Жанр: Боевик
Банкир
...читал? Кажется, у Антокольского... "Великие люди близки к сумасшествию. Только
из натянутой струны мы можем извлечь чудесные, гармоничные звуки, но вместе с
тем ежечасно, ежеминутно рискуем, что струна порвется". Рисковать такой
струной, как Валериан? А почему нет? Рискует же он. Магистр, собой! А Валериан
со всей своею шайкой живет в холе и неге, как у Христа за пазухой, практически
пока ничего не отдавая взамен... Магистр открыл глаза:
- Хотите коньяка. Валериан?
- Благодарю, я не употребляю спиртного.
- А что употребляете? Героин? Морфий? Кофеин? К тому же вы, кажется, даже
не курите...
- Мозг есть совершенно сконструированная система и не нуждается в
сторонних стимуляторах.
- Ваши сотрудники тоже так считают?
- К сожалению, не все. Многие полагают трудовую дисциплину понятием не
обязательным.
- Что?! - Магистру на миг показалось, что он ослышался. - Знаете, что
записал в свое время Мишель Монтень по этому поводу?
- Он был плодовитый писатель, - пожал плечами Валериан, поджав и без того
узкие губы.
- И все-таки... "Мелочное и настороженное благоразумие - смертельный враг
великих деяний". Может, вы и не гений. Валериан? И я зря вас кормлю?
- Дисциплина не есть самоцель, но ступенька на пути к цели. Нет ничего
труднее, чем организовать творческую группу из людей самостоятельно и
независимо мыслящих.
- Может быть, их и не стоит организовывать?
- Без этого поставленных задач не решить. У каждого из них - довольно
своеобразная специализация.
- Валериан, вам бы в первом отделе работать, на режимном предприятии...
- Разве у нас не такое?
- Нечто похожее, - хмыкнул Магистр. Валериан и его научные задроты
искренне полагали, что участвуют в некоем сверхсекретном государственном
проекте. - Валериан Эдуардович. - Магистр смотрел в увеличенные толстенными
линзами карие глаза человечка внимательно и очень спокойно. - Вы хотя бы можете
назвать слово или понятие, от которого можно "танцевать" при поиске "ключа"?
Есть что-то, что повторяется в материале?
Если человек и задумался, то лишь на мгновение... Опустил веки, прикрыв
глаза и словно вглядываясь в бесконечную темень собственной души, произнес:
- Снег.
Магистр остался один. Налил в стакан коньяк, опустился в глубокое кресло,
вставил кассету в диктофон и нажал воспроизведение:
То не сластью на пиру сахар колотый -
Красит небо поутру землю черную...
Мне бы ветер бы вдохнуть, да в Царь-колокол
Словно душу переврать в гладь озерную.
Мне бы саблей раскрошить место лобное,
Словно стужей, опалить смутой голову...
Да в простуженной душе топь холодная,
Стынет небо в образах - цвета олова.
Ах, душа моя легка - ночь студеная,
Ворожит грачиный грай по-кладбищенски,
Плахи выщербленный край - доля темная,
Да сановный, сонный рай - царство нищее...
Полирует воронье кости голые,
Сизо небо расчертит черной челядью -
Расплетай язык по ветру, дурень-колокол,
Снег по наледи мети лютой нелюдью...
Застучит разрыв-тоска, стынь капельная,
Слышу: оттепель грядет, сласть простудная...
Мне ж разбойный пересвист - колыбельная,
Неподсудна голова безрассудная!
Беспробудна из ковша ласка скудная,
Чаша горькая полна поминальная -
Безобразила, греша, власть паскудная...
Бесконвойна, как душа, степь бескрайняя...
Степь - сиреневая шаль - вязнет замятью,
А душа летит поверх - ведьмой голою,
Ледяную ночь круша стоном - памятью,
Превращая стылый наст в сахар колотый .
