Жанр: Боевик
Экстренный случай
...угадать.
- На кровати?
- Черта с два! Обратите внимание на трупные пятна. Тело вообще не лежало,
оно находилось в сидячем положении и с наклоном.
Хендрикс снова взглянул на труп и в очередной раз покачал головой.
- Ее нашли в сточной канаве, - продолжал Гаффен. - На Чарльстон-стрит, в
двух кварталах от Поля брани. В сточной канаве.
- О ..
- Ну-с, теперь-то вы сможете определить происхождение этих штуковин? -
спросил Гаффен.
Хендрикс опять покачал головой. Это могло продолжаться до бесконечности, и
Гаффен не преминул бы извлечь из своей забавы максимум удовольствия. Поэтому я
откашлялся и сказал:
- Вообще-то, Хендрикс, это крысиные укусы. Их ни с чем не спутаешь: крысы
сначала прокалывают кожу клыками, а потом отрывают клиновидные полоски ткани.
- Крысиные укусы... - еле слышно повторил Хендрикс.
- Век живи - век учись, - назидательным тоном изрек Гаффен и взглянул на
часы. - Мне пора на патоисследование. Рад был повидаться, Джон. - Он стянул
перчатки, вымыл руки и снова повернулся к Хендриксу.
Тот все еще таращился на пулевые ранения и укусы.
- Неужели она пять часов просидела в сточной канаве?
- Да.
- И полиция ее не нашла?
- В конце концов нашла.
- Кто же ее так уделал?
Гаффен прыснул.
- Это вы мне скажите. У нее поражение слизистой оболочки рта, сифилис на
начальной стадии. Она лежала в нашей больнице. Пять раз воспалялись трубы, с
этим она тоже лежала у нас. Когда ее нашли, в лифчике оказалось сорок долларов.
- Гаффен взглянул на Хендрикса, покачал головой и ушел.
Когда мы остались вдвоем, Хендрикс сказал:
- И все-таки я не понимаю. Она что, была проституткой?
- Да, - ответил я. - И ее застрелили. А потом она пять часов провалялась в
сточной канаве, где ее грызли крысы.
- О!
- Такое случается, - добавил я. - И весьма часто.
Открылась дверь, и в прозекторскую въехала каталка с накрытым простыней
телом. Санитар взглянул на нас и спросил:
- Вы вскрываете Рэнделл?
- Да, - ответил Хендрикс.
- На какой стол ее положить?
- На средний.
Санитар подкатил тележку поближе и переместил тело на стальной стол.
Сначала - голову, потом ноги. Труп уже успел окоченеть. Санитар снял простыню,
ловко сложил ее и бросил на тележку.
- Надо расписаться, - сказал он, протягивая Хендриксу бланк.
Хендрикс поставил свою подпись.
- Я не очень в этом разбираюсь, - признался он мне. - Во всяких там
полицейских делах. Я только однажды работал для властей. Производственная
травма. Рабочему проломило голову, и он помер. Но сегодняшний случай мне в
диковинку.
- Почему вас назначили на это вскрытие? - спросил я.
- Наверное, просто не повезло. Я слышал, что вскрывать должен был Уэстон,
но, наверное, он отказался.
- Лиланд Уэстон?
- Он самый.
Уэстон был главным патологоанатомом Городской больницы. Прекрасный старикан
и, вероятно, лучший из бостонских специалистов.
- Ну что, начнем, пожалуй, - предложил Хендрикс.
Он подошел к раковине и приступил к долгой кропотливой процедуре мытья рук.
Меня всегда раздражали патологоанатомы, которые усердно обрабатывают руки перед
вскрытием. Получается какая-то вульгарная пародия на хирурга. Человек в наряде,
состоящем из мешковатых штанов и безрукавки с глубоким вырезом, драит руки,
чтобы взяться за пациента, которому уже давно наплевать, занесут ему заразу или
нет. Вот ведь дурь.
Но на Хендрикса я не сердился, потому что он просто тянул время, собираясь
с духом.
Вскрытие - зрелище не из приятных. Особенно удручающее, когда на столе
лежат останки такой молодой и красивой девушки, как Карен Рэнделл.
