Жанр: Боевик
Любовники в заснеженном саду 1-2.
...вершить... И сумасшедшую идею
убийства Ленчика - я простила ей уже тогда...
И только рев обезумевших папиков заставил меня отпрянуть от Динкиных
губ. С сожалением отпрянуть. Зал
содрогнулся от аплодисментов, воплей, свиста - и они вспугнули нас, как птиц,
заставили броситься к силкам кулис. Там
нас уже ждали Ленчик, Алекс и Виксан: Алекс и Виксан - смертельно-бледные, с
бескровными губами. А Ленчик...
Ленчик торжествовал.
Теперь я видела только его лицо; оно, казалось, увеличилось в размерах,
заняло все пространство: монументальный
нос, монументальный, высеченный из скалы подбородок; просторный безмятежный лоб
и глаза. Гашеная известь глаз
зашипела и растаяла, выпустив на поверхность застенчивую, мутную голубизну.
Ленчик притянул нас к себе и крепко
обнял:
- Да! Вы сделали это! Да!.. Ну, что я говорил?!
К нам потянулись Алекс и Виксан. Поцеловать, приложиться,
засвидетельствовать почтение. И мы, маленькие
сучки, соплячки, твари живородящие, которые только что примерили на себя дерюгу
первой славы - мы снисходительно
позволили им приблизиться.
Теперь они были никем, Алекс и Виксан. И даже Ленчик, если разобраться.
Теперь никто и не вспомнит о них,
теперь они всегда, всегда будут в тени наших с Динкой тяжелых ботинок!... Теперь
они были никем, а мы были всем.
Если у меня на секунду и возникло сомнение в этом, его сразу же смели
рев, свист и аплодисменты папиков.
Папики были покорены сразу и навсегда, две нимфетки-лесби прищемили им хвосты на
раз-два; и пистолетные дула, и
ножи-серборезы - тоже прищемили.
Динка взяла меня за руку и отвела в сторонку, к каким-то картонным
ящикам. Она усадила меня, а потом
опустилась на ящик сама: рядом, близко, касаясь меня всем телом. И крепко сжала
мне руку, и уткнулась губами мне в
волосы.
- Неужели это мы? - спросили Динкины губы у моих волос.
- Мы...
- Мы - "Таис"... Ты веришь в это, Ренатка?
- Верю, - сказала я и закрыла глаза.
...Папики унялись только тогда, когда мы снова выскочили на сцену и
снова прогнали свою "Запретную любовь", а
потом - еще один, необкатанный шедевр Лешика с Виксаном: "Игла". И - "Твои
глаза" на закуску.
После "Твоих глаз" питбульевское отребье снова потребовало "Запретную
любовь". И я знала, почему именно
"Запретную любовь" - из-за запретного, темно-вишневого поцелуя в финале. Я и
сама ждала этого поцелуя, Господи, как же
я его ждала!..
А за кулисами нас ждал Ленчик. С новым руководством к действию.
- Обо всем - потом, - обессиленным севшим голосом сказал он. - А
сейчас - линяем отсюда. А то они вас в клочья
порвут. Или еще чего-нибудь похлеще... Серьезная публика. Тут ко мне уже
делегация наведывалась...
- С непристойными предложениями? - снисходительно улыбнулась Динка.
- Да нет... Вполне пристойными. И даже денежными... После поговорим. Вы
молодцы, девчонки! Просто
молодцы!...
...Мы покинули "Питбуль" через служебный вход, сопровождаемые пояпонски
почтительно кланявшимся
хозяином. И его секьюрити. Секьюрити, три здоровенных, растерянно улыбающихся
бугая попросили у нас автографы,
первые автографы в жизни. Мы оставили их: два - на манжете белых рубах, и еще
один - на гладковыбритой щеке. Сколько
же потом у нас было за два года - и щек, и манжет, и плакатов, и постеров, и
сигаретных пачек, и блокнотов, и ладоней, и
плечей, и животов, и ковбойских шляп, и бейсболок, и лбов, и фотографий... И
сколько у нас было служебных входов и
черных выходов, надписей в подъездах и надписей в лифтах, афиш и растяжек над
центральными проспектами... И цветов,
и писем, и безумных телефонных звонков, и самоубийств... Сколько же было всего,
сколько...
