Жанр: Боевик
Маньяк по вызову
... вы его отлично
готовите, в прошлый раз я это оценил.
Я хмыкнула и отвернулась. В прошлый раз ему, оказывается, понравился кофе,
уж не тогда ли, когда он разлил его на свои
штаны?
- Минуточку, - сказала Нинон и шмыгнула в дом.
Мужчина моих несбывшихся снов растерянно развел руками - мол, раз вы так
упрашиваете - и опять уселся на стул.
Так мы снова остались наедине.
- Твоя подружка подобрела, - сказал этот подлейший из подлейших.
- Ее сразили твой греческий профиль и благородство манер, - схамила я,
прекрасно зная, что никаких репрессий с его
стороны за этим не последует.
- Издевайся, если тебе от этого легче, - разрешил бывший возлюбленный, и
мой скандальный запал сразу угас. Мне
совершенно не хотелось показывать, что обида все еще гложет меня, как бездомная
собака подобранную на помойке кость.
Только поэтому я изобразила праздное любопытство, которое в
действительности меня не мучило:
- А что там выяснилось насчет этой бедной Лизы? Вы хотя бы знаете, кто она
такая?
- Лучше не спрашивай, - сразу поскучнел мой "особо важный" и понизил голос:
- Эта самая Лиза - дочка о-очень высокопоставленного чиновника, который из
телевизора не вылезает. А дочурка... Ох и
штучка... Полгода назад он с трудом замял скандал, когда ее в Шереметьеве с
героином застукали, засунул в специальный
санаторий, но ее, видать, ни за каким забором не удержать. То ли наркотики на
нее так подействовали, то ли она по жизни
эксцентричная особа... Короче, вбила себе в голову, что у нее любовь с вашим
поэтом-песенником...
- А вот и я. - На террасе возникла Нинон с подносом, на котором стояли три
чашечки кофе. К моменту ее появления Андрей
успел замолчать.
Глава 18
- А в общем-то он ничего, - сказала Нинон, когда силуэт моего коварного
возлюбленного окончательно растаял в июльском
мареве, - и к тебе неравнодушен.
Я хотела возразить, но Нинон решительно пресекла мою попытку:
- Не спорь, не спорь, у меня глаз-алмаз. И потом, я же не имею в виду
ничего такого, а подразумеваю взаимное притяжение,
которое возникает неосознанно... Я фыркнула:
- Может, конечно, твой глаз и алмаз, но сильно близорукий. Какое еще
взаимное притяжение, что ты плетешь! Меня,
например, к нему нисколечко не тянет!
- Просто ты этого не осознаешь, - авторитетно заявила Нинон, которую мои
доводы совершенно не трогали, - это же всегда
происходит на уровне подсознания и рациональному осмыслению не поддается. Про
феромоны слышала?
- Это что еще за хренотень? - на всякий случай насторожилась я.
- Это гормоны, которые человеческие особи вырабатывают, когда желают
привлечь внимание противоположного пола.
Сама того не замечая, я начала потихоньку заводиться с пол-оборота:
- И как, интересно, ты определила, что я вырабатываю эти твои растреклятые
гормоны, счетчик у тебя, что ли, для этого
специальный имеется?
- Счетчик для этого не нужен, - заверила меня Нинон и примирительно
прибавила:
- Ну хорошо, не вырабатываешь ты феромоны, не вырабатываешь. Только чего ты
тогда так кипятишься?
- Я? Кипячусь? - воскликнула я и ужаснулась фальши собственного голоса. - И
ничего я не кипячусь!
- Ну хорошо, ты не кипятишься, - с подозрительной легкостью согласилась
Нинон, и эта ее сговорчивость понравилась мне
еще меньше, чем прежнее упрямство.
В отличие от Нинон я так разволновалась, что уже не могла остановиться.
- И что ты ко мне прицепилась с этим следователем? - двинулась я в
контрнаступление. - Что ты мне с ним проходу не
даешь? Хочешь, в следующий раз, когда он явится, паранджу надену? Или скафандр,
чтобы феромоны не просачивались?
- Ну вот, уже ничего сказать нельзя, - обиделась Нинон, - ты что, шуток не
понимаешь?
