Жанр: Боевик
Любовники в заснеженном саду 1-2.
...ком, рядом с Никитой, и... И положила руки ему на плечи... Он не ожидал
этого, совсем не ожидал: она не касалась его
тела уже больше года, и вот теперь... Плечи, не привыкшие к этой - когда-то
родной - тяжести напряглись. И моментально
повлажневшие глаза - тоже: Никита слишком давно не видел ее лица.
Так близко.
Он как будто вернулся в дом, где не был очень долго; вернулся - и нашел
его в полнейшем запустении: ее глаза,
когда-то такие яркие, выцвели; веки набрякли, у рта залегли скорбные морщинки, а
губы истончились...
- Бедная моя... Бедная... - пробормотал Никита и так крепко сжал Ингу в
объятьях, что у нее хрустнули кости. -
Бедная моя... девочка...
Кажется, она заплакала... Или нет? Нет, скорее всего нет, уж слишком
сухими были всхлипывания. А потом? Что
она сказала потом?
- Верни мне сына... Пожалуйста... Верни... Верни... Хотя бы в день
рождения... Что тебе стоит его вернуть?...
Пожалуйста...
Справиться с навалившейся на него истиной было невозможно, Никита далее
руки разжал: Инга безумна. Все это
время, весь этот год, за стенкой, в комнате его сына, сходила с ума его жена...
И он, он тоже виноват в этом... Только он.
- Инга... Я прошу... Успокойся... Успокойся...
Теперь и она отстранилась. И глаза у нее были сухими. И - трезвыми.
Безумие в них и не ночевало или... Или
удачно умело уходить вглубь, скрываться от погони.
- Я спокойна, разве ты не видишь? Ведь я уже давно умерла...
Произнеся это, Инга взяла в руки цветок и принялась рассматривать
полосатые тигровые лепестки.
- Мои любимые цветы...
- Правда? - Никита ухватился за эту непритязательную и такую банальную
фразу так, как утопающий хватается за
соломинку.
- Мои любимые... Разве я никогда не говорила тебе об этом? Разве ты
никогда мне их не дарил?...
- Теперь буду...
Господи, зачем только он сказал это, зачем только позволил втянуть себя
в этот, внешне невинный, разговор о
цветах? Проклятое болото, оно только с виду безопасно, а под веселенькими
зелеными кочками и изумрудным вереском
скрывается топь...
- Теперь точно не будешь, - Инга улыбнулась.
И принялась аккуратно и методично обрывать лепестки. А потом собрала их
в ладонь и крепко сжала ее. И
поднялась с колен.
...Инга уже давно скрылась в комнате Никиты-младшего, а Никита все еще
сидел в прихожей, раздавленный и
опустошенный сегодняшней бесконечной ночью. Инга, Инга... Ее пальцы, сжимающие
лепестки орхидеи, напрочь выбили
из головы воспоминания о двух трупах в квартире Корабельникоffа.
Но они стали реальностью, стоило только Никите появиться в офисе.
Утром, в одиннадцать.
Компания едва заметно, но ощутимо вибрировала. То есть внешне все было
как всегда, никаких лишних
телодвижений, никаких кучкующихся в курилках сотрудников, никакого скорбного
многозначительного молчания в лифтах
- вот только что-то такое было разлито в воздухе. Какое-то напряжение, смешанное
с отчаянным, до вытянутых на шее жил,
любопытством. Так и должно быть, смерть всегда вызывает жгучее детское
любопытство, если, конечно, не касается тебя
самого.
В предбаннике его встретила Нонна Багратионовна, притихшая и
торжественная. На щеках секретарши гулял
прелестный молодой румянец, глаза блестели, как у впервые поцеловавшейся
девчонки, а губы вспухли, как у впервые
поцеловавшегося нападающего юниорской сборной по гандболу. Даже от волос, обычно
пахнущих средством для мытья
посуды "Пемолюкс", исходил одуряющий запах каких-то экзотических духов. Вернее,
Никита насчитал сразу несколько
запахов: бергамот, белый мускус, шафран, ваниль и даже - о, Господи! - илангиланг
и звездчатый анис. Положительно,
кончина Мариночки пошла Нонне Багратионовне только на пользу, кончина Мариночки
вдохнула в секретаршу вторую
жизнь.