"ИМЕНА": Говорят, вы вместе живете... Соответствует ли это
действительности? Или это всего лишь досужие
домыслы репортеров?
РЕНАТА: Вы же знаете наш принцип: "privacy""Частная жизнь (англ.)" -
железобетонно"...
ДИНА: Да ладно тебе, малыш... Во всяком случае, завтракаем мы точно
вместе... (смеется).
РЕНАТА: И иногда сталкиваемся в ванной... (смеется).
ДИНА: И не только в ванной... А еще и... (смеется).
"ИМЕНА": Ваши интервью часто называют скандальными. Вы всегда так
шокирующе откровенны?
ДИНА: Мы просто откровенны.
РЕНАТА: А в том, что называется творчеством, - особенно. Если оно хоть
кому-то поможет по-настоящему - мы
будем только рады..."
...Ничего не осталось.
"Таис" умер. Он умер вслед за Виксаном и Алексом. Леша Лепко все еще
жив, но такая жизнь - хуже смерти. Его
больше не выпускают из психушки, а в психушке нет даже раздолбанного "Красного
октября". И нас тоже больше нет.
Остались только воспоминания. И дневники. Мои дневники, которые Динка рвет с
завидной регулярностью. А я с такой же
регулярностью начинаю писать новые. Был еще целый рюкзак вырезок с нашими
старыми интервью, небольшая часть того,
что я насобирала за два года. Вчера Динка сожгла вырезки вместе с рюкзаком - в
саду, на вытоптанной площадке между
оливковыми деревьями. Костер был недолгим - как и наша чертова окаянная слава.
Вырезки сгорели сразу же, а вот рюкзак
остался в живых, сильно пострадал, облупился, но остался в живых. Так же, как и
мы.
Пока.
Еще в Питере, перед самым отъездом, Динка сожгла все фанатские письма,
три или четыре мешка, никак не
меньше. Теперь нам больше никто не пишет. Никто. И интернетовский сайт почти
умер. Подох. Приказал долго жить.
Предсмертные конвульсии - не в счет. Сайт, полный самых отчаянных признаний,
самых отчаянных вожделений, самых
отчаянных исповедей, самых отчаянных призывов, самых отчаянных проклятий. Кем мы
только не были за последние два
года! "Ренаточкой-котиком", "Диночкой-солнышком", "вонючими лесбиянками",
"любимыми, чмок-чмок-чмок", "дурамиизвращенками",
"я умру за вас, умру", "малолетними б... ", "ди-ив-чонки, я не
могу без вас жить", "эй, шлюшонки, дешево
продается вибратор", "пиплы, дайте телефон Дины и Ренаты, оч нужно", "народ,
вопрос века: спят они друг с другом или с
продюсером?", "смерть гнилым лесби", "я вас люблю-ю-ю-ю", "моя подруга погибла
из-за вас", "хочу-хочу-хочу Динку с
Ренаткой", "они лесбиянки или нет?", "кто вам больше нравится, Дина или
Рената?", "где новый альбом, суки?!"...
Официального фан-клуба тоже больше не существует. Он прожил чуть меньше
загибающегося официального
сайта. Теперь его нет. Неофициальных - тоже, а сколько же их было, сколько! Чуть
ли не в каждом городе, где на наше шоу
невозможно было достать билет. Нет, наверняка они где-то остались - те, кто нас
любил... Кому-то "Таис" снес крышу
напрочь, из таких сумасшедших можно смело было рекрутировать полки и дивизии. И
целые военные округа.
Теперь наши части разгромлены. Даже надписей в подъездах не осталось.
Их сменили другие надписи и другие
кумиры...
Плевать. Суки. Предатели. Плевать. Вы еще вспомните. Вы еще пожалеете.
Вы еще будете орать, вытягивая жилы
на шее и рыдая от счастья: "Ди-на! Ре-на-та!.." Вы еще будете стоять в очереди
за автографами... Вы еще будете подставлять
для них свои тупые низкие лбы." Вы еще будете хватать нас за край юбок и
хлопаться в обморок. Вы еще будете бить друг
другу морды из-за Динкиного платка, брошенного вам на концерте. Вы еще вцепитесь
друг другу в волосы из-за моего
браслета, брошенного вам в клубе. Вы еще сиганете из окна, потому что мы не
ответили на ваше, мать его, письмо. Вы еще
попилите в ванных свои дурацкие вены... Вы еще обклеите стены ваших квартир
нашими плакатами. Со знаменитым
темно-вишневым поцелуем дуэта "Таис"...
