Жанр: Боевик
Экстренный случай
...тобы костная ткань не отмирала трое суток. Труднее всего взять кость
у животного и поместить в автоклав, прежде чем погибнут клетки. Но мы стали
виртуозами в этом деле.
- На чем вы специализируетесь?
- Обмен кальция. В частности, его связь с гормоном паращитовидной железы и
тайрокальцитонином. Я хочу узнать, каким образом эти гормоны выводят кальций из
костей.
Гормон паращитовидной железы - малоизученное вещество, вырабатываемое
четырьмя крошечными железками, соединенными со щитовидкой. Об этом гормоне
известно лишь, что он, похоже, управляет уровнем содержания кальция в крови. А
за этим уровнем организм следит гораздо строже, чем, скажем, за глюкозой или
жирными кислотами. Кальций в крови обеспечивает работу нервной системы и
нормальное сокращение мышц. И теоретики пришли к выводу, что он поглощается
костной тканью и выделяется из нее по мере надобности. Если в крови слишком
много кальция, он откладывается в костях, как в хранилище. Если слишком мало,
организм вытягивает его из костной ткани и восполняет недостаток. Но постичь
механику этого процесса никому пока не удалось.
- Главное - это время, - рассказывал Питер. - Однажды я поставил весьма
занятный опыт. Взял собаку и посадил ее на искусственное кровообращение. Скачал
кровь, обработал химикалиями, чтобы убрать весь кальций, и опять запустил в
сосуды. Я проделывал это часами, высасывал из твари чуть ли не килограммы
кальция, но его уровень в крови оставался нормальным. Восстанавливался в
мгновение ока. Собачий организм очень быстро перемещает кальций из костей в
кровь.
Лезвие резака снова с глухим стуком упало на колоду. Крыса дернулась и
застыла. Питер вручил ее второй лаборантке.
- Все это не на шутку разочаровало меня, - продолжал Питер. - Сохранение и
высвобождение кальция. Конечно, легко сказать, что организм складирует кальций в
костях и извлекает его оттуда по мере необходимости. Но ведь костная ткань имеет
кристаллическое строение, она очень тверда и прочна. И вот выясняется, что ее
можно создать и превратить в порошок за какую-то долю секунды. - Он запустил
руку в клетку и вытащил еще одну крысу с лиловой отметиной на хвосте. - Поэтому
я решил соорудить систему in-vitro и с ее помощью хорошенько изучить костную
ткань. Никто не верил, что у меня получится. Костный метаболизм - слишком
медленный процесс, его невозможно отследить, утверждали эти скептики. Но я
сумел. Угробив несколько сотен крыс. - Питер вздохнул. - И если эти твари когданибудь
завоюют земной шар, они будут судить меня как военного преступника.
С этими словами он положил на колоду очередную крысу.
- Знаете, я всегда мечтал найти девушку, которая убивала бы их для меня.
Мне была нужна невозмутимая и хладнокровная немка с крепкими нервами. Или какаянибудь
садистка. Но поиски оказались тщетными. Все они, - он кивком указал на
трех девиц за столом, - согласились работать со мной, только когда я поклялся,
что им не придется убивать животных.
- И давно вы ведете эти исследования? - спросил я.
- Да уж восьмой год. Поначалу двигался черепашьими темпами, работал по
полдня в неделю. Потом стал проводить здесь вторники. Довольно скоро прибавились
и четверги. И выходные тоже. Пришлось ужать практику до минимума. Эти
исследования для меня что тот наркотик.
- Неужели так нравится?
- Это просто блаженство. Игра. Долгая и увлекательнейшая игра. Головоломка,
которую еще никто не решил. Но надо быть начеку, иначе превратишься в
одержимого. На биохимическом факультете есть такие. Работают больше любого
практикующего врача. На износ. Но со мной такого не случится.
- Откуда вы знаете?
- Дело в том, что, как только я замечаю первые симптомы одержимости -
желание работать сутки напролет, сидеть в лаборатории до полуночи и возвращаться
сюда в пять утра, я говорю себе: это всего лишь игра. Игра, игра, игра. И
помогает, я успокаиваюсь.