- Никита, слава Богу... Вы пришли... А я вам дозвониться не могу... С
самого утра, - Нонна бросилась к Никите как
к родному.
- Превосходно выглядите, - со значением произнес Никита.
- О чем вы?... Тут такое произошло... Мариночку-то нашу... того... -
Секретарша натужно и лживо всхлипнула и
закатила глаза.
- Чего?
- Убили. Вот так.
- Значит, убили, - Никита даже не дал себе труда удивиться, слишком уж
он был измотан и ночью, и Ингой, и
лепестками орхидеи.
- А что это вы так... реагируете... а, Никита?
И правда, уж очень он спокоен. Нужно взять себя в руки и хотя бы
немного удивиться, черт возьми!...
- Вы шутите, Нонна Багратионовна? - сказал Никита, впрочем, без особого
выражения.
- Какие уж тут шутки, когда Сам вернулся?! Прилетел тем же рейсом,
которым улетел... Вы ведь должны были
вчера проводить его...
- Я и проводил...
- А он вернулся... Кстати, а почему вы... - Нонна Багратионовна хотела
сказать еще что-то, но тут же оборвала себя
сама. - Совсем забыла... Его же Джаффаров встречал... Вы понимаете... Ее
убили... У-би-ли!!!
- Кого?
- Да Мариночку же, царствие ей небесное... Хотя... Хотя я думаю, что
царствия небесного ей не видать... Мариночку
и ее телохранительницу... Вот так вот!... Вы только представьте себе... Еще
вчера была жива-здорова, поздравления
принимала, а сегодня... Даже не представляю, что теперь будет с Окой
Алексеевичем... Хотите кофе?
- Хочу...
- Если успеете. Они уже здесь. С самого утра..
- Кто?
- Да следователи же... Со мной уже беседовали. Вас, наверное, тоже
дернут. Вы ведь личный шофер, как-никак...
Были вхожи в семью...
Нонна Багратионовна заметно суетилась, заискивала и даже пыталась
заглянуть Никите в глаза, что было на нее
совсем непохоже. Должно быть, она хорошо помнила их летние кофейные посиделки и
тот энтузиазм, с которым
перемывались кости молодой жене. И про латинского любовника наверняка не забыла.
И про завиральные и совсем уж
трудно реализуемые планы по выводу стервы-Мариночки на чистую воду. Она помнила,
и теперь хотела узнать - помнит ли
об этом Никита.
- И всего-то двадцать четыре года, - Нонна Багратионовна, забывшись,
бросила в Никитину чашку лишние три
куска сахару. - Всего-то... Я хоть и не знала ее хорошо, но все равно... Слезы
на глаза наворачиваются... Такая
молоденькая!...
Никаких слез в цепких птичьих глазах секретарши не было - одно лишь
трусливое желание вырвать из
окаменевший памяти личного шофера Корабельникоffа всех латинских любовников,
стерв, нимфоманок и стяжательниц.
Все те эпитеты, которыми шустрая ненависть Нонны Багратионовны успела наградить
покойную Марину Корабельникову.
- И о чем они спрашивали?
- Большей частью о Мариночке... Ну и Корабельникоffе, соответственно...
И еще об этой... О ее телохранительнице.
Но вы же знаете, с ними я почти не общалась... Только на свадьбе и была... Ведь
знаете, Никита?
- Да, конечно...
- Ужас... Просто ужас... И зачем было такую те л охранительницу
нанимать?... Действительно, зачем?...
- Даже не представляю, что теперь с ним будет, с Окой Алексеевичем...
Не приведи господи никому такого
испытания...
- Да, не приведи господи, - отделался общей фразой Никита.