Обнаженное тело лежало навзничь, белокурые волосы струились в потоке
бегущей по столу воды, ясные синие глаза слепо смотрели в потолок. Пока Хендрикс
надраивал руки, я быстро осмотрел тело и ощупал кожу. Она была гладкая и
холодная, белая с сероватым отливом. Именно такой и бывает кожа человека,
умершего от потери крови.
Хендрикс проверил, заряжен ли фотоаппарат, жестом попросил меня
посторониться и сделал три снимка с разных ракурсов.
- У вас есть ее история болезни? - спросил я.
- Нет, она у старика, мне дали только выписку из амбулаторной карты.
- И что там?
- Клинический диагноз - смерть от вагинального кровотечения, осложненного
общей анафилаксией.
- Общая анафилаксия? Откуда она взялась?
- Ума не приложу, - отвечал Хендрикс. - С ней что-то сотворили в отделении
экстренной помощи, вот только что?
- Занятно... - пробормотал я.
Покончив с фотографированием, Хендрикс подошел к грифельной доске. В
большинстве прозекторских висят такие доски, на которых патологоанатомы
записывают данные вскрытия - отметины на теле, вес и внешний вид органов и тому
подобные сведения. Хендрикс вывел на доске имя покойной и номер ее карточки, и в
этот миг в анатомичку вошел еще один человек. Я сразу узнал лысый череп и
сутулую спину Лиланда Уэстона. Лиланду перевалило за шестьдесят, и он уже
собирался на пенсию, но, несмотря на сутулость, был полон сил и выглядел эдаким
живчиком. Лиланд быстро пожал нам руки. С его приходом Хендриксу заметно
полегчало.
Уэстон тотчас взял все в свои руки и приступил к вскрытию - так, как всегда
делал это на моей памяти: раз пять обошел вокруг стола, пристально всматриваясь
в объект и бормоча что-то себе под нос, и, наконец, взглянул на меня.
- Вы ее осматривали, Джон?
- Да.
- И что?
- Недавно она прибавила в весе, - ответил я. - На молочных железах и
боковых поверхностях бедер заметны натяжения кожи. Вес явно избыточный.
- Хорошо, - похвалил меня Уэстон. - Что-нибудь еще?
- Да. У нее довольно необычный волосяной покров. На голове волосы светлые,
но над верхней губой - тонкая полоска темного пушка. Такие же темные волоски и
на предплечьях, редкие и тонкие. По-моему, они появились совсем недавно.
- Хорошо, - повторил он и кивнул, а потом одарил меня тусклой лукавой
улыбочкой старого учителя. Уэстон обучал премудростям ремесла почти всех
бостонских патологоанатомов. - Хорошо. Но главное вы упустили. - Он указал на
чисто выбритый лобок. - Вот это.
- Но ведь ей сделали аборт, - подал голос Хендрикс. - Это всем известно.
- Никому ничего не известно, - строго проговорил Уэстон. - До окончания
вскрытия никто ровным счетом ничего не знает. Мы не имеем права на
скоропалительные выводы. Опрометчивые диагнозы - прерогатива клиницистов. - Он
улыбнулся, натянул перчатки и продолжал:
- Отчет о вскрытии должен быть составлен безукоризненно, потому что Джей Ди
Рэнделл будет изучать каждую его букву. Итак, - Уэстон внимательно осмотрел
лобок Карен. - Бритый лобок. Определить, почему он выбрит, довольно трудно.
Возможно, перед абортом. Но многие пациенты делают это по причинам личного
свойства. В данном случае мы видим, что лобок выбрит аккуратно, без единой
царапины или пореза. Это важно, ибо на всем белом свете не найдется медсестры,
способной так ловко очистить от волос этот довольно мясистый участок тела.
Медсестры обычно бреют второпях, а маленькие порезы совершенно безопасны.
Значит...
- Значит, она брилась сама, - вставил Хендрикс.
- Вероятно, - кивнув, ответил Уэстон. - Разумеется, это не поможет нам
определить, связано ли бритье с операцией. Но обстоятельство явно достойно
внимания, и давайте не будем забывать о нем.