Часть вторая
СНЕГ
Глава 21
...Девушка была похожа на тростниковую флейту. И еще - на рубин под
дождем. В темноте он казался черным, но стоило капле света или влаги попасть на
его грани - рубин оживал, становился теплым и густым, как малиновое вино.
- Зачем мне это нужно? - Ее волосы рассыпались по плечам, а глаза казались
пьяными...
- Ты изумительна...
- Мне это не нужно...
- Ты изумительна...
- Разве? Ну да, волосы. Если постричь, я буду самая обыкновенная.
- Не-а.
- Не знаю, что мне Нужно.
- Тебе нужен я.
- Ты много на себя берешь.
- Сколько могу. Она закрыла глаза:
- Ты знаешь, мне вода снилась. Мутная. Будто я по пояс в этой воде... Ты
понимаешь в снах?
- Не всегда.
- Это, говорят, к болезни. Или - к разочарованию.
- Почти одно и то же. Боишься?
- Боюсь. И так горло болит.
- Пройдет.
- У меня давно болит.
- Леченая ангина проходит за семь дней, а нелеченая - аж за неделю.
- Все шутишь... Гланды, наверное, нужно вырывать. А это больно.
- Не-а. Глотать потом немного больно, а так - неприятно просто.
- Ничего себе - неприятно просто...
- Нужно, когда рвут, дышать по-собачьи, животом, в полвздоха.
- Я не хочу по-собачьи...
...А глаза ее вдруг стали как горный хрусталь...
- Я замерзла... Я почему-то постоянно мерзну... Ты тоже?..
- Да...
...Она была как тростниковая флейта...
- ...Я тебя измучила...
- Мне очень хорошо с тобой.
- Все ты врешь. Просто... Просто не могу расслабиться.
- Почему?
- Потому. Я не очень подхожу для этой роли...
- Какой роли?..
- Интересно, а что ты будешь врать сегодня дома?
- Я не буду врать.
- Прекрати...
- Просто - недоговариваю... - Он потянулся к ее волосам...
- Не надо. Не хочу. Тебе плохо со мной, и я ничего не могу поделать...
- Почему?..
- Не знаю. И так себя примеряю, и так... Ты же все равно не мой.
- Твой.
- Ага. И чей-то еще.
-Да.
- Вот так... И погода эта дурацкая...
- Хочешь снега?
- Хочу.
- Это запросто...
- Хочу. Много. Чтобы засыпал все... Чтобы елка была, и серпантин, и дом
теплый, и музыка пусть играет, и шампанское...
- Я тебя люблю...
- Что?..
- Я люблю тебя...
- Значит...
-Ты плачешь?
- Ну почему, почему... Почему они все меня только ругают... Или -
воспитывают... И всем всегда, всегда не до меня... Я тебе не надоела?
- Нет.
- Значит, скоро надоем. И чего ты со мной связался...
- Ты изумительная девочка.
- Все ты врешь... Я обыкновенная. Смотрю иногда на себя в зеркало - ничего
особенного... Правда, волосы... Если наверх, вот так... Тебе так нравится?
- Ты очень красивая.
-Да?
- Правда.
- Может быть... Только... не говори мне это так часто.
- Я не часто.
- Ну да... У тебя же... заботы.
-Да.
- Не так все как-то... И Володьку жалко... Получается - я его обманываю...
- Разве?
- Хотя - нет. Он ведь - мальчик, а ты - как папа.
- Не такой я старый.
- Я не о том. Ты ведь понимаешь...
- Ага. Она встала.
- Погоди, не одевайся... - попросил он.
- Холодно... Так не люблю эту дорогу... Отсюда - домой... А ты не боишься?
- Нет.
- Я ведь могу влюбиться в тебя...
-Да?..
- Вот так. - Она подошла близко, он почувствовал ласковое тепло ее кожи,
потянулся... Девушка тряхнула волосами, отстранилась: - Нет, не надо. Не хочу.
Включи лучше телевизор.
- Я его разобью!
- Нельзя. Он тоже чужой... А жаль...
