Жанр: Боевик
Экстренный случай
...е лицо рукавом и сказал:
- Ну, вот и все.
- Да, - ответил я.
Он стоял рядом, но голос его звучал глухо и будто издалека. Все окружающее
вдруг показалось мне какой-то бессмыслицей, утратило всякое значение. Люди вдруг
сделались маленькими и бледными. Боль накатывала резкими волнами. Один раз я
даже был вынужден остановиться и отдохнуть.
- В чем дело? - спросил Хэммонд.
- Ничего, просто устал.
Он кивнул:
- Ну вот, все позади. Ты должен быть доволен.
- А ты?
Мы вошли в "конференц-зал" - тесную каморку, где стояли стол и два стула, а
на стенах висели памятки, что делать в экстренных случаях - при геморрагическом
шоке, отеке легких, ожогах, переломах. Мы сели, и я закурил сигарету; моя левая
рука совсем ослабла, я едва сумел чиркнуть зажигалкой.
Несколько минут Хэммонд разглядывал памятки. Наконец, после долгого
молчания, он спросил:
- Выпить хочешь?
- Да.
Меня тошнило, я был зол и чувствовал омерзение. Вероятно, глоток спиртного
поможет избавиться от этих ощущений. Или, наоборот, усугубит их.
Хэммонд открыл шкафчик и достал из его недр плоскую флягу.
- Водка, - сказал он. - Для экстренных медицинских надобностей. Никакого
запаха.
Отвернув крышку, он припал к горлышку, затем протянул флягу мне.
- Господи, - сказал он, пока я пил. - Ширнулся, словил кейф, упал замертво.
Вот и вся жизнь. Господи.
- Да, нечто в этом роде, - согласился я, возвращая ему флягу.
- И ведь славная девчонка.
- Да.
- И еще это плацебо. Устроил ей "ломку" при помощи воды, водой же и снял.
- Ты знаешь, как это бывает.
- Да, она просто поверила тебе.
- Вот именно, - ответил я. - Поверила. Я посмотрел на памятки,
иллюстрирующие схему обработки порезов и диагностики внематочной беременности.
Когда мой взгляд наткнулся на строки, повествующие о нарушениях менструального
цикла и пульсирующей боли в правой нижней четверти живота, буквы начали
расплываться.
- Джон.
Я не сразу сообразил, что Хэммонд обращается ко мне. Я даже услышал его не
сразу. Хотелось спать. Я едва соображал и двигался, как муха в патоке.
- Джон!
- Что? - Мой голос звучал глухо, как в склепе. Я слышал эхо.
- Ты как?
- Нормально.
"Нормально.., нормально.., нормально..." - повторило эхо. Я был как во сне.
- У тебя ужасный вид.
- Все хорошо...
"Хорошо.., хорошо.., хорошо..."
- Джон, не сходи с ума.
- Я не схожу, - ответил я и смежил тяжелые веки; они тотчас слиплись. - Я
радуюсь.
- Радуешься?
- Что?
- Ты радуешься?
- Нет, - ответил я. Хэммонд нес какую-то околесицу. Голос его звучал
истошно и пискливо, как у младенца. - Нет, - повторил я. - Не схожу я с ума.
- Джон...
- Перестань называть меня Джоном.
- Но это твое имя, - напомнил мне Нортон. Он встал. Наблюдая его
замедленные, как у лунатика, движения, я почувствовал дикую усталость. Хэммонд
сунул руку в карман, достал фонарик и осветил мое лицо. Я отвернулся. Яркий луч
резанул глаза. Правый даже заболел.
- Посмотри на меня! - Голос прозвучал громко и властно. Так злобно и
раздраженно обычно орут сержанты на плацу.
- Отстань, - сказал я.
Чьи-то сильные пальцы. Крепко держат голову. Свет бьет в глаза.
- Кончай, Нортон.
- Не шевелись, Джон.