Я поняла, что здорово перегнула палку, и, - мысленно чертыхаясь, пошла на
попятный:
- Ну ладно, извини. Ну его к черту, этого следователя, не стоит он того,
чтобы мы из-за него спорили.
А сама подумала, что с удовольствием придушила бы этого негодяя, из-за
которого я вынуждена ссориться с подругой
юности, переживающей не самый лучший период жизни. Ему что, все как с гуся вода,
он строит свою карьеру и наверняка
мечтает о лишней звездочке на погонах, а я по этой причине, видите ли, должна
жертвовать крепкой женской дружбой. Вот
гад-то, вот гад, и откуда он только на мою голову свалился?!
В результате Нинон дулась на меня до обеда, а я ходила за ней, поджав
хвост, как побитая собака, и виновато заглядывала в
глаза, вымаливая прощение. И когда Нинон зачем-то сунулась в подвал, я полезла
за ней. А там нас встретил рой мошкары.
- Что за черт? - почесала затылок Нинон.
Я раньше ее сообразила, в чем дело, заметив, что мошки концентрируются
преимущественно вокруг эмалированного ведра.
Смородина! Все, амба, смородина начала портиться.
- Ну и что теперь делать? - спросили мы с Нинон в унисон, одновременно
присев на корточки и заглядывая в злополучное
ведро.
- Варенье из этого явно не получится. - В носу у меня засвербило, и я
потерла переносицу, чтобы не расчихаться.
- А что получится? - Нинон тоже красноречиво пошевелила ноздрями.
- Если только вино, - предположила я.
- А как его делать?
Я провела короткую ревизию собственных знаний в области виноделия и
неуверенно выдала:
- Кажется, туда нужно засыпать сахару и поставить в тепло, чтобы оно еще
сильнее забродило.
- Точно? - недоверчиво переспросила Нинон.
- По-моему... А потом отжать ягоды и добавить спирту. Получится
смородиновая настойка.
- А что, вполне возможно, - согласилась Нинон. - Чего мы теряем? Она так и
так пропадет. - И слетала наверх за сахаром.
Засыпав в ведро килограмма четыре сахарного песку - исключительно на
глазок, - мы снова призадумались.
- Что-то мне подсказывает, что ягоды нужно помять, - высказала я очередную
рацею.
- Чем? Скалкой? - Нинон постепенно увлеклась процессом.
- Скалка подойдет, - ответила я тоном заправского винодела.
Нинон опять сбегала на кухню и, вернувшись, торжественно вручила мне
деревянную скалку.
Я встала возле ведра на колени, засучила рукава блузки и приступила к
ответственному делу уминания смородины.
Трудилась я на совесть, даже вспотела немного, а еще у нас приключился небольшой
казус. То ли я плохо рассчитала свою
силушку молодецкую, то ли Нинон, увлеченная производством горячительного
напитка, слишком низко наклонилась над
ведром, но в какой-то момент густая пыхтящая масса особенно звонко чмокнула под
моей скалкой, и прямо в лицо Нинон
полетела лиловая примочка из забродившей смородины, залепив ей очки и глаза и
перепачкав волосы.
- Ну вот, я так и знала! - мрачно сказала Нинон, похоже, не до конца
оправившаяся после нашей недавней перепалки из-за
мужчины моих несбывшихся снов. Неужели она подумала, что я сделала это
специально?
Пришлось мне выводить Нинон наверх, заботливо обняв за талию и
приговаривая:
- Осторожно, осторожно, держись за меня...
Благополучно поднявшись в кухню, мы неожиданно наткнулись на овдовевшего
банкира, который посмотрел на нас почти с
испугом. Правда, Нинон этого не увидела, поскольку была ослеплена смородиновой
кашей.
- Что случилось? - ошалело спросил банкир.
- Да ничего особенного, просто мы вино делали, - объяснила я, подвела Нинон
к раковине и, наклонив, сунула ее голову под
кран.
- Горячо! - недовольно взвизгнула Нинон и осведомилась:
- С кем ты там разговариваешь?
