Жанр: Боевик
Опасная тихоня
...хитростные
глазки.
- Да откуда ж мне знать? - пробормотала я. - Я оступилась, стукнулась
затылком и по этой самой причине ничего не видела.
- Жалко, - разочарованно протянула Анечка и вернулась к своему столику, на
котором красовались белые розы.
А я медленно, вдоль стены, двинулась к стеклянному окну реанимации. Подошла
и приникла к стеклу.
Майя лежала на столе, напоминающем операционный, вся в проводках и едва
прикрытая простыней. Понять, дышит она или
нет, было совершенно невозможно. Лица ее я тоже не разглядела, поскольку оно
было повернуто к стене. Ближе всего ко мне
оказалась Майина рука, вытянутая вдоль тела поверх простыни, тонкая и бледная.
Красивой формы ногти на тонких
артистических пальчиках выглядели и вовсе синеватыми. Я закрыла глаза и вновь
увидела ботинок Викинга, метящий Майе
под ребра, и даже как будто услышала тупой звук его безжалостных ударов.
И еще я вспомнила Майю такой, какой она предстала передо мной в первый раз,
в аэропорту, уверенной и даже немного
агрессивной. Но что, что заставило ее вернуться в наш город, с которым ее ничего
не связывало, если не считать того
обстоятельства, что он - родина Елены Богаевской? И знает ли сама прима, где
сейчас ее концертмейстер? А вдруг Богаевская
сейчас тоже здесь, в городе? Ну нет, это уж слишком фантастично. Впрочем, не
более чем все остальное.
Меня и в самом деле перевели в одноместную палату. Номер, конечно, был
далеко не люкс, всего лишь узенькая, прямо как
моя прихожая, комнатенка в одно окно. У стены - кровать, коренное отличие коей
от той, на которой я коротала свою первую
больничную ночь, состояло в том, что она была деревянной, а не никелированной.
Имелась также обязательная тумбочка,
Анечка поставила на нее трехлитровую банку с чайными розами - эти бедняги успели
потерять свой первозданный пижонский
вид и поблекнуть. Оставалось им только посочувствовать: ну разве в своей
сказочной Голландии они могли предполагать, что
закончат свои благоуханные дни в трехлитровой банке из-под маринованных огурцов!
Еще в качестве одного из благ
цивилизации в палате наличествовал трехпрограммный приемник, хриплый
полуинвалид.
Не успела я как следует расположиться в своих новых апартаментах, как меня
посетил первый визитер, весьма
неожиданный, надо признать. Это был сам Пашков. В сопровождении Викинга. Этот,
правда, остался в коридоре, но я успела
рассмотреть его прямоугольные плечи и квадратную челюсть, пока Пашков
протискивался в дверь. Кандидат в депутаты был
неоригинален. Мне пришлось принять традиционные цветы, фрукты и конфеты и
выслушать вопросы о самочувствии. После
чего события стали разворачиваться в очень интересной плоскости.
- Капитолина Михайловна, - начал Пашков проникновенно, - у меня к вам очень
конфиденциальный и непростой разговор,
связанный с печальным происшествием, случившимся позавчера, в результате
которого мы и встречаемся в таком.., не самом
подходящем месте. Я понимаю, что вы сейчас чувствуете, может, даже жалеете, что
согласились участвовать в моей
предвыборной кампании. Если это так, то я вас совершенно не осуждаю.'.. Я бы
сказал, такие события требуют недюжинного
мужества, которого я не вправе требовать от вас...
Я догадывалась, в какую степь он клонил, но наблюдать за его маневрами было
все равно любопытно. А тут еще его четкие,
отточенные фразы. В последнее время к политикам часто приклеивают ярлык
"харизматический", но пашковский случай
совсем другой, заветной "харизмы" у него нет. Зато есть обаяние удава, берет он
не взглядом, а завораживающе плавным
потоком речи и приятным тембром голоса.
- ..Я приношу вам глубокую благодарность за то, что вы были с нами в самые
тяжелые моменты. Не сомневайтесь, мы
возместим вам все потери, с этим связанные, в том числе и моральные...