...Снег пошел тихо, без малейшего ветерка, словно боялся испугать
кого-то... Мерцали фонари, а он все падал и падал... И казался хрупким и
постоянным, словно был всегда. И не таял.
Открываю глаза и вижу снег. Словно я вдруг, сразу, переместился в другое
измерение, в другой год; в другой век... Оглядываю потолок, беленые стены,
фотопортрет Хемингуэя в темной ореховой рамке... Встаю. Михеич, по обыкновению,
варит во дворе чай, на костерке из щепочек. Умываюсь. Смотрю на себя в зеркало.
Впалые щеки, всклокоченные волосы, короткая густая бородка плотно укрывает
подбородок. Будь загар погуще, да нос поорлистей - сам принял бы этакого
субъекта за "лицо кавказской национальности", да еще с самыми сугубыми
намерениями. Попытка сделать это самое лицо добрым, состроив себе
жизнерадостный оскал в международном стиле "чи-и-из", успехом не увенчалась.
Взгляд. Взгляд серьезен и даже мрачен. У какого-нибудь американского дядюшки он
тоже был бы не веселее в подобной ситуации... Как говаривал Фрунзик Мкртчян в
незабвенном фильме об армяно-грузинской дружбе: кто такой этот потерпевший,
откуда?.. Ну а если учесть, что на пальце "лишенца" болтается "гайка"
стоимостью в четверть миллиона баксов... А может, я крестный папа чьей-нибудь
монаршей внучки? Или - любовник дочки? Потому как никакого внутреннего
сволочизма в подкорке не ощущаю, чтобы вписываться в "закон" или за ширму
закона...
Снег был хрупким и постоянным, словно был всегда... И не таял. Странный
сон... Вернее... Я-то точно знаю, что это не сон, что это было со мною,
только... Вся беда как раз в том, что и в бодрствующем состоянии я воспринимаю
себя самого, как во сне, а уж в спящем... М-да.
Выхожу во двор. Михеич сидит за дощатым столом, прихлебывая чифирек.
Усаживаюсь рядом.
- Чего смурной?
- Да вот, сны снятся.
- Красивые?
- Жизненные.
- Чайку?
- Давай.
Михеич подает мне кружку, жестяную коробку с заваркой. В старой,
саксонского фарфора, огромной чашке - колотые кусочки отменно белого сахара.
Насыпаю заварку в кружку, заливаю крутым кипятком из закопченного чайника,
возвращаю его на тлеющий костерок. Вбухиваю в кружку изрядный кусок,
отхлебываю. Вслед за Михеичем сворачиваю самокрутку, прикуриваю. Сидим, молчим,
смотрим на костерок. Этот костерок в вековом бору, и желтые шары осенних цветов
в палисадниках; и занесенная вечерней снежною мглой деревенька... И земля, к
которой приникаешь щекой, пережидая шелест снаряда... И дальняя фигурка врага в
вороненой прорези прицела... Затаиваешь дыхание, и палец плавно, упруго ведет
спусковой крючок - только бы не промахнуться...
Откуда у меня это воспоминание?.. Успел я выстрелить или нет?.. Не знаю. А
что еще я помню?.. Как хорошо сидеть у уставшей реки вечернею зорькою,
смотреть, как солнышко путается в шуршащих камышах, как перышко поплавка слегка
подрагивает от осторожной поклевки, и знать, что все будет хорошо, и завтра, и
послезавтра, и всегда... И что тебе выпало счастье родиться именно теперь и
именно здесь и сделать то, чего никто в целом свете за тебя не сделает:
сберечь, сохранить все это, и передать детям, и чтобы они чувствовали, понимали
все то, что чувствуешь и понимаешь ты, но были добрее, сильнее, мудрее тебя...
И жили на этой земле счастливо и завтра, и послезавтра, и всегда...
Поэтому я вспомню, обязательно вспомню. Все. А море... Море - необъятно,
словно любовь... Скопление солено-горьких вод в земных разделах - просто слезы
разлученных возлюбленных...