Тяжелый тесак отправил на тот свет третью крысу.
- Ну вот, - сказал Питер. - Полпути пройдено. - Он почесал свой дородный
живот. - Но что это мы все обо мне да обо мне. Давайте поговорим о вас.
- Меня интересует Карен.
- Хмм... И, кажется, какой-то несчастный случай? Не припоминаю ничего
такого.
- Прошлым летом ее направили на рентген головы. Зачем?
- Ах, это! - Питер любовно погладил очередную жертву и положил ее на
колоду. - Карен есть Карен. Вернее, была.
- То есть?
- Однажды она явилась ко мне в кабинет и сказала: я слепну. Помню, девочка
была очень встревожена, аж задыхалась от волнения. Она это умела. Чего вы хотите
от шестнадцатилетней девчонки? Сказала, что стала хуже видеть и, как следствие,
хуже играть в теннис. Потребовала, чтобы я ей помог. Я взял кровь на анализ. Эта
процедура всегда производит на них впечатление. Проверил давление, прослушал.
Короче, сделал вид, что провожу тщательный осмотр.
- И направили ее на рентген?
- Да. Это входило в курс лечения.
- Я вас не понимаю.
- Все ее беды были чисто психосоматического свойства, - объяснил мне Питер.
- Как и у девяноста процентов моих пациенток. Ну, случается какая-нибудь мелкая
неприятность вроде проигрыша в теннис, и - бах: "Я больна!" Приходит такая
"больная" к врачу. Врач не находит ни единого отклонения. Но пациентке этого
мало, и она бежит к другому специалисту, а от него - к третьему, и так далее,
пока какой-нибудь умный эскулап не похлопает ее по руке и не скажет: да, вы
действительно тяжело больны. - Он громко захохотал.
- Значит, все эти анализы и снимки были для отвода глаз?
- В основном - да, хотя и не совсем, - ответил Питер. - Я убежден, что
лучше перестраховаться и осмотреть человека, жалующегося на ухудшение зрения.
Исследовал глазное дно, оно оказалось в норме. Проверил поле зрения. Тоже норма.
Но Карен сказала, что видит то лучше, то хуже. Тогда-то я и взял кровь на
анализ. И направил Карен к эндокринологу, а потом - на анализ уровня гормонов.
Все было в норме. Ну и снимки черепа сделали. Тоже никаких отклонений. Впрочем,
вы их, наверное, уже видели.
- Да, - подтвердил я и закурил сигарету, наблюдая, как гибнет очередная
крыса.
- Ну, так сопоставьте все эти данные. Девушка хоть и юная, но всяко бывает.
Ухудшение зрения, головные боли, небольшое увеличение веса, сонливость. Вполне
вероятно, что у нее была ослаблена функция гипофиза, и это подействовало на
зрительный нерв.
- Вы говорите об опухоли на гипофизе?
- Такое не исключено. Я рассчитывал, что анализы покажут, ослаблен гипофиз
или нет. Если у нее и впрямь было что-то серьезное, рентгенограмма черепа могла
помочь поставить диагноз. Но все пробы дали отрицательный результат. Недуги
Карен существовали только в ее воображении.
- Вы уверены?
- Да.
- В лаборатории могли напутать.
- Могли, но я это предвидел и намеревался направить ее на повторные
анализы.
- Почему же не направили?
- Потому что Карен больше не приходила, - ответил Питер. - В том-то и суть.
Такой уж она была человек. То бьется в истерике и говорит, что слепнет, то не
приходит на прием, хотя медсестра записала ее на следующую неделю. Оказывается,
Карен в тот день играла в теннис и предавалась всевозможным удовольствиям. Нет,
все ее болячки были чистой выдумкой.
- Какой у нее был цикл?
- Когда Карен пришла ко мне, нарушений не было. Но если она погибла на
пятом месяце, значит, забеременела как раз в те дни, когда я осматривал ее.
- И все-таки она не пришла на повторный осмотр?
- Нет. У нее же ветер был в голове.
Питер прикончил последнюю, шестую крысу. Лаборантки трудились не покладая
рук. Собрав тушки зверьков, Питер сложил их в бумажный пакет и выбросил его в
корзину для мусора.