Уэстон действовал быстро и четко. Он измерил рост покойной (5 футов и 4
дюйма) и взвесил ее (140 фунтов). Если учесть, сколько крови потеряла Карен, вес
был довольно внушительный. Занеся эти данные на грифельную доску, Уэстон сделал
первый надрез.
Обычно покойников вскрывают тремя разрезами, которые образуют фигуру,
похожую на букву "Y". Два разреза идут от плеч до середины туловища и смыкаются
под грудной клеткой, а третий тянется от точки соединения двух первых до
лобковой кости. Затем тремя лоскутами снимаются кожный покров и мягкие ткани,
вскрывается грудная клетка и начинается осмотр сердца и легких. Следующая
ступень - перевязывание и, рассечение сонной артерии и толстой кишки, рассечение
трахеи и глотки. После этого патологоанатом одним движением извлекает из тела
все внутренние органы - сердце, легкие, желудок, печень, селезенку, почки и
кишечник.
Наконец выпотрошенный труп зашивают, и начинается тщательное исследование
органов, делаются срезы для лабораторного анализа. Пока патологоанатом
занимается этим, его ассистент снимает с трупа скальп, удаляет черепной свод и
извлекает мозг, если на это получено специальное разрешение.
Я только теперь заметил, что в прозекторской нет ассистента, и сказал об
этом Уэстону.
- Все верно, - ответил он. - Это вскрытие мы должны сделать сами - от
начала до конца.
Уэстон начал резать, а я наблюдал за ним. Его руки слегка дрожали, но
движения были поразительно точны и расчетливы. Как только он вскрыл брюшную
полость, оттуда фонтаном брызнула кровь.
- Отсос, быстро! - приказал Уэстон.
Хендрикс принес бутыль со шлангом. Скопившаяся в брюшной полости жидкость,
состоявшая почти из одной крови, имела темно-бурый цвет. Ее откачали и взвесили.
Получилось без малого три литра.
- Жаль, у нас нет истории болезни, - посетовал Уэстон. - Хотел бы я знать,
сколько единиц ей влили в отделении экстренной помощи.
Я кивнул. В теле человека не так уж много крови, в среднем кварт пять, и
если в брюшной полости накапливается три литра, значит, где-то есть прободение.
Когда кровь откачали, Уэстон извлек внутренности, положил их на стальной
поддон, промыл и тщательно осмотрел. Начал он, разумеется, со щитовидной железы.
- Любопытно, - сказал Уэстон, взвешивая ее на ладони. - Похоже, граммов
пятнадцать.
Здоровая щитовидка весит от двадцати до тридцати граммов.
- Впрочем, это может быть вполне допустимое отклонение, - продолжал Уэстон,
вскрывая орган и осматривая срез.
Ничего необычного мы не заметили.
Уэстон рассек трахею сверху вниз, до самой развилки, и осмотрел легкие,
которые были увеличены и имели белесый оттенок. Обычно легкие бывают темнорозового
цвета.
- Общая анафилаксия, - сказал он. - Вы не знаете, на что у нее была
аллергия?
- Нет, - ответил я.
Хендрикс вел записи. Уэстон искусно управился с бронхами, после чего вскрыл
легочные артерии и вены. Затем он рассек сердце двумя петлевидными надрезами
слева и справа и вскрыл все четыре желудочка.
- Полный порядок, - сказал Уэстон и взрезал коронарные артерии. Они тоже
были в норме, если не считать небольшого атеросклероза.
Все остальные органы были здоровы. Кроме матки. Она имела лиловатый
оттенок, потому что была окрашена кровью. Размерами и формой она напоминала
электрическую лампочку. Когда Уэстон перевернул ее, мы увидели разрез в
эндометрии и мышечной ткани, ставший причиной кровоизлияния в брюшную полость.
Но меня удивил размер. По-моему, беременные матки такими не бывают,
особенно на четвертом месяце, когда плод достигает пятнадцати сантиметров в
длину. У него уже бьется сердце, образуются глаза, формируются черты лица и
скелет. На четвертом месяце беременности матка заметно увеличена.
По-видимому, Уэстон думал о том же.
