Жанр: Боевик
Солдаты удачи 05: Рискнуть и победить
...го заявления, потому что перелистал дело, как подшивку старого,
давно прочитанного еженедельника.
Минут через сорок капитан Смирнов захлопнул папку и сказал:
— Салахов. Он, точно! Его в тот вечер на Строительной улице видели все
свидетели.
— Требуются объяснения? — спросил я.
— Иди ты… со своими объяснениями! — отмахнулся капитан. — Я тебе сам все
сейчас
объясню. Было у меня чувство, что работал не чужак, а свой. Внутри сидело, а
выразить не мог. Нутром чуял. Сбивало одно: откуда у него такая квалификация.
— Этой информации вам и не хватало, чтобы закончить дело, — проговорил я и в
старых аудиокассетах нашел ту, где были записаны установочные данные на
бывшего
афганца Салахова. По моей просьбе их раздобыл полковник Голубков и передал
Артисту, а тот мне. Учеты были только по МВД, но не было никаких сомнений, что
Салахов был связан и с какой-то спецслужбой. Иначе полную информацию на него
дали бы из Зонального информационного центра по первому же запросу прокуратуры
или милиции города К. Я не мог держать бумажку в кармане или где угодно, в
любой
момент на нее могли наткнуться. Поэтому сделал так же, как с разговором с
Профессором в военном госпитале: записал текст на самый конец какой-то
задрипанной старой кассеты. Сейчас этот текст я и прокрутил майору Кривошееву,
капитану Смирнову и безучастно присутствующему при нашем разговоре
подполковнику
Егорову.
Текст произвел, прямо скажем, должное впечатление. И капитан, и майор были
людьми опытными и прекрасно понимали, почему эту информацию они получают от
меня, а не обычным способом. А чтобы проверить ее, никаких особых разрешений
высокого начальства не требовалось. Я не сомневался, что они займутся этим,
как
только у них выкроится хоть минута свободного времени. Но сейчас их волновало
другое.
— Где ствол? — спросил майор.
— Две пули, извлеченные из тела Комарова, были отправлены на баллистическую
экспертизу? — спросил я.
— А как же? — удивился капитан.
— Вы уверены, что это те самые пули? — продолжал я.
— Ни малейших сомнений, — подтвердил капитан. — Они валяются там уже месяц. Я
недавно случайно видел их. Ни в каких картотеках они не зафиксированы. Как и
сам
ствол.
— Где же ствол? — повторил майор.
Я заметил, как внутренне напрягся подполковник Егоров, но его состояние меня
сейчас меньше всего интересовало.
— Вызывайте оперативников, — сказал я майору, — Или кого еще нужно?
Следователя
прокуратуры? Понятых? Кто должен присутствовать при изъятии ствола?
Токагипт-58
, из которого был убит историк Комаров, лежит в полиэтиленовом
пакете под кустом сирени во дворе Матвея Салахова. Это за пять или шесть домов
от особнячка Комаровых.
— Как он туда попал? — спросил капитан.
Я только пожал плечами.
— Это всего один маленький вопрос из тех, на которые вам еще придется
ответить.
Думаю, сразу после убийства Салахов завернул ствол в пакет и бросил в куст,
чтобы не заметили случайные прохожие.
— И не перепрятал надежней, когда шумиха улеглась? — недоверчиво спросил
майор.
— Выходит, так, — согласился я. — Люди делают гораздо больше глупостей, чем
кажется.
— А ты его, выходит, нашел? — вступил в разговор капитан. — Как? И когда?
— Как только понял, что никакого заезжего киллера в городе не было. С моей
стороны было, наверное, не очень этично шарить по чужому палисаднику, когда
хозяина нет дома, но у меня не было выбора. Мне нужно было абсолютно точно
знать, кто убил Комарова.
— Зачем? — спросил майор.
— Олег Сергеевич, у каждого человека есть свои профессиональные тайны. Это —
одна из них. Она имеет сугубо личный характер и не может представлять никакого
интереса для следствия.
— Когда ты нашел пакет с пушкой? — гнул свою линию капитан. Хватка у него
была,
прямо скажем, бульдожья.
— Дней пять назад. Я его даже не разворачивал. Просто засунул поглубже в землю
и
присыпал палыми листьями.
— Неделю назад в здании телецентра Салахов был убит неизвестным
злоумышленником,
— бесстрастно проговорил майор.
— Да что вы?! — поразился я. — То-то все соседи удивлялись, что Салахова уже
несколько дней не видно! А он, оказывается… Кто же его? Впрочем, извиняюсь.