Лене Одинцовой снилось, что она школьница. В каком-то среднем классе -
шестой или седьмой. И класс был вроде не ее - тот же, да не тот, и почему-то
одни девочки. На доске что-то написано, но ни слов, ни букв разобрать нельзя,
только число - тридцать второе апреля... А вот завуча она узнала сразу:
Валентина Ивановна Гуркина, необъятных размеров женщина с оплывшим бульдожьим
лицом в синем костюме, блестящем на локтях и на заднице, в белой блузе, из
воротника которой торчала короткая жирная шея, увенчанная головой в перманенте.
На носу громоздились очки с толстенными затемненными линзами; нижняя губа была,
как всегда, брюзгливо опущена. За все вместе Валентина Ивановна имела кликуху
"Змея очковая", но чаще называли ее проще и короче - Уркина или Дуркина.
Девочки встали и замерли, как только дверь открылась. В класс вслед за ней
вошли четверо мужчин среднего возраста, неопределенной наружности, с неведомыми
значимыми значками на лацканах пиджаков. Комиссия. Завучиха заметно нервничала;
как только проверяющие расселись за двумя задними партами, Дуркина глубоко
вдохнула, словно перед прыжком в омут, выдохнула:
- Сегодня темой нашего урока является важнейшая и, я не побоюсь этого
слова, сквозная тема всей второй четверти: нормы Морали и Нравственности
первого периода эпохи Светлых Экономических Идеалов. Как вы знаете, наша страна
пережила трудное время. Сначала - крушение идеалов Справедливости привело к
безнравственности, безответственности, безначалию, безнаказанности и
беспределу. - Голос Гуркиной дрожал, лицо ее скривилось, выражая самую крайнюю
степень презрения, брезгливости, омерзения к таким словам, не говоря уже о
понятиях, которые они отображали. - Мы сумели преодолеть этот период только
благодаря организованности партии Экономических Гарантий и неустанной,
каждодневной и самоотверженной заботе нашей родной Банковской Гильдии, ее
Верховного Совета и лично выдающегося Нравственника, творца Светлых
Экономических Идеалов, хранителя Большого Гамбургского Счета, верного
продолжателя дела народного капитала Регента Борисовича Неусыпного! - Здесь
постоянно набирающий обороты голос завучихи взлетел куда-то в закрышные выси,
при имени Неусыпного все девочки встали, как и представители комиссии: таков
был ритуал.
Следом воцарилась не нарушаемая никем звенящая тишина, все задержали
дыхание, согласно Уставу, отсчитали положенные пятнадцать секунд и только после
этого сели. Глаза Гуркиной блестели слезами пережитого восторга; будь ее воля,
она готова была повторять такие минуты снова и снова, но Светлое имя Неусыпного
строжайше запрещено было повторять всуе Комитетом Нравственной Безопасности
чаще одного раза за урок, да и то, если тема была достаточно высока и значима.
- Теперь, когда Экономические Идеалы стали господствующей идеологией в
нашем обществе, когда в прошлое ушли деньги, этот презренный металл, вызывающий
войны и преступность, теперь, когда все наши потребности определяются
Банковской Гильдией и нам достаточно только предъявить кредитную карточку
"Маза", чтобы получить то, что нам положено в соответствии с занимаемым
статусом... - Валентина Ивановна вдруг поняла, что потеряла мысль и закончить
предложение ей нечем... Метнулась глазами, по классу, облегченно
выдохнула:-Одинцова, к доске! Леночка подошла, взяла кусочек мела.
- Начерти нам основополагающий алгоритм группы товаров, распространяемых
по Большому Гамбургскому Счету в категории "трудящиеся четырнадцатого ранга", к
которому относятся родители всех учащихся в данной школе, и запиши тему урока.
