Жанр: Боевик
Квиллер 1-2.
...слил тело перед торжественным ритуалом, для
которого он и был сюда вызван; масло слегка отдавало горечью миндаля. В нем не
было привкуса оружейной смазки: он не пользовался огнестрельным оружием.
Капли падали в раковину, и меня сжигала жажда. Переждав еще секунду-другую, я
изогнулся и попытался ребром ступни нанести ему удар по голени, но он подался
назад, так что я вскинул ногу пяткой кверху, целясь ему в мошонку, но не
почувствовал соприкосновения с целью - ожидание кончилось; я нанес удар локтем,
у него вырвалось болезненное шипение, и натяжение проволоки чуть ослабло, но он
рванул ее еще с большей силой, так, что струна врезалась мне в предплечье, прорезав
его чуть ли не до кости и едва ли не задев нерв, отчего перед глазами на мгновение
вспыхнула слепящая вспышка боли, от которой я едва не ослеп, хотя тут так и так не
на что было смотреть - смутные очертания раковин и унитазов, вот и все, что нас
окружало; после того, как дверь захлопнулась, в помещение свет проникал лишь через
маленькое оконце наверху.
Мне надо было понадежнее укрепиться на полу и обрести равновесие; перенося
вес тела, я почувствовал под ногой что-то небольшое и плоское - его ступня, как я
прикинул: еще до того, как я вошел в туалет, он скинул обувь, потому что этого
требовали правила ритуала. Я снова обрел равновесие, но он напрягся и заставил меня
склониться сначала в одну сторону, а потом в другую, и мы оба закружились в танце
смерти, все быстрее и быстрее, понимая, что если кто-то из нас потеряет равновесие,
то больше уже не восстановит его. Обеими руками он продолжал держать натянутую
струну, но никак не мог пустить ее в ход; моя правая рука, по-прежнему зажатая
между горлом и струной, мешала ему прикончить меня, но я не мог пустить ее в ход
для удара, поскольку глубокий разрез практически парализовал ее, так что, продолжая
кружиться на месте, левым локтем я нанес несколько резких сильных ударов, которые,
попав в цель, заставили его согнуться. Пока еще оба мы стояли на ногах и ни у кого не
было перевеса, но этот dance macabre продолжался, пока, наконец, я не рискнул на
рывок, и мой расчет оказался верен - он повис на мне и повалился на бок, увлекая
меня за собой; он во что-то врезался плечом, а моя правая нога мгновенно нашла точку
опоры, что позволило мне со всей силой рвануться от него, но он по-прежнему
цеплялся за струну, не ослабляя ее натяжения, и когда он рухнул, то повлек за собой и
меня, поскольку струна была в моём правом предплечье, и я услышал его стон и звон
разбившегося зеркала, осколки которого усыпали пол, куда мы и свалились, стянутые
струной.
На меня навалилась отчаянная усталость, и мне не понравились звуки, которые
дошли до моего .слуха, потому что я не знал, кто источник этих стонов - сознание
стало меркнуть, опасное облачко заволокло мозг, и какое-то странное горячее дыхание
опалило мое лицо, словно в него дышал дракон. Мы, словно пьяницы, валялись на
полу среди зеркальных осколков, или как любовники, приникнув друг к другу, и
каждый из вас был на краю гибели и понимал это, а стоны...
Все остановилось. Когда мы падали, я нанес жесткий сухой удар свободной рукой.
Не знаю, что у него сейчас крутилось в мозгу, о чем он сейчас думал. Мы лежали
голова к голове. У меня в мозгу неустанно крутились мысли, нейроны сплетались и
вспыхивали, обмениваясь информацией, плыли какие-то образы и представления, и я
был словно отделен от своего тела, которое было подчинено одному отчаянному
стремлению - выстоять и выжить.
Кто ты, Кишнар, где ты рожден, сколько тебе лет, брат мой по волчьей шкуре,
лицо твое, голову, руки и ноги создали ветры и почва этой земли, и вот, наконец,
причудливые наши судьбы свели нас воедино, и мы лежим, сцепившись, на полу
уборной, откуда предстоит выйти только одному из нас.