- Ну вот, наконец-то, - пробормотал он и принялся энергично мыть руки.
- Что ж, спасибо, - сказал я.
- Не за что. - Он вытер руки бумажной салфеткой и вдруг застыл, будто
истукан. - Полагаю, я должен сделать какое-то заявление, коль скоро она была
моей племянницей и пациенткой?
Я не ответил.
- Если Джей Ди узнает о нашей беседе, то никогда в жизни не станет
разговаривать со мной. Постарайтесь не забыть об этом, когда будете
расспрашивать еще кого-нибудь.
- Хорошо, постараюсь, - пообещал я.
- Я не знаю, что у вас на уме, да и знать не хочу, - продолжал Питер. - Вы
всегда казались мне человеком разумным и толковым, а стало быть, вами движет не
праздное любопытство.
Я не понимал, куда он клонит, и не нашелся с ответом. Питер пришел мне на
выручку:
- Мой брат утратил ясность рассудка и способность мыслить трезво. Сейчас у
него приступ паранойи, и лучше не приставать к нему с расспросами. Насколько я
понял, вы были на вскрытии?
- Совершенно верно.
- Какое они сделали заключение?
- На основании визуального осмотра трудно сказать наверняка, - ответил я. -
Пока никакой ясности.
- А мазки?
- Я их еще не видел.
- Какое у вас сложилось впечатление?
Я заколебался, но все-таки решил, что темнить не стоит: откровенность за
откровенность.
- По-моему, Карен не была беременна.
- Хмм... - Питер снова почесал живот, потом протянул мне руку. - Очень
занятно, - сказал он.
8
У бордюра возле моего дома стояла здоровенная патрульная машина с
включенной мигалкой. Коротко остриженный и все такой же крутой на вид капитан
Питерсон, привалившись к крылу, наблюдал, как я подъезжаю и торможу на дорожке к
гаражу.
Я вылез из машины и окинул взглядом соседние дома. Их обитатели сгрудились
у окон, привлеченные мерцанием маячка.
- Надеюсь, вам не пришлось долго ждать, - сказал я Питерсону.
- Нет, - с ухмылочкой ответил он. - Я только что подъехал. Постучал в
дверь, но ваша супруга сказала, что вы еще не вернулись, вот я и решил подождать
снаружи.
По его невозмутимой самодовольной физиономии пробегали красные блики от
маячка. Я прекрасно понимал, что капитан не выключил его специально, чтобы
досадить мне.
- Вы по делу?
Питерсон поерзал и опять привалился к машине.
- Вообще-то да. На вас поступила жалоба, доктор Берри.
- Правда? От кого же?
- От доктора Рэнделла.
- Что еще за жалоба? - с невинным видом осведомился я.
- Похоже, вы приставали к членам его семьи. К сыну. Жене. Даже к
однокурсницам его дочери.
- Приставал?
- Так он мне сообщил, - тщательно подбирая слова, ответил Питерсон.
- И что вы ему сказали?
- Сказал, что разберусь.
- И вот вы здесь.
Он кивнул и тускло улыбнулся.
Мигалка начинала действовать на нервы. В конце квартала посреди улицы
остановились двое мальчишек и принялись молча пялиться на нас.
- Я что, нарушил закон? - спросил я.
- Это еще предстоит выяснить.
- Если я нарушил закон, доктор Рэнделл может обратиться в суд. Он может
пойти туда, если убежден, что в состоянии представить доказательства ущерба,
понесенного им в результате якобы совершенных мною действий. Ему это известно,
вам тоже. - Я улыбнулся Питерсону еще более гаденько, чем он мне. - Как,
впрочем, и вашему покорному слуге.
- Может быть, поедем в участок и обсудим это?
Я покачал головой:
- Мне недосуг.
- Я ведь могу задержать вас для допроса.
- Да, - ответил я. - Но это неразумно.
- А может, и вполне разумно.
- Сомневаюсь. Я - частное лицо и действую в рамках прав, предоставленных
законом всем гражданам. Я никому не навязывался, никому не угрожал. Любой
человек, который не хотел говорить со мной, мог этого не делать.