Остроглазов смущенно откашлялся:
- Это я, Виталий... Звал вас, звал, никто не отвечает. Думал, вдруг что
случилось, вот и вошел... Собственно говоря, я хотел
сказать, что подобрал для Жени вариант. В смысле работы.
Нинон положила на край кухонного стола мокрые очки, на которых еще
оставалось несколько смородиновых капель, шумно
умылась и утерлась полотенцем. Обернулась, моргая беспомощными близорукими
глазами:
- И какой вариант?
- Совместная фирма, - доложил банкир, - они с осени расширяются, и им
требуются работники. Только на собеседование
желательно попасть прямо сегодня, в крайнем случае завтра. - Он посмотрел на
наручные часы. - Я сейчас как раз еду в Москву,
так что могу завезти, если хотите. Ну что, едете?
Я оглянулась на мокрую Нинон, волосы которой слиплись от давленой
смородины, и пробормотала:
- Да нет, сегодня не получится, лучше уж я завтра...
- Ну как знаете, - индифферентно отозвался Остроглазов, - тогда я оставлю
вам адрес и телефон. - И он достал из
внутреннего кармана стильного пиджака записную книжку.
Тут в разговор вмешалась Нинон:
- А почему бы тебе сегодня не поехать? Из-за меня, что ли? Поезжай, ничего
со мной за полдня не сделается. Поезжай,
поезжай...
- Ну так что! - снова уставился на меня овдовевший банкир.
Я посмотрела на свои вымазанные смородиной руки, мысленно ужаснулась,
прикинув, что вымыть их как следует за один
раз не удастся - под ногтями наверняка останется синий ореол.
- Но.., но мне же нужно хотя бы переодеться, - только и смогла я выдавить
из себя.
- Пятнадцати минут вам хватит, я надеюсь? - предположил Остроглазов и снова
посмотрел на часы.
- Хватит! - ответила за меня Нинон и приказала:
- Быстро мой руки!
Через полчаса я уже сидела на заднем сиденье черного банкирского лимузина.
Остроглазов сидел впереди, рядом с
водителем, а лимузин медленно и важно переползал через железнодорожный переезд.
Без Нинон я чувствовала себя не очень
уютно и исподтишка рассматривала свои непрезентабельные ногти, которые, как я и
предполагала, мне так и не удалось толком
отмыть.
За всю дорогу банкир не сказал со мной ни слова и лишь изредка обменивался
короткими фразами с водителем,
комментируя состояние шоссе и убийственную жару, посетившую Подмосковье этим
летом.
Когда лимузин вырулил на кольцо, Остроглазов объявил водителю:
- Паша, сначала заедем в "Омегу".
Так я узнала, куда, собственно, он меня сватал - совместная фирма
называлась "Омега". Я сразу подобралась и стала
вспоминать, как проходила собеседование, устраиваясь на прежнюю работу. Ничего в
этом приятного нет, тебя придирчиво
рассматривают, словно товар на мелкооптовом рынке, только что зубы не
пересчитывают и мускулы не ощупывают. А вопросы,
вопросы... Помнится, в одном месте осторожный работодатель даже заставил меня
подписать бумагу - обязательство не
обзаводиться потомством в ближайшие пять лет. Впрочем, это мне не помогло, он
все равно меня не взял.
Торжественно проплыв по Садовому кольцу, лимузин свернул в малоприметный
переулок и припарковался у симпатичного
двухэтажного особнячка. Повернув ключ в замке зажигания, водитель Паша тенью
выскользнул из автомобиля и
предупредительно распахнул дверцу перед шефом.
Банкир грузно вывалился из лимузина, походя задев меня оловянным взглядом.
Я тоже выкарабкалась с заднего сиденья и
поплелась за ним на ватных ногах. Это все мои проклятые комплексы. Ну и что,
пусть смотрят оценивающе, пусть задают не
самые корректные вопросы, главное - найти хорошую работу, чтобы я могла
продолжить перечисления на свой банковский счет
и со временем купить себе наконец приличную отдельную квартиру. На большее-то я
не зарюсь.
