Жанр: Боевик
Расследователь: предложение крымского премьера
...убрались восвояси... Причем спешно убрались, напуганные. И
вдруг — Обнорский вернулся! Это неспроста. Это значит, что они что-то нарыли,
что-то такое, что заставило Обнорского вернуться... Видимо, это действительно
важно. И опасно.
Обнорский и Зверев считали, что после сообщения секретаря о звонке
Андрея, Отец, если и не напугается, то насторожится. Формулировка
есть новая
информация... очень важна... затрагивает непосредственно господина Матецкого
расплывчата, неконкретна, допускает разные толкования. Отец обязательно клюнет.
И он клюнул. Спустя минут сорок после звонка Андрея Матецкий позвонил
сам, представился и поинтересовался, чем он может быть полезен господину
Обнорскому. Андрей довольно сухо ответил, что разговор возможен только при
личной встрече. Встречу назначили на 16:30. В офисе Отца.
За полчаса до встречи Обнорскому из Симферополя позвонил
афганец
Серега.
— Андрей Викторович, — сказал он, — потолковал я тут с людьми насчет
Слепого... Ты ведь его к
делу Горделадзе
примеряешь?
— Точно так.
— Похоже, правильно примеряешь. Был тут у нас некто Грек. Отморозок,
псих. Так вот этот Грек по пьяни хлестался, что ездил по заданию Слепого в
Киев. А там, под Киевом, они закопали какого-то жмурика... жмурик без головы.
Как тебе такой расклад?
— Весьма. А когда это было?
— Когда он об этом трепался, или когда они жмурика закапывали?
— Когда закапывали, конечно.
— В октябре.
— А поточнее не скажешь?
— Извини...
— Понятно. А в контакт с этим Греком нельзя войти?
— Седьмого ноября Грек дал дуба от передозировки... как тебе такой
расклад?
— Не очень, — кисло сказал Обнорский.
— Мне тоже, — ответил Сергей. — Но только вот что я тебе скажу: Грек-то
героином не баловался. Анашу курил, пил, но никогда в жизни не ширялся. Не было
такого... А за день до его смерти из Киева опять прилетел Слепой. И они тут на
пару гуляли. Вот так, Андрей Викторович.
— Спасибо, Иваныч. Ты даже не представляешь, какой ты мне подарок
сделал.
— С тебя пол-литра, — сказал Серега и засмеял- -ся. — Если еще чего
нарою — позвоню.
Андрей рассказал Звереву о странной смерти Грека. Сашка хмыкнул и
ответил:
— Все в цвет: первого ноября они закопали Горделадзе. Потом Грек по
пьяни трепанул языком, а уже седьмого
помер от передоза
. Все сходится,
Андрю-ха... Ладно, поехали к Отцу.
В приемной борца с оргпреступностью паслись братаны.
Почти наверняка,
— подумал Андрей, — у каждого из них в кармане лежит удостоверение помощника
депутата
. В Питере в середине девяностых такими ксивами обзавелись все
авторитетные пацаны. У одного депутата от очень либеральной и очень
демократической партии было сразу четыре таких помощника.
Ровно в шестнадцать тридцать Обнорского и Зверева пригласили в кабинет
народного избранника. Андрей уже слышал от Повзло о роскоши, с которой
оборудован кабинет, но тем не менее был удивлен. Особенно впечатляли два
огромных аквариума.
А хозяин кабинета уже внимательно изучал визитеров, сидя за огромным
столом. Он был, кажется, слегка напряжен, но выглядел уверенно и внушительно.
Обнорский представился сам, представил Зверева. Матецкий буркнул нечто вроде:
очень приятно. Взаимностью ему не ответили.
— Прошу присаживаться, — сказал он. Обнорский и Зверев опустились на
стулья.
— Красивые у вас аквариумы, — сказал Зверев.
— Аквариумы? Да, красивые... Для релаксации, знаете, полезно.
Приходишь, замотанный делами, включаешь свет...— Отец нажал невидимую кнопку, и
аквариумы, подсвеченные изнутри, погасли, вода в них стала темной. Внутри
ощущалось какое-то движение, какая-то тайная жизнь, но понять, что там, в
темени, происходит, было нельзя. Колыхались массы водорослей и смутные мелькали
тени... Отец снова нажал кнопку — вспыхнул свет.— Включишь свет и
наслаждаешься... душой отдыхаешь.
— А что за рыбки-то у вас? — спросил Зверев.