Алгоритм Лена помнила хорошо, он был простой: три длинных тонких линии,
четыре толстых, потом еще две тонких. Она подняла руку с мелом, коротенькое
платьице приподнялось так, что стали видны белые в горошек трусики... Гуркина
это заметила не сразу; она шла между рядами, повторяя про себя звуковой вариант
основного алгоритма трудящихся названного ранга: "Работа делает человека
свободным". При этом челюсть ее двигалась в такт, между зубами была заложена
определенная Уставом жевательная резинка "бум-бум", двойная свежесть; ее
получали чиновники двенадцатого ранга; низшие пять рангов обходились ординарной
свежестью. Представители комиссии тоже жевали, но жевали они что-то невыразимо
приятное, совершенно недоступное Гуркиной, наверняка из кредитной карты шестого
ранга... У Валентины Ивановны от вожделения даже заломило челюсть; алгоритм
шестого ранга представился ей живой полосатой зеброй, с цифрами внизу; и сама
"кредитка" чиновников из Комитета по Нравственным Началам или, тем более,
Комитета Нравственной Безопасности отличалась приятным таким сиренево-синим
отливом, аж мурашки пробирали... Валентина Ивановна обернулась и так и замерла
со сведенными челюстями: Леночка Одинцова уже вычертила на доске заданный
алгоритм и теперь старательно выводила название:
"Нормы Морали и Нравственности Эпохи..."; платьице приподнялось еще выше,
и горошковые трусики светились над длинными загорелыми ножками живым укором
великой идеологеме, означенной на уроке.
Катастрофа! Провал! И это - при комиссии! Лицо Гуркиной стало цвета
перезревшего томата, она прошипела сипло:
- Как ты посмела, Одинцова?! Ты, примерная (в прошлом) ученица, нарушила
святая святых - Устав школы, и где - у нас, в коллективе, борющемся за Почетный
Переходящий счет банка "Луидор", и когда - в год Славной Годовщины!!!
Внезапно Валентина Ивановна замолчала, побледнела, лоб покрылся обильной
влажной испариной: еще немного, и она помянула бы всуе имя Великого Регента
Неусыпного! Второй раз за урок, и при таких глумливых обстоятельствах, что...
Это было бы серьезное преступление, не чета проступку Одинцовой... Завуч
перевела дух, произнесла ниже на полтона, как и полагалось по уровню проступка
- а то, чего доброго, комиссия решит, что она истеричка или перестраховщица...
Впрочем, тон ее был достаточно ледяной:
- Лена Одинцова... Ты нарушила одно из основных правил Устава: самовольно
изменила школьную форму в разделе "белье", воспользовавшись чужой кредитной
карточкой!
Дети работников четырнадцатого класса обязаны были получать в
распределителях все только по соответствующим карточкам "Маза-14-А", трусики же
были получены кем-то из старших, впрочем, того же ранга. Проступок ученицы
невелик, но Гуркиной хотелось продемонстрировать перед комиссией железную
принципиальность: тот, кто принципиален в мелочах, стократ принципиален в
главном! Это, главное, было недвусмысленно означено в гербе страны: квадратном,
расчерченном на клеточки, в каждой из которых был или крестик, или нолик...
Герб символизировал нерушимый порядок, установленный Банковской Гильдией;
теперь, когда любому с рождения было строго определено его место и время,
общество стало стабильным и по-хорошему монотонным; дни были похожи один на
другой, и у масс не было иного стремления, кроме как выполнить свою работу
точно и педантично; те, кто наиболее строго следовал своему месту и времени,
отмечался переводом в другой ранг, но и здесь не было ажиотажа: за жизнь можно
было "подрасти" только на три ранга, чтобы не нарушать порядок вещей. Но за
провинность или преступление перед Светлыми Экономическими Идеалами можно было
просто-напросто слететь в самый что ни на есть позорный восемнадцатый ранг:
людей этих можно было выделить в толпе на улице по однотонно-удручающей одежде;
к тому же они ничего не жевали, даже "ординарную свежесть" - что может быть
хуже такого наказания! Да, нужно проявить принципиальность!