Ого, да мне, кажется, дают отставку! И это при том, что я "проучаствовала"
в предвыборной кампании целую неделю, стала
свидетельницей одного убийства и одного избиения ногами и сама схлопотала пока
не подтвержденное сотрясение, не говоря
уже о нервном потрясении! Опять идиотские шуточки, прости меня Господи, дело-то
не в этом, дело в другом, в том, что я
ничего не узнала о Наташиной судьбе, даже не выяснила, связана ли она с Пашковым
или это все мои фантазии. Признаться в
этом трудно, но, похоже, я как была, так и осталась при смутных догадках и
подозрениях. Ну что тут делать, может, и в самом
деле спросить его напрямую: "Вам что-нибудь говорит имя - Наташа Русакова?"
Я таки открыла рот, но задала совсем другой вопрос:
- Вы больше не нуждаетесь в моих услугах? - (Если честно, то с моей стороны
было хамством рассуждать о каких-то там
услугах, потому что по большому счету я не выполняла и сотой доли обязанностей,
кои предполагала громкая должность пресссекретаря.)
Наверное, Пашков думал приблизительно так же, потому что на его лице
мелькнула тень растерянности, но он, надо
отдать ему должное, быстро нашелся:
- Что вы, я имел в виду совсем другое, лишь то, что вам нужно время на то,
чтобы восстановить силы, поправить здоровье.
Все-таки это поважнее любых выборов и любой политики. Так что, пожалуйста,
отдыхайте и постарайтесь поменьше думать о
событиях, в которые вы оказались невольно вовлечены. Понимаю, это будет нелегко,
у самого в голове до сих пор не
укладывается, что Вениамина больше нет... Такие вот особенности национальных
выборов...
Смотри-ка, а наш кандидат тоже шутник, оказывается! Вот только явился он ко
мне не шутки шутить и не о моем
подорванном здоровье справляться, это понятно даже мне. Что-то его томило, чтото
еще оставалось у него за душой. Я
немножко догадывалась, что именно, но не имела ни малейшего намерения оказывать
ему помощь в поисках плавного
перехода к интересующей его теме.
- Да, вот так, Капитолина Михайловна, вот так...
Я приподняла брови: надо же, как он мучился, бедняжка, даже слова-паразиты
прокрались в его обычно гладкую, без сучка
без задоринки, речь, чего я за ним прежде не замечала.
Наконец он, кажется, собрался с духом:
- У нас осталась еще одна проблема...
Я не удержалась - язвительно усмехнулась:
- Это не та ли, что сейчас слева по коридору, в реанимации, с переломами
ребер, разрывом селезенки и еще Бог знает чем?
Серые глаза Пашкова лихорадочно заблестели:
- Да, я имею в виду именно это... Очень неприятная история, очень. Женщина
странная, с кислотой. Очень жаль, что ее
дикая выходка закончилась так печально, но ничего не поделаешь... Вообще какойто
совершенно нелепый случай...
- Или терроризм?..
Пашков покраснел и отвел взгляд в сторону.
- А вы ее разве не узнали? - спросила я. - Нападавшую?
- В каком смысле?
- В прямом. Вы же ее встречали в аэропорту, она была в аэропорту с
Богаевской. Надеюсь, вы не забыли Богаевскую? Так
вот, странная женщина с кислотой - Майя, ее концертмейстер.
Пашков заработал желваками:
- Честно говоря, я и саму Богаевскую сейчас не узнал бы, не говоря уже о ее
пианистке... Допустим, это все-таки она, что из
того? Что это меняет? Вы что же.., хотите сказать, что у нее могут быть какие-то
личные причины?.. Нет, это бред, полный
бред...
Я не собиралась ему уступать:
- Значит, она террористка... Пашков скрипнул зубами, а это что-нибудь да
значило, и сказал:
- Откровенно говоря, об этом я и хотел с вами поговорить. С этой Майей, или
как там ее, будут разбираться те, кому
положено, а от всех нас требуется только единство во взглядах на последние
события, в их оценке...