Я понимал, что он не выпустит из рук струну, потому что она - единственное
оружие, которым он привык пользоваться..
В этом его слабое место. Точно так же и человек, привыкший к револьверу:
чувствует себя голым и беззащитным без него, потерянным и уязвимым. Поэтому я и
предпочитал пользоваться только руками: ты не можешь ни расстаться с ними, ни гдето
оставить, и в ближнем бою они столь же смертельно опасны, как пистолет. Если бы
этот человек, Кишнар, выпустил из рук струну, он мог бы пустить в ход обе руки, что
дало бы ему неоспоримое преимущество, ибо я мог пользоваться только одной:
пораженный нерв на правой лишил пальцы чувствительности - сжатые в кулак, они
были притиснуты ко лбу, и это было все, что я чувствовал.
Но он не мог себе этого позволить. И я не собирался его переубеждать.
Усталость разливалась по телу, потому что мы не могли расслабиться и позволить
себе передышку. Мы менее всего походили на боксеров, которые, сцепившись в
клинче, расходились, давая отдых мышцам; мы сплелись воедино, подобно тем двум
игуанам, застывшим в предельном напряжении, от которого дрожали мышцы, и мы
обливались потом; пока левое полушарие лихорадочно перебирало тысячи возможных
вариантов действий, чтобы выжить, правое же готовилось к возможной гибели,
охваченное чувством всепоглощающей потери, поражения, от которого не уйти.
Голоса.
О, Господи, к этому я не был готов- он рванул струну верх и вниз в надежде, что
рука ослабнет и он получит доступ к моему горлу, но у него ничего не получилось, а
меня буквально подбросил взрыв ярости, и, пустив в ход свободную руку, я ударил ему
растопыренными пальцами в глаза и продолжал наносить удары, от которых его
голова моталась из стороны в сторону, но он меня не отпускал; поэтому я нацелил
ребро ладони несколько ниже, метясь ему в шею, в сонную артерию, но он успел
увернуться, и у меня перед глазами вспыхнула резкая вспышка света, первое
предупреждение, что изнеможение начинает овладевать мною - черт побери, что-то
надо предпринимать и как можно скорее, ибо, если ему удастся подавить мою
психику, уже и так бессильную сопротивляться усталости, я ничего не смогу
противопоставить ему, его темной силе, с которой я никогда раньше не сталкивался и
которая способна одолеть меня.
Голоса по другую сторону двери - и один из них сказал, что, мол, слышал где-то
поблизости звук бьющегося стекла.
Он снова рванулся, я ответил на его движение, хвосты игуан напряглись, головы
взметнулись, дрожа от напряжения, влажные их шкуры блестели под жгучим солнцем,
и я понимал, что смерть близка, если я не...
Соберись, у тебя уже начинаются галлюцинации, соберись, ради Бога.
Начало сказываться обезвоживание, в моих аккумуляторах осталось лишь
несколько капель электролита - я изнывал от жажды еще до того, как очутился здесь,
а сейчас во рту у меня буквально полыхал огонь.
Кто-то стоял по ту сторону дверей, говоря о разбившемся стекле; пусть даже они
зайдут, что им удастся сделать - облить нас холодной водой?
Кишнар не остановится перед тем, чтобы убить и десять человек.
Мы лежали на полу, и моя свободная рука, наткнувшись на осколок зеркала,
ощупала его размеры, острую кромку, изучая его куда более тщательно, чем пальцы
ювелира оглаживают грани полированного бриллианта, ибо под рукой у меня была
куда большая драгоценность, от которой зависела не высокая цена на аукционе, не
завистливые взгляды графини в ложе оперы; и пальцы мои продолжали быстро и
нежно ощупывать стекло, пока под сомкнутыми ресницами вспышками пульсировала
кровь.
Он вскинул колено, я поставил блок бедром, и меня пронзила режущая боль, от
которой я на долю секунды оцепенел: он был очень силен, великолепно подготовлено,
он меньше всего походил на тех душителей, которые на пыльных улочках из-за
пенни готовы перерезать горло.
