уезжают, и внутренне напрягся, готовясь
как можно убедительнее соврать, но Пастухов не стал ни о чем спрашивать.
— Если ваша жена хочет знать, о чем мы говорим, пусть зайдет, — предложил он.
—
Нет — нет.
По крайней мере я буду точно знать, от кого уходит информация.
Юрий вышел в соседнюю комнату и через минуту вернулся.
— Она не хочет ничего знать. Она боится.
— Тогда действительно ей лучше ничего не знать, — согласился Пастухов. —
Покажите мне последние фотографии вашего отца.
Снимков было немного, с десяток. На них Николай Иванович Комаров был
запечатлен
со своими студентами в день выпуска, дома на огороде и на крыльце.
Единственное,
чем он походил на сына, — это была тучность. Причем у обоих это была некая
природная особенность организма, а не следствие переедания или лени.
— Есть еще видеокассета, — вспомнил Юрий. — Одно время я увлекался съемками.
— Покажите, — попросил Пастухов. На кассете Николай Иванович был запечатлен с
сыном, невесткой и внучкой, но больше всего — со своими сортовыми тюльпанами.
Юрий называл эти сорта, названия были похожи на названия духов или дорогих
французских вин, но Пастухов ни одного из них не запомнил. Его интересовало
совсем другое.
— Пройдитесь по комнате, — попросил он, когда кассета закончилась. — Просто
пройдитесь. Взад и вперед.
Несколько удивленный Юрий выполнил просьбу.
— А теперь у меня к вам еще одна просьба, — продолжал Пастухов. — Сейчас мы
выйдем и вы запрете входную дверь так, как обычно запирал ее Николай Иванович,
уходя из дома. И как он запирал ее в тот вечер. Наденьте тот же плащ, возьмите
в
руки тот же
дипломат
.
От волнения Юрий не сразу попал ключом в замочную скважину.
— И что теперь? — спросил он.
— Спускайтесь с крыльца, — скомандовал Пастухов, хотя это было явно лишним:
пуля-убийца настигла Николая Ивановича именно в тот момент, когда он запирал
дверь.
— Все. Достаточно. Спасибо. Они вернулись в дом.
— Вы из ФСБ? — спросил Юрий.
— Нет. Но расследование этого убийства входит в мои служебные обязанности, —
ответил Пастухов, почти не соврав. — Вы не замечали последнее время
странностей
в поведении отца?
— За последние полгода или даже чуть больше в его поведении не было ничего,
кроме странностей. Он был историком. И по образованию, и по профессии, и по
складу характера, и по образу жизни. У него были свои радости, свои огорчения,
но они не выходили за рамки его кабинета или библиотеки, в которой он работал.
С
миром его связывали только внучка и тюльпаны. Особенно после смерти жены. Мама
умерла восемь лет назад от сердечного приступа. Грустно в этом признаваться,
но
мы не были с отцом душевно близки. Когда пришли трудные времена, вся эта
либерализация и так далее, я занялся челночным бизнесом. И довольно удачно.
Отец
и понятия не имел, сколько я зарабатываю и, вообще, что сколько стоит. Он
отдавал в дом всю свою зарплату, как делал всю жизнь, остальное его не
интересовало. Единственным предметом его расходов были книги. Когда его
привлекала какая-то книга, найденная у букинистов, он без всяких сомнений
влезал
в долги, а потом месяцами давал грошовые уроки немецкого языка, чтобы
расплатиться. Жаль, не могу вам показать, большая часть книг уже упакована, но
в
его библиотеке есть инкабулы, которых нет даже в Лондонской королевской
библиотеке, не говоря про Ленинку. Чтобы у вас было представление о
библиотеке,
могу вам сказать одно: когда нам понадобились деньги, под залог библиотеки
отец
без труда получил почти двести тысяч долларов.
— Зачем вам понадобились такие деньги? — поинтересовался Пастухов.
— Возникла необходимость, — ушел от прямого ответа Юрий.
— В чем же проявлялись его странности? — вернулся Пастухов к теме разговора.
— Во всем. Он словно бы вылез из своего архива и кабинета, изумился
происходящему и развил такую бурную деятельность, которой от него не ожидал
никто. Для начала он дал мне пару коммерческих советов и настоял, чтобы я им
последовал.
— Вы последовали?
— Да. И не пожалел об этом. Потом он занялся общественной деятельностью.
— Он захотел стать губернатором?