— Рыбки-то? Рыбки называются пираньи. В аквариуме серебрились пузырьки
всплывающего воздуха, зеленели растения и ходили невзрачные на вид рыбешки...
Отец снова щелкнул выключателем — аквариумы погрузились во мрак.
— Пираньи,— повторил он,— пираньи... Хышники. Снова включил свет и
спросил:
— Чай? Кофе? Минералочка?
— Спасибо, Леонид Семенович... мы пришли к вам по делу.
— Слушаю вас внимательно, — сказал Отец. Его посетители нисколько не
сомневались, что борец с преступностью будет слушать их очень внимательно... По
расчетам Обнорского и Зверева, Отец после звонка Андрея первым делом связался с
Хозяином: опять питерские! Что делать? Вероятно, Хозяин ответил: встретиться,
выслушать, понять, что им стало известно... Возможно, этого не было и все
решения Леонид Матецкий принимает сам. Но навряд ли.
— Леонид Семенович, — сказал Обнорский, — нас привело к вам
серьезнейшее дело. Мы получили информацию по
делу Горделадзе
. Некоторым
образом она касается и вас... Поэтому возникла потребность задать несколько
вопросов. Вы не будете возражать, если мы запишем нашу беседу на диктофон?
— Не буду, пишите.
Андрей достал диктофон, проверил.
— Итак, Леонид Семенович, в процессе расследования обстоятельств
исчезновения Георгия Горделадзе сотрудники Агентства журналистских
расследований получили информацию, что к этому может быть причастен некто
Слепой... Вам знаком человек с таким прозвищем?
Услышав про Слепого, Отец опустил глаза, мгновенно напрягся. Он взял из
деревянного стаканчика на столе карандаш, вложил его между указательным,
средним и безымянным пальцами правой руки... Легко, движением пальцев, сломал
его. Половинки карандаша бросил на столешницу. Потом поднял глаза, посмотрел на
Обнорского, ответил:
— У меня много знакомых...
— В миру Слепого зовут Геннадий Ефимович Макаров.
— Да, мы знакомы... Геннадий Ефимович — мой помощник.
— Мы получили информацию, что Слепого видели шестнадцатого сентября
вечером возле дома Алены Затулы.
— От кого вы получили такую информацию? — спросил Отец и взял из
стаканчика второй карандаш.
— Извините, Леонид Семенович, но я не вправе раскрывать своего
информатора.
Карандаш хрустнул, половинки его полетели на стол.
— Тогда, господин Обнорский, я вас не понимаю... Вы приходите ко мне,
намекаете, что мой помощник может быть причастен к похищению Горделадзе, но
раскрыть источник информации не желаете. Чего вы хотите?
— Хотим встретиться и поговорить со Слепым, — ответил Андрей.
Отец собрался что-то сказать, но у Андрея зазвонил телефон. Обнорский
посмотрел на часы — 16:33.
Наверняка, — подумал он, — это звонит Повзло...
Так и оказалось. Обнорский произнес несколько фраз:
Да, господин полковник,
да... мы со Зверевым сейчас у господина Матецкого. Как только выйдем из офиса —
позвоним
.
Отец посмотрел исподлобья — явно догадался, что ему дают понять:
некоему полковнику известно, где находятся питерские журналисты... страхуются,
суки.
— Извините, — сказал Обнорский, убирая телефон. — Мы бы хотели
встретиться и поговорить с вашим помощником.
— Запретить я вам не могу. Но навряд ли это возможно сейчас.
— Почему?
— А он сейчас в Симферополе, — сказал Отец и взял в руки третий
карандаш. Повертел и поставил обратно в стакан.
— Когда вернется?
— Не знаю... может, через неделю. Может, через две.
— А связаться с ним можно? — спросил Зверев.
— Нельзя, — ответил Отец.
— А почему так? — удивился Зверев.
— Роуминг дорог, Гена им не пользуется, — с откровенной издевкой сказал
Отец.
— А другие каналы? Домашний телефон, например?
— А я его не знаю.
— Это нетрудно узнать через справочное.
— Узнайте... Будете звонить — Гене привет, — сказал Отец.
Обнорский улыбнулся, сказал:
— Обязательно передадим. Лично.
— Полетите в Симферополь? — спросил Отец.
— Почему нет? У нас в Симферополе есть свой интерес.
— Любопытно: какой?