Костер давно прогорел, вот только Динка никак не могла отойти от него.
Она сидела прямо на земле, подобрав под
себя ноги, и молча пялилась на золу. И прямо из горла тянула "Риоху", хреновое
вино, нужно сказать. "Торрес" было
получше, но придурок Пабло-Иманол говорит, что мы и так ему дорого обходимся. На
вполне сносном русском.
Тварь.
Тварь живородящая, как сказал бы Ленчик. Но Ленчика тоже нет, если не
считать его одиноких звонков раз в две
недели. Эти звонки не утешают нас, скорее наоборот. Ленчик увещевает "своих
девочек" из далекого и почти забытого
Питера, из далекого и почти забытого прошлого: "Не переживайте, девчонки, это
самый обыкновенный творческий кризис,
никто от этого не застрахован, никто... Потерпите, девчонки, кажется, я нашел
композитора... он ничуть не хуже, чем
Леша... кажется, я нашел поэта... он, конечно, не Виксан, но вполне приличный...
ну что вы скулите, девчонки,
наслаждайтесь Испанией, не будьте идиотками... а папочка приедет и сразу же вас
заберет... набирайтесь сил, девчонки,
концепция нового альбома скоро будет... почти... уже готова".
Голос Ленчика похож на автоответчик, да и сам Ленчик похож на
автоответчик: он всегда говорит одно и то же. И
мы всегда делаем одно и то же: вешаем трубку. Он снова звонит - с регулярностью
раз в две недели. И мы с такой же
регулярностью вешаем трубку. Он звонит - мы вешаем. Он звонит - мы вешаем.
Но...
Вот хрень, мы всегда ждем этого его звонка через воскресенье. В ночь со
второй субботы на второе воскресенье мы
не спим. Спать невозможно, а вдруг Ленчик скажет что-то совсем другое. А мы
будем не готовы к этому другому... К
воскресному звонку мы с Динкой готовимся по-разному: Динка отправляется
трахаться с придурком Пабло-Иманолом, а я
отправляюсь в библиотеку придурка Пабло-Иманола, трахаться с его книгами.
У Пабло-Иманола много книг, что странно: Пабло-Иманол не похож на
читающего человека. У Пабло-Иманола
много книг и много собак: собаки идут ему больше.
Собаки живут в небольшой пристройке к большому дому Пабло-Иманола. Там
есть несколько вольеров и
тошнотворно пахнет сырым мясом. Я была там один раз, всего лишь один, и больше
никогда туда не заходила. Динка -
другое дело. Динка может торчать там часами, глядя в испанские глаза собак. И
накачиваясь "Риохой".
Я стараюсь не пить, хоть кто-то из нас двоих должен сохранять ясную
голову. И могу часами торчать в библиотеке
Пабло-Иманола. Я нашла там множество книг на русском, но ничего удивительного в
этом нет: жена Пабло-Иманола была
русской, я сама видела ее портрет. Вернее, два портрета: один в рамке, другой в
раме. Один - всего лишь любительская
фотография, другой написан маслом. Оба портрета сделаны придурком. Совсем
неплохие, приходится признать. Особенно
написанный маслом: в нем есть настроение, немного грустное настроение, совсем
как плотные, забитые цикадами вечера в
этом чертовом испанском доме. Даже странно, что портрет написал придурок, но он
сам сказал мне об этом.
Теперь я думаю, что он соврал.