Юрий даже засмеялся:
— Боже сохрани. Отец — губернатор! Да он подал бы в отставку на второй день
после выборов. Впрочем, шансы его на выборах были даже не нулевыми, а
отрицательными. Экология — это, конечно, важная вещь, но город волнует сейчас
совсем другое.
— Для чего же он влез в предвыборную кампанию?
— Об этом я все время спрашиваю и себя. И не нахожу ответа.
— У вас была возможность спросить об этом отца.
— Я спросил. Он ответил: сынок, есть вещи, которых тебе лучше не знать.
Занимайся своим бизнесом и ни о чем не думай. Я еще несколько раз заходил с
разных сторон, но ответа так и не получил. Притом, что отец, в общем, был
очень
открытым человеком и ценил мое внимание к его делам.
— С кем он был близок и мог быть откровенным?
— До конца, пожалуй, ни с кем. Можно сказать, что он дружил с Игорем
Борисовичем
Мазуром. Это председатель объединения
Яблоко
в нашем городе. Он тоже
завзятый
библиофил, хотя его библиотека, конечно, и в сравнение не идет с библиотекой
отца. Последнее время они часто встречались и спорили о предвыборных
программах
Яблока
и
Социально-экологического союза
. На выборы они хотели идти в
блоке,
но потом что-то между ними разладилось, и они разделились. На мой взгляд, это
не
имело ни малейшего значения, потому что ни у
Яблока
, ни у
Социально-экологического союза
не было ни малейших шансов пройти даже во
второй тур выборов. И вообще, я считаю, что все это глупые игры, которыми
тешат
себя взрослые люди. Застарелая болезнь
шестидесятников
. Не доиграли в
детстве.
Теперь наверстывают упущенное.
— Почему разошлись
Яблоко
и
Социально-экологический союз
?
— Понятия не имею, — не без раздражения ответил Юрий. — Я знаю только одно.
Отец
хотел, чтобы
Яблоко
включило в свою программу один из его пунктов, а Мазур
был
против. На этом они и разошлись. После этого отец проявил совершенно
неожиданную
для него энергию, собрал необходимое количество подписей и зарегистрировался
как
кандидат в губернаторы от
Социально-экологического союза
. Отец — губернатор!
Этого невозможно представить. Впрочем, все это было из области фантастики…
Чаю?
Или кофе? Или чего-нибудь выпить?
— Спасибо, — отказался Пастухов. — Не нужно ничего. С меня достаточно, что вы
отвечаете на мои вопросы.
— Я делаю это, чтоб выполнить долг перед отцом. И только. У меня нет никаких
иллюзий. Убийца не будет найден. Вы человек здесь чужой и просто не
представляете, какие деньги и силы здесь задействованы. Сотни миллионов
долларов. Я говорю о порте. Если бы у нас были предвыборные тотализаторы, я бы
разбогател, потому что со стопроцентной уверенностью могу сказать, кто станет
губернатором.
— Кто? — спросил Пастухов.
— Хомутов. Нынешний губернатор, представитель движения НДР.
— Рейтинг у него — всего 21 процент.
— Вы верите во все эти рейтинги? А я верю в реальность. Хотите пари?
— Нет, — отказался Пастухов. — Я спорю только тогда, когда уверен в успехе. А
в
успехе я уверен, когда владею ситуацией. Сейчас же для меня все как в тумане.
Почему вы считаете, что губернатором станет Хомутов?
— Это очень просто. Для развития порта и вообще промышленности нашего города,
как и всей России, нужны иностранные инвестиции. Извините, что говорю вам
такие
банальные вещи. Деньги могут дать только немцы. А если на выборах победах
коммунист, наш город, и вообще Россия, не получит от них ни пфеннига. Я не
считаю себя ни демократом, ни коммунистом, но на их месте я поступил бы точно
так же. Демократы разворуют часть денег. Увы, это факт. Но часть все-таки
пустят
в дело. А коммунисты часть разворуют, а остальное расфукают на социальные
программы. Им же придется выполнять предвыборные обещания. А где на это взять
деньги?
— Имел ли Николай Иванович какое-нибудь отношение к порту?
Юрий задумался и ответил не сразу:
— Скажем так: он видел порт в исторической перспективе.
— Какую программу он хотел предложить
Яблоку
?
— Этого я не знаю. Он не объяснял, зная мое нелюбопытство к таким вещам, а я
не
спрашивал.