- Что ты стоишь как изваяние! - звенящим металлом прозвучал в тишине
класса голос Гуркиной. - Сними немедленно эту игривую тряпку и впредь будь
любезна появляться в стенах школы только в установленном!
Девочка запустила руки под платьице, сняла трусики и замерла. Валентина
Ивановна глянула на доску - ах, что за день такой! снова оплошность! -
основополагающее определение было недописано оканчивалось словом "Эпохи...", и
в таком виде его можно было толковать двояко! И как истолкуют это члены
комиссии... К тому же... Алгоритм какого-то четырнадцатого ранга расположен
выше, чем основополагающее определение! Немедленно, немедленно исправить!
- Возьми мел и допиши определение... - просипела Гуркина сквозь зубы. -
Сотри это и напиши сверху, бестолочь...
Леночка дисциплинированно бросилась исполнять указание. Приподнявшись на
цыпочки, стала выводить округлым почерком почти по верхней кромке доски: "Нормы
Морали и Нравственности Эпохи Светлых..." Край платьица задрался так, что
незагорелая попка оголилась целиком.
Внимание на это Валентина Ивановна совершенно не обратила. Мысли ее
неслись галопом, как скаковые лошади: скоро, тревожно. Урок сыпался, словно
штукатурка со стены, но худшим ей представлялось другое: а что, если
представители в комиссии, то поднимающие головы к доске, то утыкающиеся в
толстенные блокноты и что-то там отмечающие, решат, что в их школе все живут не
по Уставу? Что в школе что-то упускают из виду, скрывают, а то и потворствуют?
И - доложат куда следует... И тогда ей, Гуркиной... Будто наяву представилась
она себе в серой одежде неудачников восемнадцатого ранга, с кредиткой серого же
цвета, на которой были начертаны лишь тонюсенькие, как истонченные
безвитаминным питанием волосы, штрихи алгоритма... И - никакой жевательной
свежести, во рту - затхлый запах дрянной пищи и убогого пойла... Бр-р-р... Что
же делать-то?!
Да! Будь что будет, но именно здесь, сейчас, в присутствии этих
комиссионеров со значимыми значками в петлицах, она, Гуркина, должна показать
себя непримиримым борцом за чистоту Светлых Экономических Идеалов и доказать,
что именно она... Додумать Гуркина опять не успела. Подняла просветленное лицо
к членам комиссии, потом вернулась к доске, обозрела взглядом притихших девочек
и изрекла:
- Девочки! У нас в классе произошло ЧП! И мы не можем продолжать урок,
пока не проясним вопрос до конца! Возможно, не одна Одинцова нарушила Устав...
Выйдите из-за парт!
Ученицы встали, многие покраснели, и Гуркина поняла, что не ошиблась в
своих подозрениях.
- Поднимите подолы! - строго потребовала она.
Девочки подчинились, и-о, ужас! - подтвердилось все, и даже хуже! На
девочках оказались и кружевные полупрозрачные трусики, выдаваемые только
сотрудницам эскорта банков по специальным кредиткам десятого разряда четвертого
ранга, на других - бикини, на третьих... Кружевные пояса с подвязками!.. Это
же... Все смешалось в голове Гуркиной, все завертелось кувырком,
калейдоскопом... Она лишь представила разряды и кредитки, по которым могло быть
получено та-. кое, в горле пересохло... Теперь Гуркина не думала уже ни о чем.
Нужно было действовать! Да и... Директор! Он ответит за все! Тем более она
неоднократно замечала и в нем какое-то несоответствие занимаемому десятому
рангу...