Я ни разу не видела его с кистями и красками. Я ни разу не видела его с
чем-нибудь. Он ничего не делает. Он
может долго сидеть, уставившись в одну точку. Он может долго лежать, уставившись
в одну точку. Ему все равно, где
лежать; ему все равно, где сидеть: в саду, на кухне, забросив ноги на стол (с
вечно киснущей на нем жратвой), перед
экраном своего ноутбука (он обожает тупые компьютерные игры); перед голой
Динкой, перед одетой мной... Иногда
(никакой упорядоченной системы в этом нет) Пабло-Иманол, небритый Ангел, играет
на саксофоне. Нельзя сказать, что это
совсем уж плохо, пассажи бывают удачными, и даже очень удачными, но выражение
лицо Ангела не меняется: оно так и
остается безучастным. Свои экзерсисы Пабло-Иманол называет на английский манер -
"куул-джаз", прохладный джаз, в
котором поеживаются прохладные тени, - Майлза Дэвиса, Джона Льюиса, Джерри
Маллигэна... Пабло-Иманол любит
поминать джазменов: полузабытых и полувеликих. Я услышала их имена от Динки,
Динка - от самого Пабло. Динка
утверждает, что Ангел играет не хуже самого Ли Конитца, которого ни она, ни я
никогда не слышали, да и Пабло-Иманол
слышал вряд ли. Прелесть гениальных джазменов в том и состоит, что их мало кто
слышал... Возможно, этот самый Ли
Конитц и был шикарным саксофонистом, но наверняка уже умер. А сакс у ПаблоИманола
и вправду неплохой... Жару он
не разгоняет, но позволяет ее пережить. Что мы и делаем: переживаем сиесту за
сиестой. И только джаз вносит в это
некоторое разнообразие.
Джаз и собаки.
За собаками Пабло-Иманол следит. И порой исчезает на целые вечера с
одной из них. Чаще всего он исчезает с Рико
- огромным псом, похожим на ротвейлера, один вид которого вызывает у меня дрожь
в позвоночнике. Давно забытую
дрожь в позвоночнике, которую вызывал во мне лишь один человек - Ленчик. Динка
шепнула мне, что Пабло-Иманол и
Рико ходят на собачьи бои, и пока Рико не проиграл ни одного.
Рико завораживает Динку, она ничего не говорит мне об этом, но я знаю.
За два года я научилась чувствовать ее. И
верить тому, о чем она не говорит мне больше, чем тому, о чем она мне говорит.
"Ангел - шикарный мужик", - говорит мне она. И я ей не верю.
"Ангел - шикарный любовник", - говорит мне она. И я ей не верю.
"Мне хорошо. Испанские члены выбили из меня все эти хреновые два года",
- говорит мне она. И я ей не верю.
"Мы вернемся. Вот увидишь, мы вернемся. И еще поставим всех раком, Рыысенок",
- говорит мне она. И я ей не
верю.
Она постоянно думает о Рико. Она думает о нем с тех пор, как придурок
взял ее на один из боев. Я такой чести не
удостоилась. Она постоянно думает о Рико, но ничего не говорит мне об этом.
Ничего. И я ей верю.
Она постоянно думает о Ленчике. Она думает о нем с тех пор, как он
привез нас в Испанию, спустя месяц после
полнейшего провала последнего альбома, спустя две недели после смерти Виксана,
спустя неделю после неудачной попытки
самоубийства. Я такой чести не удостоилась. Она постоянно думает о Ленчике, но
ничего не говорит мне об этом. Ничего. И
я ей верю.
Я сижу в расплавленной полуденной жарой библиотеке и смотрю на корешки
русских книг. Каждый день я лениво
думаю о том, что не мешало бы мне почитать что-нибудь, иначе я скоро совсем
забуду о том что я - "сой руссо""Я - русская
(исп.)"...
Я лениво думаю об этом и лениво знаю, что больше никогда не возьму в
руки русскую книгу. Дурацкие буквы,
хренова кириллица, которая предала нас, как и все остальные. На ней, этой
проклятой кириллице, были написаны все
письма - от признаний в любви до предсмертных записок; это ей был украшен
подъезд нашего дома - и не только нашего...
На ней писала Виксан, умершая от передозировки... Хотя я до сих пор думаю, что
это было самоубийство, которое так
неудачно повторила Динка. На ней, на этой проклятой кириллице, был наш первый
звездный альбом - "ЗАПРЕТНАЯ
ЛЮБОВЬ". На ней же был и наш последний провальный альбом - "ЛЮБОВНИКИ В
ЗАСНЕЖЕННОМ САДУ"...
Даже я пишу свои дневники на кириллице. Ничего другого я не умею.