Самое удивительное - никакого собеседования в традиционном варианте и не
состоялось. Просто мы поднялись наверх по
мраморной лестнице, вошли в кабинет с высокими потолками. Чтобы догадаться, что
это приемная солидного начальника,
особого ума не требовалось. Потом банкир хозяйским жестом распахнул дверь с
надписью "Генеральный директор", а меня
оставил наедине с секретаршей, молодой фифой с холодными изумрудными глазами и
тщательным маникюром.
Через минуту телефон на секретарском столе зазвонил, фифа подняла трубку,
елейно произнесла: "Да, Юрий Иваныч",
посмотрела на меня, сказала еще раз: "Да, Юрий Иваныч" - и опустила трубку на
рычаг. Потом выдвинула ящик стола, достала
из него какую-то бумагу и придвинула ко мне:
- Заполняйте.
Листок оказался анкетой с достаточно банальными вопросами: фамилия, имя,
отчество, год рождения, образование, адрес и
так далее. Я тщательно ее заполнила, а когда подняла голову, поймала надменный
взгляд фифы, которая с любознательностью
юного натуралиста рассматривала мои грязные ногти. Она забрала мой листок,
сунула в красную папку и, крутанувшись на
стуле, вперилась в экран компьютера, с этой минуты не обращая на меня никакого
внимания.
Я сидела и, тихо злясь, посматривала на дверь с табличкой "Генеральный
директор", не зная, что мне делать дальше. То ли
встать и уйти, то ли дожидаться банкира. В конце концов, он мог бы быть ко мне и
повнимательнее после того, как я битых два
часа носилась с чайником, приводя его в чувство на пару с Нинон.
Наконец дверь отворилась, в нее боком протиснулся Остроглазов, а за ним
совершенный пацан в дорогом костюме и очках в
модной золотой оправе, такой акселерат-призер детско-Юношеских математических
олимпиад. По тому, как подобострастно
уставилась на акселерата фифа, я поняла, что он-то и есть Юрий Иваныч, мой
будущий шеф, если, конечно, его устроит моя
анкета. И что творится на свете, люди добрые?! В прежние времена этот Юрий
Иваныч был бы в лучшем случае самым
младшим научным сотрудником в каком-нибудь пыльном НИИ и по поручению старших
товарищей гонял в ближайшую
булочную за пирожками.
Остроглазов и акселерат обменялись в приемной дружеским рукопожатием, потом
акселерат панибратски похлопал
печального вдовца по плечу, сказал со смешком: "Все, договорились, за тобой
рыбалка" - и, пятясь задом, скрылся за дверью
своего кабинета. Банкир бросил рассеянный взгляд на фифу, потом на меня и
поманил за собой. И это все собеседование, так
надо полагать? Я взлетела со стула, будто меня пружиной вытолкнуло, и шмыгнула
вслед за ним.
Уже на мраморной лестнице Остроглазов меня просветил:
- Считайте, что вы приняты. Только работать начнете с сентября, когда они
штатное расписание утвердят. Вы им телефон
свой оставили?
- Указала в анкете, - клацнула я зубами.
- Тогда все в порядке, - заверил он и прибавил шаг. На нижней ступеньке
притормозил и оглянулся. - Могу подбросить вас к
вокзалу, если вы прямо сейчас собираетесь возвращаться в Дроздовку.
Я отрицательно замотала головой:
- Не стоит, я, пожалуй, прежде забегу ненадолго домой.
- Дело ваше, - равнодушно молвил банкир и был таков.
Черный лимузин резво сорвался с места и в мгновение ока скрылся за
поворотом.
Я ненадолго забежала домой, чтобы захватить кое-что из одежды, раз уж мое
пребывание у Нинон затягивалось на
неопределенное время. Между прочим, я положила в сумку купальник, чтобы,
пользуясь случаем, хоть немного позагорать. Да,
чуть не забыла, в прихожей на тумбочке лежало для меня письмо. Из Барнаула. Я
сразу сообразила от кого: от двоюродной
племянницы моего бывшего мужа (подумать только, все у меня бывшие: и муж, и
любовник), той самой девчушки, что
поздравляла меня со всеми праздниками, вплоть до Дня Конституции, обращаясь ко
мне "дорогая тетя Женя" и подписываясь
"Светик".