- Кончай. - Я закрыл глаза. Ну и усталость. Какая же усталость. Вот бы
уснуть и не просыпаться миллион лет. И видеть дивный сон про прибой и песчаный
пляж, про медленные волны и их мягкий протяжный шелест. Как они накатывают,
унося прочь всю грязь.
- Все в порядке, Нортон. Я просто...
- Не шевелись, Джон.
"Не шевелись, Джон. Не шевелись, Джон. Не шевелись, Джон".
- Ради бога, Нортон...
- Замолчи.
"Замолчи. Замолчи. Замолчи".
Он достал свой резиновый молоточек и принялся постукивать меня по коленям.
Мои ноги задергались, и я почувствовал раздражение, мне сделалось щекотно.
Хотелось спать. Крепко-крепко спать.
- Нортон, сукин ты сын...
- Замолчи. Ты не лучше любого из них.
"Любого из них. Любого из них. Любого из них".
Любого из кого? Интересный вопрос. Сон медленно наползал на сознание.
Какие-то гибкие, будто резиновые пальцы коснулись век, заставили их
сомкнуться...
- Я устал.
- Знаю. Вижу.
- Зато я.., ничего не вижу.
"Ничего. Не вижу".
Я попытался открыть глаза.
- Кофе.., надо выпить кофе.
- Нельзя, - ответил Хэммонд.
- Дай мне плод, - попросил я и тотчас удивился. С чего бы вдруг? Что за
несусветная чушь? Или не чушь? Или чушь? Поди разбери. Ничего не поймешь. Правый
глаз разболелся. И головная боль стекала туда, к этому чертову правому глазу.
Как будто в череп забрался лилипут и бил молоточком по глазному дну.
- Маленький человечек, - сказал я.
- Что?
- Ну, человечек. Маленький, - объяснил я. Неужто непонятно? Неужто Нортон -
такой тупица? Все же ясно. Разумное высказывание разумного человека. И Нортон
просто разыгрывает меня. Дурачком прикидывается.
- Джон, - сказал он, - ну-ка, сосчитай от ста до единицы. Можешь? А вычти
из ста семь. Получается?
Я призадумался. Задачка была не из легких. Я представил себе лист бумаги,
белый и глянцевый, и лежащий на нем карандаш. Сто минус семь. Так, теперь
проведем черту, чтобы сподручнее было вычитать...
- Девяносто три.
- Молодец. Продолжай.
Это было еще сложнее Понадобился чистый лист, и исписанный пришлось
вырвать. Так я и сделал. И тотчас забыл, что там написано. Уф, хитрая задачка. С
подвохом.
- Давай, Джон. Девяносто три.
- Девяносто три минус семь... - Я помолчал. - Восемьдесят пять. Нет,
восемьдесят шесть.
- Продолжай.
- Семьдесят девять.
- Правильно.
- Семьдесят три. Нет, семьдесят четыре... Нет-нет, погоди-ка.
Я отрывал листки и не мог остановиться. Ну и задание! Труднее не бывает. Я
совсем растерялся. До чего же трудно сосредоточиться.
- Восемьдесят семь.
- Нет, не правильно.
- Восемьдесят пять.
- Джон, какой нынче день?
- День?
Что за глупый вопрос! Видать, Нортону пришла охота подурачиться. Какой
нынче день?
- Нынче у нас - сегодня, - ответил я.
- Число?
- Число?
- Да, число.
- Май, - сообщил я ему. - Вот какое теперь число.
- Джон, где ты находишься?
- В больнице, - ответил я, взглянув на свой белый халат. Я лишь чуть-чуть
разомкнул веки, потому что они сделались очень тяжелыми. Голова шла кругом, и
свет резал глаза. Хоть бы этот Нортон заткнулся и не мешал мне спать. Как я
жаждал сна. Как нуждался в нем. Как я устал.
- В какой больнице?
- В больнице.
- В какой?
- Э... - я забыл, что хотел сказать. Боль пульсировала в правом глазу,
захлестывала лоб, всю правую сторону головы. Жуткая, лютая боль. Бум-бум-бум.
- Подними левую руку, Джон.