Это
ваши профессиональные тайны, и я не собираюсь в них лезть. Мы как бы заключили
джентльменское соглашение, правильно? Вы не лезете в мои профессиональные
секреты, а я в ваши. И я не из тех людей, которые нарушают такие соглашения.
Нет, не из тех.
— А я из тех, — заявил капитан Смирнов. — И меня очень интересует такой
вопрос:
ты нашел пакет со стволом пять дней назад?
— Правильно, — подтвердил я. — В минувший четверг.
— А Салахов был убит в телецентре через два дня, в субботу. При этом восемь
пуль
в пол были выпущены из того же ствола, из которого был убит Комаров. Тут
можешь
не спорить, эксперты у нас не хуже московских. Так что же получается? Салахов
убивает Комарова, швыряет ствол в куст сирени, потом делает из него восемь
дырок
в редакторской телецентра, а потом опять возвращает его на место. Уже мертвый.
Так получается?
Я улыбнулся так обаятельно, как не улыбался даже Ольге:
— Олег Сергеевич, Иван Николаевич. Я ведь специально предупредил вас, что
предоставляю вам самим делать выводы и отвечать на вопросы, которые по ходу
дела
возникнут. Моя специальность — охрана особо важных персон. А ваша — уголовный
розыск. Давайте заниматься каждый своим делом. Я вам покажу в присутствии всех
процессуальных лиц, где лежит пакет с этим стволом. А как и когда он туда
попал
— это один из вопросов, которые вам придется решать. И думаю, что это не самый
сложный вопрос.
— А какой самый сложный? — поинтересовался майор.
— В учебных спецкурсах он стоит на первом месте, — ответил я. — Мотив
убийства.
Еще через час, когда прибыли оперативники зачем-то со служебной собакой, пока
пригласили понятых, произвели тщательный обыск в доме и во всех дворовых
пристройках, когда с соблюдением всех формальностей извлекли из-под куста
сирени
Токагипт-58
, майор Кривошеев вдруг заявил мне:
— Где ты был двенадцатого октября во второй половине дня?
— Да вы, никак, подозреваете меня в убийстве Комарова? — вполне искренне
удивился я.
— Я задал тебе вполне точный вопрос.
— Я отвечу достаточно точно. Где-то на подъезде к Хабаровску со стороны
Владивостока. Я перегонял из Осаки свою новую тачку
ниссан-террано
. На
железнодорожной, платформе.
— Свидетели есть?
— Было три, остался один. Двое разбились на машине как раз после этой поездки.
— Кто он?
— Вы это узнаете. От моего адвоката. В последний день суда. Но не раньше.
— Я задерживаю вас на тридцать суток по президентскому указу. У нас есть
основания полагать, что вы скрываете от следствия известные вам факты об
убийстве Комарова и Салахова. Оружие есть? Я выложил
длинную девятку
и
разрешение.
— Ух ты! — сказал капитан.
— Да, — проговорил я. — Это вам не
макарка
. Я вполне добровольно выгрузил в
полиэтиленовый пакет все документы и деньги и подставил руки, чтобы капитану
не
пришлось тратить, силы, надевая на меня браслетки.
— Ну, это лишнее, — поморщился майор.
— Положено, товарищ майор, — отрапортовал капитан.
За всеми этими действиями с чувством недоумения наблюдал Егоров, а я мельком
поглядывал на него. Ну и что вы теперь, голубцы, будете делать? Вся ваша
хитроумная операция накрылась. И без всяких подвохов с моей стороны. Ну, так
скажем — почти без всяких. Но кто о них знает? Кто виноват в провале операции?
Группа прикрытия. А кто возглавлял эту группу? Подполковник Егоров. А мне что?
Отсижусь на нарах месяц, если не меньше, и будьте здоровы. СИЗО — это,
конечно,
не курорт. Но все же лучше, чем камера смертников. Поэтому я охотно погрузился
в
зарешеченный милицейский
уаз
и был даже польщен, когда по прибытии меня не
сунули в камеру или в обезьянник, а пригласили в кабинет капитана Смирнова и
угостили довольно говенным растворимым кофе.
Начать разговор капитану Смирнову было не просто. Что там ни говори, а я сдал
им
убийцу, на поисках которого они давно уже поставили жирный крест. Отсюда был и
кофе, и предложение
Мальборо
, которым, думается мне, не угощают всех
уголовников подряд.
Наконец он сказал:
— Это не моя инициатива. Понимаешь?