Усмехнувшись, я распечатала письмо и наскоро пробежала его глазами. То, что
я из него узнала, повергло меня в некоторое
смятение. Во-первых, я с удивлением уяснила, что "Светик", обладавшая круглым
детским почерком, полтора месяца назад
окончила школу, во-вторых, что эта самая двоюродная племянница зачем-то
собиралась в Москву и спрашивала, может ли она
остановиться у меня. Только этого мне и не хватало! В конце концов, почему бы
этой девице не обратиться с такой
трогательной просьбой к своему дядюшке, который тоже живет в Москве и, между
прочим, в отличие от меня, не в
коммуналке, а в отдельной квартире?
Я распалила себя до такой степени, что даже решилась позвонить Ивану, чего
не делала ни разу с самого нашего развода,
хотя он и оставил мне свой телефонный номер. Пожалуй, пришел момент
воспользоваться его любезностью. Уже кончив
крутить телефонный диск, я сообразила, что Ивана я вряд ли застану дома в такое
время - наверняка он на работе.
Мои опасения подтвердились умилительным детским голоском, громко сказавшим
в трубку:
- Але, але!
Я даже трубку от уха отодвинула и растерянно спросила:
- Девочка, а папа дома?
- Я не девочка, а мальчик, - обиженно произнесла трубка, потом в нашу
беседу вмешался женский голос, который спросил:
"С кем ты там разговариваешь?" Затем, судя по шорохам И шумам, последовала
непродолжительная борьба за трубку,
завершившаяся традиционным "Але, кто говорит?".
Я догадалась, что это жена моего бывшего мужа, и чуть малодушно не бросила
трубку, но в последний момент все-таки
решилась:
- Могу я поговорить с Иваном? Женский голос не сразу, а после короткой
паузы ответил мне встречным вопросом:
- А кто его спрашивает?
- Бывшая жена, - пошла я ва-банк, заранее уверенная, что совершенно
напрасно позвонила. Даже если Иван и дома, никто
мне его не позовет.
Однако, вопреки моим ожиданиям, Иван не только находился дома, но и был
незамедлительно приглашен к телефону.
- Жень, ты, что ли? - услышала я его слегка заспанный басок. - Что-нибудь
случилось? - Я при этом ровным счетом ничего
не почувствовала, ничто во мне не дрогнуло и не отозвалось.
Тут я заметила, что дверь одной из моих двух соседок, никак не
отреагировавшей на мое появление и даже не вышедшей
поздороваться, чуть-чуть и совершенно беззвучно отошла от косяка, и понизила
голос, хотя ничего секретного в нашем с
Иваном разговоре не было:
- Слушай, мне прислала твоя племянница из Барнаула письмо, она собирается в
Москву и хочет остановиться у меня, а я,
сам понимаешь... Иван меня перебил:
- Постой, это какая племянница, что-то я такой не знаю...
- Двоюродная, - терпеливо пояснила я, - Светой зовут.
На другом конце провода случилась достаточно продолжительная заминка,
разрешившаяся недоуменным мычанием:
- Гм-гм... С-света? М-м-м, это чья же дочка? Аньки, что ли, но у нее три
пацана. Или Федора? Но ту, кажется, зовут
Танькой, и ей уже лет двадцать восемь, если я не ошибаюсь. Что же это за Света
такая загадочная, а? А может... Ну да, скорее
всего она дочь моей двоюродной сестры Галки, но тогда она мне не двоюродная
племянница, а троюродная...
Меня порядком утомил телефонный Иванов экскурс по генеалогическому древу.
- Танькина она или Галкина, для меня не имеет никакого значения, - отрезала
я, - но принять я ее не могу. Двоюродные они
или троюродные, но это твои родственники, так что пусть они к тебе и едут.
- Ну конечно, конечно, - поспешил согласиться Иван, - ты это.., не бери в
голову и не беспокойся: никто к тебе не приедет. Я
сам разберусь со своими родственниками.
Я хотела сказать: "Давно пора", но смолчала. Главного-то я добилась.
- Тогда все, - сказала я.
- А.., а как у тебя дела?