- Что?
- Подними левую руку, Джон.
Я слышал его голос, понимал слова, но они казались мне сущим бредом, не
стоящим внимания. Какой дурак станет слушать эту белиберду?
- Что?
А потом я почувствовал какую-то дрожь над правым ухом. Странную и смешную
дрожь. Я открыл глаза и увидел девушку. Она была очень мила, вот только
вытворяла со мной нечто непонятное. С моей головы падали какие-то бурые пушистые
штуковины. Падали медленно и плавно. Нортон смотрел на них и что-то громко
говорил, но я не разбирал слов. Я почти спал. Однако все это было так странно...
Потом я почувствовал мыльную пену. Потом - бритву. Я посмотрел на нее, и меня
вдруг начало мутить. Блевотина хлынула фонтаном прямо на белый халат, и я
услышал, как Нортон говорит:
- Заканчивайте. Быстрее. Пора!
А потом они притащили какое-то сверло. Я видел его лишь мельком, потому что
у меня слипались глаза, и снова затошнило. Помню только, как успел произнести:
- Чур, никаких дырок в голове...
Я выговорил эти слова медленно, важно и очень отчетливо.
Или мне так показалось?
ПЯТНИЦА, СУББОТА И ВОСКРЕСЕНЬЕ. 14,15,16 ОКТЯБРЯ
1
Я чувствовал себя так, словно кто-то хотел оттяпать мне голову, но не сумел
довести дело до конца. Очнувшись, я тотчас вызвал медсестру и потребовал еще
морфия. Она улыбнулась мне как слишком привередливому пациенту и сказала, что
больше нельзя. Тогда я предложил ей катиться к чертям собачьим. Это ей не очень
понравилось. Впрочем, и я не был в восторге от нее.
Подняв руку, я нащупал повязку на голове и отпустил по этому поводу
несколько замечаний, которые тоже не понравились медсестре, и она убралась
восвояси. А вскоре пришел Нортон Хэммонд.
- Парикмахер ты никудышный, - заметил я, продолжая ощупывать голову.
- А по-моему, неплохая стрижка.
- Сколько дыр просверлили?
- Три. Все на темени, с правой стороны. Крови было прилично. Ты что-нибудь
помнишь?
- Нет, - ответил я.
- Ты клевал носом, блевал; один зрачок расширился. Мы не стали дожидаться
рентгена.
- Ладно. Когда я отсюда выберусь?
- Дня через три. Самое большее - четыре.
- Ты что, издеваешься?
- Гематома чревата, - напомнил он мне. - Ты должен отлежаться.
- У меня есть выбор?
- Господи, не зря же говорят: нет пациента хуже, чем врач.
- Дай еще морфию, - попросил я.
- Нельзя.
- А дарвона можно?
- Нет.
- Аспирин?
- Ладно, - уступил Хэммонд. - Этой дряни не жалко.
- А ты не подсунешь мне прессованную сахарную пудру?
- Думай, что говоришь, не то позову консультанта из психиатрии.
- Не посмеешь.
Хэммонд только усмехнулся и был таков. Я немного подремал, а потом пришла
Джудит. Какое-то время она делала вид, будто сердится на меня, но надолго ее не
хватило. Я объяснил жене, что в случившемся нет моей вины, и она назвала меня
чертовым дурнем, а потом поцеловала.
Чуть позже нагрянули легавые, и мне пришлось притвориться спящим. Вечером
сиделка принесла газеты, и я стал искать заметку об Арте. Увы, таковой не
нашлось. Только несколько бульварных статеек об Анджеле Хардинг и Романе Джонсе,
и больше ничего. Потом снова пришла Джудит и сообщила, что у Бетти и детей все
хорошо, а Арта освободят завтра.
Я сказал, что это очень добрая весть, и Джудит улыбнулась.