- Вы нарушили границы частных владений, вторглись в жилище Рэнделлов.
- Это произошло случайно. Я заблудился и решил спросить дорогу. Рядом был
большой дом, настолько огромный, что я, разумеется, принял его за учреждение.
Мне и в голову не пришло, что там живут люди.
- Учреждение, говорите?
- Да. К примеру, сиротский приют. Или дом престарелых. Вот я и подъехал,
чтобы узнать, как мне попасть, куда нужно. Представьте себе мое изумление, когда
я совершенно случайно...
- Случайно?
- А вы можете доказать обратное?
Питерсон добродушно хмыкнул. Получилось вполне достоверно.
- Хитрец. Большой хитрец.
- Едва ли, - ответил я. - Кстати, почему бы вам не погасить эту мигалку и
не прекратить привлекать всеобщее внимание? Я ведь тоже могу подать жалобу и
заявить, что полиция не дает мне проходу. Пошлю ее начальнику полицейского
управления, в окружную прокуратуру и мэрию.
Он лениво протянул руку к приборному щитку и выключил маячок. Противное
мигание прекратилось.
- Когда-нибудь, - сказал Питерсон, - все это выйдет вам боком.
- Воистину, - согласился я. - Мне или кому-нибудь другому.
Капитан почесал тыльную сторону ладони, как тогда, в участке.
- Иногда я теряюсь и не знаю, кто вы такой - честный человек или круглый
дурак.
- Может, и то, и другое.
Питерсон задумчиво кивнул.
- Возможно. - Распахнув дверцу машины, он скользнул за руль, а я вошел в
дом. Закрывая за собой дверь, я услышал, как патрульная машина тронулась с
места.
Мне не очень хотелось тащиться на вечеринку с коктейлями, но Джудит
настояла на своем. По пути в Кембридж она спросила:
- Чего он хотел?
- Кто?
- Этот полицейский.
- А... Попытался вывести меня из игры.
- С какой стати?
- Рэнделл пожаловался на домогательства.
- Обоснованно?
- Думаю, да.
Я в двух словах рассказал ей о своих сегодняшних встречах. Выслушав меня,
Джудит проговорила:
- Запутанное дело.
- По-моему, я только скребу по поверхности.
- Думаешь, миссис Рэнделл сочинила про тот чек на три сотни?
- Возможно.
Вопрос Джудит ошеломил меня. Я вдруг понял, что не поспеваю за
стремительным развитием событий. Я не обдумал то, что уже произошло, не
рассортировал факты, не сложил их воедино. Я понимал, что в деле есть неясности
и закавыки, причем немало, но пока не имел случая как следует поразмыслить о
них.
- Как там Бетти?
- Неважно. В сегодняшней газете напечатали статью...
- Правда? Я не видел.
- Маленькая заметочка. Арест врача за незаконный аборт. Никаких
подробностей, только имя. Бетти пару раз звонили какие-то психи.
- Что, плохо дело?
- Да ничего хорошего. Теперь трубку снимаю я.
- Молодчина.
- Бетти храбрится и пытается вести себя так, будто ничего не случилось. Не
знаю, правильно ли она делает, только у нее ничего не получается. Обыденная
жизнь разладилась бесповоротно.
- Ты пойдешь к ней завтра?
- Да.
Я остановил машину в тихом жилом квартале Кембриджа, недалеко от местной
городской больницы. Это был красивый район, застроенный старыми деревянными
особняками; вдоль булыжных тротуаров росли клены. Кембридж во всей красе. Когда
я вылезал из машины, к нам подкатил Хэммонд на своем мотоцикле.
Нортон Фрэнсис Хэммонд III - надежда медицины. Правда, сам он этого не
знает, и слава богу. Будь иначе, он превратился бы в совершенно несносную
личность. Родился Хэммонд в Сан-Франциско, в семье, которую он называет
"поставщиками первоклассного товара". Выглядит он как ходячая реклама
калифорнийского образа жизни. Нортон высок ростом, белокур, загорел и очень
хорош собой. К тому же он прекрасный врач и уже второй год учится в ординатуре в
Мемориалке, где его ценят столь высоко, что не обращают внимания на такие
мелочи, как длинные, до плеч, волосы и лихо закрученные пышные усищи.