- Нормально, - сухо ответила я и положила трубку.
Сразу после этого дверь моей соседки беззвучно затворилась, будто
подхваченная легким сквознячком. Я показала ей язык.
Не соседке, конечно, а двери.
, Разрешив проблему с Ивановой племянницей, я подхватила сумку и направила свои
стопы на вокзал. Вернее, не только на
вокзал, потому что по дороге я еще ненадолго заглянула к матери, и это
посещение, как оказалось впоследствии, сыграло
немаловажную роль в моей истории. Не в прямом смысле, правда, а в
опосредованном. Короче говоря, если бы я не решилась
по пути на вокзал заскочить к матери, я бы не опоздала на электричку в 19.50 и
мне не пришлось бы ехать на той, что
отправлялась в половине девятого вечера. Какая разница? Да не такая уж большая,
в сущности.
Только эта самая электричка, отходящая с вокзала в половине девятого, до
Дроздовки так и не дошла, застряла в десяти
километрах, на платформе Плещеево. Полчаса я, как и прочие пассажиры, просидела
в вагоне, недоумевая, что случилось, а
потом машинист сообщил по скворчащему и шипящему радио:
- На железнодорожном пути произошла авария, поезд дальше не пойдет.
Недовольный народ с сумками, кошелками и рюкзаками высыпал на платформу.
Одни кинулись к кассам, чтобы до конца
выяснить, что за авария произошла на железнодорожной ветке, другие бросились к
автобусной остановке, третьи - ловить
проходящие мимо машины. Я тоже понадеялась на автобус, но обнаружилось, что из
Плещеева до Дроздовки таковые не ходят.
Тогда я решила вернуться в Москву и была жутко разочарована, узнав, что и это
невозможно: по причине все той же аварии
поезда не ходили ни в ту, ни в другую сторону. Я приуныла. Мне ничего не
оставалось, кроме как ждать, причем неизвестно,
как долго.
Помыкавшись по платформе, я углядела свободное местечко на одной из
скамеек, присела и принялась изучать купленную в
киоске газету. Я выучила ее чуть ли не наизусть, а мегафон на платформе все еще
повторял через каждые пятнадцать минут:
- Поезда из Москвы и на Москву задерживаются из-за аварии на
железнодорожной ветке.
Через два часа начало заметно темнеть и свежеть, я даже накинула на плечи
кофту, благо я сунула ее в сумку наряду с
купальником. Людей на платформе становилось все меньше и меньше, хотя я не
совсем понимала, куда они девались. В
общем, с каждой минутой мне становилось все тоскливее и тоскливее. Масла в огонь
подлил благообразный старичок,
сидевший неподалеку, который грустно изрек, глядя в пространство выцветшими
подслеповатыми глазами:
- А в 23.45 последняя электричка...
Я вскочила и снова забегала по платформе, против своего обыкновения
пристала к совершенно охрипшей кассирше, которой
приходилось отдуваться за всю железную дорогу, но ничего нового не узнала. От
нечего делать обошла обшарпанный домик, в
котором помещались кассы, и обнаружила на одной из стен выцветшую и обтрепанную
милицейскую листовку, точно такую
же, какую я видела в Дроздовке, с фотографией неизвестной девушки, убитой
маньяком. Впрочем, это, кажется, еще не
доказано. В любом случае созерцание посмертного снимка молодой жертвы настроения
мне не прибавило. Неужто мне
придется ночевать на улице? Бр-р, веселенькая перспективка!
В конце концов я решилась - вышла на обочину шоссе. Однако поднять руку
решилась не сразу. Машины проносились
мимо не так уж часто, с перерывом в три-пять минут, и следовало думать, что
ближе к полуночи их станет еще меньше. Я
оглянулась на оставшихся на платформе пассажиров, может, кто-нибудь из них
присоединится ко мне? Но нет, никто из
безнадежно ожидавших такого намерения не выказал. И где я, дура, была раньше,
нужно было мне позаботиться о себе часа два
назад, тогда бы мне наверняка подобралась компания до Дроздовки.