В больнице у человека исчезает чувство времени. Дни сливаются в один. Вам
измеряют температуру, вас кормят, вас осматривает врач, потом снова появляется
градусник... Вот, собственно, и все. Меня навестили Сандерсон, Фриц, еще
несколько человек. В том числе и полицейские. На сей раз мне не удалось
прикинуться спящим, и я рассказал им все, что знал. Полицейские внимательно
слушали и даже делали какие-то записи. К вечеру второго дня мне стало получше. В
голове прояснилось, слабость начала проходить. О чем и сообщил Хэммонду. Но он
лишь хмыкнул и посоветовал мне полежать еще сутки.
После обеда меня навестил Арт Ли. По своему обыкновению, он криво
ухмылялся, но выглядел очень усталым. И постаревшим.
- Привет, - сказал я. - Ну что, приятно снова почувствовать себя свободным
человеком?
- Приятно, - согласился он, стоя в изножье кровати и покачивая головой. -
Тебе очень больно?
- Теперь уже нет.
- Жаль, что так вышло.
- Все в порядке. Это даже было занятно. Первая эпидуральная гематома в моей
жизни.
Я умолк. Мне хотелось задать ему один вопрос. Я успел многое обдумать,
выругать себя за уйму дурацких ошибок, допущенных по ходу дела. Я знал, что
самая большая моя оплошность - вызов репортера из "Глоб". Не стоило мне тащить
его в дом Ли. Это была огромная глупость. Но не единственная. Вот почему меня
так и подмывало задать Арту один вопрос.
Но я не стал этого делать. А лишь сказал:
- Надо полагать, полиция разложила все по полочкам.
Арт кивнул.
- Роман Джонс заставил Анджелу сделать аборт Карен. Когда ты
заинтересовался им, он отправился домой к Анджеле, вероятно, чтобы убить ее.
Решив, что за ним следят, Джонс затаился и устроил тебе западню, после чего
пошел к девушке и принялся гоняться за ней с бритвой. Бритвой же он и полоснул
тебя по лбу.
- Очень мило.
- Анджела схватила кухонный нож и начала сопротивляться. Даже поцарапала
Джонса. Представляю себе эту захватывающую сцену. Парень с бритвой и девка с
тесаком. В конце концов Анджела изловчилась огреть его стулом и выпихнуть из
окна.
- Это она так сказала?
- Похоже, что да.
Я кивнул. Мы молча переглянулись.
- Спасибо тебе за помощь, - сказал наконец Арт.
- Всегда к твоим услугам. Но уверен ли ты, что я и впрямь помог?
Арт улыбнулся:
- Я же на свободе.
- Я не то имел в виду.
Он передернул плечами и присел на край кровати.
- Огласка - не твоя вина. Кроме того, Бостон уже начал мне надоедать. Я
созрел для переезда.
- Куда подашься?
- Я думаю, обратно в Калифорнию. Пришла охота пожить в Лос-Анджелесе.
Может, приму роды у какой-нибудь кинозвезды.
- У кинозвезд не бывает детей, - сказал я. - У них все больше агенты.
Арт рассмеялся. Какое-то мгновение это был так хорошо знакомый мне смех
человека, услышавшего забавную шутку и уже успевшего придумать достойный ответ,
а оттого очень довольного собой. Но лишь мгновение. Арт хотел что-то сказать, но
быстро закрыл рот и уставился в пол. Смех оборвался.
- Ты побывал на работе? - спросил я.
- Забежал, чтобы прикрыть лавочку. Я уже готовлюсь к переезду.
- Когда отбываете?
- На следующей неделе.
- Так скоро?
Арт передернул плечами:
- Не имею ни малейшего желания задерживаться здесь.
- Да, могу себе представить, - согласился я.
Полагаю, что все последующие события - результат охватившей меня злости.
Дело было препоганое, смрадное и мерзкое, и мне следовало попросту отойти в
сторону, оставить людей в покое и все забыть. Не было никакой нужды продолжать
это бессмысленное расследование. Но когда Джудит сказала, что хочет устроить Ли
прощальную вечеринку, я ответил: нет, Арту это не понравится.
После чего моя злость сделалась еще сильнее.