"Мне нужная его голова, ясно?
Ах, сука! Я пустил в ход свое колено и, не ослабляя напора, продолжал наносить
удар за ударом, дойдя до предела физических сил; на помощь мне пришла мощь,
почерпнутая из искусства дзена: два или три раза у него перехватило дыхание, и я
понял, что мне удалось причинить ему боль и, может быть, если повезло, я даже попал
по бедренному нерву, что вызвало мгновенный паралич мышц; но изнеможение опять
овладело мной, и я опасно расслабился, остановившись на той грани, за которой мои
старания могли бы принести эффект; я ощущал, что оставалось еще не больше
минуты, прежде чем усталость окончательно лишит меня шансов на победу.
Голоса удалились, и теперь была слышна только музыка падающих капель, каждая
из которых драгоценным алмазом пришлась бы в моем иссохшем рту, но они были
сейчас для меня недосягаемы.
Я прислушивался к звукам, исходящим от него, от Кишнара, к его прерывистому
дыханию, чувствовал, как ослабли его мышцы, пусть даже незначительно, и понимал,
что, если мне удастся справиться со слабостью и сделать последнее усилие, мне еще,
возможно, удастся одержать над ним верх. Но больше не было никаких признаков, что
он слаб и готов сдаться. Я догадывался, что сейчас его план действии заключался в
том, чтобы выволочь меня отсюда; и поскольку, по его мнению, я уже не могу больше
сопротивляться, удар коленом заставит мой организм оцепенеть от боли, пусть даже
на секунду, но для него этого достаточно, чтобы добраться до горла.
Я не сомневался, что его замысел близок к осуществлению.
Я отчаянно мечтал о воде, о покое, об отдыхе напряженным мышцам, я мечтал,
чтобы, наконец, все кончилось так или иначе, пусть даже моей смертью.
Вскинув колено, он нанес мне удар в бедренную кость, во тьме полыхнула
слепящая вспышка боли, я дернулся, чтобы избежать второго удара, который все же
нашел меня, прервалось дыхание и меня словно обдало холодным ветром, что
испугало меня, ибо внутренне я еще не был готов к уходу, он ударял снова, и я снова
изогнулся, насколько мне позволяла его хватка; после очередного удара я скрутился в
комок, подобрав ноги под себя, и попытался найти его шею, нащупать кадык, но я
стремительно терял силы, и, почувствовав это, он приготовился к последнему,
смертному для меня усилию - чуть ослабив натяжение струны и снова резко рванув
ее обеими руками - но это позволило мне чуть повернуться и сделать то
единственное, для чего у меня еще оставались силы; левой рукой, упавшей вниз, я,
дюйм за дюймом нащупал осколок зеркала, зажал его в пальцах и, представив перед
собой его горло, погрузил в него стеклянный клык; несколько мгновений казалось, что
ничего не произошло, потому что его кисти по-прежнему лежали на моей шее,
сильные мускулистые кисти, которые должны были выдавать из меня остатки жизни
- но посеребренный осколок стекла перерезал ему дыхательное горло, пальцы его
разжались, когда он несколько раз со всхлипом попытался втянуть в себя .воздух,
прежде чем начал захлебываться кровью; он вскинул руки, пытаясь что-то
предпринять для своего спасения, но... с каждым выдохом из него вытекала жизнь, а я
лежал неподвижно, с трудом осознавая все происходящее, пока его кровь заливала
меня, капая на лицо, и эти горячие капли сказали мне, что битва завершена и один из
нас уходит в мир иной.
Высвободившись из-под него, я дополз до раковины; заткнул сток и пустил воду,
которую, окунув в нее голову, пил, как дикий зверь на водопое.
27. Розовые панталончики
Гул голосов вокруг.
- Оттащи его.
Голоса негромкие, но их много; шарканье ног, звяканье металла.
- Но я должен выяснить...
- Ради Бога, выставите всех отсюда.
Похоже, Пепперидж.
Кто-то включил свет; слишком яркий он почти ослепил меня, лежащего на спине.