— Там седьмого ноября убили некоего Грека. Незадолго перед смертью он
рассказал, что был в Тараще и принимал участие в захоронении некоего
безголового тела...
Отец мгновенно стал красным. Взял в руки карандаш.
— Вы, Леонид Семенович, были знакомы с Греком? — спросил Зверев.
Карандаш хрустнул.
— Возможно, — сказал Отец. — Возможно. Обнорский выключил диктофон,
помолчал немного. Потом произнес:
— Леонид Семенович, Слепой и Грек — это ведь ваши люди... Ничего не
хотите сказать?
— Что именно?
— Они явно причастны к исчезновению, а возможно, и к убийству
Горделадзе... оба с уголовным прошлым. Очень странные контакты для депутата
Верховной Рады? Ничего не хотите сказать? Отец посмотрел на часы и ответил:
— Я ничего не хочу сказать... А сейчас — извините, у меня есть дела.
Обнорский и Зверев вышли. Когда дверь за ними затворилась. Отец смахнул
со стола обломки карандашей, выругался и взялся за трубку телефона.
Обнорский и Зверев вышли на майдан Незалежности. Светило солнце,
поскрипывал снежок, шел на площади бесконечный митинг:
Украина без Бунчука!
.
— Чего мы добились? — спросил Зверев.
— Не знаю, — честно сказал Обнорский. — Возможно, мы вынесли
смертельный приговор Слепому... возможно — нет.
Реяли на ветру
жовто-блакитные
флаги, колыхались плакаты с
требованиями отставки Бунчука. В стороне стояли милиционеры в касках, со щитами
и дубинками... Сегодня все было мирно, но уже прошли стычки протестующих с
милицией, уже были раненые. В воздухе висели бациллы насилия, недоверия,
ненависти.
— Да и хрен с ним, — сказал Зверев. — Все равно он ничего бы нам не
сказал.
— Грохнут — точно не скажет.
— Не грохнут, — успокоил Зверев.
— Если Хозяин прикажет — грохнут.
Пьяный мужичок высморкался, зажимая одну ноздрю пальцем и заорал:
— Бунчук — палач!
Обнорский позвонил в Симферополь Сергею и попросил навести справки: нет
ли в Симферополе Слепого? Сергей пообещал узнать... Часа через два он
от-звонился и сказал, что нет, в Симферополе про Слепого никто не слышал.
Говорят, у вас, в Киеве.
— Ты знаешь, Саня, — сказал Обнорский, — мне очень не понравились
аквариумы.
— Да? А чем они тебе не понравились?
— Нет, сами по себе аквариумы, конечно, хороши. Пираньи? Ну пираньи это
дурной тон. Выпендреж... я, однако, о другом. Эти аквариумы могут служить
наглядной иллюстрацией нашей работы: темень... за стеклом, в толще воды,
происходит нечто... Мы стараемся разглядеть, понять — нет! Ни черта не видно.
Скользят тени, тени, тени... Мы ищем кнопку, чтобы включить свет, чтобы
заглянуть в темень. Но как только мы находим эту кнопку и высвечиваем один
какой-то уголок аквариума, кто-то мигом ее блокирует. В аквариуме снова темно,
снова скользят пираньи. И даже сейчас, когда мы просмотрели последовательно все
закутки, заросли и гроты в нашем аквариуме и, кажется, составили себе общее
представление о том, что происходит, кто-то все равно держит руку на кнопке...
Как только мы включим мощный прожектор, чтобы осветить все пространство и
показать всем, что творится внутри, этот
кто-то
тут же ее вырубит.
Обнорский произнес свой монолог, усмехнулся... Встал и прошелся по
номеру, остановился у окна. За окном были сумерки, правый берег Днепра горел
тысячами огней, работающий телевизор рассказывал о митингах и демонстрациях,
сотрясающих Украину. Андрей повернулся к Звереву, сказал:
— Я не знаю, что делать... Найти Слепого, наверно, можно. Но ведь он
ничего не скажет.
Зверев стряхнул пепел с сигареты, собрался было ответить, но у
Обнорского запиликал телефон... Звонил полковник Перемежко.
— Андрей Викторович, — сказал он, — извини, что не смог раньше —
работы полно. Справочку про твоего Слепого я подготовил...
- Спасибо, — сказал Обнорский.
— Но это еще не все... помнишь, ты интересовался одним человеком?
Гвоздарский его фамилия.
— Это который в бегах?