— Давайте перейдем к последним дням, — предложил Пастухов. — Я знаю, что это
самые тяжелые воспоминания, но вам придется вспомнить все до последней мелочи.
— Это мой долг перед отцом, — согласился Юрий. — Спрашивайте.
— Когда у Николая Ивановича возникла мысль баллотироваться в губернаторы?
— Незадолго до конца регистрации кандидатов. До этого он ничего об этом не
говорил и даже, по-моему, не думал. Потом произошло одно событие, которое его
не
на шутку взволновало. Более того, он был возбужден так, как я никогда в жизни
не
видел. Вообще-то он был спокойным и даже несколько флегматичным человеком.
— Что это за событие?
— По форме оно очень простое. Утром он вышел к калитке, чтобы взять газеты.
Среди газет оказался довольно плотный пакет в коричневой бумаге без обратного
адреса и, по-моему, вообще без марок. Отец всегда читал газеты у себя наверху,
в
кабинете. Так было и в этот день. Но вдруг он спустился вниз и сказал мне:
Кажется, сбылись мои самые худшие предположения
. Я спешил на работу, поэтому
не стал расспрашивать, а вечером отец ни на какие мои вопросы не отвечал.
Этого
конверта у него я больше не видел. Что было в нем — понятия не имею. О каких
худших предположениях он говорил — тоже. Я знаю только одно: в тот вечер он
был
у губернатора — у Валентина Ивановича Хомутова. Причем в неурочное время,
вечером. Хомутов принял его, потому что они были очень давно знакомы и у отца
учились оба сына Хомутова.
— В каком состоянии он от него пришел?
— Я бы сказал так: в угнетенном.
— Пакет был с ним?
— Нет.
— Выходит, он отдал его губернатору?
— Получается так.
— Он не сказал вам, что было в пакете?
— Нет. Потом последовала серия оживленных переговоров с Мазуром. И только
после
этого отец решил выставить свою кандидатуру в губернаторы.
— Кто принес пакет — неизвестно?
— Нет. Я расспрашивал почтальоншу, она говорит, среди газет никакого пакета не
было.
— После смерти отца вы наверняка разбирали его вещи. Нашли вы этот пакет?
— Нет.
Пастухов внимательно посмотрел на собеседника. Не врет. Нет, не врет. Устал,
да,
разговор был тяжелым. Но не врет.
— А теперь давайте вернемся к последнему дню. Извините меня за настойчивость,
но
только у вас есть ключ к убийству. Ни вы, ни я не знаем даже примерно, как
выглядит этот ключ. Но он есть. У вас большой бизнес в порту?
— Нет. Я арендую два лесовоза и два танкера. По сравнению с тамошними китами —
сущая ерунда. Поэтому меня и не трогают. — Юрий подумал и поправился: — Не
трогали. Ну, и шесть процентов акций порта есть. Немного, но все-таки. Это
сегодня очень дорого стоит.
— Кто держит порт?
— Я вам скажу, но это должно остаться между нами. Есть там такой — Кэп. В
сущности, бандит, но деньги заставили его стать политиком. Он больше всех
заинтересован в контракте с немцами. Поэтому я и сказал, что на выборах
выиграет
Хомутов. Вообще-то с портом ситуация сложная. Пятьдесят один процент,
контрольный пакет акций, остается пока у государства. Большую часть пакета
придется выставить на торги. Ну и, сами понимаете, новый губернатор сумеет
создать своим доброжелателям льготные условия тендера. Поэтому борьба за
губернаторское кресло — акция не политическая, а прежде всего финансовая. Тем
более поразительно, что отец, прекрасно все это понимая, все же туда полез!
— Как мне кажется, Николай Иванович был человеком, не способным на спонтанные
поступки, не способным потерять голову из-за ерунды?
— Да. Он был спокойным и рассудительным человеком. Даже, я бы сказал,
несколько
флегматичным. Впрочем, об этом, по-моему, я уже говорил.
— И все же он ввязался в предвыборную борьбу, не имея ни малейших шансов. Не
видите ли вы в этом противоречия? — спросил Пастухов.
— Вижу. Но объяснить не могу. Я очень много об этом думал. Нет, я не нахожу
никакого объяснения.
— Вернемся к последнему дню. Это нелегкое испытание, Юрий Николаевич, но вам
придется его пройти.
— Я понимаю. Я готов. Утром у отца были две лекции, потом он встречался с
членами орггруппы
Социально-экологического союза
— в этот день расклеивали
листовки с объявлениями о его встрече с избирателями в актовом зале института.