- От нас всех? - перебила я Пашкова.
- От нашей команды, - уточнил он, похоже изрядно раздраженный моими
придирками. - Мне бы не хотелось, чтобы... - В
первый раз за все время нашего знакомства Пашков откровенно испытывал трудности
с подбором слов. - Ну в общем, чтобы у
нас не получилось, как в известной поговорке: кто в лес, кто по дрова. Перед
лицом покушений и угроз мы должны быть
особенно сплоченными. - Ого, какой высокий штиль! - Другими словами, команда
всегда должна оставаться командой, и
каждый из ее членов обязан работать ради общего дела.
Как только я услышала про "общее дело", язык у меня зачесался с такой
силой, что я встряла в очередной раз:
- По-моему, это уже не команда, а мафия какая-то получается.
- На вашем месте я бы все-таки получше выбирал выражения, - обиделся
Пашков. - Иногда вы здорово перегибаете палку. Я,
конечно, понимаю, что в вас говорит профессиональная.., журналистка... -
Уверена, на языке у него вертелось "скандалистка"
или кое-что покрепче, но он превозмог себя, тем самым показав мне пример в
славном деле "выбора выражений". - Но тем не
менее существуют определенные рамки. Впрочем, я, кажется, отклонился от темы. А
я хотел вам сказать совсем другое,
касающееся недавних покушений, в частности, последнего... Так вот, я не
оправдываю свою службу безопасности, на мой
взгляд, Федор все же несколько погорячился там, возле Дома железнодорожника, но
его можно понять после того, что
случилось в последние дни...
Я опять его прервала, поскольку мне все и так было ясно, причем уже
достаточно давно. И пашковские объяснения
выслушивала только затем, чтобы понять, как далеко он может в них зайти, а
теперь мне наскучило.
- Короче говоря, я должна говорить то же, что и все остальные, а именно,
что ваш замечательный телохранитель защищал
вас от нападения, а не методично убивал не представляющую особенной угрозы
женщину. Смешно думать, будто она могла
причинить вам особенный вред, а потому не рассчитывайте, что в этом вопросе я
буду солидарна с вами и вашей командой. - Я
таки облегчила свою душу.
- Ну что ж, мне все понятно. - Пашков поднялся со стула. - Не смею вас
больше задерживать и желаю скорейшего
выздоровления.
И он ушел, оставив меня порядком озадаченной. По крайней мере, позволяя
себе высказать, что я думала на самом деле, я
надеялась на совсем другую реакцию с его стороны. По моим прикидам, Пашков
должен, нет, просто обязан был наконец
выйти из себя до такой степени, чтобы сболтнуть что-нибудь лишнее. А уж я бы за
это лишнее вцепилась двумя руками и,
глядишь, вытащила бы на свет Божий то, что у него за душой. Увы, расчет на
"откровенность за откровенность" не оправдался.
Видно, информации, которой я обладала, для этого не хватало. Зато Пашков теперь
определенно утратит последние иллюзии на
мой счет, и это все, чего я добилась.
Глава 24
В тот же день я со скандалом покинула гостеприимные стены третьей
горбольницы. Правда, скандал был небольшой и затих,
как только я собственноручно написала заявление, что выписываюсь под собственную
ответственность, следовательно, никаких
претензий к медперсоналу в обозримом будущем иметь не буду.
Больше других по поводу моего сумасбродного решения уйти из больницы
убивалась медсестра Анечка, которой я оставила
в наследство чайные розы Дедовского, уже успевшие привять, в дополнение к белым
от аналитика.
- Ну еще бы пару деньков побыли, - вздохнула она, - голова все-таки...
В ответ я только выразила уверенность, что все у меня заживет, как на
собаке, а прежде чем уйти, еще раз посмотрела сквозь
окошко реанимации на пребывающую в коме Майю. При этом рядом возле двери Майиной
палаты я заметила молодого
человека, который сидел на стуле и читал газету, и легко догадалась, что он
здесь не для мебели. Если я еще что-нибудь
понимаю в таких делах, то его наверняка Капитонов приставил. Ничего не имею
против.