— Был в бегах. Теперь, благодаря тебе, мы его взяли.
— Поздравляю.
— Особо не с чем. Плохо взяли... Этот гад изменил внешность, ребята
замежевались и засомневались: он - не он? А этот сучонок схватился за гранату.
— Ну? — спросил Обнорский.
— Граната, к счастью, не взорвалась.
— Так слава Богу!
— Так-то оно так, но урод все равно в больнице... — сказал Перемежко.
— Почему? — изумился Обнорский. Перемежко помолчал немного, потом
сказал:
— Ребята сгоряча, на нервах, помяли его... в общем, сам понимаешь.
— Понятно, — протянул Обнорский.
Он действительно понимал, что при задержаниях бывает всякое, что нервов
опера сжигают очень много, и преступника, который схватился за гранату, могли
не только искалечить, а и убить.
— Состояние у него тяжелое. Врачи говорят: может и помереть.
— Сожалею, — сказал Обнорский.
— Жалеть его, урода, не стоит, — ответил Перемежко. — А ты знаешь,
почему я тебе это говорю?
— Почему, Василий Василич?
— Он хочет встретиться с вами, Андрей Викторович. С нашими следаками
говорить не хочет, а с Обнорским, говорит, мне есть о чем потолковать... перед
смертью.
— Это он так сказал? — спросил Андрей.
— Да, это он так сказал. Вы согласны?
— Согласен ли я? — спросил Обнорский, удивляясь самой постановке
вопроса. — А что — такая встреча возможна?
— Я, Андрей Викторович, звоню тебе не по своей инициативе... Инициатива
исходит от руководства.
Вот оно что, — подумал Обнорский. — Ребята напороли с задержанием, а
раненый (возможно — умирающий) бандит представляет для них какую-то ценность...
Что-то они хотят у него получить. Но он не идет на контакт. Заявляет, что будет
говорить только с неким приезжим журналистом... Что движет им — раскаяние?
Страх?
— Андрей Викторович, — напомнил о себе Перемежко.
Задумавшийся Обнорский откликнулся:
— Да, да, Василий Василич... я слушаю вас.
— Так вы готовы?
— Конечно.
— Очень хорошо. Но вы, наверно, догадываетесь, что будут некоторые
условия...
— Диктофонная запись разговора?
— Да, — ответил Перемежко. — Мы позволим вам сделать эксклюзивное
интервью, но на двух условиях. Первое вы уже знаете: диктофонная запись,
которая поступает в распоряжение следствия. Второе условие —
конфиденциальность. Та информация, которую сообщит вам Гвоздарский, не может
быть обнародована без согласия МВД.
Андрей задумался, потом сказал:
— Василий Васильич, мою предстоящую беседу с Гвоздарским вы сами
назвали эксклюзивным интервью... Понятие интервью предполагает право журналиста
на обнародование.
— Это исключено, — жестко ответил Перемежко. — Вы отлично понимаете,
что беседа с Гвоздарским возможна только на наших условиях: диктофон и
неразглашение... Если вы не согласны, то...
— Я согласен, — сказал журналист Обнорский.
— Я согласен,— сказал Обнорский.— Когда встреча?
— Сейчас. Откладывать нельзя.
— Что — он действительно так плох?
— Медики не дают никаких гарантий... Если вы готовы, я пришлю за вами
машину. Диктуйте адрес.
— Спасибо, я доберусь сам.
— Вы что, — изумленно спросил Перемежко, — не доверяете нам?
— Ерунду говорите, Василий Васильевич, — ответил Андрей, раздражаясь. —
Я в гостинице
Турист
, но машину присылать не надо, доберусь сам... куда
ехать?
...Обнорский, Перемежко и контролер шли по коридору тюремной больницы.
Андрей вспомнил, как он впервые попал в подобное заведение. Это было восемь лет
назад в Санкт-Петербурге. В областной тюремной больнице имени Гааза умирал
старый законный вор Барон. Барон боялся унести в могилу тайну похищенной из
Эрмитажа картины и сам искал контакта с журналистом Серегиным...
История повторяется, — думал Андрей. — Снова — тюремная больница,
снова — умирающий человек... Конечно, Гвоздарский — это не Барон. Но все равно
— история повторяется. Неотвратимо, жестоко, подло
.
Перемежко тронул Обнорского за рукав. Андрей повернулся к нему.
Контролер-прапорщик ушел вперед, полковник и журналист остановились в коридоре.