Нонна Багратионовна сунула чашку кофе Никите под нос, выкатилась из-за
своего стола, подбежала к двери и
выглянула в коридор. Удовлетворившись произведенной инспекцией, она вернулась и
уселась против Никиты. Теперь,
фривольно забросив нога на ногу, она больше не казалась юдолью всех скорбящих, а
запах, исходящий от нее (звездчатый
анис помноженный на белый мускус и иланг-иланг), стал и вовсе непристойным. И
живо напомнил Никите веселые
кварталы в Амстердаме, куда он впервые попал много лет назад, еще не будучи
знакомым с Ингой. Если бы сейчас
секретарша сбросила платье, щелкнула застежкой лифчика и провела образцовопоказательный
сеанс стриптиза, Никита
нисколько бы не удивился. Но стриптиз в планы Нонны Багратионовны не входил. Она
всего лишь заговорщицки вытянула
нос в сторону Никиты и пропела:
- А вообще, скажу я вам...
"Неужели, собаке - собачья смерть? - грустно подумал Никита, - Нонна
Багратионовна, Нонна Багратионовна,
нужно быть великодушной..."
- А вообще, скажу я вам, Никита... Что-то подобное я предполагала...
Говорят, у нее были шашни с этой ее
телохранительницей...
- Шашни?
- Ну да... Шуры-муры... Хоть в этом я не ошиблась...
- В чем?
- В том, что ей нравятся темненькие... А брюнетка или брюнет - это уже
детали. Нюансы... Тип-то один... Бедняжка
Ока Алексеевич... Такой удар, такой удар... Пригрел же змею на груди...
Извращенку...
Кофе в глотку Никите не полез. А все потому, что не в меру
возбудившаяся Нонна переложила сахару.
...Никиту вызвали лишь к часу дня. Обходительный молодой человек,
представившийся "следователем городской
прокуратуры Кондратюком", задал ему несколько вопросов, на которые получил
четкие и исчерпывающие, хотя и слегка
подмороженные ответы.
- Вы хорошо знали Марину Корабельникову?
- Нет. Я - шофер ее мужа, а его машиной она пользовалась редко. У нее
была своя.
- Когда вы в последний раз видели ее?
- Вчера вечером, перед отъездом шефа. Я отвозил его в аэропорт. На
мюнхенский рейс.
- Значит, Корабельников улетел именно этим рейсом? В ноль пятнадцать?
- Ну, если человеку нужно в Мюнхен, он ведь не будет лететь в
Объединенные Арабские Эмираты, правда же? - не
выдержал Никита.
- Понятно. Значит, вы проводили шефа и вернулись в город?
- Да. Я проводил шефа и вернулся в город.
- Но на стоянку компании машину так и не поставили?
- Нет. Я не всегда оставляю ее на стоянке. Ока Алексеевич достаточно
демократичный человек, он позволяет мне
пользоваться машиной... В... скажем, неслужебное время.
По брезгливо-юному безволосому лицу следователя Кондратюка змеей
проползла сардоническая улыбка. А
желваки на скулах заходили ходуном: приступ классовой ненависти, не иначе. Э-э,
братан, да ты якобинец, и, доведись тебе
родиться в другое время, ты исправно бы отправлял на гильотину зажравшуюся
аристократию...
- Шестисотый "Мерседес" в нерабочее время... И зачем же вам нужен
"Мерседес"? Девочек катать? - сострил
следователь.
- Я женат...
- Одно другому не мешает... Значит, вчера вы в компанию не вернулись...
А куда направились после аэропорта?
- Это валено?
- Вопросы здесь задаю я.
- Посидел в кафе...
- Каком? - Щенок из прокуратуры решил отыграться на Никите по полной
программе.
- "Идеальная чашка". Средний проспект Васильевского острова.
- Неподалеку от Пятнадцатой линии, так?
- Неподалеку, - с готовностью подтвердил Никита. - Я и сам живу
неподалеку. На Пятнадцатой угол Малого...
- Сколько вы просидели в кафе?
- Время я не засекал... Может быть, час... Может, больше.
- А потом? Отправились домой?
- Не совсем. К приятелю. Он живет рядом с "Прибалтийской". На Морской
набережной.
- К приятелю в столь поздний час? У вас нелады с женой? - топорщащиеся
волосики Кондратюка потрескивали
(очевидно, от осознания собственного величия), а крылья носа вздрагивали, как у
гончей, почуявшей добычу.
Но добыча так просто сдаваться не хотела. Она бесхитростно путала следы
и смотрела на следователя пустыми,
равнодушными глазами.