А через полчаса я уже вошла в собственную квартиру. Вошла и сразу поняла:
кто-то у меня побывал, пока я "весело"
проводила время в больнице. И это при том, что конкретных признаков нарушения
моего суверенного пространства я, сколько
ни искала, так и не обнаружила. Впрочем, откуда бы им взяться, если я не
натягивала ниток, привязывая их к ножкам стульев и
ручкам шкафов, и не прилепляла волосков к дверным ручкам? Не такая уж я
предусмотрительная, как выяснилось. Например,
не могла же я предусмотреть, что загремлю в больницу по милости Викинга. С
другой стороны, я все еще не понимала, что
конкретно заставляло меня думать, будто в квартире побывали гости. Интуиция или?
Или... На всякий случай я принюхалась.
Ничем принципиально новым в квартире не пахло, и вещи все находились на
прежних местах. Может, мне уже мерещится
или мое сомнительное сотрясение дает о себе знать таким оригинальным образом? Я
прошлась по комнате туда-сюда, сначала
глядя по сторонам, потом под ноги. Даже для верности провела пальцем по крышке
стола и подлокотникам кресел - тонкий
слой пыли на них определенно наличествовал, причем совершенно не тронутый. Затем
я переместилась на кухню и там тоже не
заметила ничего, свидетельствующего о чужом вторжении. Что касается ванной, то
там по-прежнему висели халат и
полотенце, а на полочке стояли мои немногочисленные парфюмерно-косметические
принадлежности. Никто на мое добро не
покусился. Я немного посидела на краю ванны, прямо в своем красном пальто с
полой, прожженной кислотой, но так и не
сообразила, с чего это мне втемяшилось, что мою квартиру посетил неизвестный
визитер. Или визитеры?
В конце концов я все-таки сняла пальто, швырнула его в стенной шкаф -
больше мне в нем не покрасоваться - и вернулась в
комнату. Села на диван и уставилась в пространство, походя заметив, что
остановившийся будильник показывает половину
первого то ли дня, то ли ночи, а за окном ранние февральские сумерки, серенькие,
как подзаборная кошка. Кто и зачем проник
в мою квартиру без моего ведома? Вот именно, зачем? Что у меня искать? Никаких
секретных материалов я у себя не держу по
той простой причине, что их у меня просто-напросто нет. А если искали деньги или
драгоценности (вот смеху-то!), то зачем
такая тщательность? Сколько я знаю, воры обычно не заботятся о том, чтобы
оставить ограбленную квартиру в идеальном
порядке. А если я зря ломаю свою ушибленную голову и таинственное посещение
моего жилища всего лишь игра моего же
воображения? Я и не заметила, как заснула. Заснула, сидя на диване, поджав под
себя ноги и положив голову на диванный
валик. А разбудила меня протяжная, с переливами, трель дверного звонка. Открыв
глаза, я зачем-то покосилась на будильник,
который по-прежнему упорно показывал половину первого, при том, что в комнате
было уже не сумеречно, а темно. Потом
спустила ноги с дивана и в одних чулках прошлепала в прихожую. Честно говоря,
меня немного знобило, наверное, потому что
я сильно согрелась во сне, а пол был прохладным.
- Кто там? - спросила я неожиданно хриплым голосом и приникла к дверному
"глазку". Что, интересно, я надеялась в него
разглядеть, когда на лестничной площадке было черно, как в преисподней? Время от
времени мы по очереди с соседями
вкручиваем лампочки в плафон, но те с завидной регулярностью исчезают, и наша
площадка вновь погружается во мрак,
впрочем, то же самое происходит и на всех остальных этажах. У меня есть
серьезное подозрение, что ворует их веселое
семейство алкоголиков с первого этажа, но застать их за этим занятием никому еще
не удавалось.
Поскольку из-за двери мне никто не ответил, я откашлялась и повторила свой
сакраментальный вопрос погромче.