Около четырех вечера, когда мы с женой вернулись домой, он был в своем
кабинете,
наверху, готовился к выступлению. Он попросил мою жену погладить его, лучший
серый костюм и белую рубашку. Выступление было назначено на шесть часов
вечера,
но в начале пятого, точно времени не помню, вдруг раздался телефонный звонок.
Звонила женщина, причем явно секретарша или, как сейчас говорят, референт или
менеджер. Она спросила, нельзя ли ей поговорить с Николаем Ивановичем
Комаровым.
Я крикнул отцу, чтобы он взял трубку, а свою здесь, внизу, положил на место,
поэтому разговора не слышал. Минут через тридцать возле нашей калитки
остановился автомобиль — из дорогих, тяжелый, иностранной марки. Возможно,
мерседес
, я в этом мало понимаю. Гость зашел к отцу, и они минут тридцать
разговаривали. После чего гость уехал, а отец переоделся и отправился на
выступление.
— Кто был этот гость?
— Этого я вам не скажу.
— Кэп? — попытался догадаться Пастухов, но Юрий только что руками не замахал:
— Ни Боже мой. Совсем другой человек. Совсем! Но скажу то, что вам, пожалуй,
следует знать. В тот день, когда отец получил пакет, и перед тем, как ехать
вечером к губернатору, он приехал в мой офис в пароходстве и попросил
разрешения
воспользоваться моим ксероксом. Он умел им пользоваться, потому что у них в
институте стоит точно такой же. Я, разумеется, разрешил. Работал он минут
сорок,
потом сказал
спасибо
и уехал.
— Что он переснимал? — спросил Пастухов.
— Не знаю. День был суматошный, задерживалась загрузка двух наших лесовозов,
так
что мне некогда было отвлекаться.
— Ваша секретарша могла увидеть, что он переснимает?
— Вряд ли. Во-первых, аппарат стоит в моем кабинете. А во-вторых, секретарша
все
время висела на телефоне, ей не до этого было. Я же говорю, что день выдался
просто сумасшедший.
— Не допускаете ли вы, что отец делал копии тех самых документов, которые
получил утром?
— У меня была эта мысль. Но на выступление он вышел с несколькими листочками
тезисов. И все. После убийства при нем никаких документов не оказалось.
— Их могли взять из кармана плаща, — предположил Пастухов.
— Могли, — согласился Юрий. — Если бы хотели убить его. Но хотели убить меня.
— Какой разговор был между гостем и вашим отцом? — продолжал расспросы
Пастухов.
— С криками, угрозами? Вы могли это слышать снизу.
— Нет. Обычный спокойный разговор. И провожал его отец совершенно спокойно, а
на
пороге пожал руку. Они не ругались и не ссорились, нет.
— Вы так и не скажете мне, кто был этот гость?
— Не скажу. Но объясню почему. Может быть, ваше расследование будет удачным.
Но,
скорее всего, нет. А последствия его выйдут боком мне и моей семье. А я люблю
свою семью и хочу ее оберечь. Не осуждайте меня за это.
— Я вас не осуждаю, — сказал Пастухов. — Напротив. На вашем месте я поступил
бы
точно так же. Ну, разве что использовал бы все свои возможности, чтобы
поквитаться с врагами.
— У вас этих возможностей, вероятно, больше, чем у меня. У меня их попросту
нет.
У вас есть еще вопросы?
Пастухов поднялся.
— Нет. У меня есть один совет. Не нужно вам никуда уезжать. Вам нравится
здесь?
— Да, — ответил Юрий.
— Ну и живите на здоровье. Никто вас не тронет. Потому что вы никому не нужны.
Вы вбили себе в голову, что хотели убить вас. Нет, Юрий Николаевич, хотели
убить
не вас, а вашего отца. И убили.
— Вы в этом уверены?
Пастухов мог бы объяснить этому большому, загнанному в угол своим страхом
человеку, что ни один профессионал даже в густой темноте не перепутал бы его с
отцом, будь даже на них одинаковые парики. Человека рисуют не одежда и
внешность, а гораздо в большей степени — психофизика его движений: походка,
манера сутулиться или распрямлять плечи, еще тысячи малозаметных деталей,
которые для любого профессионала очевидны, как крупный текст в детской книжке.
Но он не стал ничего объяснять. Лишь повторил:
— Да, уверен.
— Почему-то я вам верю, — подумав, проговорил Юрий.