- Хорошо, - сказал кто-то. - Можете его бинтовать. Рука моя горела как в огне.
Сестра, китаянка, внимательно посмотрела на меня.
- Можете верить мне на слово. Я знаю, что делаю, и знаю, что будет лучше всего
для вас, для больницы... Можете мне верить.
Да, Пепперидж. Кто-то вошел, пока я полулежал, опустив голову в раковину, и я
пробормотал, чтобы позвонили по такому-то номеру - ни на что не обращать
внимания, а просто пойти и позвонить немедленно, сказать, чтобы немедленно
приезжали, меня зовут Джордан, ради Бога, не стоите же, как вкопанный, а идите и
звоните.
- Не шевелитесь, пожалуйста, - это сестра. Она наморщила свой чистый юный
лобик, лицо ее блестело от испарины; вспомнив все, что тут произошло, я повернул
голову и увидел, как он лежит тут, Кишнар, мой брат по крови и сам залитый кровью,
которая тут была повсюду.
- Но мы обязаны позвонить в полицию, разве вы нет понимаете? Здесь
произошло...
- Звоните, если хотите, а завтра утром на первой странице "Таймс" будет
расписана вся эта история. Или ее уволите в полицию, и я гарантирую вам, что никто
ничего не узнает. Так что выбирайте.
Я разглядел главного администратора больницы, Кулвера, мне довелось с ним
встретиться, когда меня регистрировали как пациента. Он был просто растерян, и его
можно было понять: к самоубийцам они еще привыкли, но тут произошло нечто
совсем другое.
- Если бы я убедился, что у вас есть право...
- Слушайте, идите и позвоните Британскому Верховному Комиссару - он вам
даст полный отчет. А тем временем, никого сюда не пускайте.
Голова немного болела. Я ударился ею, когда мы катались по полу.
- А это что такое? - спросил чей-то голос.
- Дайте-ка сюда, - резко приказал Пепперидж. Рояльная струна, оба конца
которой залиты резиновым покрытием. Он смотал ее и сунул в карман.
- Болит?
- Что?
- Рука болит? - Это медсестра.
- Нет.
- Где-нибудь болит?
- Нет. Вы очень симпатичная.
- О! - Ротик у нее округлился от удивления, а потом на ее личике расплылась
улыбка, которая согрела мне душу. Позади остались тяжелые, нервные двадцать
четыре часа, начавшиеся с того момента, когда прошлым вечером я понял, что нужно
делать. И теперь все самое неприятное и грязное осталось позади.
- С тобой все в порядке?
Надо мной внезапно склонился Пепперидж.
- Да.
- Теперь ждать осталось немного. Скорая помощь уже едет.
- Она мне не нужна. Я и сам могу...
- Нет, нужна.- Он снова выпрямился. - Да закроите же двери!
К правой руке стала возвращаться чувствительность, и в этом месте, где ее
прорезала струна, запульсировала боль; левое бедро распухло чуть ли не вдвое; он
успел-таки нанести несколько ударов по нему прежде, чем я справился с ним; левая
рука, что держала осколок, была так располосована, что пришлось наложить
несколько швов. Я с трудом отходил от шока и потрясения, но двигаться, скорее всего,
уже мог, в чем Пепперидж не сомневался; скорая помощь нужна была из соображений
безопасности. Эта шайка знала, что Кишнар отравился в клинику в поисках меня, и
они ожидали, что мое тело вынесут на носилках, что Пепперидж и организовал: он не
хотел, чтобы все происшедшее тут стало известно слишком рано, и мы должны были
незамеченными добраться до нового укрытия.
Кто-то постучал в двери.
Приоткрыв их не больше чем на дюйм, Пепперидж выглянул и распахнул створки.
- Отлично... этот человек здесь.
Когда меня выносили, я был укрыт с головой. Сквозь легкую ткань пробивался
свет.
- Под ней тебе будет жарковато, старина, но терпеть осталось недолго. С тобой
все в порядке?
Я сказал, что да.
В салоне скорой помощи он сдернул с меня простыню и уселся на боковом
сиденье, откинувшись к стене. Тут больше никого не было. В слабом свете лампочки
под потолком он выглядел осунувшимся, хотя в его желтоватых глазах порой
вспыхивали искорки.