На третий день я принялся канючить, да так, что Хэммонд в конце концов
согласился выписать меня. Подозреваю, что моему освобождению способствовали и
жалобы медсестер. В общем, в три часа десять минут пополудни меня спровадили.
Джудит привезла мне кое-какую одежду, и мы поехали домой. По пути я сказал жене:
- Сверни направо, когда доедешь до угла.
- Зачем?
- Я должен заглянуть в одно место.
- Джон...
- Не надо, Джудит. Всего на несколько минут.
Она нахмурилась, но свернула направо, как я и просил, а затем,
руководствуясь моими указаниями, проехала через Маячный холм к улице, где жила
Анджела Хардинг. Перед домом стояла патрульная машина, на втором этаже у двери
квартиры топтался полицейский.
- Я доктор Берри из лаборатории Мэллори, - представился я. - Вы уже взяли
образцы крови?
Полицейский растерялся.
- Какие образцы?
- Соскобы с кровавых пятен в комнате. Сухие образцы. Для анализа на
двадцать шесть различных факторов.
Полицейский недоуменно покачал головой.
- Доктор Лазар просил меня проверить, - сказал я.
- Я об этом ничего не знаю, - ответил полицейский. - Вчера приходили какието
медэксперты, может, они и проверили.
- Нет, - сказал я. - Вчера были дерматологи.
- А.., ну что ж, тогда смотрите. - Он открыл дверь. - Только ничего не
трогайте, они еще не сняли отпечатки пальцев.
Я вошел в квартиру. Тут царил кавардак, мебель была перевернута, на
кушетках и столах виднелись пятна крови. Трое криминалистов снимали отпечатки
пальцев. Один из них посмотрел на меня.
- Нужна помощь?
- Да, - ответил я. - Стул...
- Вон он, - криминалист указал большим пальцем на стул в углу. - Только не
прикасайтесь.
Я подошел и осмотрел дешевый деревянный кухонный стул непонятного цвета. Он
был не очень тяжелый, но довольно прочный. На одной из ножек запеклась кровь.
Я взглянул на криминалистов.
- Вы его уже проверили?
- Да. Странное дело: в этой комнате сотни отпечатков. Тут побывали десятки
людей. Нам и за год не разобраться, где чьи пальчики. Но на этом стуле и на
ручке двери снаружи не было ни одного отпечатка.
- Как это?
Криминалист пожал плечами:
- Все стерто.
- Стерто?
- Да. Кто-то прошелся тряпкой по стулу и наружной ручке. Все остальное не
протерто. Даже нож, которым она пилила запястья.
Я кивнул.
- Кровь уже брали?
- Да, приехали и уехали.
- Хорошо, - сказал я. - Можно позвонить? Надо связаться с лабораторией.
Он снова пожал плечами:
- Звоните.
Я снял трубку и набрал номер метеостанции. Услышав голос, я сказал:
- Доктора Лазара, пожалуйста.
- ..прохладно и солнечно, пятьдесят пять градусов, к вечеру возможна
переменная облачность...
- Фред? Это Джон Берри, я звоню из ее квартиры.
- ..вероятность ливневых дождей - пятьдесят процентов...
- Да, говорят, образцы взяли. Ты уверен, что их еще не привезли?
- ..завтра - ясно, понижение температуры до сорока...
- Ага, понятно. Хорошо, хорошо. Ладно. До встречи.
- ..ветер восточный, пятнадцать миль в час...
Я положил трубку и повернулся к криминалистам.
- Спасибо.
- Не за что.
Никто из них даже не заметил, как я ушел. Впрочем, им было все равно. Они
просто исполняли свои служебные обязанности. Не исключено, что уже в сотый раз.
Обычная работа.
ПОНЕДЕЛЬНИК, 17 ОКТЯБРЯ
В понедельник я пребывал в дурном расположении духа и почти все утро дул
кофе, курил сигареты и морщился от мерзкой горечи во рту, непрерывно повторяя
себе, что можно все бросить, забыть, и никому от этого не будет ни холодно ни
жарко. Дело закрыто. Я не мог помочь Арту, не мог ничего исправить.