Главное достоинство Хэммонда и немногочисленных молодых врачей, подобных
ему, состоит в том, что они ведут борьбу с косностью, не восставая против старой
профессиональной элиты. Хэммонд не стремится шокировать кого-либо своей
шевелюрой, образом жизни или мотоциклом. Ему просто глубоко плевать, что
подумают другие врачи. Благодаря такому отношению к жизни его никто не осуждает.
В конце концов, он знает свое дело. И даже если другим врачам не нравится его
внешний облик, никаких причин жаловаться на Хэммонда у них нет. Вот он и живет
себе спокойно. Да еще и занимается преподаванием, поскольку это входит в
ординаторские обязанности. А значит, он оказывает влияние на молодежь. Вот
почему Хэммонд - надежда медицины.
После Второй мировой войны врачевание претерпело огромные изменения.
Обновление шло как бы двумя волнами. Сначала, в первые послевоенные годы, бурно
расцвели наука, технологии и методики. Врачи стали применять антибиотики, потом
разобрались в электромагнитном балансе организма, изучили строение белка и
работу генов. Достижения эти хоть и лежали главным образом в сфере науки и
технологии, но они до неузнаваемости изменили облик практической, прикладной
медицины. До 1965 года три из четырех наиболее распространенных групп
лекарственных средств - антибиотики, гормоны и транквилизаторы - оставались
главными новациями послевоенных лет. Четвертая группа, анальгетики, была
представлена в основном старым добрым аспирином, синтезированным в 1853 году.
Аспирин - одно из чудес фармацевтики. Он снимает боль, отеки, лихорадку и
аллергию, и при этом никто не может объяснить механизм его действия.
Вторая волна перемен - явление относительно недавнее и скорее общественное,
нежели технологическое. Оно связано с социальной медициной и государственным
врачебным обслуживанием, которые превратились в серьезную помеху. С ними надо
было бороться как с раком или сердечно-сосудистыми заболеваниями. Некоторые
врачи считали, что государственная медицина хуже любого рака, и кое-кто из
молодых коллег разделял это мнение. Но было совершенно ясно, что, нравится это
врачам или нет, им придется оказывать более качественную медицинскую помощь
гораздо большему числу людей, чем когда-либо прежде.
Казалось бы, новаций следовало ждать именно от молодежи. Но в медицине не
все так просто. Молодые врачи постигают премудрости ремесла под руководством
своих пожилых коллег, и зачастую ученик становится точной копией учителя. Кроме
того, в лекарском деле идет война поколений, особенно в наши дни. Нынешние
молодые врачи более образованы и лучше подготовлены, их научные познания
обширнее, чем у старой гвардии. Они задаются гораздо более серьезными вопросами
и не довольствуются простыми ответами. К тому же они с присущей молодежи
пронырливостью стремятся избавиться от пожилых коллег и занять их должности.
Вот почему Нортон Хэммонд слывет незаурядной личностью. Он вершит
революцию, не прибегая к мятежу. Эдакий "безмятежный" переворот.
Хэммонд поставил свой мотоцикл, повесил на колесо замок, любовно похлопал
ладонью по седлу, отряхнул пыль с одежды и мгновение спустя заметил нас с
Джудит.
- О, привет, дети мои! - воскликнул он.
По-моему, он называл своими детьми всех без разбора. Во всяком случае,
такое у меня сложилось впечатление.
- Как поживаешь, Нортон?
- Да все продираюсь сквозь тернии, - он усмехнулся и ткнул меня кулаком в
плечо. - А ты, говорят, вышел на тропу войны. Это правда?
- Не совсем.
- Шрамов пока нет?
- Только пара синяков.
- Повезло, - рассудил Хэммонд. - Надо же, сцепился с самим СК.
- СК? - растерянно переспросила Джудит.
- Старый клистир. Так его прозвали на третьем этаже.
- Рэнделла?
- Кого же еще? - Хэммонд улыбнулся моей жене. - Наша детка решила не
мелочиться.