- Почему нелады? Лады... Просто я обещал приятелю заехать. Вот и
заехал...
- А в квартире Корабельникова вы бывали?
- Бывал... И даже довольно часто. Пока шеф не женился.
- А потом?
- Потом - перестал бывать. Так, заезжал пару раз с поручениями от
хозяина. И все.
- Почему?
- Не знаю. Корабельников меня не приглашал.
- А раньше приглашал?
- Раньше приглашал.
- А когда вы были там последний раз?
Последний раз... Он еще не скоро выветрится из головы, этот последний
раз. И еще долго его будет преследовать
тело Мариночки, так похожее на тело Инги... Тело Мариночки в стоячей розовой
воде.
- Так когда вы были там последний раз? Затрудняетесь вспомнить?
- Почему же... Вчера. Вчера и был. - Господи, неужели это было лишь
вчера?...
- После того как отвезли Корабельникова в аэропорт?
- Зачем?... Днем. Я отвозил подарки. Вчера у хозяйки был день рождения,
если вы не в курсе. Подарков набралась
целая гора... От подчиненных Оки Алексеевича. Он попросил меня отвезти, и я
отвез.
- А потом?
- А что - потом? Оставил презенты в прихожей и вернулся за шефом.
Вместе мы поехали в его загородный дом, на
вечеринку в честь дня рождения Марины... Жены Корабельникова...
- Вы оставили подарки в квартире...
- Да, в прихожей. Просто сбросил их в кучу, и все. Не успевал по
времени, а шеф не любит ждать. А сейчас везде
пробки...
- Когда вы приехали, в квартире никого не было?
- Никого... Мариноч... Жена Корабельникова была за городом... Наверное,
уехала раньше.
Следователь почему-то обрадовался, даже веселенькими свекольными
пятнами пошел.
- А если никого дома не было, кто вам открыл? - почти любовным голосом
проворковал он.
- Никто. Я сам открыл...
- У вас есть ключ от квартиры?
- Да, - сознался Никита, препираться было бессмысленно. -
Корабельников сам мне его дал. Уже давно... До
женитьбы...
- И не забрал, даже когда женился?
- Нет.
- Почему?
Действительно, почему? После появления Мариночки Корабельникоffу было
уже не до ключей. Ни до каких
ключей, кроме ключей от Мариночкиного сердца. А сам Никита... Сам Никита оставил
ключи себе. Невинно оставил, без
всякой задней мысли. В память о так и не сбывшейся последней реплике из
нежнейшей черно-белой "Касабланки": "Я
думаю, это начало большой дружбы..." Но объяснять это следователю городской
прокуратуры Кондратюку было так же
бесперспективно, как объяснять зайцу-русаку теорию бесконечно малых величин.
- Я же говорил... Я иногда заезжал на Пятнадцатую... По поручению
хозяина.
- Ну хорошо... Что вы можете сказать об отношениях Корабельникова и его
жены?
- Я не могу это комментировать.
- Почему?
- Это - частное дело двух людей. Его и ее.
- Может быть, вы знаете что-то, что поможет следствию?
- Они любили друг друга. - Голос Никиты прозвучал не очень убедительно.
Любовь в общепринятом смысле слова
вряд ли смогла бы выдержать корабельникоffский напор. Даже страсть с ним не
справлялась. Любовь Kopaбeльникoffа
больше напоминала душевную болезнь, лавину, которая погребала под собой и
сметала все на своем пути.
- Н-да, - многозначительно крякнул Кондратюк. - Значит, любили... Он
ей делал подарки, да?
- Ну... Делал, наверное...
- Какие именно?
- Откуда я...
- Драгоценности, например, да? - Вопрос что-то значил для Кондратюка,
определенно что-то значил. У него даже
рот округлился, а кожа на скулах натянулась, как на турецком полковом барабане.
И Никите не понравился этот
округленный, по-женски любопытный рот.
Очень не понравился. И натянутая кожа - тоже.
- Драгоценности? Наверное...
- Да что вы все ей-богу, - сорвался Кондратюк. - На свадьбу
Корабельников подарил жене колье. Так?
- Меня это мало волновало.
- Но... Вы видели колье?
- Видел... Она его особенно не скрывала.