Василий Васильевич сказал:
— Я, Андрей Викторович, еще раз обязан напомнить тебе о неразглашении.
Андрей кивнул. Перемежко смотрел пристально, в упор. Сейчас он не был
похож на усталого бухгалтера. Из-под безобидной бухгалтерской внешности
выглядывал умный, жесткий, битый жизнью оперативник.
— Вопрос о твоем участии в этом деле решался на очень высоком уровне.
Ты иностранный журналист... некоторые считают, что не только журналист... Я
поддержал решение о допуске тебя к Гвоздарю. Если ты нарушишь наши
договоренности, меня вышвырнут из МВД как щенка.
— Я все понял, Василий Василич,—сказал Андрей.
— Разговаривать с Гвоздарским будешь один на один. Под вашу беседу
специально освободили палату. Гвоздарь плох, сколько времени вам отпустит
медицина, я не знаю... Кассету по завершении разговора сразу отдашь мне.
Диктофон у тебя в порядке?
— Всегда в порядке, — сухо сказал Обнорский. Андрею дали белый,
застиранный халат с заплаткой на рукаве. Халат был маловат, и Андрей просто
набросил его на плечи. Врач брюзгливо сказал Перемежко:
— Вы, полковник, присягу давали?
Василий Васильевич удивленно посмотрел на врача, кивнул.
— А я, — продолжил врач, — давал клятву Гиппократа... Сейчас вы
толкаете меня на нарушение клятвы. Я иду на это под давлением вашего генерала и
только потому, что Гвоздарский, скорее всего, не жилец. — Врач повернулся к
Обнорскому: — Двадцать минут, молодой человек.
— Да, доктор.
— Для того, чтобы он мог говорить с вами, я сделал ему инъекцию,
которая фактически подталкивает его к могиле... вам понятно? Вам знакомо
выражение
non nосеrе
*?
* Не навреди (лат.),
— Да, доктор.
Гвоздарский лежал один в плотно заставленной койками палате. Белая
марлевая повязка на голове резко контрастировала с желтым скуластым лицом.
Лихорадочно горели глаза. Темные, живые. Обнорский посмотрел в эти глаза и
подумал, что врач не прав, что не должен раненый бандит умереть.
Андрей присел на табуретку возле больничной койки. Врач посмотрел на
капельницу, на Гвоздарского, на часы.
— Двадцать минут, — сказал он Обнорскому и вышел.
Скрипнула дверь, и стало очень тихо.
— Здорово, Араб, — сказал Гвоздарский. И даже попытался улыбнуться, но
улыбка вышла кривой.
Андрей не мог знать, какой псевдоним ему присвоил покойный Заец, но
как-то сразу догадался, почему Гвоздарский назвал его Арабом.
— Здравствуй, Станислав, — сказал Андрей.
— Граната не взорвалась, — произнес Гвоздарский.
— Я знаю, — ответил Андрей.
— Граната не взорвалась... иначе мы бы с тобой не поговорили.
— О чем ты хотел со мной поговорить, Станислав?
— Ты зови меня Гвоздем. Я от имени-то своего уже отвык. Если хочешь,
можешь Монголом звать.
— Хорошо, — ответил Андрей.
— Подохну я видно... слышь, Араб, чего Айболит говорит: подохну я?
— Говорит, что шансы есть, — соврал Андрей.
— Врешь, братуха... Он и смотрит на меня, как на жмурика. Уже
похоронил.
Андрей не знал, что ответить, и промолчал. Гвоздарский вздохнул.
Вазелиновые скулы блестели.
— Дай закурить, Араб.
— Тебе же нельзя.
— Теперь мне все можно... Это у меня уже третья травма головы-то. Мне
еще в Гудермесе, когда прикладом по голове отоварили, врач сказал:
Бросай
войну, Гвоздь. Третий раз в жбан залепят — помрешь
. Вот... Залепили. Дай, Араб
закурить. Теперь мне все можно.
Поколебавшись, Андрей вытащил сигарету. Прикурил и вставил в бледные
губы на заросшем щетиной лице. Гвоздарский затянулся. Раз, другой, третий...
закашлялся и уронил сигарету. Андрей быстро подхватил ее с одеяла.
— Ух, — сказал бандит, — хорошо. Я почему тебя позвал? Я ведь знаю, что
все равно подохну... меня уже в аду на довольствие поставили. Хочу рассказать
про грузина. Тебе хочу рассказать... понял?