- Я знаю.
- Говорят, СК мечется по третьему этажу, словно стервятник с перебитым
крылом. Все никак не может поверить, что кто-то пошел против его величества.
- Да, представляю себе эту картину, - сказал я.
- Он в жутком состоянии, - сообщил мне Хэммонд. - Даже напустился на Сэма
Карлсона. Ты знаешь Сэма? Стажер, работает под началом СК, роется в отбросах
"высокой хирургии". Старый клистир числит его в любимчиках, и никто не понимает
почему. Говорят, потому что он тупой, этот Сэм. Ослепительно, убийственно,
пугающе, непроходимо тупой.
- Неужели? - спросил я.
- Эту тупость невозможно описать словами, - продолжал Хэммонд. - Но и Сэму
вчера досталось. Он сидел в кафетерии, поедая бутерброд с цыпленком и салатом
(несомненно, он долго выяснял у официанток, что такое цыпленок), и тут входит
СК. Видит Сэма и спрашивает: "Чем это вы занимаетесь?" А Сэм и отвечает: "Ем
бутерброд с салатом и цыпленком". - "И за каким чертом?" - говорит СК.
- Ну а Сэм что?
Хэммонд расплылся в улыбке.
- По сообщениям из надежного источника, Сэм ответил: "Не знаю, сэр", -
после чего бросил свой бутерброд и вышел вон.
- Голодный?
Хэммонд расхохотался.
- Вероятно. - Он покачал головой. - Но не надо осуждать СК. Он прожил в
Мемориалке лет сто, и за все это время у него ни разу не было никаких
неприятностей. А теперь, когда идет охота за черепами, и его дочь...
- Охота за черепами? - переспросила Джудит.
- Да что же это такое? Или институт сплетни лежит в руинах? Обычно жены
первыми узнают все новости. В Мемориалке ад кромешный. А все из-за больничной
аптеки.
- Какая-то недостача? - предположил я.
- Вот именно.
- Что пропало?
- Чертова уйма ампул с морфием. Этилморфина гидрохлорид. Он в три-пять раз
забористее, чем сульфат морфия.
- Когда это случилось?
- На прошлой неделе. Аптекаря чуть удар не хватил. Зелье увели в обеденный
перерыв, пока он тискал какую-то медсестру.
- Чем кончились поиски? - спросил я.
- Ничем. Больницу перевернули вверх дном, но без толку.
- А прежде такое бывало?
- Кажется, да. Несколько лет назад. Но тогда сперли всего две ампулы, а на
этот раз взяли по-крупному.
- Какой-нибудь фельдшер?
Хэммонд пожал плечами:
- Это мог быть кто угодно. Лично я думаю, что зелье взяли на продажу:
слишком уж много унесли. И очень рисковали. Как ты думаешь, можно ли вот так
запросто забрести в амбулаторное отделение Мемориалки и спокойно вынести под
мышкой коробку, набитую склянками с морфием?
- Нет, думаю, что нельзя.
- Чертовски дерзкий малый.
- И куда ему столько?
- Вот именно. Поэтому я и думаю, что морфий взяли на продажу. Это было
тщательно подготовленное похищение.
- Значит, кто-то со стороны?
- Ну, наконец-то! Это самый интересный вопрос. В больнице считают, что
дельце провернул один из работников.
- А улики?
- Ни единой.
Мы поднялись на крыльцо дома.
- Это очень, очень интересно, Нортон.
- Да уж надо думать.
- У вас там кто-нибудь сидит на игле?
- Из персонала? Нет. Говорят, одна девчонка из кардиологии ширялась
амфитамином, но с год назад бросила. Тем не менее ее взяли в оборот. Раздели,
искали следы уколов. Ничего не нашли.
- А как насчет...
- Врачей?
Я кивнул. Врачи и наркомания - запретная тема. Не секрет, что среди нашего
брата есть любители зелья. Как не секрет и то, что врачи довольно часто кончают
самоубийством. Психиатры, например. Самоубийц среди них в десять раз больше, чем
среди людей, не связанных с медициной. В пропорции, разумеется. Гораздо менее
известен классический синдром врача-отца, когда сын наркоман, а отец снабжает
его зельем. И оба довольны. Но говорить о таких вещах не принято.