— Понимаю, — кивнул я.
— Но ты и его пойми!
— И его понимаю, — согласился я.
— А вот я тебя не понимаю! — заявил он. — Чему ты радуешься?
— Тому, что попал в руки к интеллигентным и воспитанным людям.
— Ты свою морду давно видел? — спросил он.
— Сегодня утром, когда пытался бриться. Но не вы же мне ее рассадили,
правильно?
Бывает. Издержки производства. Зато я могу рассчитывать на справедливое и
беспристрастное расследование моего дела.
— Между нами — есть дело?
— Нет. Будет завтра.
— Какое?
— Во время митинга застрелят губернатора.
— Кто?
— Я.
— Кто-то из нас опупел, — подумав, констатировал капитан Смирнов. — Только не
пойму кто — ты или я? Как ты сможешь завтра убить губернатора, если будешь
сидеть у нас в камере?
— Поэтому я и радуюсь, — объяснил я. — Это задержание избавляет меня от крайне
неприятной работы.
— А если бы тебя не замели, ты в самом деле стрелял бы в губернатора?
— Нет. Но повесили бы на меня. Как вы думаете, зачем я отдал вам
тэтэшник
,
из
которого убили Комарова?
— Начинаю догадываться. Правда, смутно, — признался капитан.
— Смутно, но правильно. Чтобы на меня не повесили и убийство Комарова.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Вы спросили — я ответил. Это одно. Второе — чтобы вы были в курсе, когда к
вам
попадет дело о террористическом нападении начальника охраны коммунистического
кандидата на представителя прогрессивных демократических сил. Я понимаю, что
сделать вы ничего не сможете. Дело скорее всего сразу заберут в
Генпрокуратуру.
Но мне будет приятно, что хоть один человек знает правду.
— Знаешь, о чем я сейчас думаю? — неожиданно спросил капитан Смирнов. — Вот о
чем. Как бы ты ни учился по арифметике в школе, а сообразить, что ты не мог
найти пакет с пушкой через два дня после убийства Салахова в телецентре,
как-нибудь уж смог бы.
— Да откуда я знал, что его убили? — горячо запротестовал я.
— Ладно, парень. Прибереги свои штучки для Москвы. У нас о каждом событии
становится известно всем не то чтобы в момент свершения, а даже, как мне
кажется, на полчаса раньше. Город у нас такой: все знают всех и все знают все.
Маленький город, понимаешь?
— Что маленький, понимаю, — согласился я, потому что оспаривать это
утверждение
было бы просто глупо.
— Так вот я и думаю, что ты специально перепутал даты, чтобы вызвать у майора
подозрения. И чтобы он оформил твое задержание.
— Вы это сразу поняли? — с уважением спросил я.
— Нет, только сейчас, — честно ответил капитан Смирнов.
Без стука вошел майор Кривошеее, молча посмотрел на нас. Потом приказал
капитану
Смирнову, кивнув на меня:
— Этот человек свободен.
— Взять подписку о невыезде? — спросил капитан.
— Я сказал: свободен. Никаких подписок. Никаких ограничений в передвижениях.
Машину и все вещи, в том числе и личное оружие, немедленно вернуть. Желаю
здравствовать, Пастухов. Мечтаю только об одном: чтобы нам с вами больше ни
разу
в жизни не встретиться.
Я искренне огорчился:
— Олег Сергеевич, а я-то в глубине души мечтал, что мы будем дружить домами,
что
вы будете приезжать в гости к нам половить лещей, а мы к вам.
Майор внимательно посмотрел на меня и отчетливо произнес:
— Сука ты, Пастухов! Понял? И молча вышел.
Капитан пощелкал кнопками селектора, переговорил с какими-то людьми и отключил
связь.
— Неслабо, парень, — сказал он. — Очень неслабо. Звонок был из Москвы. А
откуда
— об этом я могу только догадываться. Дела-то, я гляжу, крутые. Не удалось
тебе
отсидеться у нас в СИЗО, а?
— Да я не очень на это и рассчитывал, — признался я. — Но ведь всегда хочется
о
чем-нибудь помечтать.
— То, что ты сказал о завтрашнем покушении на губернатора, правда?
— Да.
— На митинге будет примерно человек пятьдесят наших людей. Чем-нибудь мы можем
помочь?
— Боже вас сохрани! — взмолился я. — Только одним: не лезьте никуда. Нам еще
других трупов не хватает. Ваша задача — охрана общественного порядка. Вот и
охраняйте его.
— Ну, тогда удачи тебе, парень.