- А вчера... Вчера она тоже его надела? Тело, плавающее в ванной, и
крепко пристегнутый драгоценный ошейник.
Эта картина так явственно нарисовалась перед Никитиным внутренним взором, что он
едва сдержал стон.
- Вчера?
- Ведь вчера у нее был день рождения... Вы были у нее на дне рождения?
Вы ведь должны были отвезти
Корабельникова в аэропорт...
- Был.
- И видели колье?
Сейчас... Сейчас Никита оттянется!
- Видите ли... Как вас зовут? Запамятовал...
- Эдуард Григорьевич, - шепнул Кондратюк, тихо ужасаясь величию
собственного имени.
- Видите ли, Эдуард Григорьевич... Я ведь обслуга... Обслуживающий
персонал. И особого доступа к телу не
имею... Так, наблюдаю из хлева в полевой бинокль...
- Какой полевой бинокль? Что значит - полевой бинокль?
- Господи... ну, это шутка... неудачная...
- Шутить будете с... обслугой... Следствие же - дело серьезное... А что
вы можете сказать о телохранительнице
покойной?
- Об Эке? Ничего. Я мало ее знал.
- Ее нанял сам хозяин?
- Да.
- Когда?
- Я точно не помню... По-моему, в начале лета. Недели через две после
свадьбы...
- А у самого Корабельникова была личная охрана?
- Нет.
- Странно... Фигура такого масштаба - и без телохранителей... Вам
самому не казалось это странным? В конце
концов, он - глава крупного концерна... Ему по статусу положено.
- Я не могу это комментировать. А вы... Вы можете поинтересоваться этим
вопросом у него самого. Или у
начальника службы безопасности компании.
- Поинтересуюсь, - клятвенно заверил Кондратюк. - А вам не казалось
странным, что, не имея телохранителей,
Корабельников нанял их для собственной жены?
- Я не могу это комментировать.
Чертов Кондратюк сменил сардоническую улыбку на ироническую. Он бы и
сам прокомментировал сей
прискорбный факт, будь его воля. Еще как бы прокомментировал! Почтенный старец
О. А. Корабельникоff, как и положено
почтенному старцу, был по-старчески немощно-ревнив. И наверняка боялся, что его
молодая жена наставит ему рога с более
молодыми самцами. Потому-то и был нанят телохранитель. И телохранителем
оказалась женщина, уж с этой стороны
пивной барон никакой подставы не ожидал. И, очевидно, не был знаком с пословицей
"Пусти козла в огород". Или -
позабыл за ненадобностью. Вот она и напомнила о себе. Остальные вопросы были
гораздо более невинными (общалась ли
Мариночка с кем-нибудь из подчиненных Корабельникоffа, где вообще преуспевающий
бизнесмен отрыл себе та-а-кую
жену и чем она занималась до встречи с Корабельникoffым); вопросы были
невинными, но от Кондратюка Никита вышел
как выжатый лимон. И тут же снова попал в крепкие, заискивающе-дружеские объятия
Нонны Багратионовны.
- Ну как? - тут же поинтересовалась она исходом беседы. - О чем вас
спрашивали, Никита?
- Думаю, о том же, о чем и вас...
- Понимаю, понимаю... А...обо мне разговора не было? - тихонько
завибрировала секретарша. Очевидно, летние
шаловливые откровения с Никитой все еще не давали ей покоя.
- О вас? Нет.
- Несчастье... Несчастье... Вы только подумайте, какое несчастье...
Все-таки она дрянь...
- Да кто же, Нонна Багратионовна?
- Мариночка... Мало того что заставила его так страдать... Так теперь
за его спиной еще и шептаться будут... Нет, не
зря она мне не нравилась с самого начала... - не удержалась Нонна Багратионовна.
Хотела удержаться - и не удержалась. -
Вот ведь говорила, что гиена... Гиена и есть...
- Да... "Мудрому дано знать еще одно качество гиены: камень драгоценный
у нее в глазу.......
Черт, как давно он не вспоминал этот проклятый стишок, навязанный
Мариночкой и навсегда осевший в его мозгу.