Единственное, что я мог, так это нагадить еще больше.
Кроме того, Уэстон ни в чем не виноват. Ну, скажем, почти не виноват. Во
всяком случае, он - последний человек, на которого я мог пенять. К тому же
Уэстон уже старик.
И нечего зря тратить время. Попивая кофе, я все время повторял про себя эту
фразу: нечего зря тратить время.
И все-таки ничего не мог с собой поделать. Незадолго до полудня я подкатил
к корпусу Мэллори и отправился в кабинет Уэстона. Он рассматривал в микроскоп
какие-то образцы и сообщал о своих находках маленькому диктофону, стоявшему на
столе. Когда я вошел в кабинет, Уэстон умолк.
- Привет, Джон. Зачем пожаловали?
- Как самочувствие? - спросил я.
- Мое? - Он усмехнулся. - Прекрасно. А вы как? - Уэстон взглянул на мою
перебинтованную голову. - Наслышан о ваших похождениях.
- Я здоров, - ответил я.
Входя в кабинет, я заметил, как Уэстон поспешно спрятал руки под стол.
Теперь я не мог видеть их.
- Болят? - спросил я.
- Что?
- Руки болят?
Он недоуменно уставился на меня. Во всяком случае, попытался, но ничего не
вышло. Я кивнул, и Уэстон положил руки на столешницу. Два пальца на левой кисти
были перевязаны.
- Порезались?
- Да. Совсем неуклюжий стал. Шинковал луковицу.., помогал на кухне...
Царапина. Но все равно неприятно. И неловко. При моем стаже я просто обязан
уметь пользоваться ножом.
- Повязку сами накладывали?
- Да. Порез-то пустячный.
Я устроился в кресле напротив и закурил, чувствуя кожей пытливый взгляд
Уэстона. Затянулся, выдул струю дыма в потолок. Уэстон оставался невозмутимым, и
это усложняло мою задачу. Впрочем, он действовал сообразно обстоятельствам.
Вероятно, на его месте я поступил бы так же.
- У вас ко мне какое-то дело? - осведомился Уэстон.
- Да.
Мы немного посидели, разглядывая друг дружку. Наконец Уэстон отодвинул
микроскоп и выключил диктофон.
- Это как-то связано с диагнозом Карен Рэнделл? - спросил он. - Я слышал,
вы интересовались.
- Да, - ответил я.
- Вы успокоитесь, если образцы посмотрит еще кто-нибудь? Скажем, Сандерсон?
- Сейчас это не имеет большого значения, - ответил я. - Во всяком случае, с
точки зрения закона.
- Наверное, вы правы, - согласился Уэстон.
Снова воцарилось молчание. Мы долго разглядывали друг друга. Я никак не мог
придумать, с чего начать разговор. Но безмолвие было невыносимо.
- Стул вытерли, - сказал я. - Вы знали об этом?
Уэстон на миг свел брови, и я испугался, что он прикинется дурачком. Но
нет. Мой старый друг кивнул.
- Да. Она обещала вытереть его.
- И дверную ручку тоже.
- Да. И дверную ручку.
- Когда вы пришли к ней?
Уэстон вздохнул:
- Было уже поздно. Я засиделся в лаборатории и возвращался домой. По дороге
решил проведать Анджелу. Я делал это довольно часто. Заезжал на несколько минут,
чтобы посмотреть, как она там.
- Вы лечили ее от наркомании?
- То есть поставлял ли я ей зелье?
- То есть лечили вы ее или нет?
- Нет. Я знал, что не справлюсь. Конечно, я подумывал об этом, но в конце
концов решил, что только испорчу дело. Я уговаривал Анджелу полечиться, но... -
Он пожал плечами.
- Итак, вы навещали ее, когда была возможность.
- В самые трудные времена. Это все, что я мог сделать.
- А что было в четверг вечером?