- Пить хочешь?
- Да.
Он дал мне пластиковую бутылку с охлажденной водой.
- Не мог дождаться, - сказал я, оторвавшись от нее.
- Чего?
- Вымотало ожидание.
Он подумал над моими словами.
- Ах, да. Кишнара.
- Да. Это был только вопрос времени, когда он найдет меня, так что я решил, что
лучше всего просто пригласить его к себе.
- Ты руководствовался только этим?
- Нет. Я решил довести Шоду до предела раздражения.
- Ты снова попал в ее самое слабое место.
- Да.
- Ты, конечно, прав. Теперь мы сможем справиться с заданием. И это главное. Ты
не только избавился от Кишнара как от постоянной угрозы, но и, в сущности,
использовал его как орудие своего замысла. Как оружие. Что может стать поворотным
пунктом в деле.
Я заерзал на подушке, пытаясь приподняться, но он остановил меня.
- Расслабься. Тебе еще понадобятся силы. Он не сказал, для чего, а я не стал
спрашивать.
- Дело в том, - сказал я ему, - что я должен был заставить его явиться в
клинику.
- Я знаю.
Конечно, он знал. Выйди я на улицу ночью, дождись Кишнара и прикончи я его,
команда головорезов тут же пришибла бы меня - финиш.
- Я должен извиниться перед тобой.
- За что?
- Я держал тебя в неведении, а теперь еще потеряли это, укрытие.
- Ах, это. - Он смотрел в сторону, и я не видел ни его глаз, ни их выражения;
затем, повернув голову, он положил руку мне на плечо. - Не беспокойся, старина. Я
знал, что ты поступишь именно так.
- Слишком изысканно, - сказал я. - Мне прямо не по себе.
Мы оказались в огромной гостиной, обставленной в викторианском стиле -
выцветший красный плюш, позолоченные канделябры, тканые обои, обилие
маленьких круглых металлических столиков и стульев, вокруг них нечто вроде сцены
для танцев; свет падал из-под розовых абажуров, но воздух тут был душный и
застоявшийся.
- Сюда? - удивился я.
- Не беспокойся, старина. Все схвачено. Почему бы нам не присесть?
- Это что, ночной клуб?
- Был им. Владелец не смог перестроить его в соответствии с новыми
противопожарными правилами, провести водопровод и все такое, так что он временно
закрыт. - Он чуть заметно усмехнулся. - И мы сняли его. Как ты себя чувствуешь?
- В легкой подавленности. - Я опустился на красную бархатную кушетку.
- Из-за Кишнара?
- Да.
Он кивнул, сплетя тонкие кисти рук, и уставился в пол.
- О мертвых ничего, кроме...
Не думаю, чтобы это было смешно. Я знал, что этот подонок пришел за моей
жизнью, и я знал, что у него был приказ - отрезать мне голову и доставить ее Шоде
- "а вы знаете, что мы нашли в туалете пустую картонную коробку с пластиковым
мешком внутри?" - и я знал, что его не посещали никакие сомнения, я был для него
всего лишь очередной работой, а моя голова - очередным предметом, который надо
засунуть в мешок - но все же я убил человека, а это всегда подавляло меня и
заставляло задумываться, какой же все-таки образ жизни я веду.
- Когда ты здесь очутился? - спросил я Пеппериджа.
- В этом месте?
Я не ответил; он знал, что именно это я и имел в виду: чтобы арендовать этот клуб,
требовалось время. После его появления рядом со мной в туалете, залитом кровью, он
как-то странно себя вел, - то и дело задумывался, отводил глаза, сплетал и расплетал
пальцы, словно раздумывая над чем-то. И вел он себя так не из-за судьбы, постигшей
Кишнара, в чем я не сомневался - он слишком закален для таких эмоций, потому что
и сам не один год работал в поле.
- Снял я его, - осторожно сказал он, - одновременно с клиникой.