— Спасибо, Иван Николаевич. Удача никому никогда не мешает. А завтра она мне
будет ой как нужна!
Возле моего
пассата
, стоявшего на улице перед парадным входом в УВД,
прохаживался смотритель маяка Столяров в том же сером поношенном плаще и в той
же приплюснутой кепке. На этот раз он не стал спрашивать у меня, который час и
незаметно совать в карман записки. Он просто прошел рядом, повернувшись спиной
к
сильному холодному ветру, вдруг потянувшему с Балтики, и негромко сказал:
— Сегодня в двадцать. Там же. Не на
пассате
. Отрубите хвосты.
И исчез. Был человек — и нет человека. Это притом, что на улицах и народу-то
было — раз, два и обчелся.
Перед встречей со Столяровым я провел тщательную рекогносцировку местности. Я
и
прежде, на двух митингах Хомутова, приглядывался, что тут к чему, но так, на
всякий случай — вдруг пригодится. А тут уж мной двигало не праздное
любопытство.
Площадь Свободной России, бывшая имени Ленина, расстилалась как раз перед
зданием бывшего обкома партии, а ныне губернаторской резиденции.
В скверике перед обкомом когда-то возвышалась бронзовая пятиметровая
скульптура
вождя всего прогрессивного человечества на обширном гранитном постаменте,
цоколь
которого украшали фигуры разных трудящихся — или уже освободившихся от цепей
проклятого капитализма, или еще только готовящихся эти цепи разорвать и с
презрением сбросить. В начале веселых 90-х бронзовую статую вождя с огромным
трудом тремя кранами сдернули с пьедестала и увезли куда-то на переплавку.
Подступились с отбойными молотками и к постаменту. Но не тут-то было, бойки
тупились в полминуты, а граниту хоть бы что. Привезли взрывников из соседней
воинской части. Те долго ходили, считали, мерили, а потом заявили, что
взорвать-то все можно, только от взрыва могут пойти трещины по стенам и даже
по
фундаменту бывшего обкома. Представители президентской администрации
(губернаторов тогда еще не было) посовещались и решили, что здание все-таки
жалко — добротное, еще послужит. А с постаментом все решилось само собой.
Поскольку фигуры изображенных трудящихся не несли в себе явного
коммунистического заряда, то и решили: пусть себе будут. Верхнюю свободную
площадку выровняли, обнесли перилами, сделали лесенку, поставили флагштоки, и
стал постамент вполне нормальной трибуной. При нужде площадь радиофицировали,
так что это место очень скоро стало традиционным для сборищ всей
демократической
общественности — в отличие от площади Победы, которую облюбовали для себя
коммунисты.
Но сейчас я рассматривал трибуну и площадь отнюдь не с идеологических позиций.
Даже различия взглядов коммунистов и капиталистов на распределение прибавочной
стоимости меня не волновали. Меня только одно волновало: откуда будут
стрелять?
Обычно губернатор проходил из своей резиденции к трибуне по дорожке сквера,
обсаженной елочками. Его сопровождали охранники и разные люди из его
окружения,
которые лезли к нему с разными вопросами — то ли вопросы действительно
требовали
решения, то ли, скорее всего, эти люди просто хотели засветиться перед
начальством, помелькать у него на глазах. Иногда их было больше, иногда
меньше.
Но всегда кто-то мелькал, забегая перед губернатором или пристраиваясь рядом.
А
это означало, что на дорожке, по пути от подъезда к трибуне, доставать
Хомутова
нельзя — может не получиться с первого раза. А второго не будет. В том-то и
фокус всего дела был — в том, что стрелять можно было только один раз. Или в
крайнем случае два раза подряд. И после этого очень быстро, мгновенно
передавать
ствол.
Лестница на трибуну. Нет, тут тоже нельзя. Кто-то может идти рядом, сбоку,
директриса будет перекрыта.
Сама трибуна. Сооружение было довольно просторное, на нем могли поместиться
человек десять. Но обычно было человек пять — семь: доверенные лица
губернатора,
этот говорливый представитель НДР по фамилии Павлов — пресс-секретарь и
помощники Хомутова, представители других демократических блоков. Поскольку
завтрашний митинг был последним аккордом в целой симфонии политических
страстей,
нельзя было исключать, что на трибуну набьется и побольше народу.
Не разгуляешься.