И собак Пабло-Иманола я боюсь до смерти. Я не боюсь только испанских
книг. Я могу часами всматриваться в
тексты, в шрифты, не понимая ничего. Незнакомый язык успокаивает меня. Даже если
он грозит мне смертью, я никогда не
узнаю этого. Не пойму.
Это - лучше всего. Не понимать, что происходит. Не понимать, что
происходит сейчас, а тупо копаться в ране
прошлого, так и не позволяя ей затянуться... Вокруг этой раны постоянно роятся
насекомые; и в библиотеке полно
насекомых, они неумолчно гудят в стеклах, но чаще - умирают. И я нахожу их
невесомые трупики между страницами. И в
невымытых бокалах из-под вина и цветов. Эти бокалы с засохшими цветами на
коротко обрезанных стеблях натыканы по
всей библиотеке, - так же, как и оплывшие, покрытые пылью свечи.
Должно быть, все это осталось от русской жены Пабло-Иманола. Книги,
засохшие цветы и два портрета. С русской
женой произошла какая-то темная история, неизвестно даже, жива она сейчас или
нет. Пабло-Иманол не любит
распространяться об этом. Большую часть времени он молчит. Возможно, он о чем-то
говорит с Динкой, но и Динка не
любит об этом распространяться. Для меня у Пабло-Иманола существует всего лишь
несколько безразличных и ритуальных
слов: "Ола, Рената""Привет (исп) "... "Адьос, Рената""Пока (исп.)"...
Я для него не существую. Вернее, существую, но как довесок к Динке. К
тому же я смахиваю на его русскую жену,
такую же светловолосую, с глазами, поднятыми к вискам. Совсем немного, но
смахиваю. Если смотреть на меня ничего не
видящими глазами.
Что придурок Пабло-Иманол и делает: смотрит на меня невидящими глазами.
Я не колюсь, как Динка, я даже почти не пью "Риоху", - я, как мышь,
целыми днями сижу в библиотеке, выползая
на улицу лишь тогда, когда спадает жара. Ближе к вечеру. Или ночью. Весь день я
стараюсь не встречаться ни с Динкой, ни
с Пабло-Иманолом, благо, огромный запущенный дом придурка выступает моим
союзником. Весь день я не выпускаю из
рук испанские книги. Или пишу дневники. С дневниками нужно держать ухо востро:
Динка находит их и рвет. Она находит
дневники везде, куда бы я их ни спрятала, в самых потаенных, самых
непредсказуемых местах. Мы слишком долго были
вместе, и она научилась чувствовать меня. Она научилась быть мной.
- Пишешь летопись того, что больше не существует? - орет она мне,
сладострастно разрывая клееные обложки. -
Лживые басни про "Таис"? Как раз в духе этого козла Ленчика?!.. Он был бы тобой
доволен, козел!!!
- Почему лживые?...
Моя защита немощна, как прикованный к постели паралитик, под Динкиным
напором она трещит и рвется по
швам. И из швов начинают вываливаться дохлые кузнечики, полуистлевшие
стрекозиные крылья, мумифицированные
куколки и прочая энтомологическая дрянь, которая нашла последний приют в
библиотеке придурка Пабло-Иманола.
- Почему лживые, Диночка?..
- Почему?! Ты спрашиваешь у меня - почему? - Динкины губы совсем
близко, уже не темно-вишневые,
знаменитые губы, по которым сходила с ума не одна тысяча человек... Уже не
темно-вишневые, а серые, слегка
припорошенные струпьями.
- Я прошу тебя...
- Ты просишь или спрашиваешь? Они были близки... Они любили друг
друга... Они трахали друг друга... Они спали
в одной постели и трахали друг друга до изнеможения... Они сосались как
ненормальные, прямо в объективы, потому что
любили друг друга... И им было на все наплевать, на все, на все... Вранье!!!
Мать твою, какое вранье!!!
- Успокойся... Прошу тебя, успокойся...
- Отчего же... Всем нравились девочки-лесби... Все ими просто
бредили... Все хотели с ними переспать... Все хотели
быть третьими... А потом девочки-лесби всем надоели... Всех достала их вечная
любовь... Любовь должна умирать, только
тогда она остается... Любовь должна убивать, только тогда она вызывает
сочувствие... Господи-и-и...