- Да я это, я, - ответил мне голос Дедовского. С полминуты подумав, стоит
ли его впускать вообще, я все же отжала собачку
замка и отошла от двери, уступая Дедовскому небольшой "плацдарм".
- Какого черта ты ушла из больницы? - первое, что он сказал, протиснувшись
в прихожую.
- Какого черта тебя это заботит? - огрызнулась я.
- Да потому, что твое пижонство тебя до добра не доведет! Я возмутилась:
- Слушай, а тебе не кажется, что я уже достаточно большая девочка, чтобы
знать, чего я хочу, а?
Вроде бы я не сказала ничего принципиально нового, а Ледовский завелся, что
называется, с пол-оборота. Без приглашения
ворвался в комнату и стал нервно расхаживать в темноте от стены к стене:
- Знаю, наслушался я твоих теорий... Думал, что ты хоть за эти четыре года
поумнела, черта с два! Навыдумывала себе, да ты
и себя-то выдумала... Я - такая, я - сякая, я - независимая, я - свободная, и
заблудилась в трех соснах! А ведь ты совершенно
нормальная баба, и, если бы ты могла хоть на время отключать свою голову,
замусоренную всякими ненужными теориями,
тебе бы вообще цены не было!
Я невольно заслушалась: Ледовский, упрекавший меня в склонности к излишнему
теоретизированию, кого-то мне живо
напоминал, особенно в части целесообразности "временного отключения" моей
головы. Ну да, конечно же, одного
заслуженного ветерана любовного фронта.
- Ты же, ты же... - запальчиво продолжал чихвостить меня Ледовский. - Да ты
просто экспериментируешь на себе и людях,
которым ты не безразлична!..
- Ага, - устало подхватила я, - но это только в связи с острой нехваткой
подопытных кроликов, вот если бы их хватало...
Ледовский разозлился не на шутку, в жизни не видела его таким. Собственно,
я и сейчас его не видела - в кромешной
темноте, - но по интонации улавливала, что он почти взбешен:
- Вот ответ, достойный Капитолины Алтаевой! Твоя манера: все серьезное
низвести до идиотских шуточек, накрутить
вокруг этого словечек и превратить в клоунаду, а какую-нибудь чепуху,
пустяковину раздуть до вселенских масштабов!
Знаешь, знаешь.., да тебе даже жить некогда за твоими бессмысленными поисками
смысла...
Черт возьми, в чем-то он, конечно, был прав, но, простите за тавтологию,
прав на эту правоту у него нет. Даже если я и
схожу с ума, это исключительно мое личное дело, по крайней мере до тех пор, пока
я ни на кого не бросаюсь. Вот на
Ледовского, между прочим, я не бросалась" он сам ко мне пришел и теперь обвиняет
во всех смертных грехах! Главное,
непонятно, с чего он так раскочегарился? Неужели только из-за того, что я ушла
из больницы под расписку? Ладно, послушаем,
что он еще наболтает.
А Ледовский наболтал следующее (в дополнение к уже сказанному):
- А самое ужасное в тебе знаешь что?
- Ну что, что? - Пусть уже выскажется до конца, если ему так хочется!
- А самое главное, что ты из кожи вон лезешь, чтобы казаться хуже, чем ты
есть на самом деле! Ты словно заявляешь: мой
принцип - не иметь никаких принципов. Что, например, ты собираешься делать
дальше? Продолжать участвовать в
предвыборной кампании Пашкова?
- А тебе какая разница? - немедленно огрызнулась я.
- Да такая, что тебе там больше нечего делать, потому что это не игрушки,
если ты еще не поняла! Отойди в сторону и не
суйся. Слишком большой риск, в твоем случае еще и совершенно неоправданный. Что
тебе этот Пашков? Только не говори, что
тебе близки его идеалы, я прекрасно знаю: с идеалами у тебя напряженка. А
значит, ты просто ищешь приключений на свою
голову и уже нашла, причем в самом прямом смысле.
Ну наконец-то выяснилось, с чего он вдруг на меня взъелся! Все дело в том,
что я согласилась участвовать в предвыборной
кампании Пашкова, не спросив его совета.