— Да.
— Это я тебя гонял по Владимирскому спуску. Помнишь?
— Еше бы. Я уж думал, что мне кранты.
— Не... команда была только покалечить. Но ты шустрый оказался.
— А кто дал команду?
— Косой.
— Заец? — уточнил Андрей.
— Он, сучара. Комитетчик бывший... ну да хрен с ним. Я тебе про грузина
хочу рассказать... только тебе. Я к тебе присмотрелся. Вижу: крепкий мужик. С
характером. С хребтом... Я книжки твои читал. Думал: мало ли чего написать
можно! Теперь понял: дело пишешь. Может, обо мне напишешь... Напишешь, Араб?
Точка была поставлена. Рассказ Гвоздарского оказался тем последним
эпизодом, который позволил поставить точку.
Обнорский пересек улицу и сел в машину. Сашка приглушил звук магнитолы
и вопросительно посмотрел на Андрея.
— Поехали домой, Саша, — сказал Обнорский.
Шел снег. Пушистые белые хлопья мелькали в свете фар. Машина кружила по
чистым улицам огромного города. Снег ложился на крыши, на голые деревья, на
холодную черную воду могучего Днепра. Город был полон ненависти и тревоги...
Город был полон надежд, ожиданием Нового года и нового века, до которого
оставалось совсем немного.
Старенькая
пятерка
, предоставленная киевским вором бывшему
ленинградскому менту, печатала следы протекторов, увозила двух питерских
журналистов от того мрачного здания, где умирал бандит Гвоздарский. Шел снег.
Обнорский и Зверев в салоне молчали. Музыка в магнитоле оборвалась, и женский
голос сказал:
Двадцать один час в Киеве. Как всегда в начале каждого часа новости на
нашей волне. Только что нам стало известно, что в зале игровых автоматов на
Большой Житомирской неизвестным преступником убит помощник депутата Верховной
Рады Леонида Матецкого. Убитый помощник — некто Макаров Геннадий — известен
правоохранительным органам по кличке Слепой. Неизвестный киллер произвел четыре
выстрела из пистолета ТТ в голову жертвы, бросил оружие и беспрепятственно
скрылся... А теперь хроника политической жизни столицы...
Зверев нажал кнопку, переключился на другую станцию.
Из прессы:
Сегодня в полдень на площади Независимости начался митинг протеста.
Митинг организовали 12 политических партий Украины, среди которых СПУ, КПУ,
УРП, УКРП, „Вперед, Украина!", УХДС, У НП „Собор". К этой акции также
присоединились УНА-УНАСО, Молодой Рух, Молодой „Собор", Шевченковская районная
организация УНР. К этому мероприятию присоединились также ветераны студенческой
голодовки на площади Независимости осенью 1990 года.
Размах и массовость проводимых мероприятий свидетельствуют о
глубочайшем политическом кризисе на Украине
.
Народные депутаты, представляющие оппозиционные к власти фракции, а
также внефракционные депутаты-оппозиционеры призывают руководителей силовых
ведомств и президента Леонида Бунчука добровольно и немедленно уйти в
отставку
.
Входе обсуждения информации о расследовании обстоятельств исчезновения
журналиста Георгия Горделадзе в Верховной Раде лидер партии „ Собор "Анатолий
Матвеев, обращаясь к силовикам, заявил, что „своей холуйской политикой "они
толкнули президента в пропасть
.
Представитель фракции „Яблуко" Александр Чародей считает, что у
Верховной Рады „есть один достойный выход — начать процедуру импичмента " и тем
самым „спасти лицо Украины ". Чародей призвал президента „покаяться перед
народом и добровольно уйти в отставку"
.
Внефракционный депутат Григорий Осторожко, выступая с трибуны, заявил,
что „содеянным президент Леонид Бунчук, министр внутренних дел Юрий Марченко и
председатель СБУ Леонид Сварог подписали себе не только юридический, но и
политический и нравственный приговор ". Он заявил далее, что все руководители
силовых ведомств должны быть уволены
.
Когда в гостиничном номере Андрей почти дословно пересказал Звереву
рассказ Монгола-Гвоздарского, Сашка длинно и нецензурно выругался. Потом
закурил, успокоился и сказал:
— Ну и дерьмо. Лучше уж нормальных убийц ловить.
— А в чем разница? — спросил Обнорский.
— Там все честнее как-то...
...Закладка в соц.сетях