Давно не вспоминал, а теперь вспомнил. Что-то еще было в этом стишке... Что-то
про ворожбу. Тогда Мариночка сказала
ему, что не умеет ворожить. Видно, и вправду не умела, если так и не смогла
просчитать свой собственный и такой быстрый
финал...
- Что? Что вы сказали, Никита?
Занятый своими мыслями, он даже не заметил, как изменилась в лице
секретарша. Звездчатый анис, белый мускус
и даже иланг-иланг, так настойчиво выпиравшие из Нонны Багратионовны,
стушевались и поникли, а за ними следом
потянулись бергамот, шафран и ваниль. Теперь Нонна Багратионовна пахла не
разухабисто-заголенными кварталами
Амстердама, а спертым библиотечным хранилищем.
- Что? - еще раз повторила Нонна Багратионовна.
- А что? - удивился Никита.
- Откуда вы знаете этот... м-м... стих?
- Это Мариночка... Она как-то прочитала его мне... А я вот...
запомнил...
- Странно...
- Что именно?
- Странно, что безмозглая певичка... какая-то легкомысленная фря...
процитировала вам Филиппа Танского.
- А кто такой Филипп Танский?
Глупый вопрос, тут же посчитал про себя Никита, наверняка это один из
любимчиков Нонны Багратионовны,
растущий на соседней грядке с Гийомом Нормандским. Столько лет работая у
Корабельникоffа на хлебной должности
секретарши, Нонна так и не смогла отказаться от своего голоштанного, но такого
упоительного научного прошлого.
- Кто такой? Средневековый поэт. А... почему она вдруг вам его
прочитала, этот стих?
- Не помню. Наверное, был повод.
- И на кого же она намекала?
- Что значит - намекала?
- Ну... Подобные стихи всегда аллегоричны... О ком вы говорили с ней?
- Я бы не хотел... Нонна Багратионовна... - и до этого разговор не
нравился Никите, а теперь разонравился и вовсе.
Если уж кто и похож был сейчас на гиену, так это сама Нонна, питающаяся падалью
воспоминаний. Средневековых и не
очень.
- Да, наверное... Не надо бы... В такой день... А полный текст знаете?
- секретарша не удержалась и хихикнула.
- Откуда?
- А напрасно... Иногда нужно прикладываться к груди мировой культуры,
милый мой Никита... Хотите послушать?
Никите было все равно, полная версия стиха, так же, как и краткая, уже
не могли вдохнуть жизнь в мертвую
Мариночку, но Нонна Багратионовна... Нонна Багратионовна расправила грудь,
прочистила горло и выдохнула прямо в
лицо Никите:
В ней совмещено
Естество мужское -
Диво-то какое!-
С женским естеством.
Так что мы зовем
Эту тварь двуполой.
Всякою крамолой
Этот зверь чреват.
Адский в нем разврат.
Человек растленный
В образе гиены.
Для нее двойник-
Пакостный блудник.
Похотлив, как шлюха.
Только твердость духа
Мужеская в нем.
Баба в остальном,
Он везде и всюду
Предается блуду...
Закончив декламацию, Нонна Багратионовна победоносно уставилась на
Никиту.
- Ну что скажете, молодой человек?
- Я под впечатлением, - вытягивать из себя слова приходилось клещами.
Больше всего Никите хотелось уйти,
остаться наконец одному. Или - не одному, но уж не с Нонной Багратионовной, во
всяком случае.
- Да-а... Если бы она рискнула прочитать это мне... Хотя бы
фрагментарно... Хотя бы четыре строки, вырванные из
контекста... Я бы сразу ее раскусила... Нет, не может, не может человек
удержаться. Все только потому и любят загадывать
загадки про себя, что втайне мечтают быть разгаданными...
...Разгадать эту загадку, впрочем, не составило особого труда - даже
следствие по делу об убийстве М.В. Палий в
этом преуспело. Во всяком случае, все стало ясным на вечерних мужских посиделках
с Митенькой и Борей Калинкиным.
Никита влился в компанию, когда Левитас и Калинкин уже приняли на грудь изрядное
количество коньяка.
- Вы знакомы, Боря? - спросил Митенька у Калинкина, кивая на Никиту.
- Физиономия внутреннего протеста не вызывает... Вроде виделись... По
отпечаткам пальцев определил бы точнее.