Динка захлебывается в словах, и я не знаю - смеется она или плачет. И
то и другое одинаково страшно и делает ее
одинаково безумной.
- Успокойся... Я прошу тебя, успокойся, Диночка...
- Ты дура! Ты просто идиотка!... Ры-ысенок, мать твою!... Ну что ты
цепляешься за прошлое?! Его нет... Его больше
нет... Забей на него! Забей, слышишь!...
- Но ведь ты сама говорила... Что мы вернемся... Что мы еще...
Динка никогда не дает мне закончить фразу. Вот теперь она действительно
смеется. И я боюсь этого смеха, я никак
не могу к нему привыкнуть.
- Я?! Я говорила такое?! Я?!... Да лучше подохнуть здесь, на грязных
простынях в грязной Испании, чем
вернуться... Мы никогда не вернемся, никогда!...
- Вернемся...
- Кем? - спрашивает Динка, и у меня нет ответа на этот вопрос. - Кем мы
вернемся, кем?... Черт, да мы даже уехать
отсюда не можем...
Не можем, тут Динка права. Еще в вонючем клоповнике "Del Mar" у нас
украли паспорта и кредитки; денег на них
было немного, но, во всяком случае, тогда мы были избавлены от жалких подачек
Пабло-Иманола. Тогда он только-только
нарисовался на нашем с Динкой горизонте, парень под тридцать, в джинсах и черной
майке, с такой же черной татуировкой
на левой стороне шеи. Татуировка сливалась со щетиной, Пабло-Иманол сливался с
общей массой, оттягивающейся в "Pipa
Club" под джаз и бильярд. Во всяком случае - для меня. Динка - та сразу на него
запала. На то, как он катает шары и как его
лиственная татуировка отдается этому - вся, без остатка. "Пипа" была
единственным местом, где мы с Динкой изредка
появлялись, - когда становилось совсем уж невмоготу от бесконечного телевизора
в номере. Ее показал нам Ленчик: на
второй или третий вечер после нашего приезда в Барселону. Тогда все было не так
уж плохо, если не считать Динкиной
рассеянной, впавшей в анабиоз ярости - по поводу неудавшейся попытки суицида.
Ленчик поселил нас в "Gran Derby", на
тихой, далекой от потрясений Лорето, и номер был просто роскошным: с
кондиционером, баром, сейфом, где Динка хранила
свои прокладки, и спутниковым телевидением.. Вечером того же дня, когда уехал
Ленчик, Динка подцепила себе своего
первого испанца, красавчика Эйсебио. Тут же, в "Пипе". Я сама видела, как она
положила руку ему на зиппер через две
минуты после знакомства, отчаянно пьяная Динка. Зиппер отреагировал так живо,
что я сразу же решила: до гостиницы они
не доберутся ни при каком раскладе, трахнутся где-нибудь поблизости, в первом же
попавшемся укромном месте. Они и
вправду сразу исчезли. Исчезать следом за ними у меня не было никакого желания,
вот разве что бильярд... Я совсем не
умею играть в бильярд, так до сих пор и не научилась, но мне нравится, как шары
стукаются друг о друга. Один из
немногих звуков, который мне нравится. Один из немногих звуков, который все еще
проникает в мое сознание, ,
оглушенное сперва шквальной славой, а потом - такой же шквальной пустотой. Мне
нравится звук сталкивающихся шаров,
ночной звук, мне нравятся ночные звуки. В ту ночь, оставшись без Динки, уйдя из
"Пипы", я долго бродила по ночной
Барселоне; в другое время я бы сразу же влюбилась в этот город. В любое другое,
только не сейчас... У меня больше не
осталось сил - ни влюбляться, ни любить...
Я вернулась в номер под утро, уже зная, что застану в нем.
Динку и испанца И финальные аккорды их страсти.
Так оно и получилось. Динка выползла из спальни через полчаса после
моего прихода: измочаленная, голая,
потная, с не выветрившимся запахом случайной страсти, на шее у нее красовались
засосы, - ночной красавчик постарался
на славу.
- Все в порядке? - спросила я.
- Более чем, - ответила она. - Чико просто великолепен. Не хочешь
попробовать?...
- Нет.
- Ну и дура. У тебя есть сигареты? У нас кончились...
- Нет, но... Хочешь, я схожу?