- Это мое дело, мое, - отрезала я, - даже если я действительно ищу
приключений, это касается только меня и никого более. -
Он попытался возразить, но я не позволила, хватит с него уже того, что он успел
мне наговорить. - И еще... Откровенность за
откровенность: если я действительно такая, какой ты меня тут изобразил, зачем
тебе тратить на меня свое драгоценное время,
особенно если учесть, что я тебя об этом не просила?
- Ax, так я тебе уже надоел? - вспыхнул Ледовский. Думаю, что вспыхнул, в
точности утверждать не могу, в темноте ведь
таких подробностей не рассмотреть.
Я ничего не ответила, только снова взобралась на диван с ногами и
уставилась в окно, за которым зависла тусклая печальная
луна.
Дедовский присел рядом и спросил:
- Что, неважно себя чувствуешь?
- Просто хочу спать, - произнесла я как можно нейтральнее, дабы он не счел
мои слова слишком откровенным намеком на
то, что ему пора отчаливать. - Устала, я всего лишь устала...
Он нашел в темноте мою руку, легонько сжал и примирительно сказал:
- Ну, извини за то, что я тебе тут наболтал, черт его знает... Я приехал в
больницу, чтобы тебя проведать, привез фрукты, а
мне говорят: она выписалась под расписку... Да, я же эти фрукты в машине забыл,
сейчас принесу...
- Не стоит. - Я покачала головой. Дедовский поднялся с дивана:
- Ну ладно, тогда отдыхай, а я пошел. Завтра позвоню, узнаю, как у тебя
дела. И все-таки зря ты ушла из больницы...
Я проводила его до двери, и, прежде чем уйти, он успел выдать еще одну
сентенцию:
- Ив самом деле, чего я к тебе так привязался, понять не могу...
Дедовский кривил душой. Не думаю, чтобы в свои сорок лет он еще не открыл
элементарный, в принципе, закон, гласящий:
"Если хочешь кого-то удержать возле себя, отпусти его на все четыре стороны".
Не успела я коснуться щекой подушки, как по нервам ударил очередной звонок.
Я твердо решила не вставать с дивана ни
при каких условиях, только, не открывая глаз, перевернулась с живота на спину.
Звонок повторился. Плевать! Пусть там хоть
сексуальный маньяк или этот.., политический. Пусть убивает, режет и расчленяет -
все равно не встану. Третий звонок! Это уж
слишком, теперь назло не открою! Кстати, кто бы это мог быть? Наверняка
Дедовский со своими фруктами вернулся.
После четвертого звонка я все же приподняла голову и села, натянув одеяло
до подбородка. После пятого - открыла глаза и
обнаружила, что в комнате светло. Белый день! Значит, я проспала не меньше
восьми часов, тогда почему же у меня такое
чувство, будто я только и успела, что смежить ресницы? И еще меня опять знобит,
а горло какое-то подозрительно деревянное.
Я сглотнула комок и ощутила острую боль - ну вот, еще и это! А в дверь снова
позвонили самым беспардонным образом,
между прочим, уже в шестой раз.
- Иду! - проворчала я и сползла с дивана. Одеваться мне не пришлось,
поскольку, укладываясь спать, я даже не разделась. -
Кто там? - спросила я, подойдя к двери и дрожа от пробирающего меня буквально до
костей холода.
- Капитонов, - коротко и сухо ответили за дверью.
Что тут скажешь, когда-то это должно было случиться. Я молча открыла дверь,
с запозданием поправляя взлохмаченные во
сне волосы.
В дверном проеме возник плотный и кряжистый Капитонов, который стоял,
слегка набычившись и засунув руки в карманы
своего кожаного пальто. Может, там у него пистолеты, из которых он стреляет
одновременно, как это называется? А, помакедонски!
- Добрый день, - глухо произнес Капитонов и покосился на мои босые ноги.