Никита даже поежился: теперь он часто думал об отпечатках пальцев. Где
их было полно - так это в квартире
Корабельникоffа. Но, с другой стороны, он честно признался в этом следователю.
- Никита Чиняков, мой друг... И к тому же... Тебе будет интересно,
Боря... Он - личный шофер Корабельникова.
- Да ну! - лениво удивился Калинкин. - Надо же, как тесен мир. Читал,
читал ваши показания... Легко отделались,
доложу я вам... При другом раскладе... Не столь очевидном... И-эх... Не пили бы
вы здесь коньячок. А меня ваш
Корабельников достал, если честно... Тот еще тип...
Никита хотел ввернуть что-то приличествующее случаю, что-то типа: "Если
бы у вас погибла жена, вы бы еще не
таким типом предстали". Хотел ввернуть - и не ввернул. Вместо этого он опрокинул
в себя полную рюмку коньяка и
светски спросил:
- Ну и как продвигается расследование?
- А вы, значит, не в курсе дела? Расследование, собственно, уже
завершилось. Да и копать там особо было нечего,
скажу я вам.
- Значит, нечего? - не унимался Никита.
- Вот только не хватайте меня за язык, - Калинкин осклабился. - Дело
уж больно щекотливое. С душком-с, знаете
ли... Кому угодно челюсть набок свернет...
Под "кем угодно" Калинкин явно подразумевал Kopaбeльникoffa.
- Шеф-то ваш как? Оклемался?
- Он в порядке, - соврал Никита.
С Корабельникоffым все было не в порядке. Далеко не в порядке. После
смерти Мариночки он потух и почти
совсем отстранился от дел, переложив их на плечи вице-директоров. В квартиру на
Пятнадцатой он так и не вернулся и
почти все время проводил в загородном особняке во Всеволожске. От услуг Никиты
он тоже отказался, сам гонял свой
джип, изредка припарковывая его у "Amazonian Blue" - места, где впервые
встретился с Мариночкой. И раз в неделю
обязательно звонил Никите и бросал в трубку хриплое: "Приезжай".
Вслед за "приезжай" следовала пьяная ночь в особняке. Вернее, абсолютно
трезвая, стылая и окаянная ночь.
Корабельникоff не пьянел. Точно так же, как не пьянел сам Никита в
первые месяцы после смерти Никитымладшего.
Корабельникоff же не пьянел фатально, он мог вливать в себя дикое
количество водки, виски и слегка
разбавленного спирта, приправляя все это коллекционным вином (бешеные сотни
долларов за одну-единствен-ную вшивую
бутылку) - и все равно, смотрел на Никиту трезвыми больными глазами. Никита
старался держаться, манипулировал с
содержимым рюмок, - только бы не свалиться с копыт, - и молчал. Ему нечего
было сказать Корабельникоffу, ну, не
банальные же соболезнования выражать, ей-богу!
Впрочем, Корабельникоff вовсе не нуждался в соболезнованиях. Его горе
было абсолютным, его горе было
неприкрытым, и Никита очень хорошо понимал патрона. Какие уж тут к черту "мы
скорбим вместе с вами"!.. Никита мог
голову дать на отсечение, что сейчас Ока Алексеевич не прощает себя так же, как
не прощал себя Никита. Ведь если бы ему
не пришла в голову блажь нанять для Мариночки телохранительницу, она бы до сих
пор была жива.
Но Мариночка была мертва, и Эка - тоже.
Именно об Эке распинался теперь опер Калинкин. Эка к запретными темам
не относилась, она не была членом
семьи, и заговор молчания на нее не распространялся. Тем более что Калинкин к
месту и ни к месту упоминал лучшую в
группе выпускницу школы телохранителей Эку Микеладзе. Очевидно,
телохранительница поразила заросшее грубым
волосом воображение Бориса Калинкина.
- Та еще штучка, - сказал он, пристально глядя в глаза Никите.
- В каком смысле?
- Во всех... Во всех смыслах. Послужной список у нее будь здоров,
рекомендации - зашибись, отзывы - только
хвалебные. И от инструкторов, и от опека
...Закладка в соц.сетях