Когда мы были в скорой помощи, он признался, что догадывался о моем
намерении раскрыть убежище - "я знал, что ты поступишь именно так" - что
удивило меня, но, когда я спросил, каким образом это ему стало известно, он ответил,
что продолжим разговор попозже. И, думаю, не будь я так измотан после Кишнара, то
уловил бы, куда он клонит.
- Хочешь о чем-то спросить меня? - спросил я. Хотя он предложил мне
расслабиться, похоже, мне скоро понадобятся силы.
- Нет. - Он резко повернул голову и критически оглядел меня. - Скорее всего,
ты хотел бы прикрыть глазки, не так ли?
- Нет. - Я не знал, сколько сейчас времени: часы слетели у меня в туалете, что я
заметил только здесь, но в любом случае я не мог бы уснуть; нервы еще не
успокоились, ибо находились в таком состоянии с прошлого вечера, когда я понял, что
мне предстоит; а день, наполненный ожиданием, тянулся невыносимо долго.
- Значит, хочешь размять ноги? - Пепперидж по-прежнему не спускал с меня
взгляда. - Боюсь, девочки все отвалили, но мы могли бы поболтать кое о чем.
- Девочки? Ах, да... - Ночной клуб, запах пота и все такое.
Он прикоснулся к моей руке.
- Слушай, старина, возможно, ты не возлюбишь меня за это, но не воспринимай
ситуацию слишком серьезно. Ведь это всего лишь дело, бизнес. - Как-то странно и
натянуто улыбнувшись мне, он сполз с дивана и, лавируя между столиками,
направился к двери в противоположной стороне комнаты, за которой и исчез; я
услышал, как он с кем-то переговорил - до меня доносились голоса. Мне показалось,
что кто-то сказал "я его уломаю" или что-то подобное, и я увидел, как Пепперидж
кивнул кому-то и вернулся обратно в комнату; двигался он неторопливо, засунув руки
в карманы и опустив голову; на меня не глядел. Он был уже на середине комнаты,
когда в дверях показался другой человек, которого я сразу не узнал; лишь чуть погодя
я сообразил что ко мне приближается Ломан.
Шел он спокойно и уверенно, прокладывая себе путь между столиков, невысокий,
щеголеватый и энергичный, держа руки за спиной; он миновал Пеппериджа, который
остановился, пропуская его мимо себя. Цепочка мыслей у меня прервалась, и левое
полушарие стало лихорадочно обрабатывать обрушившийся на меня поток данных и
фактов, пытаясь воссоздать из разрозненных кусков цельную картину, в которой
имели место и встречи, состоявшиеся довольно давно далеко отсюда, как, например:
Пепперидж, сидящий в "Медной Лампе" над стаканом выпивки и словно
высматривающий дохлого червя на дне его. "Ты, конечно, удивишься, узнав, что ктото
может предложить такому гребаному матросу с разбитого корыта такое задание, я
тебя отлично понимаю." Красные воспаленные глаза, растрепанные волосы,
растерянная кривая улыбка, а потом его слова: "Я хотел найти кого-нибудь, на кого
можно спихнуть это дело, потому что уж слишком оно заманчиво, и будь я проклят,
если обращусь в Бюро".
Ломан аккуратно смотрел под ноги, чтобы не споткнуться о прореху в ковре.
Ломан.
Давным-давно и далеко отсюда, в Лондоне: "Мы чувствуем, что должны принести
вам свои извинения, Квиллер. Мы... э-э-э... Глубоко сожалеем об обстоятельствах,
которые заставили вас подать заявление об отставке и очень надеемся, что вы еще
передумаете".
Приближаясь ко мне. Ломан сбился с йоги, если можно так выразиться; уступая
жаре и духоте, он был в легком альпаковом пиджаке, но в манжетах у него чернели те
же запонки из ониксами тот же галстук полка гренадерской охраны; во мне вскипала
глухая ярость, от которой мутилось в голове и перехватывало горло, потому что он
обдурил .меня, этот маленький засранец, он втравил все-таки меня в задание для Бюро
- для Бюро - и теперь явился сюда, чтобы самодовольно разыгрывать из себя
хозяина- пошел бы ты в свой долбаный Лондон, тоже мне, Иисус Христос.