Она уселась против меня, бесстыдно раздвинув колени. Господи, как же я
знала ее тело! Как же я изучила его за те
два года, в течение которых мы не расставались ни на день. Я знала родинку на
животе слева, - в форме оливки; крошечный
парам на бедре, проколотый пупок с маленькой сережкой: сережку она выцыганила у
Виксан. За неделю до выхода нашего
последнего, провального альбома, "Любовники в зимнем саду". Это была та самая
серьга, которая все два года одиноко
болталась в Виксановой левой брови...
- Ну что ты на меня уставилась?
- Я схожу за сигаретами, если хочешь...
- Не хочу. Ты мне надоела. Это вечное твое "чего изволите"... Даже если
бы тебя насиловал взвод солдат - даже
тогда ты бы блеяла "чего изволите"... Скажешь, нет? Ты ведь всегда и со всем
соглашаешься...
- Я схожу за сигаретами...
- Не надо...
- Лучше сходить за сигаретами, чем смотреть на подобное бесстыдство, -
не знаю, почему я ляпнула именно это, но
получилось довольно бессильно. Бессильно и беззубо. И жалко.
Динка расхохоталась злым, отрывистым смехом.
- Из какого монастыря выдвинулась, послушница? И тебе ли говорить о
бесстыдстве после двух лет, которые мы
провели в одной постели, а?
- Господи, какая чушь...
Она приготовилась ударить меня наотмашь какой-нибудь из своих
убийственных, уничижительных фраз, она
знала много таких фраз. Но именно в этот момент из спальни выполз испанец.
Голый, как и Динка. Он был неплох, совсем
неплох, красавчик Эйсебио. Смуглый, хорошо сложенный, с аккуратными кольцами
волос в паху, дорожкой
поднимающихся вверх. Я даже поймала себя на том, что мне хочется прогуляться по
этой дорожке, ч-черт... Эйсебио
улыбнулся мне, ему и в голову не пришло прикрыться - хотя бы рукой. Звериная,
первобытная красота и стыд
несовместимы, и ничего с этим поделать невозможно.
...Я вернулась только вечером, так и не принеся сигарет. Весь день я
прошаталась по Рамбле, я и здесь оказалась
банальной: куда же еще податься залетной русской птице, как не на Рамблу,
кишащую туристами? На Рамбле меня
встретили другие птицы, Рамбла кишела птичьими лотками и открытыми кафешками, и
крошечными цветочными
рынками. Ей и дела не было до меня. И до моих измотанных жарой мыслей об
Эйсебио. Вернее, о пахе Эйсебио. Впервые я
видела мужской пах живьем, и это благополучно доковыляв до преклонных
восемнадцати! Раньше я об этом и не думала,
все два года я старательно выполняла условия нашего с Ленчиком контракта:
никаких мужчин, мальчиков, парней. Никто
не должен видеть нас в двусмысленном мужском обществе, исключение составляют
лишь люди, занятые в проекте: от
административной своры до голубенькой подтанцовки. Любой намек на адюльтер с
какими-нибудь левыми яйцами может
разрушить лесбийский имидж "Таис", а ничто так не карается потерей популярности,
как отход от имиджа. И я была пайдевочкой,
я ни разу не отошла от придуманного Ленчиком образа, и парней я себе
не позволяла... Мне и в голову не
приходило позволить. Хотя стоило мне пошевельнуть мизинцем... на секунду
сомкнуть ресницы... накрутить на палец
прядь волос... и мне в ноги тотчас же кинулась бы целая свора обезумевших
фанатов. И не пятнадцатилетних прыщавых
тинейджеров, хотя и такого добра было навалом, а взрослых, хорошо упакованных
мужиков. С портмоне, которые легко
могли бы вместить в себя бюджеты краев, областей и дотационных республик... А
впрочем, плевать... Плевать. Я и сейчас
могу подцепить себе кого-нибудь, прямо сейчас, не сходя с места, посреди
Рамблы... У театра "Полиорама"... А лучше - у
церкви Вифлеемской богоматери. Да, у церкви будет лучше всего... А еще лучше -
заняться любовью где-нибудь на алтаре,
мы ведь всегда были скандальным дуэтом... Всегда. Вот интересно, Господь
...Закладка в соц.сетях