- Выйдите все к доске! - потребовала она от провинившихся. Как только
девочки выстроились шеренгой, завучиха объявила торжественно и монотонно: - За
нарушение Устава средней, общеобразовательной школы в пункте 8-д я властью,
данной мне администрацией образовательного округа в соответствии с пунктом 11
Устава, пунктом 13 Положения о Нравственных Началах, пунктом 112-6 Инструкции
Комитета по Нравственной Безопасности и пунктом 4 Постановления по Усилению
борьбы с проявлениями отступлений от Светлых Экономических Идеалов и
использования иных, кроме положенных каждому рангу кредитных карточек, средств
платежа (чем расплачивались эти... за роскошества, полученные по картам
девятого, и даже - седьмого ранга, - подумать было совестно, Гуркина
покраснела) постановляю: лишить учениц Глебову, Комарову, Лисиц, Ветлицкую,
Алиеву, Куракину права носить священную школьную форму в стенах учебного
заведения сроком на неделю! - выдохнула она длинно и монотонно. Набрала в
легкие воздуха и закончила: - Раздевайтесь! Немедленно!
Девочки сбросили белые форменные фартуки, платьица.
- Все остальное - тоже! - прикрикнула завуч. Девочки переглянулись, но
ослушаться и не подумали: иначе - исключение, перевод в школу шестнадцатого
ранга, а там - порядок куда строже! Одна за другой они разделись донага и снова
дисциплинированно выстроились в шеренгу у доски.
- Одинцова, а тебе что, особое приглашение?
- Что, мне тоже?
- А чем ты лучше других?
Лена сняла через голову платье, маечку и встала вместе с остальными.
Гуркина собрала их одежду и заперла в шкаф.
- В течение недели перед первым уроком вы будете сдавать всю одежду мне и
получать ее только по завершении занятий. Надеюсь, это научит вас уважать Устав
и запомнить навсегда: школа - это школа!
Проверяющие, забыв о своих блокнотах, рассматривали застывших у доски
девочек - на них были только туфельки, гольфы и банты в волосах. Гуркина
перевела, наконец, дух и теперь исподволь рассматривала комиссионеров:
правильно ли она поступила? Взгляд ее стал заискивающим, по-собачьи преданным,
и завучиха спросила тихо и покорно председателя комиссии:
- Разрешите продолжать урок?
- Продолжайте, - значимо кивнул председатель. - Мы отметим ваше усердие в
защите Нравственности Экономических Идеалов. - Подумал и продолжил: - А по
выявленным фактам придется назначить расследование. Использование кредитных
карточек несоответствующего уровня - это уже преступление! - Он строго
посмотрел на девочек. - Но в этом виноваты не ученицы, а те, кто... -
Председатель запнулся, снова обратил взгляд к Гуркиной: - А почему они без
галстуков? Устав запрещает находиться в общественном месте без галстука
подросткам моложе четырнадцати лет! А школа - место общественное!
Гуркина покраснела от досады за упущение, повернулась к девчонкам:
- Вы слышали? Быстро повязать! - Отомкнула шкаф, вывалив одежду и белье
прямо на пол.
Девочки, наклонившись над ворохом, лихорадочно перебирали вещи, находили
галстуки и повязывали их.
- Ну, продолжим урок... Открыли тетрадочки...
Наказанные девчонки так и остались стоять нагишом у доски. Лена Одинцова
откровенно скучала. Проверяющие из комиссии были такими бесцветными,
одинаковыми, что...
Зазвенел звонок с урока. Девочки вопросительно посмотрели на Гуркину, но
та и ухом не повела.
Вошел дежурный мальчишка; глаза его округлились, но он выдавил из себя
положенную фразу: "Все - на линейку!"
Девочки переминались, не зная, как поступить, а Лена вдруг почувствовала
необычайную легкость. Она вышла из класса и зашагала по коридору - спокойно,
плавно, не обращая внимания на жмущихся к стенам людей - почему-то не
школьников, а самых разных взрослых, не замечая хихикающих, злорадных,
глумливых, растерянных лиц, не замечая ничего вокруг - вперед, к выходу...
Двери почему-то оказались огромными, светлого дуба, с массивной ручкой в виде
головы льва, из зубов которо
...Закладка в соц.сетях