- Насколько мне известно, врачи ни при чем, - ответил Нортон.
- Никто не увольнялся? Может, медсестра или секретарша?
Хэммонд усмехнулся.
- Что-то ты больно суетишься.
Я пожал плечами.
- Думаешь, тут есть связь с гибелью девушки?
- Не знаю.
- Вряд ли это звенья одной цепи, - сказал Хэммонд. - Но мысль интересная.
- Да.
- Чисто теоретически.
- Разумеется.
- Я позвоню тебе, если что-нибудь выясню, - пообещал он.
- Да уж, будь добр, - пробормотал я.
Мы подошли к двери. Из дома доносились звуки, сопутствующие любой веселой
вечеринке - звон бокалов, смех и гвалт.
- Желаю успеха в битве, - сказал Хэммонд. - Надеюсь, ты победишь.
- Я тоже надеюсь.
- Так и будет. Только не бери пленных.
Я улыбнулся.
- Это противоречит Женевской конвенции.
- Ничего. Война-то совсем крошечная.
Хозяином вечеринки был Джордж Моррис, старший стажер терапевтического
отделения Линкольновской больницы. Он уже заканчивал стажировку и готовился
открыть частную практику, так что сегодня Моррис, можно сказать, устраивал себе
"отходную".
И устраивал очень славно. Он сумел создать ненавязчивый уют, который, надо
полагать, едва ли был ему по карману. Мне вспомнились банкеты промышленников,
запускавших в производство новые изделия. В каком-то смысле именно это и делал
сейчас Моррис.
Двадцативосьмилетний Джордж был женат, растил двоих детей и сидел по уши в
долгах. Впрочем, любой врач в его положении задолжал бы не меньше. Ему
предстояло выбиваться в люди, а для этого нужны пациенты. Коллеги-поставщики.
Консультации. Иными словами, он нуждался в добром отношении уважаемых местных
врачей - вот почему созвал в гости две сотни эскулапов и начинил их лучшими
бутербродами, какие только нашлись в ближайшем ресторане, да еще нагрузил под
завязку самой дорогой выпивкой.
Я был польщен приглашением на это сборище. Что проку Моррису в
патологоанатоме? Мы возимся с трупами, а трупы не надо направлять к узким
специалистам. Джордж позвал Джудит и меня, потому что считал нас своими
друзьями. По-моему, на этой вечеринке мы были его единственными приятелями.
Я оглядел комнату. Здесь собрались заведующие отделениями почти всех
крупных больниц Бостона. И стажеры с супругами. Женщины сбились в кучку в уголке
и болтали о детях. Врачи тоже держались вместе, в зависимости от специальности и
места работы. Забавно было наблюдать такое четкое профессиональное размежевание.
В одном углу Эмери доказывал преимущества малых доз йода-131 при
гипертериозе; в другом Джонстон рассуждал о печеночном давлении; в третьем
Льюистон, по своему обыкновению, бормотал о бесчеловечности электрошоковой
терапии при лечении депрессий. Из девичьего уголка то и дело долетали словечки
типа "прививка" или "ветрянка".
Джудит стояла рядом со мной. В голубом платье с открытой спиной она
выглядела совсем юной. Джудит сноровисто заправлялась шотландским виски (она
любила пить залпом) и, кажется, готовилась примкнуть к компании докторш.
- Иногда мне хочется, чтобы они говорили о политике, - сказала она. - О чем
угодно, только не о медицине.
Я улыбнулся, вспомнив изречение Арта о том, что врачи "бесполитичны". Он
имел в виду, что они политически безграмотны. Арт говорил, что врачи не только
не имеют четких политических убеждений, но и не способны их иметь.
"У них, как у военных, - сказал он однажды. - Политические пристрастия -
признак непрофессионализма". Арт, по своему обыкновению, преувеличивал, но доля
истины в его словах была.
Я думаю, что Арт любит сгустить краски, ему нравится злить, шокировать
...Закладка в соц.сетях