- В неотложке ей, конечно, могли дать окситоцин, - сказал он. - Но все
равно картина чертовски занятная.
Уэстон сделал сквозной разрез на стенке матки и вывернул ее наизнанку.
Внутренность была выскоблена осторожно и тщательно, прореха, по-видимому,
появилась позже. Матка была наполнена кровью и какими-то полупрозрачными
желтоватыми сгустками.
- "Куриный жир", - сказал Уэстон.
Значит, сгустки появились после смерти.
Он промыл матку и тщательно осмотрел поверхность эндометрия.
- Это сделал не профан, - рассудил Уэстон. - Во всяком случае, азы
технологии выскабливания ему известны.
- Но дырку он все-таки пробил.
- Да, - согласился Уэстон. - Единственный прокол во всех смыслах этого
слова. Что ж, по крайней мере, мы точно знаем, что Карен не делала этого сама.
Это было важное открытие. Многие вагинальные кровотечения происходят
оттого, что женщины сами пытаются прервать беременность, используя для этой цели
лекарства, соляные растворы, мыло, вязальные спицы и прочие сходные средства. Но
вряд ли Карен смогла бы выскоблить себя так профессионально: тут требовался
общий наркоз.
- Как по-вашему, это беременная матка? - спросил я Уэстона.
- Сомневаюсь, - ответил он. - Очень сомневаюсь. Давайте осмотрим яичники.
Он вскрыл их и принялся искать желтое тело, которое образуется после
выделения зрелых яйцеклеток. Поиски оказались безрезультатными, но это ни о чем
не говорило: желтое тело начинает рассасываться на четвертом месяце
беременности, а Карен была почти на пятом.
Вошел ассистент и спросил Уэстона, можно ли зашивать.
- Да, пожалуй, - ответил мой учитель.
Ассистент наложил швы и закутал тело в чистую простыню. Я повернулся к
Уэстону.
- Вы будете осматривать мозг?
- Нам не разрешили, - ответил он.
Судебные медэксперты, даже требуя вскрытия, обычно не настаивают на
обследовании мозга. Разве что если есть подозрение на душевное расстройство.
- Но мне казалось, что семейство Рэнделл, где почти все врачи...
- Джей Ди двумя руками за. Но миссис Рэнделл уперлась. Отказала наотрез. Вы
с ней знакомы?
Я покачал головой.
- Та еще дамочка, - сухо сказал Уэстон и снова занялся внутренностями
покойной, сантиметр за сантиметром обследовав пищеварительный тракт от пищевода
до заднего прохода. Все было в норме. Я уже видел все, что хотел увидеть,
поэтому не стал дожидаться окончания этого действа. Отчет о вскрытии,
несомненно, будет составлен в самых туманных выражениях. Во всяком случае, на
основании осмотра жизненно важных органов Карен Рэнделл невозможно сказать, что
она определенно была беременна.
6
Как и большинству патологоанатомов, мне нелегко застраховать свою жизнь. В
страховых компаниях нас боятся как огня. Мы постоянно возимся с туберкулезными
бактериями, злокачественными опухолями, смертоносной заразой, и, разумеется,
страховщики перестраховываются. Никто не хочет продавать нам полисы. Я знаю
только одного человека, которого страхуют еще более неохотно, чем меня. Это
биохимик по имени Джим Мэрфи.
В молодости Мэрфи был футбольным полузащитником в команде Йеля и едва не
попал в сборную восточных штатов, что уже само по себе можно считать большим
достижением, хотя если вы видели Мэрфи, в частности, его глаза, то едва ли
сумеете понять, как он добился такого успеха. Мэрфи почти слеп. Он носит очки с
линзами двухсантиметровой толщины и ходит, понурив голову, словно эти стекляшки
тянут его к земле. При обычных обстоятельствах они ему помогают, но в состоянии
душевного волнения или легком подпитии он начинает натыкаться на все, что
попадается на пути.