Проторчав у обочины минут двадцать, я уже собралась вернуться на платформу
и провести ночь на лавочке, как вдруг
совсем рядом со мной взвизгнули тормоза автомобиля. Пролетевшая метров пятьдесят
вперед светлая машина остановилась и
медленно сдала назад. Я поняла, что ее владелец хочет меня подвезти, и не знала,
радоваться мне или пугаться. На всякий
случай я отступила в сторону.
Мужчину в автомобиле такой маневр несколько озадачил.
- Эй, - сказал он, - так вы едете или нет?
- Я? - переспросила я, как последняя идиотка.
- Ну вы, вы, кто же еще? - раздраженно ответил он, и в этот момент я его
узнала. Да это же поэт-песенник Широкорядов!
- Еду, еду! - обрадованно заорала я и с готовностью нырнула в
предупредительно открытую заднюю дверцу. Плюхнулась на
сиденье и сконфуженно сказала:
- Извините, я вас не сразу узнала.
- Бывает, - пробормотал поэт-песенник, трогаясь с места и глядя в зеркало
заднего обзора, потом поинтересовался:
- А как вы здесь оказались?
- Из Москвы ехала, а электричка застряла, говорят, где-то на пути авария, -
выдохнула я, жутко счастливая тем
обстоятельством, что мои мытарства благополучно подходят к концу.
- Авария? - уточнил поэт-песенник. - Наверное, опять грунт осыпался, -
предположил он, - в прошлом году уже такое было,
после дождей. - Он повертел ручкой приемника, и салон наполнился звуками музыки.
Широкорядов прибавил громкость и
осведомился:
- Что, нравится?
Я вежливо сосредоточилась на льющихся из приемника звуках, но ничего толком
не поняла. Тонкий женский голосок
выводил заунывную мелодию.
- Мои стихи, - самодовольно пояснил поэт-песенник.
Я сосредоточилась в другой раз, уловила традиционный набор рифм "любовькровь-вновь",
а также "подожди-дождивпереди"
и из последних сил выдавила из себя улыбку, довольно кислую, по всей
вероятности. И чтобы поэт-песенник не счел
меня невежливой, призналась:
- Я не такая уж меломанка, медведь на ухо наступил.
- Ну а к поэзии как относитесь? - не унимался Широкорядов.
Этот вопрос застал меня врасплох, потому что считать поэзией то, что
тоненький голосок выводил под фонограмму, мне не
позволяло мое приличное гуманитарное образование.
- К поэзии? - Я тоскливо взглянула сквозь стекло автомобиля. По моим
прикидкам, до Дроздовки нам предстояло
добираться еще минут десять. Честно говоря, ввязываться в литературную дискуссию
мне совершенно не хотелось, вдруг да
скажу что-нибудь нелицеприятное, а оскорбленный Широкорядов меня за это высадит
в чистом поле. Тогда уж мне придется
ночевать даже не на скамейке, а под кустиком.
В общем, я отделалась ничего не значащими фразами, а поэт-песенник
переключился на тему недавнего пожара, свидетелем
которого мы стали, и извинился за выходку Лизы. Меня так и подмывало расспросить
о последней поподробнее, но, как и
подобает воспитанной девушке, я задушила свое нездоровое любопытство еще в
зародыше.
Скоро мы уже были на маленькой площади возле платформы Дроздовка, где поэтпесенник
ненадолго остановился, чтобы
купить сигареты в круглосуточном киоске, где дежурил все тот же веснушчатый
Сеня. Пока Сеня отсчитывал Широкорядову
сдачу с пятидесятирублевой купюры, они обменялись короткими фразами об аварии на
железной дороге и удушающей жаре. А
еще Сеня спросил, как Широкорядову понравилось шампанское, которое тот покупал у
него на прошлой неделе.
- Шампанское? - Похоже, Широкорядову пришлось вспоминать. - Да вроде бы
ничего... - И, помахав Сене рукой, сел за
руль.
Потом испросил у меня разрешения закурить и жадно затянулся.
Оставшийся отрезок пути мы проехали в полном молчании, а когда автомобиль
поравнялся с поэтовой дачей, стоящей
слегка на отшибе, я сказала
...Закладка в соц.сетях