Подняться - и я встал, когда он остановился передо мной; я встал, но отнюдь не
из уважения к нему - но лишь потому, что мне хотелось врезать ему, а я не мог
сделать этого сидя.
Здесь было тихо, очень тихо. Все вокруг затянуто плюшем, красные бархатные
занавеси, ковры, глушившие любой звук; вокруг стояла полная тишина.
- Квиллер.
Что еще он мне выдаст?
Нет, вряд ли он осведомится, как я поживаю или "как я рад видеть вас", или
"почему бы нам не пожать руки друг другу" и тому подобное.
Я молчал, прикидывая, с каким удовольствием я сообщу ему, что, если он еще пять
секунд будет торчать у меня над душой, физиономия его будет напоминать
клубничное желе, или просто посоветую ему убираться к долбаной матери, но он-то
уверен, что он вправе так себя вести, о. Господи, как мне хочется размазать его по
стенке и удалиться - но спокойнее, парень, спокойнее.
Вот именно, спокойнее, возьми себя в руки, не выходи из себя. Просто
удивительно, как быстро, только что убив человека, я уже готов к очередному
убийству.
Спокойно. Просто у него гнусная рожа, вот и все. Пепперидж стоял тут же, и я
посмотрел на него. В его запавших глазах застыло затравленное выражение, и все
внезапно изменилось, я почувствовал себя куда лучше, потому что он сам был "духом"
в поле и знал, "каково это, когда Бюро возникает у вас на пороге, и сочувствовал мне,
видя, что меня собираются распинать. И, хотя я не испытывал к нему никакого
сочувствия, его отношение как-то взбодрило меня.
- Так они в самом деле уволили тебя?
Вопрос к Пеппериджу, а не к Ломану. На того я не смотрел.
- Нет.
"Эти ублюдки уволили меня, - бормотал он, сидя над выпивкой в "Медной
Лампе", - и я, как ты, старина, - порой я просто отказывался повиноваться их
приказам."
- Значит, все это имело целью загнать меня в угол?
Он остался стоять в том же положении, но не отвел взгляда.
- Да.
"И должен тебе честно сказать, что не жалею об этом, понимаешь?" - Редкие
волосы беспорядочными прядями облепляли череп Пеппериджа, усы под кривым
углом свисали с верхней губы и руки его дрожали, когда он брал стакан.
- Актер ты просто потрясный.
- Спасибо. - Он криво усмехнулся. - Мне доводилось играть на сцене.
Я. набрал в грудь воздух, избавляясь от последних следов ярости. Но не стоит
думать, что я пришел в экстаз от радости.
- Значит, ловушка, - сказал я больше себе, чем ему.
- Лишь ради задания, - тихо отозвался он. - Твоей миссии. - Еле заметная
улыбка. - Я бы относился к этому куда спокойнее.
Жалкий ублюдок, его вообще ничего не беспокоило. По сути, он ничем не лучше
Ломана, но я не мог презирать или ненавидеть его за это. Вот что я могу сказать о
Ломане: стоит вам увидеть Ломана, и вы его сразу же возненавидите.
- Я думал, переговорить мы могли бы завтра. - Его маленькие глазки
оценивающе ползали по моему лицу. - У вас был утомительный день. Но Пепперидж
сказал мне, что вам не спится.
Весьма любезно с его стороны. Он явно нравился самому себе. Он всегда старался
делать вид, что ему свойственна гуманность.
- Встречаться нам незачем. Ответ тот же - нет. Он попытался изобразить
удивление.
- Ответ?..
- Я не собираюсь заниматься этой миссией. Тем более для Бюро.
Я заметил, что Пепперидж наблюдает за мной. Для него я бы еще стал этим
заниматься: вышел бы на цель и добрался до Шоды - но только не для этих подонков
из Лондона. Хотя, что я говорю? Он же и сам из Бюро. Меня пронзила одна мысль, и я
взглянул на него.
- И она тоже? Маккоркдейл? - Он медленно опустил го
...Закладка в соц.сетях