Внешне Мэрфи совершенно не похож на высококлассного футболиста, пусть даже
из университетской команды. Чтобы постичь загадку его успеха, надо видеть, как
он движется. Мэрфи чертовски проворен и наделен лучшим в мире вестибулярным
аппаратом. В бытность его игроком партнеры по команде изобрели несколько
хитроумных приемов и научились направлять Мэрфи в нужную сторону, после чего он
слепо несся вперед. Иногда он совершал великолепные пробежки в противоположном
направлении, но в общем и целом такая командная тактика работала, хотя пару раз
Мэрфи и забежал за черту - "на всякий случай".
Он всю жизнь увлекался спортом смельчаков. В тридцать лет от роду Мэрфи
заболел альпинизмом и тотчас столкнулся с непреодолимыми сложностями при
страховании жизни. Тогда он заделался автогонщиком, и все было в порядке, пока
не слетел на своем "Лотосе" с трассы. Машина перевернулась четыре раза, и
водитель получил множественные переломы обеих ключиц. После этого Мэрфи решил,
что страховка не терпит суеты, и забросил свои подвижные игры.
Мэрфи настолько быстр и порывист, что умудряется пользоваться стенографией
даже в устной речи. Он тараторит причудливой скороговоркой, словно ему некогда
вставлять в свои высказывания все необходимые артикли и местоимения. Это сводит
с ума его секретарш и помощников. Впрочем, не только это. Мэрфи даже зимой
настежь распахивает окна, ибо ненавидит спертый воздух. Когда я вошел в его
лабораторию в бостонском роддоме, то увидел, что помещение до потолка завалено
яблоками. Они были везде - в холодильниках, на полках с реактивами, на столах,
даже на бумагах в качестве грузиков. Две ассистентки в белых халатах поверх
толстенных свитеров сидели на табуретах и жевали яблоки.
- Жена, - пояснил Мэрфи, пожимая мне руку. - Специализируется. Хочешь
яблочко? Сегодня "белый налив" и "кортленд".
- Нет, спасибо.
Мэрфи молниеносно вытер о рукав очередное яблоко и впился в него зубами.
- Вкусно, - промычал он. - Честно.
- Я тороплюсь, - сообщил я ему.
- Как всегда, - прохрумкал Мэрфи. - Господи, вечно ты как угорелый. Когда я
последний раз видел тебя и Джудит? Несколько месяцев назад. Чем ты только
занимаешься? Терри играет в защите за Белмонт первого ноября. - Он схватил со
стола фотографию парня в футбольной экипировке и сунул ее мне под нос. Терри
рычал прямо в объектив и казался уменьшенной копией Мэрфи. Такой же низкорослый
и такой же крутой.
- Скоро повидаемся, - заверил я его. - И обсудим наших домочадцев.
- Хмм... - промычал Мэрфи, с дивной быстротой уплетая яблоко. - Давай. Как
насчет партии в бридж? Мы с женой в прошлые выходные продулись дотла. Нет, в
позапрошлые. Играли с...
- Мэрф, у меня неприятности.
- Вероятно, язва, - сказал он, хватая со стола еще одно яблоко. - Ты у нас
нервный и все время куда-то бежишь.
- Вообще-то дело по твоей части.
Мэрфи усмехнулся. Ему вдруг стало любопытно.
- Стероиды? Готов спорить, что ты - единственный трупорез в мире, которого
интересуют стероиды. - Он уселся и взгромоздил ноги на стол. - Я готов,
выкладывай.
Мэрфи изучал процесс образования стероидов в организме беременных женщин и
в зародышах. Он разместил свою лабораторию в роддоме по вполне понятной, хотя и
весьма зловещей причине - чтобы быть поближе к источнику изучаемого материала,
роженицам и мертворожденным детям. Иногда ему удавалось разжиться плацентой или
плодом, хотя эти объекты исследования были в большом дефиците.
- Можно ли провести гормональный тест на беременность во время вскрытия? -
спросил я его.
Мэрфи быстро и судорожно потирал руки.
- Черт возьми. Наверное. Но кому это нужно?
- Мне.
- То есть ты провел вскрытие, но не знаешь, была ли покойная беременна?
- Да, сложный случай.
- Специального анализа не существует, но что-то, наверное, сделать можно.
Сколько месяцев?
- По-моему, четыре.
- Четыре? И ты не можешь определить по виду матки?