Я поднялся на черную мокрую трибуну. Откуда-то слева, с моря, тянуло прямотаки
арктически-ледяным ветром. Если завтра такая же погода — слушать губернатора
будет некому. Демократы — народ изнеженный, они привыкли сидеть перед
телевизорами и почитывать газетки за утренним кофе. Это избирателей Антонюка,
кое-кто из которых застал еще войну, погодой не испугаешь.
Сначала я не обратил внимания, почему дует слева. И только потом до меня
дошло.
Между левым торцом обкома и примыкавшими домами был довольно большой проран, в
него-то и прорывалось дыхание столь любимой подполковником Егоровым Балтики.
Ладно, не отвлекаемся. Трибуна. С фронта, когда Хомутов будет стоять у
микрофона
и говорить, стрелять нельзя. Во-первых, здесь будет наибольшее скопление
слушателей. А во-вторых, перед самой трибуной, именно спереди, будет работать
съемочная группа местного телевидения: оператор, осветители, режиссер — тот же
Эдуард Чемоданов скорее всего. Оптимальная дистанция для выстрела даже из
такого
инструмента, как
длинная девятка
, — пятнадцать метров. Даже десять, пожалуй,
—
стрелять же придется не из зафиксированного положения, а навскидку. Значит,
фронт отпадает, стрелять будут сбоку. С какого?
Идеальным решением для меня было напялить на Боцмана и Муху бронежилеты и
поставить на трибуне рядом с Хомутовым. Но губернатор и на прежних митингах
был
категорически против присутствия на трибуне охранников — и прежних, и
нынешних.
Про то, чтобы он надел бронежилет, и разговора заводить не стоило —
бесполезно.
Он считал это унизительным. И вспоминал, как во время речи Ельцина после
первого
путча его прикрывали бронированными щитками. Ему и тогда это не понравилось.
Он
считал, что Президент России должен быть смелым человеком. И очень я
сомневался,
что мне за оставшееся до митинга время удастся убедить его, что
смелость
и
глупость
— это довольно разные вещи. А предупредить я его не мог. По многим
разным причинам. В частности, и потому, что мне запретил это делать смотритель
маяка Столяров в самом конце нашего разговора. Я не знал, чем он
руководствовался, но я верил: он знает, что делает.
Значит, сбоку. Слева или справа?
И тут до меня начало кое-что доходить. Слева от трибуны, если стоять спиной к
губернаторской резиденции, газон был свежий, почти не вытоптанный, справа
земля
убита до твердости асфальта. Я припомнил несколько удивившую меня особенность
прежних митингов Хомутова. Народ толпился не непосредственно перед трибуной, а
чуть правее от нее. И тому, кто выступал, приходилось даже обращаться не прямо
перед собой, а чуть вбок. Тогда я не понял, в чем дело, просто зафиксировал
это
в мозгу как некую данность. Но теперь это меня вдруг серьезно заинтересовало.
— Эй, парень, готовишься к выступлению? — окликнул меня снизу какой-то малый в
милицейской шинели.
— Вроде того, — ответил я. — Осваиваюсь. И оттачиваю основные тезисы.
— Ты все ж таки слезай и чеши домой, — посоветовал он. — Не положено.
Я не очень понял, почему гражданину свободной демократической России не
положено
стоять в вечерний час на специально для этой цели созданной трибуне, но
послушно
спустился и остановился рядом со стражем закона.
— Скажите, сержант, — спросил я, — почему с правой стороны трибуны земля
вытоптана, а с левой почти нетронутая, даже кустики сохранились и листья?
— Не здешний, что ли? — спросил он.
— Да. Приезжий. Из Москвы.
— Оно и видно. Ветер, дура. Не понимаешь? Из той дырки вечно тянет. Справа
хоть
трибуна немного прикрывает, а там такой сквозняк, что пяти минут не выстоишь.
— Значит, народ собирается в основном здесь, справа от трибуны? — уточнил я.
— Понятное дело. Кому же охота попусту кости морозить? Это нынче у нас хорошая
осень. А иногда так Балтика дыхнет — конец света. Да и нынешнее вёдро, видно,
кончилось, — констатировал он, поворачиваясь спиной к ветру и растирая руки в
черных шерстяных перчатках. — Так ты иди, иди, — повторил он. — Не положено
здесь попусту шляться. Где на квартиру-то стал?
— В гостинице
Висла
.
— Ишь ты! Бизнесмен! А с виду младше меня. Не подскажешь, каким бы мне
бизнесом
заняться? А то жена всю плешь пропилила: зарплата маленькая, зарплата
маленькая.
А с чего ей быть большой? Взяток не беру. Потому как не дают, не ГАИ.