- Когда я пришел, он уже был там. Я слышал возню и крики, поэтому открыл
дверь. И увидел, как он гоняется за Анджелой с бритвой в руке. Она отбивалась
длинным ножом для резки хлеба. Джонс хотел убрать Анджелу, потому что она была
свидетелем. Он все время повторял вполголоса: "Ты свидетель, крошка". Я точно не
помню, что произошло потом. Я любил Анджелу. Он что-то сказал мне и полез на
меня с бритвой. У него был ужасный вид, потому что Анджела уже успела порезать
его. Во всяком случае, одежду.
- И вы схватили стул.
- Нет, я отступил. Тогда он снова бросился на Анджелу, повернувшись ко мне
спиной. В этот миг я и схватил стул.
Я указал на его руку:
- А порезы?
- Не помню. Наверное, он меня достал. Когда я вернулся домой, то увидел
маленькую прореху на рукаве пальто. Но не помню, как она появилась.
- После удара стулом...
- Он рухнул. Потерял сознание.
- И что вы сделали?
- Анджела испугалась за меня, велела уходить и обещала обо всем
позаботиться. Она очень боялась, что я окажусь замешанным. И я...
- И вы ушли, - закончил я за него.
- Да, - ответил Уэстон, глядя на свои руки.
- Роман был мертв?
- Я толком не понял. Он упал возле окна. Наверное, Анджела просто вытолкала
его, а потом стерла отпечатки. Но точно не знаю.
Я смотрел на его морщинистое лицо, белые седые волосы и вспоминал, как он
учил меня, как немилосердно гонял на занятиях, как нахваливал. Как я уважал его.
Как по четвергам он водил стажеров в бар возле больницы, угощал выпивкой и
увлекательной беседой, как в свой день рождения непременно приносил в больницу
большущий торт и оделял всех, кто работал на нашем этаже. Я вспоминал его шутки,
радости и горести, пережитые вместе, вопросы и ответы, долгие часы в анатомичке,
открытия и сомнения...
- Ну вот, собственно, и все, - с грустной улыбкой сказал Уэстон.
Я закурил новую сигарету. При этом я сложил ладони лодочкой и низко склонил
голову, хотя воздух в комнате был совершенно неподвижен. Духота стояла, как в
оранжерее, где растут особенно нежные цветы.
Уэстон не стал ни о чем спрашивать. В этом не было нужды.
- Вы могли бы заявить, что защищались, - сказал я.
- Да, - медленно и очень тихо ответил он. - Мог бы.
Осеннее солнышко озаряло голые ветви деревьев на Массачусетс-авеню. Когда я
спускался по ступеням крыльца, мимо проехала карета "Скорой помощи". Я успел
заметить, что на носилках лежит человек, и санитар прижимает к его лицу
кислородную маску. Черт, я не разглядел, даже не понял, мужчина это или женщина.
Несколько прохожих остановились и посмотрели вслед машине. На их лицах
читалась тревога, смешанная с любопытством и состраданием. Постояв несколько
секунд в глубоком раздумье, люди шли дальше своей дорогой.
Наверняка они гадали, кого привезли в отделение неотложной помощи, чем
болен этот человек, выйдет ли из больницы на своих двоих. Разумеется, они не
знали ответов на эти вопросы. Зато я знал.
На крыше "Скорой помощи" мерцал маячок, но сирена молчала. Машина ехала
медленно, почти лениво. Значит, состояние пациента, которого она везла, не
вызывало опасений.
Или он уже мертв.
На какое-то мгновение меня охватило странное любопытство. Я почувствовал
себя едва ли не обязанным тотчас отправиться в приемный покой и выяснить, кого
туда привезли и каковы виды на будущее этого человека.
Но я не пошел туда. Я сел в машину и поехал домой; мне очень хотелось
изгнать из памяти эту картину - медленно ползущую по улице карету "Скорой
помощи". Ведь таких машин миллионы. И пациентов тоже миллионы. И больниц на
свете черт-те сколько.
В конце концов образ потускнел и исчез. И мне сразу стало легче.
Закладка в соц.сетях