- Мэрф...
- Ладно, ладно. При таком сроке это сделать можно. В суд не пойду и
показаний давать не буду, но помочь постараюсь. Что у тебя?
Я недоуменно покачал головой.
- Моча или кровь?
- А! Кровь, - я извлек из кармана пробирку с кровью, собранной на вскрытии.
С разрешения Уэстона, разумеется. Он сказал, что ему безразлично, возьму я кровь
или нет.
Мэрфи поднял пробирку и посмотрел ее на просвет, потом щелкнул по стеклу
ногтем.
- Мне нужно два кубика, - сказал он. - А тут больше. Вполне достаточно.
- Когда будет результат?
- Через два дня. На анализ уходит сорок восемь часов. Это кровь из трупа?
- Да. Я боюсь, что гормоны разложились...
- Как же мало мы усваиваем, - со вздохом перебил меня Мэрфи. - Разлагается
только белок, а стероиды - не белки, правильно? Дело в том, что обычный тест на
беременность - это определение количества хорионического гонадотрофина в моче.
Но у нас в лаборатории можно измерить и прогестерон, и любое другое
гидроксилированное вещество разряда одиннадцать-бета. При беременности уровень
прогестерона возрастает в десять раз, эстриола - в тысячу раз. Такой скачок
заметить нетрудно. - Он взглянул на ассистенток. - Даже в этой лаборатории.
Одна из ассистенток с вызовом посмотрела на Мэрфи.
- Я все делала, как надо, - заявила она, - пока не отморозила пальцы.
- Отговорки, - Мэрфи усмехнулся и снова поднял пробирку с кровью. - Ничего
сложного. Поставим ее в старую центрифугу, и все дела. Сделаем на всякий случай
два анализа. Чья она?
- Что?
Он раздраженно потряс пробиркой у меня перед носом:
- Чья это кровь?
- Да так, - уклончиво ответил я. - Одной покойницы.
- Четырехмесячная беременность, и ты не уверен? Джонни, не темни со старым
другом и партнером по бриджу.
- Я тебе потом скажу. Так будет лучше.
- Ладно, ладно, я не из любопытных. Делай, как знаешь. Только потом
расскажи, хорошо?
- Обещаю.
- От обещаний патологоанатома, - изрек он, вставая, - веет вечностью.
Когда кто-то удосужился пересчитать человеческие недуги, оказалось, что их
двадцать пять тысяч. Примерно пять тысяч поддаются излечению. Хвороб хватает с
избытком, и тем не менее заветная мечта каждого молодого врача - открыть новую,
прежде неведомую болезнь, ибо это - самый легкий и верный путь к
профессиональному успеху и славе. Человек практического склада понимает, что
обнаружить новую болезнь гораздо выгоднее, чем найти средство от какой-нибудь
давно известной. Методику лечения годами будут испытывать, обсуждать, подвергать
сомнению, но если вы откроете новый недуг, мгновенное признание коллег вам
обеспечено.
Льюис Карр сорвал банк, еще когда был стажером: он нашел-таки новую
болячку, причем довольно редкую, и назвал ее наследственной
дисгаммаглобулинемией бетаглобулиновой фракции. Карр обнаружил ее у четверых
членов одного семейства, но это не так уж и важно - важно то, что Льюис открыл
болезнь, описал ее и опубликовал итоги своих исследований в "Медицинском журнале
Новой Англии".
Спустя пять лет он стал профессором-консультантом в Мемориалке. Никто и не
сомневался, что Льюис займет эту должность: ему надо было лишь дождаться, когда
кто-нибудь из сотрудников выйдет на пенсию и в больнице откроется вакансия.
Кабинет Карра в Мемориалке больше подошел бы молодому одаренному интерну.
Он был завален научными журналами, книгами и отчетами об исследованиях. А еще он
был старый и грязный и располагался в дальнем конце корпуса Кальдера, рядом с
урологической лабораторией. И в нем, на груде хлама, восседала прелестная
соблазнительная секретарша, имевшая деловой и совершенно неприступный вид.
Бесполезная красота на фоне сугубо функционального уродства.