— Потому что я говорю правду. А правду не нужно подкреплять доказательствами.
Она говорит сама за себя. Проводите меня.
Туман на улице сгустился так, что фонари были словно бы окружены радужными
оболочками. Юрий погремел замками, отпирая калитку, и выпустил гостя.
— Спасибо вам, — сказал он, протягивая широкую крепкую руку.
Пастухов задержал его ладонь в своей и быстро спросил:
— Гостем Николая Ивановича в тот вечер был губернатор?
Юрий помолчал и ответил:
— Да, Валентин Иванович Хомутов.
Пастухов не стал придумывать никаких фокусов, чтобы добиться встречи с
губернатором. Он попросту появился в его секретариате во второй половине дня и
предъявил старшему референту книжечку с тиснением КПРФ на обложке.
— Начальник охраны Антонюка, — представился он. — Мне нужно поговорить с
губернатором.
Золотой карандашик старшего референта застыл над блокнотом:
— О чем?
— О вопросах его безопасности.
— Вы не могли бы более подробно изложить тему своего разговора, чтобы я могла
передать ее шефу?
— А вы в этом что-нибудь понимаете? — спросил Пастухов.
Сложная прическа на голове старшего референта качнулась и едва не рассыпалась
от
возмущения. Но она овладела собой.
— Чтобы сообщить шефу тему вашей беседы, вовсе не обязательно быть
специалистом
в вопросах охраны. Итак?
— Передайте, что я хочу обсудить с ним проблемы блокирования объекта угрозы на
дальних обводах, — вежливо сказал Пастухов.
Она сделала несколько стенографических загогулин в блокноте и величественно
уплыла в кабинет, отделенный от приемной массивной дубовой дверью с бронзовыми
ручками.
Резиденция губернатора размещалась в бывшем здании обкома КПСС. Несмотря на
современную мебель и какие-то экзотические многолетние цветы, расставленные в
торцах коридоров и в приемных, в здании был неистребим какой-то казенный дух,
дух присутственного места, враждебный любому вошедшему. Не потому, что человек
вошел с каким-то делом, которое может отвлечь обитателей этого места от их
важных обязанностей, но уже само появление постороннего, человека с улицы,
вызывало волны враждебности. Любой посторонний, будь он проситель или
предлагатель чего-то полезного, был враждебен каждому сантиметру этого здания.
Он был неуместен здесь. Несмотря на то что милиционеров у входа давно уже
заменили прилично одетые и вежливые охранники и не меньше двух или трех раз
сменились все секретарши и начальники канцелярий, этот дух враждебности к
каждому вошедшему с улицы человеку все же не выветривался, он незримо
присутствовал в атмосфере губернаторской резиденции, невольно заставляя
вспомнить времена, когда перед входом в это массивное здание красовалась
вывеска
Областной комитет КПСС
, а на шпиле над зданием реял красный флаг.
Через минуту старший референт выплыла из кабинета и сообщила Пастухову, стоя у
открытой двери в кабинет:
— Заходите. Валентин Иванович вас ждет.
При этом вид у нее был такой обескураженный, что две другие секретарши (или
младших менеджера) сделали вид, что крайне заняты своими бумагами — настолько,
что им некогда даже взгляда поднять на свою начальницу.
Только два телохранителя губернатора как полулежали в креслах в углу приемной,
перемалывая мощными челюстями жвачку, так и остались в той же позе, никак не
прореагировав на происшедшее.
Губернатор сидел за массивным, сталинских времен письменным столом — высокий
сухощавый пятидесятилетний мужчина в свежей крахмальной рубашке и с
распущенным
узлом галстука. Поддернутые белоснежные манжеты были скреплены красивыми
запонками из какого-то уральского самоцвета в серебряной или мельхиоровой
оправе. Подглазья набухли и были темными, как у людей, страдающих почками.
Пастухов обратил внимание, что пишет он не шариком, а красивой, с золотой
отделкой самопиской. И это ему почему-то очень понравилось, хотя сам он писал
мало и ему было в высшей степени все равно, чем писать — лишь бы писало.
Увидев посетителя, губернатор поднялся из-за стола, вышел навстречу гостю и
пожал ему руку.
— Даже думать не хочу о той чуши, которую вы сказали моему референту. Но если
начальник охраны моего соперника просит о встрече — значит, у него есть на то
причины. Излагайте. Кофе? Чай?
— Спасибо, ни
...Закладка в соц.сетях