- Проходите, - сказала я вместо приветствия. С моей стороны глупо было бы
думать, что этого гостя удастся выставить за
дверь под предлогом плохого самочувствия. Потом вспомнила и обернулась:
- Минуточку подождите, я постель уберу.
Капитонов послушно задержался в прихожей, а я кое-как собрала белье с
дивана и с остервенением затолкала его в шкаф,
помогая себе коленом. Итак, сейчас мне придется вести пространные беседы, хотя
более всего на свете мне хочется напиться
чего-нибудь горячего и закутаться в одеяло, спрятавшись в нем, как гусеница
шелкопряда в коконе.
- Уже можно? - нетерпеливо спросил Капитонов из прихожей.
- Можно! - Я уселась на диван, неимоверным усилием воли поборов желание
поджать под себя ноги.
Капитонов вошел, быстрым взглядом окинул комнату и подвинул к себе стул.
Пальто он снимать не стал, только расстегнул.
- Вы ушли из больницы, - то ли спросил, то ли констатировал он.
- Ушла, - кивнула я и обхватила плечи руками. - Вы тоже станете говорить,
что мне не стоило этого делать?
- Это ваше дело, - спокойно отозвался Капитонов, - вы взрослый человек и
сами можете решить, как вам поступать. А я вас
не журить пришел.
- Попробую догадаться, - хмыкнула я, и смешок прочно застрял в моем
деревянном гор-, ле. - Вы пришли, чтобы задать мне
несколько вопросов, правильно?
Капитонов никак не отреагировал на мою простенькую шутку, только задержал
на мне свой взгляд чуть подольше:
- С чего вы взяли, что Пашков имеет какое-то отношение к исчезновению вашей
подружки?
- Что? - У меня возникло странное ощущение, будто мое деревянное горло
обхватили стальными обручами. Да и голос у
меня был, как из дубовой бочки для засолки огурцов.
Капитонов оставался спокойным и невозмутимым, он скосил взгляд на
журнальный столик, заметил там простенькую
стеклянную пепельницу, которой я сама никогда не пользовалась, потому что
предпочитала дымить в форточку на кухне, и
спросил:
- Так понимаю, курить у вас можно? Утвердительно кивнув, я призналась, что
тоже не отказалась бы от сигареты.
- У меня без фильтра, - сказал Капитонов. Я махнула рукой:
- Такие я тоже курю. Особенно в подобные моменты.
Он молча протянул мне свою пачку, а потом молча щелкнул зажигалкой.
Я глубоко затянулась, но мое деревянное горло ничего не почувствовало.
Курить с утра, к тому же натощак - кажется, это
уже запредел.
Капитонов тоже сделал две жадные затяжки, стряхнул в дешевую стекляшку на
журнальном столике пепел с кончика
сигареты и осведомился:
- Так мне повторить свой вопрос?
- Не стоит. - Я поднялась с дивана, нашла на книжной полке вырезку из
газеты, что завалилась за подкладку Наташиной
ветровки, и, не говоря ни слова, положила ее перед Капитоновым.
Он взял пожелтевший газетный клочок в левую руку, поскольку в правой у него
дымилась сигарета, и поднес к глазам,
пожалуй, слишком близко: наверняка у него были проблемы со зрением. На
ознакомление с заметкой под незамысловатым
заголовком "Комсомольский вожак" у Капитонова ушло минуты две, после чего он
поднял на меня свой ничего не
выражающий взгляд:
- Пока не вижу прямой связи.
- Она завалилась за подкладку ее ветровки, - сообщила я совершенно осипшим
голосом. - Потом я смотрела подшивки...
Заметка была опубликована за четыре дня до Наташиного исчезновения...
Капитонов снова покрутил газетную вырезку в руках и, перевернув, посмотрел
на оборот:
- Насколько я знаю, в деле эта статейка не фигурирует.
- Не фигурирует, - я раздавила окурок в пепельнице, - я нашла ее с год
назад или около того. Точнее, даже не я, а Наташина
бабка, она тогда еще была жива.
- И вы решили, что это ниточка, - вздохнул Капитонов.
Я развел
...Закладка в соц.сетях