- Доктор Карр на обходе, - сухо сообщила мне секретарша. - Он просил вас
подождать.
Я вошел в кабинет и сел, сбросив со стула кипу старых номеров
"Американского журнала экспериментальной биологии". Через несколько минут
появился профессор Карр. На нем был белый лабораторный халат, разумеется,
расстегнутый (профессор-консультант никогда не застегивает лабораторный халат),
на шее болтался стетоскоп. Воротник сорочки был изрядно потерт (профессорконсультант
не так уж много зарабатывает), но черные туфли сверкали (профессорконсультант
знает, что действительно важно, а что - нет). По своему обыкновению,
Карр держался холодно, сдержанно и настороженно.
Злые языки утверждали, что Карр не просто осторожен, а бесстыдно
подлизывается к начальству. Многие завидовали его быстрому успеху и уверенности
в себе. У Карра было круглое детское личико с гладкими румяными щеками, на
котором то и дело появлялась заразительная мальчишеская улыбка, очень помогавшая
ему при общении с пациентами. Ею-то он меня и одарил.
- Привет, Джон, - Карр закрыл дверь в приемную и уселся за стол. Я едва мог
разглядеть его за грудой журналов. Он снял с шеи стетоскоп, свернул его и сунул
в карман, после чего воззрился на меня.
Полагаю, это неизбежно. Любой практикующий врач, который смотрит на людей
из-за письменного стола, рано или поздно приобретает эту особую повадку и
напяливает на лицо вдумчиво-вопросительную маску. Если вы ничем не больны,
созерцать эту мину не ахти как приятно.
Вот и Льюис Карр тоже стал таким.
- Ты хочешь разузнать о Карен Рэнделл, - заявил он тоном, больше подходящим
для сообщения о важном научном открытии.
- Совершенно верно.
- По каким-то своим причинам.
- Совершенно верно.
- И все, что я скажу, останется между нами.
- Совершенно верно.
- Хорошо, тогда слушай. Меня там не было, но я внимательно следил за
развитием событий.
В этом я не сомневался. Льюис Карр внимательно следит за всем, что творится
в Мемориалке, и знает больничные сплетни лучше любой сиделки. Он впитывал слухи,
даже не замечая этого, как будто вдыхает воздух.
- Девчонку привезли в отделение, экстренной помощи в четыре часа утра. Она
уже умирала. Когда пришли санитары с носилками, у нее начался бред. Обильное
вагинальное кровотечение, температура - тридцать восемь и девять, сухая кожа,
ослабленный тургор, одышка, сердцебиение, пониженное давление. Все время просила
пить.
Карр перевел дух.
- Ее осматривал стажер. Он велел взять перекрестную пробу, чтобы приступить
к переливанию крови. Вытянули шприц, стали считать гематокрит и белые тельца.
Быстро ввели литр пятипроцентного раствора глюкозы. Стажер попытался определить
источник кровотечения, но не смог и дал ей окситоцин, чтобы закрыть матку и
уменьшить потерю крови, после чего тампонировал влагалище. Узнав от матери
девушки, кто она такая, стажер наложил в штаны и в панике позвал интерна,
который извлек тампон и ввел Карен хорошую дозу пенициллина на случай возможного
заражения. К сожалению, он сделал это, не заглянув в историю болезни и не
спросив мать, на что у Карен аллергия.
- А у нее была повышенная чувствительность к пенициллину, - догадался я. -
Как у девяти-десяти процентов пациентов.
- Да еще какая повышенная! - подтвердил Карр. - Спустя десять минут после
внутримышечной инъекции начались приступы удушья, хотя дыхательные пути были
свободны. Тем временем из регистратуры принесли историю болезни, и интерн понял,
что он натворил. Тогда он ввел ей в мышцу миллиграмм адреналина. Реакции не
последовало, и интерн сделал внутривенные инъекции димедрола, кортизона и
эуфиллина. Карен дали кислород, но она посинела, забилась в судорогах и умерла
менее чем через двадцать минут.
Я закурил сигарету и подумал, что едва ли мне захочется очутиться на месте
этого интерна.
- Вероятно, девица все равно уме
...Закладка в соц.сетях