— Подскажу, — согласился я. — Организуй частное охранное агентство.
— Ну! — протянул он разочарованно. — У нас таких агентств — на каждом углу.
— Всем вашим охранникам я бы и метлы не доверил. Ты в какой милицейской школе
учился?
— Ну, у нас, в здешней.
— Был у вас там человек, который чему-то тебя по-настоящему научил?
— Ну? Он и сейчас есть. Один капитан. На пенсию выпирают.
— Так вот пойди к нему и изложи свою мысль. Наберите человек шесть, и пусть он
сделает из вас настоящих волкодавов. Я сам — начальник охраны. На, посмотри
мое
удостоверение, чтобы не думал, что я туфту гоню. Сейчас я временно работаю на
Антонюка. Знаешь, сколько мои ребята зарабатывают? По пять тысяч баксов за две
недели.
— Иди ты! — изумился сержант. — Кто же такие бабки может платить?!
— У вас мало богатых людей? У меня такое впечатление, что тут их больше, чем в
Москве. Они и будут платить. Только за настоящее дело, а не за жевание жвачки.
Сможет твой капитан это сделать?
— Он-то сможет. Только как я с ним расплачусь?
— А никак. Возьмешь его в долю, и все дела.
— А как я смогу доказать, что мои люди чего-то стоят?
— Сержант, тебе надо все разжевать и в рот положить? Когда будете готовы на
все
сто, устрой городские соревнования охранников. На стадионе. И больше
доказывать
ничего не надо. Если они действительно будут чего-то стоить. На следующий день
от заказов у вас отбоя не будет.
Он глубоко задумался. Настолько глубоко, что, казалось, забыл и о ветре, и обо
мне. Я напомнил о себе деликатным покашливанием.
— Сержант, я еще минут десять погуляю здесь, а? Когда еще сюда судьба занесет.
— Ну, погуляй, — разрешил он и, подумав, заключил: — Озадачил ты меня, парень.
Крепко озадачил. У нас в деревне говаривали: в Москве петухи яйца несут. И в
самом деле несут?
— Несут, — ответил я. — Но очень, очень редко. Если бы мне на ум пришла
какая-нибудь более выигрышная идея, любая, я без секунды сомнений поделился бы
ею с этим сержантом. Потому что он невольно помог мне ответить на вопрос:
откуда
будут стрелять. Вот отсюда, справа, и будут. Из гущи толпы. И я даже уже знал,
в
какой момент. Как только губернатор закончит свое выступление у микрофона, он
отойдет вот к этим перильцам трибуны и закурит — как всегда делал и на прошлых
митингах. Не на сквозящем же ветру ему курить? И стоять он будет у самых
перилец, даже, возможно, облокотившись на них. И между ним и толпой не будет
никого. И как раз те самые десять метров. Пиф-паф, ой-ой-ой, умирает зайчик
мой.
Я еще немного походил по площади, прикидывая, как мне получше расставить
ребят,
и поймал частника.
До двадцати — времени, назначенного Столяровым, — оставалось минут сорок.
Тумана, к счастью, не было, ветер машине не помеха, так что я успел сменить
четыре тачки, пока не убедился, что хвоста за мной нет. Без пяти пять я
отпустил
очередного
левака
у здания пароходства и в темноте прошел к началу мола.
Жигуленок
Столярова без огней стоял у самой кромки воды. Понятия не имею,
как
он узнал меня в почти кромешной темноте, но, едва я приблизился к машине,
пассажирская дверца открылась и смотритель маяка пригласил:
— Влезайте. Сегодня слишком холодно, чтобы разговаривать на улице, а в дом
идти
не хочется. Так что поговорим здесь.
Я подробно рассказал о результатах моей рекогносцировки. Он внимательно
выслушал, потом заметил:
— Полностью с вами согласен. Хотя мне не повезло на такого словоохотливого
сержанта. Но выводы у нас одинаковые, а это самое важное. В вас будут стрелять
не раньше, чем будет убит губернатор, — помолчав, продолжал он, нещадно дымя
Мальборо
. — Практически одновременно. Но не раньше. Иначе акция теряет смысл
и
всем будет непонятно, кто же убил губернатора, если террорист был уже мертв.
Это
для нас важно. Кто, по-вашему, будет стрелять в губернатора?
— Думаю, Миня. Самый молодой и маленький из них. Молодой, маленький,
неприметный. Там есть такой Гена Козлов, так любое его движение сразу
фиксируется окружающими. Он крупный. А Миня — неприме
...Закладка в соц.сетях
